Book: Бостонцы



Бостонцы

Генри Джеймс

БОСТОНЦЫ

КНИГА ПЕРВАЯ

 ГЛАВА 1

— Олив велела передать, что спустится к нам минут через десять. Минут через десять! В этом вся Олив. Не пять или пятнадцать, но и не ровно десять, чаще минут через девять или одиннадцать. Она не просила меня передать, что рада вас видеть, поскольку не уверена в этом и не позволит, чтобы кто-то подумал, что она говорит неправду. Она очень честная, эта Олив Чанселлор, прямо-таки воплощенная добродетель! В Бостоне никто не врет из вежливости. Даже не знаю, что мне с ними со всеми делать! Во всяком случае, я очень рада вас видеть.

Полная улыбающаяся женщина, скороговоркой выпалив всю эту тираду, вошла в узкую гостиную, где посетитель, предоставленный себе на какую-то пару минут, уже погрузился в чтение, чтобы скоротать время. Мужчина даже не удосужился сесть: по всей видимости, он схватил со стола первую попавшуюся книгу, едва войдя в комнату и осмотревшись, да так и остался стоять на том же месте, увлеченный чтением. При появлении миссис Луны он бросил книгу и со смехом пожал ей руку:

— Вы хотите сказать, что вы-то иногда врете. Может быть, сейчас именно такой случай?

— О, нет ничего удивительного в том, что я рада вас видеть, — продолжила миссис Луна. — Я провела три долгие недели в этом ужасно прямолинейном городе.

— Звучит нелестно для меня, — ответил молодой человек. — Я притворяюсь честным малым.

— Боже, что за наказание быть южанином! — воскликнула дама. — Олив просила передать, что надеется, что вы останетесь на ужин. И раз она так сказала, уж будьте уверены, она действительно на это надеется. Тут она готова рискнуть.

— Остаться на ужин в таком виде? — спросил посетитель, указывая на свой явно повседневный наряд.

Миссис Луна оглядела его с ног до головы и вздохнула с легкой улыбкой, как будто он был длинной колонкой цифр, которую надо сложить. Он и правда был очень длинным, этот Бэзил Рэнсом, и выглядел немного жестким и обескураживающим, словно колонки цифр, несмотря на дружелюбное выражение худощавого лица, на котором по обе стороны рта пролегли глубокие и тонкие преждевременные морщины. Высокий и худой, он был одет во все черное. На нем была рубашка с широким воротником; в вырезе жилета виднелся треугольник слегка помятой ткани, украшенный булавкой с маленьким красным камнем. Несмотря на это украшение, молодой человек выглядел бедно — насколько может быть бедным мужчина с такой красивой шевелюрой и такими притягательными глазами. Темные глаза Бэзила Рэнсома были глубокими и блестящими, величавая посадка головы определенно прибавляла ему росту. Такую голову невозможно не заметить в толпе, она могла бы украшать собою бронзовую медаль, а ее обладателю впору было бы возвышаться на политической трибуне или блистать в суде. Густые черные волосы без пробора, идеально прямые и блестящие, обрамляли высокий и широкий лоб подобно львиной гриве. Все это, особенно таящийся в глазах огонь, выдавало в нем будущего великого политического деятеля Америки либо просто жителя Каролины или Алабамы. На самом деле он приехал из Миссисипи и говорил с присущим той местности очаровательным акцентом. Не в моей власти передать этот чарующий диалект сочетаниями букв, по посвященному читателю не составит труда воспроизвести это звучание, которое в настоящий момент не может быть связано ни с чем тщеславным или вульгарным. Этому худому, бледному до желтизны, бедно одетому и в то же время яркому молодому человеку, с величественной головой, сутулыми плечами и лицом, выражающим страстность и мрачную решимость, с его провинциальной солидностью, отводится как представителю своего пола самая важная роль в моем повествовании. Он очень активно участвовал в событиях, о которых я взялся вам поведать. И все же читателям, которые любят полноту образов, которые читают не только разумом, но и чувствами, надобно помнить, что он растягивал согласные и проглатывал гласные звуки, и его речь была полна незаконченных мыслей и неожиданных отступлений, напитана чем-то широким и знойным, почти африканским. Звучание его голоса почему-то вызывало в воображении плодородные просторы хлопковых полей. Миссис Луна явно не воспринимала этой картины в целом, а видела лишь часть ее, в противном случае она бы не ответила на его вопрос в шутливом тоне:

— А вы что же, бываете в другом виде?

Миссис Луна была бестактна, нестерпимо бестактна.

Бэзил Рэнсом слегка покраснел.

— О да, — сказал он, — к ужину я обычно выхожу с шестизарядным револьвером и охотничьим ножом.

И он рассеянно поднял свою шляпу — мягкую черную шляпу с низкой тульей и огромными нрямыми полями. Миссис Луна хотела знать, чем он занимается. Она заставила его сесть. Она заверила Бэзила, что ее сестра действительно ждала его. Если он не останется на ужин, Олив будет ужасно жаль, — настолько, насколько ей вообще может быть чего-то жаль — поскольку она немного фаталистка. К ее огромному сожалению, сама она приглашена в другое место — а в Бостоне любое приглашение на вес золота. Олив тоже собирается куда-то после ужина, но если он не возражает, то может к ней присоединиться. Олив собиралась не на вечеринку — она вообще не ходит на вечеринки, — это одно из тех странных собраний, которые она так любит.

— Какие собрания вы имеете в виду? Вы так говорите, будто это шабаш ведьм на горе Броккен.

— Ну, так оно и есть. Все они ведьмы и колдуны, медиумы и прорицатели или неистовые радикалы.

Бэзил Рэнсом уставился на нее, и желтый отблеск в глубине его карих глаз стал ярче.

— Вы хотите сказать, что ваша сестра — неистовый радикал?

— Радикал? Да она якобинка, нигилистка. Все-то ей не так и не этак. Если вы собираетесь ужинать с ней, вам лучше знать об этом заранее.

— Однако! — пробормотал молодой человек и откинулся на спинку стула, скрестив руки. И с вежливым недоверием посмотрел на миссис Луну. Она была вполне симпатичной. Ее локоны походили на грозди винограда. Тугой корсаж едва не лопался от переполнявшей ее жизненной энергии, а из-под гофрированной нижней юбки выглядывала маленькая пухлая ступня в туфле на высоком каблуке. Она выглядела привлекательно и дерзко одновременно. Казалось, Бэзил с большим сожалением обдумывал то, что она сказала, но он то ли погрузился в раздумья, то ли просто молчал некоторое время, пока его глаза изучали миссис Луну. Он словно прикидывал, какого учения придерживается она сама, насколько она разделяет взгляды своей сестры. Многое казалось странным Бэзилу Рэнсому. Бостон был особенно полон сюрпризов, а он предпочитал ясность. Миссис Луна натягивала перчатки. Рэнсом впервые видел такие длинные перчатки. Они напоминали чулки, и ему стало любопытно, как она обходится без подвязок над локтями.

— Что ж, пожалуй, мне действительно следовало это знать, — проговорил он наконец.

— Следовало знать что?

— Что мисс Чанселлор именно такая, как вы сказали. Она ведь воспитывалась в этом реформаторском городе.

— О, город тут ни при чем, это просто Олив Чанселлор. Она бы реформировала Солнечную систему, если бы могла до нее добраться. Она и вас реформирует, если вы не поостережетесь. Когда я вернулась из Европы, она уже была такой.

— Вы были в Европе? — спросил Рэнсом.

— О да! А вы разве нет?

— Нет, я нигде не бывал. А ваша сестра?

— Да, но она провела там всего час или два. Она ненавидит Европу, она бы с удовольствием ее упразднила. Вы не знали, что я была в Европе? — продолжила миссис Луна слегка расстроенным тоном женщины, узнавшей, что ее известности есть предел.

Рэнсом едва не ответил, что пять минут назад не знал даже о ее существовании, но вспомнил, что джентльмену с Юга не подобает так говорить с дамой, и ограничился тем, что попросил извинить его беотийское невежество (молодой человек любил выражаться изящно). Он жил в той части страны, где мало кто задумывается о Европе, и всегда полагал, что миссис Луна обосновалась в Нью-Йорке. Последнее он сказал наугад, так как, разумеется, никогда не предполагал, где именно обретается миссис Луна. Эта маленькая ложь, однако, лишь усугубила его положение.

— Если вы думали, что я живу в Нью-Йорке, почему же не навещали меня? — спросила она.

— Ну, видите ли, я практически нигде не бываю, кроме судов.

— Вы имеете в виду судебные заседания? Здесь все так озабочены карьерой! Вы очень честолюбивы? Вы кажетесь честолюбивым человеком.

— Да, очень, — ответил Бэзил Рэнсом с улыбкой и несравненной женственной мягкостью, с которой мужчины с Юга произносят это наречие.

Миссис Луна объяснила, что она прожила в Европе несколько лет после смерти мужа. Но приехала месяц тому назад со своим маленьким сыном, единственным, что осталось у нее в этом мире, и решила навестить сестру, которая, конечно же, была ее ближайшим родственником после ребенка.

— Но это далеко не то же самое, — сказала она, — мы с Олив не слишком ладим.

— Но вы, безусловно, ладите со своим сыном, — добавил из вежливости молодой человек.

— О, у нас с Ньютоном не бывает разногласий!

И миссис Луна добавила, что сейчас, по возвращении на родину, она не представляет, чем бы ей заняться. Невозможность себя занять — самое худшее в возвращении, это все равно что родиться заново в почтенном возрасте и начать жизнь сначала. Не понимаешь даже, зачем вернулась... Некоторые хотели бы, чтобы она осталась на зиму в Бостоне; но она бы этого не перенесла — по крайней мере, она знала, что вернулась точно не за этим. Возможно, ей стоит обзавестись домиком в Вашингтоне. Слышал ли он когда-нибудь об этом скромном местечке? Они открыли его, пока она была в отъезде. Кроме того, Олив не хотела бы, чтобы сестра оставалась в Бостоне, и без обиняков заявила об этом. Единственная положительная черта у Олив. Она всегда говорит без обиняков.

Едва миссис Луна сделала это заявление, Бэзил Рэнсом встал: в комнату неслышно вошла молодая женщина. Она остановилась, как только слова сестры достигли ее ушей. Она стояла, глядя внимательно и довольно серьезно на мистера Рэнсома, и на ее губах играла едва заметная улыбка — заметная ровно настолько, чтобы подчеркнуть природную серьезность ее лица. Эта улыбка была похожа на тонкий луч лунного света на стене тюремной камеры.

— Если бы это было так, — сказала она, — я бы не стала говорить, что мне очень жаль, что я заставила вас ждать.

Говоря низким и приятным — для особых случаев — голосом, она протянула тонкую белую руку своему посетителю, который сказал с долей торжественности (он чувствовал себя немного неловко, потому что обсуждал ее недостатки с миссис Луной), что чрезвычайно рад с ней познакомиться. Он отметил про себя, что рука мисс Чанселлор холодная и вялая: она просто вложила в его руку свою, без малейшего намека на пожатие. Миссис Луна объяснила сестре, что она без стеснения обсуждала ее с молодым человеком, так как он приходится им родственником, хотя, похоже, сам он почти ничего о них не знает. Она не думает, что он когда-либо слышал о ней, о миссис Луне, пусть он и притворился с южной галантностью, что это не так. А теперь ей пора отправляться на ужин. Она слышала, как подъехала карета, и, пока ее не будет, Олив может говорить о ней все, что пожелает.

— Я сказала ему о твоих радикальных взглядах, а ты можешь сказать, если хочешь, что я вылитая Иезавель. Реформируй его. Человек из Миссисипи наверняка во всем не прав. Я приеду очень поздно, мы собираемся в театр и поэтому ужинаем так рано. До свидания, мистер Рэнсом, — продолжала миссис Луна, кутаясь в белоснежную шаль, которая придала дополнительный объем ее достоинствам. — Я надеюсь, вы останетесь здесь на какое-то время и сами решите, кто из нас кто. Я бы познакомила вас с Ньютоном. Он маленький аристократ, и мне не помешает совет на его счет. Вы остаетесь только до завтра? И какой в этом прок? Впрочем, помните, вы просто обязаны навестить меня в Нью-Йорке, я точно проведу там часть зимы. Я пришлю вам открытку. Я так просто вас не отпущу. Не смейте самостоятельно выходить в свет. У моей сестры есть право первой ввести вас в общество. Олив, почему бы тебе не взять его с собой на то женское собрание?

Бестактность миссис Луны распространялась даже на сестру: она мимоходом заметила мисс Чанселлор, что та выглядит, как будто собралась в морское путешествие.

— Я рада, что у меня нет убеждений, которые бы не позволяли мне наряжаться по вечерам! — заявила миссис Луна, уже стоя в дверях. — Сколько же внимания уделяют своей одежде люди, которые боятся выглядеть легкомысленно!



 ГЛАВА 2

Независимо от того, сколько внимания мисс Чанселлор уделила своей одежде, она решительно не заслуживала такого упрека. Она была в простом темном платье и без украшений, а бесцветные волосы, похоже, были убраны так же гладко, как волосы ее сестры стремились завиться в локоны. Она немедленно села и, пока миссис Луна говорила, смотрела в пол, уделяя Бэзилу Рэнсому едва ли больше внимания, чем многословной сестре. Молодой человек тем временем мог свободно ее рассматривать. Он заметил, что она взволнована и старается скрыть это. Он гадал о причине такого волнения, не зная, что вскоре ему предстоит понять: эта женщина подобна лодке в бушующем море. Даже после ухода сестры мисс Чанселлор сидела, опустив глаза, как будто находилась под властью заклятия, запрещающего поднять их. Мисс Олив Чанселлор, скажу по секрету читателю, которому в ходе рассказа я вынужден буду доверить немало тайн, была подвержена приступам ужасной застенчивости, во время которых не могла посмотреть в глаза даже своему отражению в зеркале. Один из таких приступов сразил ее сейчас безо всякой очевидной причины, хотя миссис Луна усугубила его своей бесцеремонностью. В мире не было никого более бестактного, чем миссис Луна. Олив возненавидела бы сестру, если бы не запретила себе ненавидеть людей.

Бэзил Рэнсом обладал первоклассным интеллектом, хотя он сознавал, насколько беден пока его жизненный опыт, и старался не делать поспешных обобщений. Однако он сделал два или три вывода, которые могли бы пригодиться джентльмену, недавно допущенному в сообщество адвокатов Нью-Йорка и находящемуся в поиске клиентов. Один из этих выводов заключался в том, что род людской проще всего поделить на тех, кто принимает все близко к сердцу, и тех, кто относится ко всему легко. Он быстро понял, что мисс Чанселлор относится к первому типу людей. Это было так ясно написано на ее нежном лице, что он почувствовал невыразимую жалость к ней еще до того, как они успели перекинуться парой слов. Сам он ко всему относился легко. Если ему и приходилось в последнее время резко выражаться, то только после долгих раздумий и в силу обстоятельств. Но острые черты лица и нервное поведение этой бледной девушки со светло-зелеными глазами явно указывали на болезненную впечатлительность, и любое сколько-нибудь подробное описание не передало бы это ее качество во всей его полноте. Бедный Рэнсом сообщил сам себе данный факт, как если бы это было великое открытие. Но на самом деле он еще никогда в жизни не был так «беотийски» невежественен. Сказать, что мисс Чансел-лор ранима, все равно что ничего не сказать. Почему она так чувствительна и почему ее чувствительность столь символична? Рэнсом был бы рад углубиться в далекое прошлое, чтобы разгадать эту загадку. Женщины, которых он знал до сих пор, выросли в том же мягком климате, что и он, и были далеки от тех проявлений, что он заметил в сестре миссис Луны и за которые так поспешно пожалел ее. Он любил таких женщин — не слишком много думающих, не чувствующих груза ответственности за судьбу мира, в отличие от мисс Чанселлор. Вот если бы все они были домашними и пассивными и не переживали из-за этого, оставив публичную деятельность сильному полу! Рэнсом был доволен своим взглядом на то, что могло исправить положение вещей. Здесь стоит напомнить, что он был очень провинциален.

Все эти соображения представились ему не так ясно, как я только что описал; они сложились в смутное сострадание, которое возбудил в его воображении вид кузины и которое вскоре дополнилось разумным нежеланием узнавать ее поближе, хотя очевидно было, что с такой внешностью, как у нее, она должна быть очень неординарной. Рэнсому было жаль Олив Чанселлор, но он внезапно осознал, что она безнадежна, — вот в чем была ее трагедия. А он вовсе не затем приехал на поиски удачи с обездоленного Юга, который еще жил в его сердце, чтобы искать личных трагедий, по крайней мере, вне пределов его конторы на Пайн-стрит. Он прервал молчание, повисшее после ухода миссис Луны, и завел одну из тех учтивых речей, к которым все еще тяготеют обитатели обездоленного Юга, и обнаружил, что с хозяйкой дома он может вполне мило беседовать. Определив для себя, что она безнадежна, он тем не менее всем своим обхождением постарался развеять ее смущение. Большим преимуществом для карьеры, которую она сама себе прочила, была способность мисс Чанселлор при определенных условиях проявлять неожиданную смелость. Она успокоилась, поняв, что ее гость немного своеобразен. Судя по его манере говорить, не было ничего удивительного в том, что он сражался на стороне южан. Она еще не сталкивалась с такими экзотическими персонажами, а рядом с чем-нибудь неординарным всегда чувствовала себя спокойнее. Обычные житейские вещи наполняли ее тихой яростью, что было вполне естественно, поскольку, по ее мнению, почти все обычное устроено несправедливо. Теперь ей не составило труда спросить, останется ли он на ужин, — она надеялась, что Аделина передала ему ее пожелание. Когда Олив была наверху с Аделиной, им принесли его карточку, и Олив почувствовала неожиданный порыв проявить несвойственную ей благосклонность. Развлекать за столом мужчину, которого она никогда прежде не видела, — это решительно было не в ее духе.

Подобный порыв заставил ее написать Бэзилу Рэнсому весной, когда она случайно узнала, что он приехал на Север и собирается открыть практику в Нью-Йорке. Она имела склонность придумывать себе обязательства и задавать совести сложные задачи. Сей чувствительный орган почти сразу же подсказал ей, что Рэнсом принадлежит к старой рабовладельческой олигархии, которая, по ее живым воспоминаниям, ввергла страну в пучину крови и слез, и что после всех сотворенных означенной олигархией мерзостей он не был достоин покровительства человека, чьи два брата (больше братьев у нее не было) отдали жизнь за дело Севера. Это напомнило ей, однако, что, с другой стороны, ему тоже пришлось терпеть лишения и, более того, он тоже воевал и был готов пожертвовать жизнью, хотя этого и не потребовалось. Она не могла не испытывать огромного восхищения, граничащего с завистью ко всем, у кого была такая возможность. Самым главным ее секретом, самым большим тайным желанием была надежда однажды получить такую возможность и принять мученическую смерть за какую-нибудь идею. Бэзил Рэнсом выжил, но она понимала, что из-за этого он познал нужду и унижения. Его семья была разорена. Они потеряли рабов, имущество, друзей, связи и дом. Они испытали все тяготы поражения. Одно время Рэнсом пытался содержать плантацию самостоятельно, но на его шее камнем висели долги, и он жаждал работы, которая привела бы его в другое общество. Штат Миссисипи казался ему безнадежным. Он передал остатки своего наследства в руки матери и сестер и в возрасте почти тридцати лет, одетый в вышедший из моды костюм, с пятьюдесятью долларами в кармане и неутолимым голодом в сердце, впервые оказался в Нью-Йорке.

Мисс Олив Чанселлор и не догадывалась, что все это заставило молодого человека осознать, насколько он невежественен во многих отношениях, и поставить себе целью, играя с судьбой, непременно одержать верх. Ей было достаточно того, что он «собрался», как говорят французы, принял свершившийся факт, признал, что Север и Юг стали единым неделимым государственным организмом. Родство Чанселлоров и Рэнсомов было не слишком близким, скорее формальным, и о нем можно было с легкостью забыть при желании. Они приходились друг другу кузенами «по женской линии», как писал Бэзил Рэнсом в ответе на ее письмо, формальном и столь вычурном, как будто оба они принадлежали к королевской фамилии. Ее мать хотела бы восстановить эту родственную связь, и только страх показаться излишне покровительственной по отношению к людям, оказавшимся в беде, удержал ее от того, чтобы написать в Миссисипи. Она была бы рада помочь миссис Рэнсом деньгами или хотя бы одеждой, но не имела понятия, как будет воспринято такое предложение. К тому времени как Бэзил приехал на Север, миссис Чанселлор не стало, Аделина была в Европе, поэтому Олив, оставшаяся одна в маленьком доме на Чарльз-стрит, была вольна сама решать, что делать.

Она знала, что бы сделала на ее месте мать, и это помогло ей принять верное решение. Ее мать всегда надеялась на лучшее. Олив же всего боялась, но больше всего она боялась страха. Она страстно хотела быть великодушной, но откуда возьмется великодушие, если не рисковать? Она взяла себе за правило рисковать при каждой возможности, но зачастую униженно осознавала, что сама она при этом всегда остается в безопасности. Она ничем не рисковала, написав Бэзилу Рэнсому. В самом деле, едва ли он мог сделать что-либо, кроме как поблагодарить ее, хотя и крайне высокомерно, за письмо и заверить, что он приедет навестить ее, как только дело, которое он только что начал, приведет его в Бостон. Он пришел, чтобы исполнить обещание, но даже это не заставило мисс Чанселлор ощутить какую-либо опасность для себя. Она поняла, едва взглянув на него, что он не придает особого значения тем мирским вещам, которые она отрицала на уровне чувств и из принципа. Он оказался для этого слишком простым, типичным уроженцем Миссисипи. Олив была почти разочарована. Она, конечно, не думала, что он будет поражен ее неженственным поведением; мисс Чанселлор ненавидела этот эпитет почти так же сильно, как и его противоположность. Но у нее было предчувствие, что он окажется именно до такой степени добродушным и примитивным. Слаще всего на свете ей было соперничество, хотя нетрудно себе представить, что оно всегда стоило ей слез, головной боли или даже пары дней в постели. Но было непохоже, что Бэзил Рэнсом его выдержит. Безразличие, с которым люди не соглашаются с вами, — вот худшее из разочарований. Но она меньше всего ожидала от него, что он с ней согласится. Да разве мог уроженец Миссисипи с ней согласиться? Она не стала бы писать ему, если бы думала, что он согласится.

 ГЛАВА 3

Он сказал, что будет счастлив поужинать с ней, если она примет его в таком виде, и Олив отправилась в столовую, чтобы отдать распоряжения. Оставшись в одиночестве, молодой человек оглядел гостиную, точнее, две узкие длинные комнаты, которые вместе составляли одно помещение, и подошел к окнам, из которых открывался чудесный вид на залив. Мисс Чанселлор имела счастье жить на той стороне Чарльз-стрит, которая после полудня окрашивалась красноватыми бликами от заходящего солнца, рдеющего меж деревянных шпилей, мачт одиноких лодок и грязных фабричных труб над странной полосой солоноватой воды, которая была слишком широкой, чтобы называться рекой, и слишком узкой, чтобы именоваться заливом. Вид показался ему очень живописным, хотя в надвигающихся сумерках мало что можно было разобрать, разве что отражающиеся в темной воде огни, которые зажигались в окнах домов, выходящих на левый берег залива и впечатливших Рэнсома своей современной архитектурой. Дома взирали окнами на ту же полосу воды с длинной набережной по левому берегу, выложенной нетесаным камнем. Панорама, открывающаяся из окон, показалась ему почти романтичной, и он отвернулся. Комната теперь была освещена тусклым светом лампы, которую горничная поставила на стол, пока он любовался заливом. Чувство прекрасного у Бэзила Рэнсома было не слишком развито, и, хотя ранние свои годы он провел в богатой семье, он никогда не придавал особого значения обстановке. Его представление о материальном комфорте ограничивалось стандартным набором: сигары, бренди, газеты и плетеное кресло из тростника, с правильным наклоном спинки, позволяющим удобно устроиться в нем и вытянуть ноги. Тем не менее он никогда не встречал интерьера, более соответствующего понятию «интерьер», чем эта странная коридорообразная гостиная его новообретенной родственницы. Он никогда не оказывался в подобной атмосфере тщательно организованного уединения и среди множества предметов, столь красноречиво говорящих о привычках и вкусах их владелицы. У большинства людей, которых он знал до сих пор, вкусов не было вообще: у них имелись некоторые привычки, но не требующие большого количества мягкой мебели. Он пока успел побывать лишь в немногих домах Нью-Йорка и никогда до сих пор не видел такого количества украшений. Общее впечатление от комнаты он с удивлением определил как «бостонское». Убранство комнаты действительно очень походило на то, каким он представлял себе Бостон. Он всегда слышал, что Бостон — очень культурный город. И сейчас эта культура ощущалась здесь — в столиках и диванчиках мисс Чанселлор, в книгах, которые лежали везде на маленьких полочках, похожих на консоли, словно это были не книги, а статуэтки, в фотографиях и акварелях, развешенных на стенах, в занавесях, немного чопорно присобранных в дверных проемах. Посмотрев на кое-какие книги, он заметил, что его кузина читает по-немецки. Он ощутил значительность этого достижения как признак ее превосходства. Этой значительности не умалил даже тот факт, что он сам, за одно долгое и ужасно скучное лето, проведенное на плантации, освоил этот язык, знание которого требовалось для чтения немецкой литературы по юриспруденции. Любопытным доказательством присущей Бэзилу Рэнсому природной скромности было то, что основным результатом знакомства с немецкими книгами кузины стал вывод о природной энергии северян. Он и прежде нередко замечал эту энергию и даже говорил себе, что с ней необходимо считаться. Но только после долгих наблюдений он обнаружил, что некоторые северяне в глубине души так же сильны, как и он сам. Он был не первым, сделавшим это открытие. Бэзил почти ничего не знал о мисс Чанселлор и приехал к ней только потому, что та ему написала. Он никогда и не подумал бы искать ее, тем более что в Нью-Йорке ему было некого даже спросить о ней. Поэтому он мог лишь догадываться, что она довольно молода и богата. Она не замужем, а такой дом, такая обстановка требовали от тихой старой девы значительного капитала. «Насколько велики ее доходы? — спрашивал он себя. — Пять, десять, пятнадцать тысяч в год?» Самая скромная из этих цифр представлялась молодому человеку настоящим богатством.

Он не был меркантилен, но страстно жаждал успеха и не раз думал, что скромный капитал мог бы помочь в его достижении. В юности он стал свидетелем одного из величайших провалов в истории, огромного национального фиаско, и оно оставило в нем глубокое отвращение к бесплодным усилиям. Его осенило, пока он дожидался возвращения хозяйки дома, что она не замужем, богата, общительна, что доказывало ее письмо, и в то же время одинока. На мгновение ему примечталось, что он мог бы стать партнером этого процветающего предприятия. Он скрипнул зубами при мысли о том, насколько несправедливой бывает судьба. Роскошное женское гнездышко заставило его почувствовать себя неустроенным и не вполне сытым. Однако это чувство быстро прошло, поскольку, по сути, он ощущал аппетит куда больший, нежели тот, что могла утолить вся культура Чарльз-стрит, вместе взятая.

Позже, когда кузина вернулась из столовой и они вместе спустились к ужину он сел напротив нее за маленький столик с букетом цветов посередине. С этого места открывался совсем другой вид из окна. Олив велела не задергивать шторы и обратила его внимание (для его же блага!) на сумеречную пустую реку, всю в пятнах от точек света. В этот момент он отметил про себя, что ничто не могло бы заставить его ухаживать за подобной женщиной. Несколько месяцев спустя, в Нью-Йорке, в беседе с миссис Луной, с которой ему было суждено видеться довольно часто, он случайно упомянул этот ужин и то, как ее сестра выбрала ему место за столом, и комментарий, которым она указала ему на преимущества этого места.

— Это то, что у них в Бостоне называется предупредительностью, — сказала миссис Луна. — Заставить вас смотреть на залив Бэк-Бэй — ну не ужасное ли название — и ждать благодарностей за это!

Однако этот разговор был пока еще в будущем. Бэзил Рэнсом понял, что мисс Чанселлор — типичнейшая старая дева. Такова была ее отличительная особенность и ее судьба, это было более чем очевидно. Есть женщины, которые остаются незамужними в силу обстоятельств, есть те, которые просто не хотят замуж. Олив Чанселлор была старой девой до мозга костей. Это было столь же очевидно, как то, что Шелли — поэт или август — жаркий месяц. Ее обет безбрачия настолько бросался в глаза, что

Рэнсом поймал себя на мысли, что считает ее старой, хотя когда он только увидел ее, то решил, что она моложе его. Он не испытывал к ней неприязни, ведь она была так дружелюбна. Но постепенно она начала вызывать у него тяжелое чувство, так как невозможно вести себя свободно рядом с таким ранимым человеком. Ему пришло в голову, что она искала знакомства с ним именно потому, что была ранима. Он решил так не из-за ее доброжелательности, а из-за того, что чувствовал, как она изо всех сил пытается быть доброжелательной. В ее глазах (и каких глазах!) читалось не удовольствие от разговора, а чувство долга. Она словно ожидала, что и он приложит усилия, но он не мог — вне работы он был на это неспособен. В частной жизни Рэнсом, по собственному выражению, «брал отпуск». Олив оказалась далеко не так проста, как он думал вначале. Даже молодому южанину из Миссисипи достало культуры, чтобы заметить ее утонченность. Необычайно белая кожа, туго натянутая на костяк, черты лица, резкие и неправильные, но тонкие, указывали на благородное происхождение. Неровность линий не портила ее. Глаза необычного цвета, очень яркие и, когда она обращала их на собеседника, блестевшие льдистой прозеленью. Из-за нескладной фигуры создавалось ощущение, что она все время ежится от холода. При всем этом было что-то очень современное в ее внешности, равно отражавшей преимущества и недостатки тонкой душевной организации. Она все время улыбалась гостю, но за весь ужин, хотя он и сделал несколько замечаний, которые можно было счесть забавными, ни разу не засмеялась. Позже он понял, что эта женщина никогда не смеется: если веселье и посещает ее, то это веселье безмолвно. Лишь однажды, уже после долгого знакомства с ней, Рэнсому довелось увидеть ее смеющейся, и это был самый странный смех, который он когда-либо слышал.



Олив задавала ему огромное количество вопросов и никак не комментировала ответы, которые лишь служили почвой для все новых расспросов. Смущение покинуло ее и больше не возвращалось. Она словно вознамерилась изо всех сил демонстрировать ему крайнюю заинтересованность. Но почему? Он абсолютно не походил на нее. Он был слишком «богемным»: пил пиво в барах Нью-Йорка, не общался с порядочными женщинами и водил знакомство с актрисой из варьете. Разумеется, при более близком знакомстве она разочаруется в нем, так что он, конечно же, ни за что не станет упоминать об актрисе и, если получится, о пиве тоже. Представления Рэнсома о пороке являли собой исключительно череду особых обстоятельств и объяснимых случайностей. Но не это его заботило. Если в характере бостонцев было любопытство, то он до последнего останется учтивым уроженцем Миссисипи. Он рассказывал о Миссисипи все, что Олив хотелось знать, и не важно, сколько раз он повторил, что старые ценности Юга безнадежно устарели. Она не стала лучше понимать его из-за этого, она представления не имела, как мало говорит о его собственных взглядах это скромное признание. Слова сестры о ее страсти к «реформам» вызвали у него во рту неприятный привкус. Он чувствовал, что если она исповедует религию гуманизма, а он, Бэзил Рэнсом, читал Конта[1], как, впрочем, и всех остальных философов, то она никогда не поймет его. У него тоже был свой взгляд на реформы, и, по его мнению, реформировать требовалось в первую очередь самих реформаторов. Когда ужин — великолепный, несмотря на всю их подспудную несовместимость, — подошел к концу, она сказала, что теперь вынуждена покинуть его, если только он не согласится составить ей компанию. Она собиралась посетить маленькое собрание в доме ее подруги, которая пригласила людей, «интересующихся новыми идеями», познакомиться с миссис Фарриндер.

— О, спасибо, — сказал Бэзил Рэнсом. — Это вечеринка? Я не был на вечеринках с тех пор, как покинул Миссисипи.

— Нет, мисс Бёрдсай не устраивает вечеринок. Она аскет.

— Что ж, хорошо, что мы уже поужинали, — засмеялся Рэнсом.

Хозяйка дома помолчала, опустив глаза. Казалось, что она колеблется между несколькими вещами, которые могла бы сказать в ответ, и все они настолько важны, что она никак не может выбрать.

— Я думаю, это может вас заинтересовать, — сказала она наконец. — Вы станете свидетелем любопытной дискуссии, если вы любитель дискуссий. Возможно, вы не согласитесь, — добавила она, глядя на него своими необычными глазами.

— Возможно, и не соглашусь. Я не соглашаюсь со всем подряд, — сказал он с улыбкой, поглаживая себя по ноге.

— Вас не волнует прогресс человечества? — спросила мисс Чанселлор.

— Не знаю, я никогда не видел его. Может быть, вы мне его покажете?

— Я могу показать, насколько серьезные усилия направлены на его достижение. Это самое большее, о чем можно говорить с уверенностью. Однако во мне нет уверенности, что вы этого достойны.

— Это, наверное, что-то очень бостонское? Я с удовольствием взглянул бы, — сказал Бэзил Рэнсом.

— В других городах тоже есть подобные движения. Миссис Фарриндер бывает везде. Возможно, сегодня она произнесет речь.

— Миссис Фарриндер, знаменитая?..

— Да, знаменитая. Апостол женской эмансипации. Она большой друг мисс Бёрдсай.

— А кто такая мисс Бёрдсай?

— Одна из местных корифеев. Мудрейшая женщина, она борется за все разумные реформы. Я думаю, мне следует сказать вам, — тут же продолжила мисс Чанселлор, — она одна из первых и самых ярых аболиционистов.

Она в самом деле считала, что должна сказать ему об этом, и теперь возбужденно дрожала. Однако если она боялась, что эта новость вызовет у него раздражение, то была разочарована сердечностью, с которой он воскликнул:

— Бедная старушка — ей, должно быть, уже много лет!

Олив довольно сурово ответила:

— Она никогда не будет старой. Никто из моих знакомых не может похвастаться такой молодостью духа. Но если вы не разделяете подобных взглядов, возможно, вам лучше не ходить туда, — продолжила она.

— Не разделяю каких взглядов, мадам? — спросил Бэзил Рэнсом, который, как ей показалось, до сих пор всего лишь пытался сохранить видимость серьезности. — Если, как вы говорите, намечается дискуссия, то там должны быть сторонники разных взглядов, и конечно, нельзя придерживаться всех точек зрения одновременно.

— Да, но там каждый или каждая будут по-своему защищать новые истины. Если вам это безразлично, нам не по пути.

— Говорю вам, я не имею представления о них! Я еще никогда не сталкивался ни с какими истинами, кроме старых, — старых, как луна и солнце. Откуда я могу знать? Прошу, возьмите меня с собой, — это такой редкий шанс увидеть Бостон.

— Это не Бостон — это человечество! — С этими словами мисс Чанселлор поднялась со стула, и это движение должно было означать согласие.

Но перед тем как выйти и переодеться, она взглянула на своего родственника, дабы увериться, что он понял, о чем она. Он притворился, что не понял.

— Что ж, вероятно, можно считать, что я придерживаюсь традиционных взглядов, — признал он. — Вы думаете, это маленькое собрание поможет мне их изменить?

Она задержалась на мгновение с выражением озабоченности на лице.

— Миссис Фарриндер изменит их! — сказала она и отправилась готовиться к выходу.

В характере бедной молодой леди были постоянная озабоченность и привычка беспокоиться без особых на то причин, попытка предугадывать последствия всех действий. Она вернулась через десять минут, одетая в капот, который, по ее мнению, больше всего соответствовал аскетизму мисс Бёрдсай. Она надевала перчатки, пока ее посетитель укреплял свою оборону против миссис Фарриндер еще одним бокалом вина, и сообщила, что уже раскаялась в том, что предложила ему пойти с ней. Что-то подсказывало ей, что он будет нежелательным элементом.

— Почему? Это будет что-то вроде спиритического сеанса? — спросил Бэзил Рэнсом.

— В доме мисс Бёрдсай я слышала немало пророческих вещей. — Олив Чанселлор заставила себя сказать это, глядя ему в лицо, в надежде, что это произведет на него впечатление.

— О, мисс Чанселлор, это же просто находка для меня! — просиял молодой южанин, всплеснув руками.

Когда он это сказал, она подумала, что он очень красив, но вспомнила, что, к сожалению, чем мужчина красивее, тем меньше его заботит истина, не говоря уже о новых идеях. Впрочем, для нее в острые моменты всегда служило утешением то, что она не приемлет мужчин как класс.

— И мне очень хочется посмотреть на кого-то из старых аболиционистов. Я ни разу ни одного не видел, — добавил Бэзил Рэнсом.

— Разумеется, на Юге вы их не видели. Вы слишком боялись их, чтобы позволить им там появиться! — Она старалась придумать что-то достаточно резкое, что заставило бы его отказаться идти с ней. При этом, как ни странно, если вообще можно говорить о странностях чувствительного человека, в следующий момент она похвалила себя за то, что пригласила его, так как его присутствие все это время вызывало у нее безотчетный страх.

— Возможно, вы не понравитесь мисс Бёрдсай, — продолжила она, пока они ждали экипаж.

— Не знаю. Я рассчитываю на обратное, — добродушно ответил Бэзил. Он совершенно не собирался отказываться от приглашения.

В этот момент через окно столовой до них донесся звук подъехавшего экипажа. Мисс Бёрдсай жила в Саут-Энде. Расстояние было приличное, и мисс Чанселлор заказала карету. Одним из преимуществ жизни на Чарльз-стрит было то, что конюшни находились неподалеку. Логика мисс Чанселлор была яснее ясного. Будь она одна, то добиралась бы до места назначения на трамвае. Не из экономии, ведь она могла позволить себе не принимать во внимание подобные мелочи, и не из любви к вечерним прогулкам по Бостону — такой риск был ей совсем не по душе, — а руководствуясь собственной нежно лелеемой теорией, которая требовала отбросить стереотипы и быть ближе к простому народу. Она бы прошлась пешком до Бойлстон-стрит и там села бы на общественный транспорт, который в душе ненавидела, чтобы доехать до Саут-Энда. В Бостоне было много несчастных девушек, вынужденных ходить по улицам ночью и втискиваться в эти ужасные конки. Так почему она должна считать себя выше этого? Олив Чанселлор руководствовалась в своем поведении высокими принципами и потому, находясь сегодня под защитой мужчины, послала за экипажем, чтобы не чувствовать себя облагодетельствованной его покровительством. Если бы они отправились туда обычным путем, было бы похоже, что именно ему она обязана подобной смелостью, в то время как он был представителем пола, которому она предпочитала не быть обязанной. Несколько месяцев назад, написав ему, именно она сделала одолжение. А пока они ехали бок о бок в совершенном молчании, подпрыгивали и натыкались на трамвайные рельсы чуть реже, чем если бы ехали по ним, и глядели по сторонам на темнеющие в свете фонарей ряды красных домов с выступающими фасадами и каменными ступенями. Мисс Чанселлор сказала своему спутнику, желая поддеть его в наказание за безотчетный трепет, который он в ней вызывал:

— Как вы думаете, в свете грядущих перемен возможно ли что-то сделать для рода человеческого?

Бедный Рэнсом уловил вызов в этих словах, и это его озадачило. Он пытался понять, что за женщина рядом с ним и что за игру она ведет. Зачем она раздавала авансы, если собиралась отпускать шпильки в его адрес? Впрочем, он был хорош в любой игре, а эта была не хуже других. К тому же он понял, что оказался совсем рядом с явлением, которое давно уже хотел изучить получше.

— Что ж, мисс Олив, — ответил он, снова надевая большую шляпу, которую до того держал на коленях, — больше всего меня поражает то, что род человеческий сам справляется со своими проблемами.

— Именно это мужчины и говорят женщинам, чтобы они смирились с той ролью, которую мужчины им отвели.

— О, роль, отведенная женщинам! — воскликнул Бэзил Рэнсом. — Она заключается в том, чтобы делать из мужчин дураков. Я готов поменяться с вами местами в любое время, — продолжил он. — Так я себе сказал, когда вошел в ваш прекрасный дом.

В темноте кареты он не мог видеть, как она вспыхнула, и не мог знать, насколько неприятно было ей напоминание о фактах, делавших ее тяжкую женскую долю не такой уж тяжкой. Но дрожь в голосе, с которой она ответила ему мгновение спустя, доказывала, что он задел ее за живое.

— Вы упрекаете меня в том, что у меня есть небольшой капитал? Мое самое заветное желание — распорядиться этими деньгами так, чтобы помочь нуждающимся.

Бэзил Рэнсом мог бы приветствовать ее последнее заявление с уважением, которого оно заслуживало, мог бы оценить по достоинству благородные устремления своей родственницы. Но он поразился странной и внезапной, по сравнению с недавним дружелюбием, резкости тона, и у него снова вырвался смешок. Это заставило его спутницу почувствовать, насколько она была серьезна в своем высказывании.

— Не знаю, почему меня должно волновать ваше мнение, — сказала она.

— Не волнует — и ладно. Какое это имеет значение? Мое мнение абсолютно не важно.

Он мог сказать так, но это не было правдой. Она чувствовала, что у нее были причины считаться с его мнением. Она впустила его в свою жизнь и должна за это расплачиваться. Но ей захотелось сразу узнать самое главное.

— Вы противник нашей эмансипации? — спросила она, обратив к нему лицо, абсолютно белое в свете мелькнувшего уличного фонаря.

— Вы имеете в виду избирательное право, свободу слова и тому подобное? — спросил он, но, увидев, насколько важен для нее его ответ, решил попридержать лошадей. — Я скажу вам после того, как услышу миссис Фарриндер.

Они приехали по адресу, который мисс Чанселлор назвала вознице, и экипаж остановился, слегка накренившись. Бэзил Рэнсом вышел. Он стоял напротив двери, протянув руку, чтобы помочь даме выйти. Но она колебалась и продолжала сидеть с непроницаемым лицом.

— Вы ненавидите эмансипацию! — тихо воскликнула она.

— Мисс Бёрдсай переубедит меня, — с чувством произнес Рэнсом, так как ему стало очень любопытно, и он боялся, что теперь мисс Чанселлор не позволит ему войти в этот дом.

Она вышла из кареты без его помощи, и он последовал за ней к высоким ступеням резиденции мисс Бёрдсай. Его разбирало любопытство, и едва ли не больше всего на свете ему хотелось узнать, зачем же эта обидчивая старая дева написала ему.

 ГЛАВА 4

Олив предупредила его, что они прибудут раньше времени, поскольку ей хотелось встретиться с мисс Бёрдсай наедине до того, как все соберутся. Это была единственная возможность с ней поговорить, иначе хозяйка дома могла просто затеряться среди восторженно обступивших ее гостей, как это обычно и случалось.

Мисс Бёрдсай встретила их в прихожей особняка с выступающим фасадом и стеклянным витражом над дверью, на котором крупными позолоченными цифрами был написан номер «756», а в одном из окон цокольного этажа висела оловянная табличка с именем доктора Мэри Дж. Пренс. Сам особняк выглядел новым и выцветшим одновременно и имел налет какой-то усталости, подобно залежавшимся товарам, выставленным на распродаже. Холл был довольно узким, и значительную его часть занимала развесистая вешалка, на которой уже нашли пристанище несколько шалей и пальто, остальным же пространством мисс Бёрдсай могла воспользоваться для маневра. Она протиснулась между посетителями и наконец пошла открывать дверь, чтобы впустить их внутрь. Это была маленькая пожилая женщина с непомерно большой головой. Рэнсом обратил внимание на ее широкий ясный выпуклый лоб и усталый добрый взгляд. Пока пожилая дама говорила, она безуспешно пыталась водворить на место крошечную шляпку, что все время норовила сползти у нее с головы. Грустное бледное лицо (как и вся голова) словно вылиняло под воздействием какого-то медленного растворителя и лишилось красок. Долгие годы благотворительной деятельности не привнесли ничего нового в ее черты, но словно затушевали их, лишив выразительности. Сочувствие и энтузиазм в конце концов поработали над ее лицом так же, как волны времени обрабатывают поверхность старых мраморных статуй, постепенно стирая мелкие детали и лишая их четкости.

На ее широком лице возникла едва заметная тусклая улыбка. Вернее, только эскиз улыбки, маленький взнос в счет большого долга, который она обязалась оплатить; уголками губ она как будто говорила, что была бы рада улыбнуться по-настоящему, будь у нее побольше времени, но всякому и без того видно, что она человек мягкий и доверчивый.

Она всегда одевалась одинаково: в свободный черный жакет с глубокими карманами, набитыми различными бумагами, письмами и записками, из-под которого выглядывало короткое шерстяное платье. Простотой своего одеяния мисс Бёрдсай давала понять, что она деловая женщина, ничем не стесненная в своей деятельности. Само собой разумеется, она принадлежала к «Лиге коротких юбок», поскольку являлась участницей почти любой лиги, отстаивающей какие угодно принципы. Впрочем, это не мешало ей быть непоследовательной и суетливой старушкой, чья благотворительность не знала границ, равно как и ее легковерие, и которая после пятидесяти лет гуманитарных миссий разбиралась в людях еще меньше, чем когда впервые ступила на стезю борьбы против несправедливостей системы.

Бэзил Рэнсом очень мало знал о жизни подобных людей, но она показалась ему квинтэссенцией того социалистического мира, о котором он так много слышал; и все те имена, идеи и истории, которые он знал, всплыли в его памяти и встали за ее спиной. Она выглядела так, словно всю жизнь провела на трибунах, в аудиториях и на съездах, в фаланстериях[2] и на заседаниях. Даже ее поблекшее лицо носило на себе отпечаток яркого света софитов, с ее привычкой смотреть вверх, на публичного оратора, с трудом дыша в той плотной атмосфере, что всегда сопровождала обсуждение реформ. Она без остановки говорила надтреснутым голосом, похожим на испорченный дверной звонок. И когда мисс Чанселлор объяснила ей, что привела мистера Рэнсома, потому что он очень хотел встретиться с миссис Фарриндер, она протянула молодому человеку нежную маленькую грязноватую ладонь демократа, глядя на него с добротой, но без малейшего намека на дискриминирующую избирательность по отношению к людям, которым не посчастливилось быть представленными ей при столь благоприятных обстоятельствах. Ее бедность удивила Рэнсома, и только потом он узнал, что у нее в жизни не было ни гроша. Никто не имел точного представления о том, на что она жила, поскольку все деньги, которые ей давали, она раздавала неграм или беженцам. Именно этих представителей рода людского она предпочитала остальным, хотя была образцом справедливости. После окончания Гражданской войны значительная часть ее деятельности сошла на нет: свои лучшие часы в жизни она провела, будучи уверенной, что помогает рабам с Юга совершить побег. Ради этих приятных волнений в глубине души она, быть может, желала возвращения рабства. Точно так же она страдала от ослабления европейского деспотизма, ведь в прошлом романтику ее жизни по большей части составляла возможность облегчить существование находившихся в изгнании заговорщиков. Ее беженцы были ей очень дороги, она проводила все время в попытках собрать деньги для какого-нибудь истощенного польского парнишки или организовать уроки для босоногого итальянца. Ходила легенда, что однажды какой-то венгр завладел ее привязанностью и исчез после того, как обобрал ее до последней нитки. Однако это было сомнительно, поскольку она никогда ничего не имела, и куда более сомнительно, что мисс Бёрдсай была способна на такие глубоко личные чувства. Она была влюблена, даже сейчас, но лишь в идеи, и томилась только от сознания чьей-нибудь несвободы. И эти дни были для нее особенно счастливыми, поскольку подкинули ей в качестве развлечения новых переселенцев из Африки.

Она спустилась, чтобы посмотреть, не приехала ли доктор Пренс, и спросить, не хочет ли та к ним присоединиться. Доктора не было в ее комнате, и мисс Бёрдсай догадалась, что та находится на благотворительном ужине, который устраивался в двух кварталах отсюда. Мисс Бёрдсай выразила надежду, что мисс Чанселлор уже поужинала, и сказала, что сама бы успела перекусить, поскольку никто еще не пришел, и она понятия не имеет, что их всех так задержало. Рэнсом понял, что одежда на вешалке вовсе не свидетельствовала о том, что друзья мисс Бёрдсай собрались. Если бы он прошел немного дальше, то заметил бы, что этот дом принадлежит к числу жилищ, в холлах которых всегда развешаны таинственные предметы одежды, принадлежащие посетителям мисс Бёрдсай, доктора Пренс или других жильцов. Дом под номером 756 служил резиденцией для нескольких человек, среди которых преобладали весьма забывчивые личности, имеющие склонность оставлять свои вещи в разных местах до востребования. Многие из них ходили с сумочками и ридикюлями, вечно не зная, куда их пристроить. Дух этого дома полностью отражали собственные апартаменты мисс Бёрдсай, куда направились ее гости и куда позже прибыли остальные члены дружного кружка старой леди. Действительно, это помещение многое сказало бы о мисс Бёрдсай, если бы можно было провести параллель между ним и этой пожилой дамой, которая сама едва ли была наряднее пучка соломы. Нагота ее длинного пустого салона, который формой в точности повторял гостиную мисс Чанселлор, ясно свидетельствовала, что у мисс Бёрдсай никогда не было иных потребностей, кроме нравственных, и что так продолжалось всю ее жизнь. Помещение освещалось ярким газовым светом, отчего выглядело совсем бледным и невыразительным. Эта аскетичность поразила даже Рэнсома, и он сказал себе, что его кузина должна быть очень привержена своим идеалам, чтобы любить подобное место. Он тогда не знал, да и не узнал никогда, что эта аскеза ей смертельно не нравилась и что на жизненном пути, который она себе выбрала и на котором подвергала себя постоянным обидам и страданиям, самое большее мучение ей доставлял ее оскорбленный вкус. Она пыталась изжить в себе этот порок, убеждая себя, что вкус служит лишь легкомысленной завесой знания, но ее восприимчивость не давала ей покоя, и она задавалась вопросом, всегда ли служение человечеству сопряжено с отказом от приятной обстановки. Мисс Бёрдсай нередко пыталась добыть работу или организовать уроки для бедных иностранных художников, преклоняясь перед величием их таланта, но на самом деле она не разбиралась ни в художественной, ни в декоративной стороне жизни.

Около девяти часов вечера шипящие газовые горелки озарили величественную фигуру миссис Фарриндер, которая могла бы отрицательно ответить на вечный вопрос мисс Чанселлор. Это была крупная красивая женщина с густыми глянцево-черными волосами, в шуршащем платье, которое явно свидетельствовало о наличии вкуса. Сложенные руки выражали уверенность и спокойствие — весьма редкое и кратковременное явление в мире их обладательницы. Тем не менее черты ее лица, внешне ровные и правильные, были лишены благородства; она являла собой странную помесь американской матроны и общественного деятеля. Взгляд больших холодных и спокойных глаз отличался сдержанностью, приобретенной с привычкой взирать на аудиторию сверху вниз с лекторской кафедры. Достаточно было заговорить с ней, чтобы получить верное представление о ее характере. Она говорила медленно и отчетливо, с чувством ответственности за сказанное и четко произносила каждый слог каждого слова, доводя свою мысль до конца. Если в разговоре с ней вы выражали нетерпение или поспешность, она останавливалась, глядя на вас с холодным спокойствием, как будто ей был известен этот трюк, и вновь продолжала свою мысль в свойственном ей темпе. Она читала лекции о трезвости и правах женщин и боролась за то, чтобы дать каждой женщине право голосовать и отобрать у мужчины право распивать спиртные напитки. При этом она имела превосходные манеры и всем своим видом воплощала грацию и салонное изящество. Одним словом, она была блестящим примером женщины, одинаково комфортно себя чувствующей на трибуне и у домашнего очага. Она была замужем, и ее мужа звали Амариа.

Доктор Пренс вернулась с ужина и сразу же явилась на требовательный зов мисс Бёрдсай, которая несколько раз перегнулась через перила, чтобы призвать ее из холла. Доктор оказалась скромной и простоватой молодой женщиной, худощавого телосложения, с короткими волосами. Она близоруко озиралась и выглядела так, словно всего лишь по-соседски поднялась к мисс Бёрдсай, не претендуя на какое-либо участие в намечающемся мероприятии. К девяти часам собрались еще около двадцати человек, которые расположились на стульях, расставленных вдоль стен этой пустой вытянутой комнаты, напоминающей огромный трамвай. Кроме стульев, большая часть которых была заимствована из других комнат, в помещении было совсем мало мебели: пара столиков с поблекшими мраморными столешницами, несколько книг и стопки газет, разложенные по углам. Рэнсом заметил, что атмосфера мероприятия не была кричаще торжественной, но ее нельзя было назвать и дружеской, а пришедшие как будто отмечались о своем присутствии. Они сидели так, словно ожидали чего-то, молча поглядывая на миссис Фарриндер и явно не завидуя ее положению лектора перед столь сложной аудиторией. Дамы, которые составляли большинство, были в шляпках, как и мисс Чанселлор, а мужчины — в рабочей одежде или поношенных пальто. Некоторые из них не сняли галош, поэтому рядом с ними витал каучуковый дух. Но мисс Бёрдсай не была чувствительна к подобным вещам: она редко знала, что принимает в пищу, и никогда не прислушивалась к запахам. Большинство ее друзей имели вид тревожный и изможденный, хотя и попадались лица спокойные или даже цветущие. Бэзилу Рэнсому было очень интересно, кто все эти люди — медиумы, коммунисты или вегетарианцы? Мисс Бёрдсай обходила гостей, что-то постоянно спрашивая, подсаживалась к ним и отвечала на их вопросы, мягко и рассеянно отвечала «да, да» на их замечания, задумчиво перебирала в карманах своего свободного одеяния бумаги, поправляя очки и шляпку и возбуждая при этом всеобщее любопытство по поводу намечающегося события. Она так увлеклась, что, казалось, забыла, зачем их собрала. Затем она вспомнила, что позвала красноречивую миссис Фарриндер для того, чтобы та познакомила публику с деталями своей последней кампании и поделилась планами на предстоящую зиму. Ради чего и приехала мисс Чанселлор в компании своего темноглазого спутника. Мисс Бёрдсай оставила гостей и направилась к великой ораторше, которая тем временем уделяла снисходительное внимание мисс Чанселлор; последняя втиснулась в маленькое пространство рядом с ней и сидела, внимая, судорожно стиснув руки, чем только подчеркивала контраст с сильными и свободными руками миссис Фарриндер. На своем пути хозяйка была остановлена новыми гостями, о приглашении которых уже успела позабыть. В конце концов, она оповестила многих, и многие, к ее удивлению, пришли, подчеркивая важность этого мероприятия и значимость всей деятельности миссис Фарриндер.

Среди новоприбывших был доктор Таррант с супругой и дочерью Вериной. Доктор был известным гипнологом, а его супруга принадлежала к старому аболиционистскому кругу. Мисс Бёрдсай одарила улыбкой девушку, которую до этого никогда не видела, и заметила, что та обязательно должна быть гениальным ребенком, поскольку гены ее родителей располагают к этому. Мисс Бёрдсай видела гениальность под каждым кустом. Села Таррант обладал даром гипноза и разработал собственную методику лечения людей, а его супруга, дочь Абрахама Гринстрита, несколько лет тому назад, когда Верина была еще ребенком, в течение месяца укрывала в своем доме беглого раба. Возможно, девочка и была малышкой в то время, но разве благородный поступок матери не должен был зажечь радугу над ее колыбелью? Так почему ей не унаследовать какой-нибудь талант? Девушка, между прочим, была красавицей, хотя и рыжеволосой. 

 ГЛАВА 5

Между тем миссис Фарриндер не рвалась выступать перед собранием. Она призналась в этом Олив Чанселлор с улыбкой, означавшей, что не следует строго судить ее за этот отказ. Она и без того часто выступает, и теперь хотела бы услышать, что скажут другие. Ведь и сама мисс Чанселлор уже успела обдумать эту жизненно важную тему. Почему бы ей не дать несколько комментариев и не рассказать о собственном опыте? Что думают женщины с Бикон-стрит об избирательном праве? Возможно, для них ее слова окажутся важнее любых других. Вероятно, у местных лидеров недостаточно информации по этому вопросу. Но они хотели бы участвовать во всех начинаниях, и почему бы мисс Чанселлор не помочь им? Миссис Фарриндер говорила тоном человека настолько широких взглядов, что эти взгляды, пока вы не видели ее в деле, можно было бы счесть чуть ли не показными, она чувствовала, какие рамки сдерживают полет фантазии других людей. Призвав свою собеседницу рассмотреть идею работы среди представительниц фешенебельного общества, она сослалась на ее близкое знакомство с этим загадочным царством и поинтересовалась, почему бы той не расшевелить своих друзей с Миллдэм?

Олив Чанселлор выслушала этот призыв со смешанными чувствами. Несмотря на неизменное стремление к реформам, ей часто хотелось, чтобы сами реформаторы были немного другими. В миссис Фарриндер было нечто великое, поднимавшее собеседника до ее уровня, но, говоря со своей молодой подругой о женщинах с Бикон-стрит, она немного кривила душой. Олив терпеть не могла, когда об этой фешенебельной улице говорили как о самой примечательной в городе, жить на которой — все равно что получить мировое признание. Там обитало множество людей низкого сословия, и такая блестящая женщина, как миссис Фарриндер, живущая в Роксбери, не может этого не знать.

Конечно, раздражаться из-за таких ошибок недостойно, но уже не впервые мисс Чанселлор замечала, что самообладание как таковое — не повод, чтобы безоговорочно принять новые истины. Она знала свое место в иерархии бостонского общества, и оно было вовсе не таким, как предполагала миссис Фарриндер. Говоря с ней как с представительницей местной аристократии, миссис Фарриндер имела определенные виды на ее счет. Она знала, что в Соединенных Штатах нет ничего хуже, чем полагаться на благородное происхождение. Тем не менее, справедливости ради, следует сказать, что Чанселлоры принадлежали к буржуазии — старейшей и лучшей ее части. Нравилось им это или нет (а так вышло, что они этим гордились), но положение вещей было именно таково, и в непонимании этого со стороны миссис Фарриндер было что-то провинциальное (и прическа у нее была довольно провинциальной, если уж на то пошло). Когда мисс Бёрдсай называла кого-то общественным лидером, Олив могла простить ей это одиозное выражение, так как никто никогда не подавал виду, что бедняжка утратила всякую связь с реальностью. Она была героически-возвышенной личностью, вся нравственная история Бостона отразилась в ее перекошенных очках, но при этом неотъемлемой частью ее уникальности была ее восхитительная провинциальность. Олив Чанселлор считала, что служение определенному делу не обязательно должно быть связано с участием во множестве мелких общественных движений. Леди, которых упомянула миссис Фарриндер, а похоже было, что она имеет в виду конкретных дам, могут говорить сами за себя. Ей же хотелось работать в другой области. Олив давно была очарована романтикой гуманизма. Она испытывала непреодолимое желание поближе познакомиться с какой-нибудь по-настоящему бедной девушкой. Казалось, в этом нет ничего сложного, однако на самом деле она так не считала. Были две-три бледные помощницы в магазине, знакомства с которыми она искала, но, похоже, они боялись ее, и все попытки были безуспешны. Она воспринимала их жизнь куда трагичнее, чем они сами, а они не могли взять в толк, чего она от них хочет, и всегда дело кончалось тем, что они спутывались с Чарли — молодчиком в белом пальто и бумажном воротничке. Именно он в конечном счете волновал их больше всего. Чарли интересовал их гораздо больше, чем выборы. Олив Чанселлор было интересно, как миссис Фарриндер предлагает решить этот вопрос. На ее пути в изучении молодых горожанок постоянно возникал этот назойливый ухажер, и она в конце концов возненавидела его всей душой. Ее раздражало то, что несчастные жертвы считали Чарли залогом счастья. Оказалось, что он — единственное, о чем они могут говорить с ней и между собой. И одной из основных целей вечернего клуба для ее усталых, занятых на низкооплачиваемой работе сестер, который она давно уже мечтала основать, был бы подрыв его позиции, — впрочем, она предвидела, что в этом случае он просто станет поджидать девушек за дверью клуба. Она не знала, что сказать миссис Фарриндер, когда эта крайне непредсказуемая женщина, все еще озабоченная милл-дэмскими дамами, перешла в наступление.

— Нам нужно больше сторонников в этой области, хотя я знаю двух или трех милых женщин — милых неработающих женщин, вращающихся в кругах, большей частью закрытых для новых людей, которые очень стараются помочь нашей борьбе. Вы удивились бы, узнав имена некоторых из них, они хорошо известны на Стейт-стрит. Но у нас не может быть слишком много помощников, особенно среди тех, чье благородное происхождение всем известно. При необходимости мы готовы пойти на определенные шаги, чтобы расположить к себе сомневающихся. В нашем движении все равны — вот что привлечет наиболее утонченных дам. Поднимите над ними знамя и дайте мне список из тысячи имен. Некоторые имена мне особенно хотелось бы видеть в этом списке. Я уделяю деталям такое же внимание, как и крупным проектам, — добавила миссис Фарриндер настолько назидательно, насколько этого можно было ожидать от такой женщины, и с милой улыбкой, от которой у слушателя мурашки пробегали по коже.

— Я не могу говорить с этими людьми, не могу! — сказала Олив Чанселлор, и ее лицо выразило нежелание принять такую ответственность. — Я хочу отдавать себя другим, я хочу узнать все, что ими движет, все скрытые мотивы, понимаете? Я хочу войти в жизнь одиноких женщин — женщин, достойных сострадания. Я хочу быть с ними, чтобы помочь им. Я хочу делать что-то! О, если бы я только могла говорить!

— Мы с удовольствием выслушаем ваши соображения прямо сейчас, — сказала миссис Фарриндер с быстротой реакции, выдававшей большой опыт председательствования.

— О, дорогая, я не умею выступать. У меня нет никаких способностей к этому. У меня нет ни самообладания, ни красноречия. Я и двух слов связать не могу. Но я очень хочу сделать вклад в наше дело.

— А что у вас есть? — спросила миссис Фарриндер, оглядывая свою собеседницу с головы до ног холодным деловым взглядом. — У вас есть деньги?

В этот момент Олив так захватила надежда получить одобрение этой великой женщины, что она даже не задумалась, что, кроме своих финансовых возможностей, могла бы предложить что-то другое. Но она призналась, что у нее есть определенные средства, и миссис Фарриндер сказала ей серьезно и повелительно: «Так вложите их!» Она великодушно развила свою мысль, пояснив, что мисс Чанселлор могла бы делать пожертвования в просветительский фонд борьбы за права женщин — фонд, который она сама недавно основала и который, судя по ее словам, был едва ли не самым успешным достижением на поприще общественной деятельности. Все это совершенно очаровало мисс Чанселлор и наполнило ее воодушевлением. Если ее жизнь ущемляла других, особенно такую дальновидную женщину, как миссис Фарриндер, она должна была что-то изменить. Она должна была сама выбрать для себя этот путь, но нашлась великая представительница движения за освобождение ее пола от всех видов рабства, которая сделала этот выбор за нее. Скудно обставленная комната, освещенная газовой горелкой, вдруг показалась ей роскошными чертогами, как будто перед ее широко раскрытыми глазами сейчас разворачивался огромный и прекрасный мир гуманизма. Серьезные, усталые люди в пальто и шляпах казались ей героями. «Да, я сделаю кое-что», — сказала себе Олив Чанселлор. Она сделает кое-что для того, чтобы изменить ту ужасную картину, которую видела перед собой и против которой, как ей иногда казалось, была рождена вести крестовый поход, — картину угнетения женщин. Угнетение женщин! Голос их безмолвных страданий всегда звучал в ее ушах, океан слез, что пролили они с начала времен, казалось, пролился из ее собственных глаз. Они пережили века притеснения, неисчислимые миллионы из них в жизни ждали только мучения и ужасная смерть. Они были ее сестрами, они принадлежали ей, и теперь наступало их время. Близилось время великих перемен, почти революция, которая должна закончиться триумфом и стереть все, что было до этого, взыскать все долги с другой, грубой, кровавой и хищной расы! Это будет величайшая в мире перемена, новая эра человеческой семьи. И имена тех, кто показал путь и повел за собой эту армию, будут блистать ярче всех на доске славы. Там будут имена женщин, слабых, оскорбленных, преследуемых, но полностью посвятивших себя делу и не желавших лучшей участи, чем умереть за него. Этой занятной девушке не было ясно, каким образом подобная жертва будет востребована от нее, но такая возможность виделась ей сквозь розовый туман эмоций, делавший опасность такой же привлекательной, как успех. Он же превратил в ее глазах подошедшую к ним мисс Бёрдсай, эту смешную и такую знакомую даму, почти что в мученицу. Олив Чанселлор смотрела на нее с любовью и думала о том, что мисс Бёрдсай никогда за всю свою долгую, утомительную и недооцененную жизнь не думала о себе и не делала ничего для себя. Она была исполнена сочувствием к другим, которое сморщило ее лицо, как старую, потерявшую форму перчатку. Над ней смеялись, но она не знала об этом, ее считали скучной, но это ее не волновало. У нее не было ничего за душой, и, уйдя в могилу она ничего не оставит после себя, кроме своего смешного, непримечательного, жалкого имени. А потом люди скажут, что женщины были тщеславны, эгоистичны и пеклись только о себе! Пока мисс Бёрдсай стояла, спрашивая миссис Фарриндер, не скажет ли она что-нибудь собравшимся, Олив Чанселлор нежно поправила на воротнике мисс Бёрдсай маленькую погнутую брошь, которая почти отстегнулась. 

 ГЛАВА 6

— Ох, спасибо! — сказала мисс Бёрдсай. — Я бы не хотела потерять эту брошь. Мне ее подарил Мирандола.

Он был одним из ее беженцев в прошлом, и присутствующие, знавшие о его стесненных обстоятельствах, не могли не задаться вопросом, откуда он мог взять средства на безделушку. Поприветствовав супругов Таррант, мисс Бёрдсай снова остановилась, глядя на высокого темноволосого спутника мисс Чан-селлор. Она заметила его несколько мрачноватую фигуру, прислонившуюся к стене возле двери; он стоял там в одиночестве, далекий от ценностей и идеалов, царивших в этом доме и во всем Бостоне. Мисс Бёрдсай не приходило в голову спросить себя, почему мисс Чанселлор так и не заговорила с ним с тех пор, как привела, — мисс Бёрдсай не утруждала себя подобными размышлениями. На самом деле Олив откровенно игнорировала своего родственника даже тогда, когда миссис Фарриндер настроила ее на возвышенный лад своими речами. Она наблюдала за ним через всю комнату и видела, что ему, скорее всего, скучно, но не придавала этому особого значения. Разве она не отговаривала его от поездки? Он всего лишь ждал, как и все остальные, и его положение было ничем не хуже их. Она пообещала себе, что представит его миссис Фарриндер до того, как они уедут. Сперва ей следовало подготовить почву, ведь он принадлежал к лагерю южан, противников их идеалов. И теперь эта задача для молодой леди казалась куда сложней, чем она предполагала. Внезапное беспокойство, которое охватило ее еще в экипаже, когда он отказался уйти, не оставляло ее и теперь, хотя она и чувствовала, что находится среди друзей и особенно рядом с излучавшей силу миссис Фарриндер. В любом случае, если ему было скучно, он мог бы заговорить с кем-нибудь, ведь его окружали прекрасные люди, пусть и ярые реформаторы. Если бы он хотел, то мог бы заговорить хотя бы вон с той красивой рыжеволосой девушкой, которая только что пришла. Южане ведь славятся своими рыцарскими манерами!

Мисс Бёрдсай не испытывала интереса к подобным вещам и потому не догадалась представить его Верине Таррант, родители которой уже увели девушку на другой конец комнаты для знакомства с их друзьями. Мисс Бёрдсай знала, что Верина долгое время, почти год, провела у своих друзей на Западе и поэтому была чужой для большей части бостонского общества.

Доктор Пренс сверлила ее — мисс Бёрдсай — маленькими неподвижными зрачками, и добрая леди переживала, что подруга злится из-за того, что ее попросили подняться. Мисс Бёрдсай знала, что чем талантливей человек, тем он своенравнее, и в случае с доктором Пренс это было именно так. Она уже собиралась предложить доктору уйти восвояси, если она того хочет, но даже светское невежество мисс Бёрдсай не могло позволить ей избавиться от гостя подобным образом. Она попыталась расшевелить молодого южанина, сказав, что скоро им предстоит развлечение: миссис Фарриндер могла быть очень интересна, когда этого хотела. Затем она догадалась представить Бэзила доктору Пренс, поскольку это могло бы объяснить ее пребывание наверху и ненадолго отвлечь от работы. Доктор Пренс обычно занималась своими исследованиями до самого утра, и мисс Бёрдсай, страдавшая бессонницей (Мэри Пренс, если претендовать на точность изложения, хотела лечить ее от этого недуга), в тишине утренних часов часто слышала через открытые окна (для притока кислорода) скрежет ее инструментов (мисс Бёрдсай робко надеялась, что доктор проводит вскрытия), доносящийся из маленькой комнаты, которую доктор оборудовала под лабораторию и которая больше всего напоминала одиночную камеру. Мисс Бёрдсай представила молодых людей друг другу, возможно несколько неуклюже, и поспешила к миссис Фарриндер.

Бэзил Рэнсом уже успел заметить доктора Пренс. Ему вовсе не было скучно, и он внимательно разглядывал присутствующих, строя различные догадки на их счет. Маленькая леди-доктор показалась ему прекрасным экземпляром женщины-янки, которая в консервативном представлении детей хлопковых штатов являлась продуктом образовательной системы Новой Англии, с ее нездоровым климатом, пуританским воспитанием и отсутствием галантности. Сухая и строгая, без единого женственного изгиба и лишенная изящества, она, казалось, не просила милостей у судьбы и сама не была склонна их раздавать. Но Рэнсом заметил, что она не была энтузиастом, что после маленькой стычки с пышущей энтузиазмом кузиной не могло его не обрадовать. Она была больше похожа на мальчишку, и надо отметить, не на пай-мальчика. Было очевидно, что если бы она была мальчиком, то прогуливала бы школу ради своих экспериментов в механике или естествознании. Она бы даже была больше похожа на девочку, чем сейчас. За исключением умного взгляда, иных внешних достоинств в ней не наблюдалось. Рэнсом спросил ее, знакома ли она со львицей, и на ее вопросительный взгляд пояснил, что он имел в виду знаменитую миссис Фарриндер.

— Не знаю, могу ли я сказать, что мы знакомы. Но я слышала ее выступление и заплатила за него свои полдоллара, — мрачновато ответила она.

— Так она убедила вас? — спросил Рэнсом.

— Убедила в чем, сэр?

— Что женщины превосходят мужчин.

— Ох, прошу вас! — сказала она, раздраженно вздохнув. — Думаю, я знаю о женщинах побольше миссис Фарриндер.

— И надеюсь, вы не разделяете ее мнения, — сказал Рэнсом, посмеиваясь.

— Мужчины и женщины для меня одинаковы. Я не вижу большой разницы. Обоим полам есть к чему стремиться, они все еще далеки от идеала.

И на вопрос Рэнсома о характере этого идеала она добавила-.

— Они должны жить лучше — вот что они должны делать.

И еще сказала, что, на ее взгляд, они все слишком много говорят. Эта мысль так долго преследовала самого Рэнсома, что он немедленно ощутил сердечное расположение к доктору и воздал должное ее мудрости, произнеся цветистый комплимент в южном стиле, чем вызвал подозрительный взгляд ее проницательных глаз. Он догадался, что и сам кажется ей одним из тех, кто много говорит, а она не расположена к общим разговорам. В любом случае ему следовало заметить, что они собрались здесь ради лекции миссис Фарриндер, которая по какой-то причине медлит с началом.

— Да, — сказала доктор Пренс довольно сухо. — Именно за этим мисс Бёрдсай позвала меня. Ей казалось, я ни за что не захочу это пропустить.

— Принимая во внимание вышесказанное, рискну предположить, вы не сильно расстроитесь, если речи не будет, — сказал Рэнсом.

— Все же у меня есть работа, и я не хочу, чтобы кто-то учил меня, что именно может делать женщина, — объявила доктор Пренс. — Однако миссис Фарриндер может пролить свет на некоторые вещи, если попытается. В остальном же я знакома с ее системой и знаю все, что она может сказать.

— И что именно она хочет сказать, продолжая хранить молчание?

— Ну, это значит, что женщины дожидаются подходящего момента. В конце концов, вся речь пойдет об этом. И мне это известно без ее пояснений.

— И вы не сочувствуете подобному стремлению?

— Не думаю, что я способна на сантименты, — сказала доктор Пренс. — Здесь хватает сочувствия и без меня. Если женщины выжидают, я нахожу это естественным. Впрочем, мужчины ведут себя так же. Единственное, что мне неясно, — касается ли меня лично этот призыв и должна ли я чем-то пожертвовать ради этого. Я ведь не считаю наше время подходящим для переворота.

Эта маленькая леди, жесткая и формальная, очевидно не забивающая себе голову великими свершениями, все больше и больше интересовала Бэзила Рэнсома, который, как и следовало опасаться, был отпетым циником. Он спросил ее, знакома ли она с его кузиной, мисс Чанселлор, указав на Олив, сидящую рядом с миссис Фарриндер; она, наоборот, верит в лучшие времена, питает симпатию к движению и, как ему кажется, готова пойти ради него на любые жертвы.

Доктор Пренс бросила через всю комнату взгляд на Олив и сказала, что не знает ее, но знает многих девушек, подобных ей, которых навещает во время болезни.

— Кажется, миссис Фарриндер устроила ей частную лекцию, — заметил Рэнсом.

— Тогда ей придется заплатить за это!

Доктор уже успела пожалеть о своих пятидесяти центах и испытывала смутное раздражение по отношению к поведению представительниц своего пола. Рэнсом находил это раздражение вполне справедливым, но решил перевести разговор с женского вопроса на присутствующих мужчин. Он безуспешно попытался дать ей возможность завести разговор на другую тему, но увидел, что у доктора нет других интересов, кроме исследований, от которых ее оторвали, и что она сама не в состоянии задавать ему личные вопросы. Она знала двух или трех джентльменов, которых раньше встречала у мисс Бердсай. Разумеется, главным образом ей были знакомы именно дамы — еще не пришло время, когда мужчины посылали бы за доктором-женщи-ной, и она надеялась, что это время никогда не наступит; хотя многим казалось, что именно за это борются женщины-медики. Она знала мистера Пардона, молодого человека лет тридцати, с бакенбардами и рано поседевшими волосами. Он был редактором и часто писал под своим именем. Возможно, Бэзил читал некоторые его работы. Он был известен в журналистских кругах, и хотя она сама его не читала, но полагала довольно способным. Она вообще читает не много и не для развлечения. Ей казалось, впрочем она могла и ошибаться, что иногда Пардон писал в «Транскрипт», а она читала только этот журнал.

Другой знакомый ей мужчина, хотя она и не была знакома с ним лично, был высокий бледный господин с черными усами и в очках. Она знала о нем, потому что встречала в обществе, и ближе знать не желала. Если бы он подошел и заговорил с ней, а он, казалось, собирался сделать именно это, она бы холодно и односложно отвечала на его вопросы, и не стала бы спорить, если бы он нашел ее слишком сухой. Немного сухости не повредило бы ему самому. Что с ним не так? Ей казалось, она упомянула, что он был гипнологом, приверженцем чудесных исцелений. Она не верила в его систему или в его способности, что было одно и то же. Она только знала, что ее несколько раз вызывали к дамам, с которыми он работал и у которых отнял драгоценное время. Он много говорил о том, в чем не разбирался, и она заметила, что он довольно невежественен в вопросах физиологии. Она не была педантом, но ей казалось, что человек, занимающийся таким делом, должен что-то знать, прежде чем брать на себя ответственность. Доктор Пренс предположила, что

Бэзил может счесть ее слишком эмоциональной, но он задал ей вопрос, на который она не могла ответить иначе. Она бы не допустила, чтобы гипнолог возложил свои руки на кого-то из ее близких. Все, что не делается языком, делается руками!

Бэзил почувствовал, что доктор очень раздражена и что подобная откровенность ей непривычна, как члену общества, в котором любое резкое высказывание вызывало всеобщее молчание. Но он тут же вознес мысленную хвалу ее раздражению: для него оно было очень показательно. Желая продолжить разговор, он спросил, кто эта хорошенькая рыжеволосая девушка, которую он только что заметил. Это мисс Таррант, дочь целителя. Разве она не назвала его имени? Его зовут Села Таррант — это если Рэнсому захочется однажды послать за ним. Доктор Пренс не была с ней знакома, но слышала, что девушка обладает даром гип... — нет, она не это хотела сказать. Как дочь столь талантливого человека, она просто обязана быть одарена. Возможно, у нее талант собеседницы. Или способность воскрешать мертвых? Она могла бы продемонстрировать его, раз уж ничего не происходит. Да, она прехорошенькая, но у нее есть определенные признаки малокровия, и доктор Пренс не удивилась бы, если бы узнала, что она ест много конфет. Бэзил нашел девушку красивой и отметил, что это первая красавица, встреченная им в Бостоне. Она разговаривала с несколькими женщинами на другом конце комнаты, постоянно обмахиваясь большим красным веером. Она казалась неспокойной, ерзала на месте и имела вид человека, который, что бы он ни делал, всегда хотел заняться чем-то другим. Когда люди слишком долго ее разглядывали, она смотрела на них в ответ, поэтому ее очаровательные глаза несколько раз встретились с глазами Бэзила Рэнсома. Но они чаще смотрели в сторону миссис Фарриндер, и было заметно, что девушка восхищалась этой женщиной и почитала за честь находиться с ней рядом. Очевидно, она наслаждалась компанией, в которой оказалась после своей недавней ссылки на Запад, и воспринимала этот вечер как возможность вернуться к интеллектуальной жизни. Бэзил втайне пожалел, что его кузина, уж коли судьба наградила его подобным родством, не была хоть немного похожа на эту рыжеволосую красавицу.

К этому времени в обществе ощущалось некоторое волнение, и несколько дам, обеспокоенных бесплодным ожиданием, покинули свои места и подошли к миссис Фарриндер, окруженной поклонниками. Мисс Бердсай очень тактично поторопила ее, заметив некоторую враждебность публики. На самом же деле враждебности вовсе не было, напротив, было слишком много симпатии.

— Мне не требуется симпатия, — сказала миссис Фарриндер со спокойной улыбкой, обращаясь к Олив Чанселлор. — Я испытываю больше воодушевления, когда встречаюсь с предрассудками, фанатичным консерватизмом и несправедливостью, ополчившимися против меня. Тогда я ощущаю себя Бонапартом накануне одного из своих великих сражений. Да, мне требуются враждебные силы, чтобы сразиться с ними.

Олив подумала о Бэзиле Рэнсоме. Смог бы он составить эту враждебную силу? Она упомянула о нем миссис Фарриндер, которая выразила искреннюю надежду, что если ему не близки их общие принципы, то он мог бы взять слово и обозначить свои позиции.

— Я была бы счастлива ответить ему, — сказала миссис Фарриндер с необыкновенной мягкостью. — В любом случае я была бы рада обменяться с ним мнениями.

Олив почувствовала глубокую тревогу при мысли о публичном споре этих двух энергичных людей (у нее сложилось впечатление, что Бэзил был именно таким), и не потому, что она сомневалась в счастливом исходе диспута. Олив полагала, что в этом случае она бы оказалась в двусмысленном положении человека, впустившего агрессора, а она испытывала ужас перед всякой двусмысленностью.

Мисс Бёрдсай не стала обижаться, пусть она и пригласила сорок человек для того, чтобы послушать миссис Фарриндер, которая не желала выступать. Но у нее была такая благородная причина! Было что-то героическое и демократичное в ее предлоге, поэтому мисс Бёрдсай не могла сердиться и отошла, чтобы вынужденно огорчить своих гостей, надеясь, что и они сочтут причину достойной.

— Но мы могли бы немного притвориться ее противниками, чтобы расшевелить ее, разве нет? — спросила она господина Тарранта, который сидел со своей супругой в добровольном, но не в высокомерном отдалении от остальной компании.

— Ну, не знаю, мне казалось, мы здесь все солидарны, — ответил он, оглядывая комнату с широкой улыбкой, которая образовала вокруг его большого рта две глубокие морщины, похожие на крылья летучей мыши, и обнажила ряд крупных, даже хищных зубов.

— Села, — сказала его жена, кладя руку на рукав его плаща, — может быть, мисс Бёрдсай было бы интересно послушать Верину?

— Если вы хотите сказать, что она поет, то мне очень жаль, но у меня нет пианино, — поспешила ответить мисс Бёрдсай, вспомнив про некий талант Верины.

— Ей не потребуется пианино или что-либо еще, — ответил Села, не обращая внимания на супругу. Нежелание быть в долгу составляло его характерную черту, он предпочитал ничему не удивляться и всегда быть наготове.

— Не знаю, будет ли пение интересно всем присутствующим, — промямлила мисс Бёрдсай, обдумывая предстоящую замену неудавшемуся мероприятию.

— Вы увидите, что это не пение, — заявила миссис Таррант.

— Что же это тогда?

— О, это нечто вдохновенное! — сказал мистер Таррант, и морщины на его лице разгладились.

— Ну, если вы можете ручаться... — ответила мисс Бёрдсай с рассеянным смешком, лишенным всякого скептицизма.

— Я думаю, вам понравится, — сказала миссис Таррант, поднимая руку в короткой перчатке и усаживая рядом с собой мисс Бёрдсай, после чего супруги наперебой принялись объяснять ей, на что способно их дитя.

В это самое время Бэзил Рэнсом признался доктору Пренс, что несколько разочарован. Он ожидал большего и хотел услышать новые истины. Миссис Фарриндер так и не покинула своего укрытия, как он выразился; ему же хотелось не только посмотреть на этих уважаемых людей, но и послушать их.

— А я вот не разочарована, — сказала несгибаемая маленькая докторша. — Если бы здесь были подняты какие-то важные вопросы, мне пришлось бы остаться.

— Надеюсь, вы не собираетесь уходить.

— Мне необходимо продолжить исследование. Я не хочу, чтобы мужчины-медики меня опередили.

— Ах, никто и никогда вас не опередит, я в этом уверен. К тому же красивая молодая леди собирается говорить с миссис Фарриндер. Видимо, она будет упрашивать ее начать речь. Миссис Фарриндер не сможет перед этим устоять.

— В таком случае я ускользну до того, как она это сделает. Спокойной ночи, сэр! — сказала доктор Пренс.

К этому моменту Рэнсому уже казалось, что он смог ее приручить, как если бы она была диким зверьком — пугливой ланью или рысью, которая научилась стоять смирно, пока вы ее гладите, или даже подавать лапу. Она служила здравоохранению и сама была здорова, и, если бы его кузина принадлежала к ее типу Бэзил чувствовал бы себя куда счастливей.

— Спокойной ночи, доктор! — ответил он. — Но, в конце концов, вы так и не сказали мне, что думаете о женском предназначении.

— О каком именно предназначении? Их предназначение — заставлять людей терять время. Я же не хочу, чтобы кто-то говорил мне, чем мне стоит заняться.

И она тихо отошла от него, как если бы покинула его палату при больничном обходе. Он увидел, как она приблизилась к двери, все еще открытой после прихода припозднившихся гостей, задержалась на мгновение, окинув взглядом собрание, и скрылась из виду. Рэнсом заметил, что ее раздражало и тяготило напоминание о том, что она бесправная женщина. Более того, она имела привычку об этом забывать, поскольку пользовалась всеми правами, на которые ей хватало времени. Он был уверен, что, как бы ни сложилась судьба женского движения в целом, ее личная революция уже увенчалась успехом. 

 ГЛАВА 7

Не успела доктор уйти, как к Бэзилу подошла мисс Чансел-лор. Ее глаза как бы говорили: «Мне все равно, здесь вы или нет, — я чувствую себя прекрасно!» Однако вслух она произнесла нечто более любезное. Она спросила, не откажет ли он ей в удовольствии представить его миссис Фарриндер. Рэнсом с присущей ему южной галантностью согласился, и его собеседница тут же встала, чтобы ввести его в кружок, образовавшийся вокруг миссис Фарриндер. Ей это предоставляло возможность оправдать свою репутацию обладательницы изящных манер, а также поразить Рэнсома достоинством при разговоре и благородством стиля, недостижимыми даже для самых лучших и многообещающих дочерей его южной родины. Будто она знала, что он не готов к тем переменам, за которые она ратует, и желала показать ему, что даже к отсталому южанину представительницы ее пола могут быть великодушны. Это знание о его тайном недоверии виделось ему в лицах окружающих дам, чьи внимательные взгляды, впрочем (его же никому не представили), выражали жалость, а не презрение. Он чувствовал на себе взгляды зрелых женщин, видел непослушные пряди, выбивающиеся из-под темных шляпок, склонившиеся вперед головы, как будто они выжидают, прислушиваются. И не было среди них ни одного светлого или радостного лица, за исключением той девушки с красивыми волосами, которую он заметил ранее и которая теперь тихо сидела в стороне от основного собрания. Он вновь встретился с ней глазами — она тоже наблюдала за ним. Видимо, потому, решил он, что миссис Фарриндер, которой его кузина, должно быть, уже выдала нелестную рекомендацию о нем, захочет с ним поспорить, и девушке любопытно, сумеет ли он собраться и с честью выйти из этого положения. Если она поднимет тему сухого закона, он будет вынужден принять вызов, так как идея о вмешательстве властей в этот вопрос наполняла его яростью. Ему нравилось иногда выпить, и, по его глубокому убеждению, цивилизация окажется в опасности, если поддастся толпе голосящих женщин, — я всего лишь передаю его формулировку, — пожелавших запретить джентльмену пропустить стаканчик. Миссис Фарриндер доказала ему, что он не вызывает у нее опасений. Она спросила, не даст ли он собравшимся краткую характеристику социальной и политической обстановки на Юге. Он попросил извинить его, одновременно выражая глубокую благодарность за оказанное доверие и посмеиваясь в душе над идеей сымпровизировать подобную лекцию. Он посмеивался и когда поймал на себе взгляд мисс Чанселлор, говоривший: «Что ж, я и так была о вас невысокого мнения!» Говорить с этими людьми о Юге — если бы они только знали, насколько глупой казалась ему эта мысль! Он нежно любил свою родину, и чувство глубокой привязанности к ней делало подобное выступление перед сборищем фанатиков с Севера настолько же невозможным, как если бы он прочел вслух письма матери или любовницы. Молчать о Юге, не трогать его грязными руками, оставить его наедине с его ранами и воспоминаниями, не выставлять на всеобщее обозрение ни его невзгоды, ни его надежды, но ждать, как подобает ждать мужчине, медленного разумного излечения временем — вот чего в душе хотел Рэнсом, и, по его мнению, меньше всего он мог помочь этому, развлекая гостей мисс Бёрдсай.

— Мы очень мало знаем о женщинах Юга. У них совсем нет права голоса, — заметила миссис Фарриндер. — Насколько мы можем на них рассчитывать? В каком количестве вольются они в наши ряды? Мне советовали не выступать с лекциями на Юге.

— Ах, мадам, это было очень жестоко по отношению к нам! — галантно воскликнул Бэзил Рэнсом.

— А мне оказали великолепный прием прошлой весной в Сент-Луисе, — раздался над головами собравшихся прекрасный молодой голос, который, как выяснил Бэзил, когда вслед за всеми обернулся на его звук, принадлежал хорошенькой рыжеволосой девушке. Она слегка покраснела, увидев, какой эффект произвело ее высказывание, и стояла, улыбаясь собравшимся.

Миссис Фарриндер благосклонно обратила к ней чело, хотя даже существование девушки было для нее неожиданностью.

— В самом деле... И какова же была тема выступления?

— История, современное положение и перспективы нашего пола.

— Что ж, Сент-Луис едва ли можно отнести к Югу, — заметила одна из женщин.

— Уверен, юная леди имела бы не меньший успех в Чарльстоне или Новом Орлеане, — возразил Бэзил Рэнсом.

— О, я хотела бы поехать дальше на Юг, — продолжила девушка, — но там у меня нет друзей. У меня друзья в Сент-Луисе.

— Вам не следует рассчитывать на друзей где бы то ни было, — сказала миссис Фарриндер тоном, который вполне объяснял ее репутацию. — Мне хорошо известно о лояльности Сент-Луиса.

— Что ж, теперь вы должны позволить мне представить вам мисс Таррант. Она просто умирает от желания познакомиться с вами, миссис Фарриндер, — произнес один из джентльменов, тот самый молодой человек с седыми волосами, которого доктор Пренс упомянула Рэнсому как известного журналиста. До этого момента он тоже слонялся где-то на задворках собрания, но сейчас осторожно пробирался к ним, ведя за собой дочь гипнотизера.

Девушка рассмеялась и зарделась еще сильнее, отчего ее лицо приобрело нежнейший розоватый оттенок. Она выглядела очень молодой, худенькой и открытой, и миссис Фарриндер провела ее к софе, которую только что покинула Олив Чанселлор.

— Я очень хотела познакомиться с вами. Я безмерно вами восхищаюсь. Я надеялась, что вы расскажете что-нибудь сегодня. Такое счастье — видеть вас, миссис Фарриндер, — так она говорила, пока собравшиеся смотрели на них с большим интересом. — Вы не знаете, кто я. Я просто девушка, которая хотела бы поблагодарить вас за то, что вы сделали для нас. За то, что вы говорили для нас, молодых девушек, столько же, сколько и... сколько и... — Она замешкалась, огляделась вокруг с горящими глазами и снова встретилась взглядом с Бэзилом Рэнсомом.

— Столько же, сколько и для пожилых дам, — добродушно закончила миссис Фарриндер. — Похоже, вы довольно красноречивы.

— Она так красиво говорит — если бы ей только дали слово, — заметил молодой человек, представивший ее, — у нее новый стиль, довольно оригинальный.

Он стоял скрестив руки и с улыбкой наблюдал результат своих стараний — встречу двух женщин. И Бэзил Рэнсом, вспомнив слова мисс Пренс и то, что он сам слышал о нью-йоркских газетах и о том, откуда они черпают сведения, сразу понял, что журналист видит здесь достойную тему для статьи.

— Мое дорогое дитя, если вы хотите выступить, я призову всех к порядку, и вас выслушают, — сказала миссис Фарриндер.

Девушка посмотрела на нее с безграничным доверием:

— Если бы я могла сначала услышать вас — просто для создания подходящей атмосферы...

— Нет у меня никакой атмосферы! Я имею дело только с фактами, суровыми фактами, — ответила миссис Фарриндер. — Вы когда-нибудь слышали меня? Если да, то вы знаете, насколько я резкая.

— Слышала ли я вас? Да я жила вами! Ваши выступления для меня так много значат. Спросите мою мать, если не верите!

Она говорила искренне от первого слова до последнего, и так открыто и уверенно, что создавалось впечатление заранее подготовленного текста. И в то же время в ее манере речи была странная спонтанность, непритворный энтузиазм и невинность. Если здесь и было актерство, то прирожденное. Она смотрела на миссис Фарриндер, и все ее чувства отражались в ее улыбающихся глазах. Эта дама давно стала объектом поклонения и привыкла, что коллективное сердце представительниц ее пола принадлежит ей. Но сейчас она явно была озадачена такой неожиданной формулировкой благодарности; и ее глаза изучали девушку несколько настороженно, пока она в глубине своей выдающейся личности спрашивала себя, кто она, эта мисс Таррант, — многообещающая молодая женщина или просто юная выскочка. Вывод, к которому она пришла, однако, не отвечал на этот вопрос. Она сказала:

— Нам нужна молодежь — конечно же, нам нужна молодежь!

— Кто это очаровательное создание? — услышал Бэзил Рэнсом низкий приглушенный голос своей кузины.

Она задала этот вопрос Маттиасу Пардону, молодому человеку, который привел мисс Таррант. Рэнсом не знал, знакома ли мисс Чанселлор с этим человеком, или это любопытство толкнуло ее на вопрос. Он был рядом с ними и услышал ответ мистера Пардона:

— Дочь доктора Тарранта, врача-гипнотизера, мисс Верина. Она великолепный оратор.

— Что вы имеете в виду? — спросила Олив. — Она выступает на публике?

— О да, и она имела большой успех на Западе. Я слышал ее прошлой весной в Топике. Говорят, она великолепна. Не знаю, в чем секрет, но это очень впечатляюще, так свежо и поэтично. Должно быть, это в ней от отца. — И мистер Пардон жестом подчеркнул последнее свое высказывание.

Олив Чанселлор ничего не ответила и лишь издала тихий нетерпеливый вздох. Ее внимание полностью переключилось на девушку которая обеими руками держала руку миссис Фар-риндер и умоляла ту сказать вступительное слово.

— Мне нужна отправная точка, — говорила она. — Всего две-три из ваших великих мудрых мыслей.

Бэзил встал рядом с кузиной. Он заметил вслух, что Верина очень красива. Олив мгновенно повернулась, взглянула на него и затем сказала:

— Вы так думаете? — и немного погодя добавила: — Вы, должно быть, ненавидите это место!

— О, не сейчас, когда нас ожидает такая потеха, — ответил Рэнсом добродушно, хотя и немного грубовато.

Едва он так сказал, как вновь возникла мисс Бердсай в сопровождении гипнолога и его жены.

— Я смотрю, вам удалось ее разговорить, — сказала мисс Бердсай миссис Фарриндер.

Мысль о том, что Верину требовалось «разговорить», вызвала у Бэзила Рэнсома приглушенный смешок — явный признак того, что для него потеха уже началась, и это добавило на его счет еще один убийственный взгляд Олив.

— Вот ее отец, доктор Таррант, он обладает удивительным даром, и ее мать — дочь Абрахама Гринстрита, — представила своих спутников мисс Бёрдсай.

Она была уверена, что миссис Фарриндер заинтересуется, а ей искренне хотелось развлечь ораторшу. Затем мисс Бёрдсай обратилась к присутствующим, стараясь привлечь внимание даже самых далеко сидящих гостей и, видимо, чувствуя облегчение оттого, что такая необычайно одаренная девушка оказалась здесь в тот момент, когда знаменитость большего масштаба показала всю прихотливость гениальной натуры. Прихотливость отчасти выразилась в том, что миссис Фарриндер — читателю, верно, нелегко уследить за ее переменчивым настроением, — похоже, решила высказать кое-какие мысли. Так что хозяйке дома осталось только выразить общее мнение, что всем доставит огромное удовольствие послушать представителей старой и новой школы.

— Что ж, возможно, вы разочаруетесь в Верине, — сказала миссис Таррант с налетом печального неодобрения и, подобрав манто, села на краешек стула как бы в ожидании, что кто-то продолжит говорить.

— Это не я, мама, — веско заметила Верина, отвернувшись от миссис Фарриндер и потупившись.

При всем уважении к миссис Таррант, нужны были дополнительные пояснения, поскольку молодая леди еще не до конца высказала свою точку зрения. Мисс Бёрдсай чувствовала это, но ничем не могла помочь и поэтому принялась, со свойственной ей всеобъемлющей открытостью в отношении всех и каждого, за любезное повествование, в котором вновь фигурировал Абрахам Гринстрит, а поразительные методы лечения доктора Тарранта расписывались во всех подробностях. Без преувеличений, в которых мисс Бёрдсай никогда не была замечена, она назвала успех Верины на Западе признанным чудом в век новых откровений. Обо всем этом она слышала в подробностях всего десять минут назад от родителей девушки, но ее гостеприимная душа уже впитала и приняла эти свидетельства как свои собственные. И если сей отчет был не очень ясным, то в ее оправдание следует добавить, что пока никто не мог ничего сказать о Верине Таррант, так как еще никто ее не слышал. Миссис Фарриндер была заметно раздражена. По-видимому, она сочла семейство Таррант излишне экстравагантным и не заслуживающим доверия. Она холодно смотрела на Селу и его жену как на парочку шарлатанов.

— Встаньте и скажите нам все, что считаете нужным, — с некоторой суровостью приказала она девушке, которая молча подняла на нее по-прежнему нежные глаза и затем посмотрела на отца. Тот, казалось, услышал призыв, которому невозможно противиться. Он озарил собравшихся блеском всех своих зубов и сказал, что эти лестные намеки его нимало не смущают, поскольку успех, который он и его дочь имели, был абсолютно объективным, — он с нажимом произнес последнее слово. Все только что слышали, как она сказала: «Это не я, мама». И он, и миссис Тар-рант, и его дочь одинаково уверены, что это была не она. Это некая сила извне говорила, используя ее тело. Он не может сказать, почему его дочь избранная, но похоже, что это действительно так. Он ощутил это однажды, положив свою ладонь на ее руку, чтобы успокоить. Так получилось, что на Западе этот дар обрел форму выдающегося красноречия. Она легко говорила с высокообразованной, культурной аудиторией. Она давно поддерживала движение за освобождение женщин от всех видов угнетения, это интересовало ее еще в детстве. Он мог бы упомянуть, что в возрасте девяти лет она назвала свою любимую куклу Элизой П. Мозли — в честь великой и почитаемой всеми предшественницы женского движения. И сейчас Верина была проводником некой сущности, каковым проводником, возможно, и была Элиза П. Мозли. Начав говорить, Верина уже не могла себя контролировать. Окружающие могут сами судить, насколько это уникальное явление. Вот почему он хотел немного поведать о собственном чаде до того, как дамы и господа услышат ее. Если Верина этим вечером настроится на нужный лад, всем будет интересно. Он лишь просил несколько минут тишины, пока его дочь прислушивается к внутреннему голосу.

Несколько дам заявили, что это доставит им удовольствие, и выразили надежду, что мисс Таррант сегодня в полной готовности. Их тут же поспешили поправить другие, напомнившие, что это не она говорит — и поэтому ее готовность не играет никакой роли. А джентльмен добавил, что среди присутствующих наверняка есть и те, кто беседовал с самой Элизой П. Мозли.

Между тем Верина, полностью погрузившаяся в себя и никак не реагировавшая на публичное обсуждение ее мистических способностей, вновь обернулась к миссис Фарриндер и с очаровательной кротостью спросила, не скажет ли та что-нибудь, просто чтобы придать ей смелости. К этому времени миссис Фарриндер уже была мрачнее тучи. Она встретила свою очаровательную просительницу с суровостью Юноны. Она не одобряла речь доктора Тарранта, и ей все меньше и меньше хотелось связываться с этим торговцем чудесами. Абрахама Гринстрита было бы достаточно, но Абрахам Гринстрит уже в могиле. А Элиза П. Мозли не лезла ни в какие ворота. Бэзилу Рэнсому было интересно, наглость или невинность мисс Таррант вызвали отчужденность и самодовольство старшей леди. В этот момент он услышал, как Олив Чанселлор у него под боком дрожащим от возбуждения голосом внезапно воскликнула:

— Пожалуйста, начинайте! Голос, человеческий голос — вот чего мы хотим!

— Я буду говорить после вас, и если вы шарлатанка, я вас разоблачу, — сказала миссис Фарриндер, скорее величественно, чем шутливо.

— Я думаю, мы все готовы и будем соблюдать тишину, — заметила мисс Бёрдсай.

 ГЛАВА 8

Верина Таррант Встала и вышла к своему отцу на середину комнаты; Олив Чанселлор вернулась на свое место возле миссис Фарриндер, а гости мисс Бёрдсай, сгорая от любопытства, расселись по своим местам или расположились вдоль голых стен гостиной. Верина взяла руки отца в свои и на какое-то мгновение замерла, обратив глаза к присутствующим. Ее мать со странным вздохом подвинула ей стул, на котором сама до этого сидела, и Верина, опустив отцовские руки, села. Она сидела с закрытыми глазами, когда отец положил на ее голову свою длинную худую ладонь. Бэзил Рэнсом наблюдал за этим действом с большим интересом, главным образом из-за девушки, которая интриговала и забавляла его. В ней было больше цвета, чем в ком бы то ни было из присутствующих; все краски, какие только можно было отыскать во всем этом блеклом, выцветшем обществе, собранном мисс Бёрдсай, собрались в этой привлекательной, но неоднозначной молодой особе. В ее отце, напротив, не было ничего загадочного. Рэнсом возненавидел его с того самого момента, как  от открыл рот. Папаша был в высшей степени фамильярен и соответствовал своему образу банального авантюриста — насквозь фальшивый, хитрый и вульгарный, худшее порождение рода человеческого. Печально было осознавать, что такой человек — отец красивой и хрупкой девушки, которая, очевидно, была довольно умна, независимо от наличия у нее таланта. Ее бледная пышная мать, сидящая в углу, была больше похожа на леди. «Хотя леди должно быть стыдно связываться с шарлатаном!» — сказал про себя Рэнсом в привычной уничижительной манере, позаимствованной им из старинной английской литературы. Он встречал таких, как Таррант, довольно часто в разрушенных войной южных штатах в тяжелый период Реконструкции и, по его собственному мнению, не раз «вздувал» их на политических дебатах. В глубине души Бэзил не сомневался, что Верина всего лишь шарлатанка, и ему казалось справедливым, что миссис Фарриндер придерживалась того же мнения. Никогда еще ему не доводилось встречать такого странного сочетания: у нее было прелестнейшее, прямо-таки неземное лицо, но при этом она вся была словно освещена искусственным светом, подобно музейному экспонату или участнице какой-нибудь театральной труппы, и эта театральность выражалась даже в деталях ее одежды. Он бы ничуть не удивился, если бы она вдруг достала кастаньеты или принялась бить в бубен.

Маленькая доктор Пренс, с присущей ей рассудительностью, заметила, что девушка страдает малокровием и что она мошенница. Справедливость второго предположения еще предстояло доказать, однако Верина действительно выглядела довольно бледной, как и многие женщины с этим особенным рыжим оттенком волос, который создает ощущение, что вся кровь от лица отхлынула к волосам. И все же было что-то естественно яркое и чистое в этой юной леди, сильной и гибкой, с лучистыми глазами, с яркими губами и волосами, собранными в замысловатый жгут. Ее диковинные сияющие влажные глаза переливались как драгоценные камни, когда она улыбалась, и, хотя она была невысокого роста, свою маленькую голову несла так, словно была выше остальных. Рэнсому даже почудилось в ней что-то восточное, хотя она и была лишена восточной смуглости. Будь у нее козочка, она бы сошла за Эсмеральду, пусть Рэнсом и довольно смутно припоминал, кто такая эта Эсмеральда. Верина была одета в светло-коричневую блузу причудливого покроя и желтую юбку, подпоясана широким малиновым кушаком с пряжкой на боку. Янтарное ожерелье, опутывающее шею в два ряда, спадало на ее невысокую юную грудь. Надо сказать, что, несмотря на ее мелодраматический внешний вид, ничто не предвещало сколько-нибудь мелодраматический характер предстоящего выступления. Она сидела спокойно, во всяком случае, сложила свой огромный веер, а отец тем временем продолжал таинство погружения дочери в транс. Рэнсом переживал, не усыпит ли он ее окончательно: несколько минут ее глаза оставались закрытыми, и он услышал, как стоящая рядом с ним дама, видимо знакомая с подобными явлениями, сказала, что она «уходит». Представление пока не впечатляло, хотя вид девушки, неподвижно, словно живая статуя, сидящей перед толпой, был приятен. Доктор

Таррант ни на кого не смотрел, пока настраивал дочь на нужный лад; его взгляд блуждал вокруг карниза, и он скалил зубы воображаемой публике на галерке.

— Тише, тише, — бормотал он время от времени. — Он придет, дитя мое! Соберись с духом, позволь ему работать! Он придет, просто позволь ему это сделать. Ты должна позволить духу войти, когда он захочет.

На мгновение он вскинул руки, чтобы избавиться от длинных рукавов плаща, которые спадали, скрывая кисти. Рэнсом отмечал про себя все эти незначительные и незаметные для других детали. Он увидел и ожидание на лице кузины, обращенном на юную пророчицу. В нем самом стало нарастать нетерпеливое раздражение, не из-за нравоучительного голоса, который ненадолго замолк, а из-за таинственных пассов Тарранта: они до такой степени возмущали Рэнсома, будто он сам чувствовал прикосновение его рук, которые, казалось, оскорбляли неподвижную девушку. Эти руки заставляли Бэзила нервничать, вызывали в нем беспричинную злобу, и только позже он задавался вопросом, чем же они его так раздражали и имел ли этот торговец чудесами право на подобные манипуляции с собственной дочерью. Рэнсом почувствовал облегчение, когда Верина встала, отодвинувшись от отца и оставив его в тени, как если бы его часть представления окончилась. Девушка стояла теперь со спокойным лицом и невидящими глазами, серьезная и сосредоточенная, и после небольшого промедления начала говорить. Она начала бессвязно, почти неслышно, как будто говорила во сне, и Рэнсом не мог разобрать ни слова. Все это казалось ему в высшей степени странным, и он спрашивал себя, что сказала бы доктор Пренс, будь она здесь.

— Она просто собирается с духом, ждет его голоса. Она выйдет из этого состояния в полном порядке, — сказал низкий голос гипнотизера.

Судя по всему, выражение «собирается с духом» он понимал буквально. Но он оказался прав, и Верина совсем скоро очнулась, словно от сладкого сна, произведшего на нее столь странный эффект. Она вновь заговорила — сначала медленно и осторожно, будто прислушиваясь к словам невидимого суфлера, шепчущего ей отдельные фразы откуда-то очень издалека, из-за кулис мира. Затем память или вдохновение вернулось к ней, и она полностью отдалась ему. В течение десяти минут, как показалось Рэнсому, хотя он и потерял всякий счет времени, публика, то есть он, упрямец-южанин, миссис Фарриндер и мисс Чанселлор, зачарованно внимала каждому ее слову. Позже он пытался подсчитать, как долго она говорила, и пришел к выводу, что эта странная, страстная, неподготовленная, абсурдная и пленительная речь длилась не менее получаса. Ему было совсем не важно, что именно она говорила, он меньше всего заботился о смысле сказанного, понимая только, что вся речь была посвящена доброте и мягкости женщины, попираемой на протяжении многих веков железной пятой мужчины. Она говорила о равенстве женщин или даже об их превосходстве (в чем он не был уверен). Она говорила о том, что настанет и их день, о всеобщем сестринстве, о долге женщин по отношению к себе и друг к другу. Но даже предмет «доклада», по мнению Рэнсома, не смог испортить особой атмосферы. Вовсе не ее слова, хотя она и сказала несколько впечатляющих вещей, производили такой эффект, а образ свежей, нарядно одетой девушки, чей порыв столь чист и искренен. Когда ей удалось завоевать доверие, она открыла глаза, мягкий блеск которых только добавил очарования ее выступлению. Эта речь изобиловала фразами из школьного лексикона, заученными клише, детскими логическими ошибками и полетами фантазии, которые действительно могли принести ей успех в Топике, хотя Рэнсому показалось, что, даже если бы выступление оказалось гораздо хуже, результат бы не изменился, поскольку сила аргументов здесь не имела особого значения. Они присутствовали на персональной выставке одного художника, и этот художник был уникален. Рэнсом догадывался, что в Бостоне были и другие круги, чей придирчивый вкус Верина могла оскорбить своим дерзким выступлением, но он чувствовал, что его собственную непреходящую жажду она сумела утолить. Он был консерватором до мозга костей, и его ум был закален против проповедуемых ею глупостей, вроде женских прав, равенства полов и суфражизма, который должен привести американских матерей в сенат, но и это сейчас не имело особого значения. Она и сама не знала, что говорила, поскольку большую часть ее мыслей внушил ей отец, и она могла бы с таким же успехом говорить о чем угодно. Ибо ее естественной потребностью было не обращать других в эту нелепую веру, но высказываться в свободной юношеской манере нежным переливчатым голосом, покачивая замысловатой косой, словно наяда, поднимающаяся на гребне волны. Казалось, ее сокровенным желанием было угодить каждому, кто в этот момент был рядом, и она испытывала счастье при мысли, что ей это удалось. Я не знаю, был ли Рэнсом осведомлен о том, что эту черту часто приписывали мисс Таррант, намекая на ее возможную поверхностность; он же предпочитал верить, что она была столь же невинна, сколь и прекрасна, и считать, что эту восхитительную вокалистку просто заставили исполнять скверную мелодию. И действительно, как же красиво эта мелодия звучала в ее устах!

— ...конечно, я обращаюсь только к женщинам, к моим дорогим сестрам; я не обращаюсь к мужчинам, ибо не жду, что им придутся по вкусу мои слова. Они делают вид, что восхищаются нами, но я бы предпочла, чтобы они меньше восхищались и больше доверяли нам. Я не знаю, за какие ужасные провинности они устраняют нас от всяких дел. Мы слишком верили им, и я думаю, пришло наше время судить их поступки и заявить им, что наша изоляция не была добровольной. Когда я оглядываюсь на мир и на государственность, которую принесли нам мужчины, я спрашиваю себя, что об этом думают женщины, с молчаливого согласия которых все это происходит. Когда я вижу страдания человечества и думаю о тех бедах, которыми каждую минуту полнится земля, я говорю себе: если это — лучшее, чего сумели добиться мужчины в одиночку, почему бы им не позволить нам проявить немного участия и не посмотреть, что из этого выйдет. Мы не смогли бы сделать мир хуже, чем он есть! Если бы все это было делом наших рук, то мы бы не стали этим хвастаться! Нищета и невежество, болезни и преступность, агрессия и войны! Войны, войны, нескончаемые войны, все больше и больше войн! Кровь и кровь — мир утопает в крови! Возможность убивать друг друга из дорогостоящих и совершенных орудий — это лучшее, что они смогли изобрести! Мне кажется, мы сумели бы покончить с этим и придумать что-то другое. В мире так много жестокости — почему бы не заменить ее нежностью? Наши сердца переполнены ею, но она уходит впустую, пока армии увеличиваются, тюрьмы разрастаются и множатся человеческие страдания! Я всего лишь простая американская девушка, я многого не видела, и есть многое в этой жизни, чего я не знаю. Но есть вещи, которые я чувствую, словно я рождена чувствовать их, они звучат в моих ушах и встают у меня перед глазами, когда я их закрываю. И то, что я вижу, — это великое сестринство, которое могут создать женщины, если возьмутся за руки и возвысят свои голоса над жестоким стенающим миром, в котором так сложно добиться милосердия и справедливости. Мы должны заглушить своими устами этот стон слабости и страдания, и наш собственный голос должен возвестить новый мир! Для этого мы должны верить друг другу, быть честными, добрыми и великодушными. Мы должны помнить, что этот мир принадлежит и нам тоже, хотя мы никогда не предъявляли на него своих прав, и что еще не окончательно решен вопрос о том, чему в этом мире править — ненависти или любви!

Именно так молодая леди закончила свой монолог, который, казалось, не имел ничего общего с недавним магическим представлением и дался ей без видимого труда. Она повернулась и медленно подошла к матери, улыбаясь ей, как если бы та была единственным человеком в комнате; и на ее белоснежном лице не проступило даже легкого румянца, а дыхание было ровным и спокойным. В ее невозмутимости чувствовалась некоторая дерзость по отношению к присутствующим, на которых ее речь произвела очень глубокое впечатление. Рэнсом вынужден был подавить смех, так комично и гротескно выглядело это невинное существо, стоящее перед компанией людей средних лет и говорящее с ними о любви — именно на этой высокой ноте она закончила свое выступление. Но это лишь добавило ей прелести и явилось ярким доказательством ее чистоты. Она имела огромный успех, и миссис Таррант, прижав к себе дочь и поцеловав ее, явственно почувствовала восторг зрителей. Они были очень взволнованы, и комната наполнилась шумом и довольными возгласами. Села Таррант демонстративно разговаривал с соседями, медленно перебирая длинными пальцами и вновь поглядывая на карниз, как будто не было ничего необыкновенного в блестящем выступлении его дочери, которая никак не могла удивить его, видевшего ее даже в лучшей форме и знающего, что все это не имело к ней прямого отношения. Мисс Бёрдсай смотрела на собравшихся со скрытым ликованием, и ее большие дряблые щеки блестели от слез. Рэнсом слышал, как молодой мистер Пардон сказал, что он знает партийных деятелей, которые, будь они здесь, наверняка захотели бы пригласить мисс Верину для участия в предстоящей зимней кампании. И еще он добавил, понизив голос:

— Они могут на ней неплохо заработать, если, конечно, она не сбежит.

Что касается молодого южанина, то он не стал делиться с другими своим приятным открытием и думал только, сможет ли он обратиться к мисс Бёрдсай с просьбой представить его героине вечера. Разумеется, не сразу, ведь к его гордости южанина зачастую примешивалась стеснительность, иногда доходившая до самоуничижения... Он знал, что посторонний в этом доме, и готов был ждать, пока другие выразят девушке свой восторг и одобрение, которые для нее, разумеется, значат гораздо больше, чем все, что он мог бы ей сказать. После всего произошедшего собрание заметно оживилось, и странное веселье, выражавшееся в громких голосах и разговорах, разлилось в нагретом воздухе. Люди передвигались гораздо свободней, и Верина Таррант мгновенно оказалась скрыта от глаз Рэнсома плотными рядами своих новых друзей.

— Я никогда не слышала, чтобы люди высказывались в подобной манере! — воскликнула одна дама.

На что другая удивилась, почему никто из известных им женщин до этого не додумался.

— Это настоящий дар, без сомнений!

— Они могут называть это как угодно, но слушать ее — одно удовольствие!

Эти добродушные реплики принадлежали двум мужчинам. И Рэнсом подумал, что если бы таких мужчин было больше, то проблема разрешилась бы сама собой. Но вряд ли речь Верины могла привлечь многих — уж слишком своеобразен был ее стиль. Хотя в этом своеобразии и заключался секрет ее успеха.

 ГЛАВА 9

Рэнсом вновь подошел к миссис Фарриндер, которая осталась на своей софе вместе с Олив Чанселлор. Когда миссис Фарриндер повернула к нему лицо, он увидел, что и она заразилась общим настроением. Ее проницательные глаза сияли, на почтенных щеках горел румянец, и она уже приняла решение, как действовать дальше. Олив Чанселлор сидела неподвижно, глядя в пол с тем застывшим настороженным выражением, которое бывало у нее в минуты особенной нервной неуверенности в себе. Она не обратила внимания на приближение своего родственника. Он сказал что-то миссис Фарриндер в том духе, что, мол, неспособен во всей полноте выразить свое восхищение Вериной, и эта леди ответила с достоинством: нет ничего удивительного в том, что девушка так хорошо говорила, ведь ее речь посвящена такой важной теме.

— Она очень изящна и прекрасно владеет языком. Ее отец утверждает, что это врожденный талант.

Рэнсом понял, что ему ни за что не разгадать, каково истинное мнение миссис Фарриндер, и ее притворство еще больше убедило его, что она очень благоразумная женщина. Его не волновало, считает она Верину в глубине души попугаем или гением, но он понял, что она решила: Верина может принести пользу делу. На мгновение он почувствовал почти ужас, представив, что она возьмет девушку в оборот и уничтожит, сделав одной из своих кликуш. Но он быстро прогнал это видение, обратившись к своей кузине с вопросом, как ей понравилась мисс Верина. Олив не ответила. Она сидела с опущенной головой и продолжала сверлить ковер невидящим взглядом. Миссис Фарриндер посмотрела на нее в ожидании ответа и затем безмятежно заметила Рэнсому:

— Вы высоко цените красоту женщин с Юга, но приехали на Север, чтобы увидеть истинное женское изящество. Мисс

Таррант одно из сокровищ Новой Англии — то, что я называю идеалом!

— Я уверен, что после бостонских дам ни один образчик женской красоты меня не удивит, — ответил Рэнсом, с улыбкой глядя на кузину.

— Она, похоже, сильно потрясена, — пояснила миссис Фар-риндер, понизив голос, хотя Олив все еще была глуха ко всему.

В этот момент к ним подошла мисс Бердсай. Она хотела узнать, не согласится ли миссис Фарриндер выразить признательность от лица всех, кого сейчас так вдохновила мисс Таррант. Миссис Фарриндер ответила: о да, она с удовольствием скажет пару слов, но сначала ей хотелось бы выпить стакан воды. Мисс Бёрдсай сказала, что сейчас это устроит: одна из дам попросила воды и мистер Пардон только что пошел вниз как раз за этим. Бэзил воспользовался этой заминкой, чтобы попросить мисс Бёрдсай оказать ему честь и представить его мисс Верине.

— Миссис Фарриндер поблагодарит ее от лица присутствующих, но не станет благодарить от моего лица, — сказал он со смехом.

Мисс Бёрдсай с величайшим расположением согласилась выполнить эту просьбу — ей очень польстил его интерес. Едва она собралась проводить его к мисс Таррант, как Олив Чансел-лор порывисто поднялась со своего стула и предупреждающе положила руку на ее плечо. Она объяснила, что ей пора уходить, ей нездоровится, и экипаж уже ждет ее. Также она надеялась, что мисс Бёрдсай согласится проводить ее до двери.

— Что ж, на вас она тоже произвела впечатление, — философски произнесла мисс Бёрдсай, — похоже, никто этого не избежал.

Рэнсом почувствовал укол разочарования: он понял, что его собираются увести отсюда, и, до того как он успел подавить это чувство, с его губ сорвалось восклицание — первое пришедшее ему в голову, которое могло бы заставить его кузину передумать:

— Как, мисс Чанселлор, вы собираетесь пропустить речь миссис Фарриндер?

В этот момент Олив посмотрела на него с таким непонятным выражением лица, что он едва узнал ее. Зловещая, как сама смерть, с распахнутыми глазами и красными пятнами, проступившими на щеках, она быстро, пронзительным голосом задала ему вопрос, который прозвучал как вызов. Он мог ответить на эту внезапную вспышку лишь недоумевающим взглядом, и в очередной раз спросил себя, что за игру затеяла с ним его родственница с Севера. Впечатлен ли он?! Надо полагать, что да! Миссис Фарриндер, которая, бесспорно, оказалась мудрейшей женщиной, пришла на помощь ему или мисс Чанселлор и заявила: она, мол, очень надеется, что Олив не будет оставаться — слишком уж та взволнована.

— Если вы останетесь, я не буду говорить, — добавила она, — не хочу еще и расстроить вас вдобавок. — И продолжила с нежностью: — Если женщины чувствуют так же, как вы, разве я могу сомневаться, что все у нас получится?

— О да, я думаю, у нас все получится, — пробормотала мисс Бердсай.

— Помните о Бикон-стрит, — добавила миссис Фарриндер. — Воспользуйтесь своим положением — вы должны разбудить Бэк-Бэй!

— Я уже по горло сыта Бэк-Бэй! — свирепо сказала Олив.

Она проследовала к двери вместе с мисс Бёрдсай, ни с кем не попрощавшись. Она была так взволнована, что не помнила себя, и Рэнсому оставалось только последовать за ней. Однако у самой двери обе леди внезапно задержались: Олив остановилась в нерешительности. Она оглядела комнату и высмотрела Верину, которая сидела с матерью в центре группы благодарных почитателей. Решительно вскинув голову, Олив направилась к ней. Рэнсом сказал себе, что это его шанс, и тут же присоединился к мисс Чанселлор. Небольшая кучка реформаторов наблюдала за их приближением. На лицах было написано подозрительное отношение к высокому социальному статусу мисс Чанселлор, смешанное с сомнением, нужно ли его демонстрировать. Верина Таррант увидела, что именно она — предмет этой манифестации, и поднялась навстречу женщине, что с таким достоинством приближалась к ней. Рэнсом, однако, заметил, или подумал, что заметил: девушка ничего не поняла, так как не испытывала предубеждения к высокому социальному статусу. Она ослепительно улыбнулась, переводя взгляд с мисс Чанселлор на него. Улыбнулась оттого, что ей нравилось улыбаться, или чтобы понравиться, или от опьянения успехом — или потому, что она была великолепной маленькой актрисой и это было частью ее выступления? Она взяла руку, которую Олив протянула ей. Остальные торжественно наблюдали за происходящим со своих мест.

— Вы не знаете меня, но я хотела бы познакомиться с вами, — сказала Олив. — Сейчас я могу только поблагодарить вас. Вы не навестите меня как-нибудь?

— О да. Где вы живете? — ответила Верина, как девушка, для которой приглашение — а их пока было немного — означало именно приглашение.

Мисс Чанселлор продиктовала свой адрес, а миссис Таррант подошла к ней с улыбкой:

— Я слышала о вас, мисс Чанселлор. Мне кажется, ваш отец знал моего отца — мистера Гринстрита. Верина с радостью зайдет к вам. И мы будем счастливы видеть вас в нашем доме.

Пока мать говорила, Бэзил Рэнсом хотел сказать что-нибудь дочери, которая стояла рядом с ним, но не мог придумать ничего подходящего. Привычные пышные фразы, которые приходили ему в голову, его выражения родом из Миссисипи, казались покровительственными и слишком громоздкими. Кроме того, ему не хотелось одобрять то, что она сказала. Он всего лишь хотел сказать, что она восхитительна, но не знал, как отделить одно от другого. Поэтому он просто улыбался ей и молчал, и она отвечала улыбкой, которая казалась ему достаточно искренней.

— А где вы живете? — спросила Олив, и миссис Таррант ответила, что они живут в Кембридже и конки ходят прямо перед их дверью. После чего Олив настойчиво спросила: — Скоро ли вы придете ко мне?

И Верина сказала, что да, очень скоро, и с детской добросовестностью повторила номер дома на Чарльз-стрит, чтобы показать, что она его запомнила. Рэнсом видел, что она навестит любого, кто попросит ее об этом подобным образом, и на мгновение пожалел, что он не бостонская дама. Олив Чанселлор задержала руку Верины, окинула ее прощальным взглядом и затем со словами «Пойдемте, мистер Рэнсом» вывела его из комнаты. В передней они встретили мистера Пардона, поднимавшегося из нижних приделов с кувшином воды и стаканом. Карета мисс Чанселлор уже подъехала, и когда Бэзил усадил ее, она сказала, что не будет утруждать его поездкой с ней, ведь его гостиница далеко от Чарльз-стрит. Он настолько не хотел ехать рядом с ней (ему хотелось курить), что осознал холодность кузины только после того, как карета уехала, и спросил себя, какого черта она утащила его. Она действительно очень странная, его бостонская кузина. Он постоял с минуту, глядя на свет в окнах мисс Бёрд-сай, настроенный на то, чтобы снова войти и наконец побеседовать с той девушкой. Но он удовольствовался воспоминанием о ее улыбке и отвернулся, с облегчением понимая, что покинул это безумное собрание, гонимый прочь в том числе таким прозаическим чувством, как жажда.

 ГЛАВА 10

На следующий день Верина Таррант отправилась из Кембриджа на Чарльз-стрит, в бостонский квартал, который примыкал к академическому пригороду. Бедняжке Верине этот путь показался нескончаемо долгим. Всю дорогу до мисс Чанселлор она простояла в душном переполненном трамвае, держась за кожаный ремешок, чтобы не упасть, и напоминая всем своим видом некую цветущую гроздь в оранжерее, свисающую откуда-то с потолка. Она, однако, уже успела привыкнуть к путешествиям стоя, и, хотя не относилась к роду людей, безропотно принимающих общественное устройство своего времени, ей бы и в голову не пришло при этом роптать на устройство общественного транспорта.

Столь скорым визитом к мисс Чанселлор Верина была обязана матери. Сидя в их маленьком домике в Кембридже, она с широко открытыми глазами слушала мать, расписывавшую ей, как ей вести себя и какие перспективы сулит дружба с Олив, пока отец был занят с очередным, так сказать, пациентом. Верина с трудом понимала, зачем мать желает ее сближения с мисс Чанселлор и о каких таких выгодах она говорит. Все это казалось ей нереальным, и даже когда ее ревностная родительница собственноручно надела па нее шляпку с перьями, застегнула крупные позолоченные пуговицы ее жакета и вручила двадцать центов на дорожные расходы, Верина не стала серьезней смотреть на предстоящий визит.

Трудно было заранее определить, как именно миссис Таррант воспримет те или иные вещи, и даже Верина, относящаяся к ней с дочерним почтением и, несмотря на свой гражданский и, так сказать, общественный потенциал, старавшаяся ей не перечить, считала мать немного странной. Она и правда была странной: вялая, болезненная, эксцентричная женщина, которая тем не менее находила в себе силы цепляться за жизнь. И она отчаянно цеплялась за общество и положение в нем, которого, как нашептывал ей внутренний голос, на самом деле никогда не имела и которое, как сообщал ей голос погромче, она в любой момент может утратить. Страстно, всем сердцем, она желала восстановить, сохранить и упрочить его, и, вероятно, поэтому Провидение послало ей такое замечательное дитя. Верина была призвана не только освободить женский пол от рабства, но и переписать список гостей дома Таррантов, который заметно сократился там, где не следовало, и раздулся в неположенных местах, как плохо скроенная одежда. Будучи дочерью Абрахама Гринстри-та, миссис Таррант провела юность, вращаясь в кругу первых аболиционистов, и не могла не знать, как сильно повредил ее перспективам союз с молодым человеком, который начал свою карьеру, продавая с лотка простые карандаши (с чем и постучался однажды в дверь Гринстритов), затем состоял в пресловутом обществе Каюга, где не было то ли мужей, то ли жен, то ли еще чего-то (миссис Таррант никак не могла вспомнить), и, наконец, еще до того, как обнаружил в себе способности исцелять, нашел себя в мире спиритизма. (Он оказался чрезвычайно востребованным медиумом, но ему пришлось прекратить эту практику. У миссис Таррант имелась собственная версия, почему именно.) Даже в обществе, ратующем за преобразования, с подозрением отнеслись к этому изворотливому субъекту, которому не потребовалось большого искусства, чтобы снискать расположение мисс Гринстрит, ее глаза, как и его собственные, смотрели исключительно в будущее. И молодые (правда, он был значительно ее старше) стали смотреть в будущее вместе, пока не осознали, что прошлое полностью их оставило, а настоящее имеет довольно шаткое основание. Миссис Таррант навлекла на себя неудовольствие своей семьи, которая ясно дала понять ее супругу, что, хотя они сами всей душой ратовали за то, чтобы рабы сбросили оковы, есть поведение, которое даже им кажется чересчур раскованным. Таковое поведение, по мнению семейства, преобладало в обществе Каюга, и супруги, разумеется, чувствовали всю бесплодность уверений, что обитание Тарранта в данном содружестве было (для него — было, сама Каюга никуда не делась) лишь кратковременным эпизодом, ибо там подразумевалось нечто большее, нежели участие в спиритических пикниках или летних лагерях для вегетарианцев, в которых ныне искала утешения порицаемая родней пара.

Такими вот узкими оказались взгляды тех людей, которые до сих пор полагали себя способными открыть сердца для благотворных новшеств и которые, как чувствовала миссис Таррант, оказались перед лицом подлинного испытания. Привычки супруга оставили глубокий отпечаток на влажной и податливой почве ее нравственности, и пара продолжила жизнь в атмосфере новизны, хотя самым главным новшеством для самоотверженной супруги стало периодическое ощущение голода, который нечем было утолить. Ее отец умер, потратив при жизни все свое скромное состояние на чернокожих и оставив в наследство совсем немного денег. Села Таррант и его соратница переживали странные приключения. Она оказалась завербованной в огромную нерегулярную армию шарлатанов, расквартированную среди филантропической богемы. Эта среда, подобно болоту, ежедневно и незаметно поглощала ее, пока миссис Таррант не оказалась в ней по самый подбородок, или, иными словами, не достигла дна. В тот день, когда она вошла в дом мисс Бердсай, ей показалось, что она вновь ступла на твердую почву общества. Дверь, которая открылась для нее, не была той же самой дверью, которая впускала таких, как миссис Фарриндер (она никогда не забудет ее острого носа), но и великолепный парадный вход оставался приоткрытым, обнаруживая возможные перспективы.

Она обреталась среди длинноволосых мужчин и коротко стриженных женщин, приносила в жертву социальным экспериментам свои лояльные взгляды и свое неизлечимо пошатнувшееся благополучие, не понаслышке знала о достоинствах сотни религий, была последовательницей бесчисленных революционных диет и ходила на лекции и сеансы так же регулярно, как и ужинала. У ее мужа всегда были билеты на всевозможные встречи, и в минуты раздражения она часто упрекала его — мол, это единственное, что он имеет. С горечью она вспоминала зимние вечера, когда им приходилось месить грязь (билетов на такси, увы, никто не выдавал), чтобы послушать рассуждения госпожи Ады Т. Фоут о «земле вечного лета». Села в свое время отзывался слишком восторженно о госпоже Фоут, что наводило

его жену на мысль о некой связи между ними (Села, упоминая эти эпизоды, использовал именно это слово), когда они состояли в обществе Каюга. Бедной женщине слишком со многим приходилось мириться в этом браке; и временами ей требовалась вся ее вера, чтобы не опустить руки. Она знала, что муж обладает сильным магнетизмом, и чувствовала, что именно этот магнетизм удерживает ее возле него. Он показал ей множество вещей, о которых она не знала, что и думать, и временами ей казалось, будто она утратила ту нравственную твердость, которой отличались все Гринстриты.

Разумеется, женщина с таким дурным вкусом, чтобы выйти замуж за Селу Тарранта, вряд ли могла и при других обстоятельствах обладать здравым смыслом, но, без сомнения, эта бедная женщина и вовсе утратила все ориентиры. Она на многое закрывала глаза и шла на компромиссы, но разве, спрашивала она себя, ее желание поддержать мужа не было более чем естественным, особенно в те дни, когда на его спиритических сеансах стол отказывался отрываться от земли, диван не взлетал в воздух, а прикосновения поникших рук давно ушедших дорогих и близких не были достаточно твердыми, чтобы заставить магический круг вращаться. И тогда нежные руки миссис Таррант приходили на помощь, чтобы вызвать к жизни самые захватывающие спецэффекты, и ей оставалось лишь утешать себя мыслью, что она поддерживает в клиенте веру в бессмертие души. Так или иначе, она была рада, что для блага Верины они покончили со спиритизмом, и ее собственные амбиции относительно дочери были куда возвышенней, чем мысли о бессмертии. Хотя воспоминания о темной комнате с кругом выжидающих людей, с легким постукиванием по столу и стенам, едва ощутимыми прикосновениями к щекам и ногам, музыкой, разлитой в воздухе, охапками цветов в атмосфере напряженной таинственности все еще наполняли ее восторгом. Она ненавидела мужа за то, что под его гипнозом она соглашалась проделывать трюки, воспоминания о которых бросали ее в краску, и за то, что он столь плачевно повлиял на ее социальный статус. Но она при этом не могла не восхищаться его дерзостью, которая в условиях вечного страха перед разоблачением или провалом, обиды и нищенского существования даже ей самой казалась чуть ли не откровением. Она знала, что он большой обманщик, и все же у этого знания был изъян: муж никогда бы не признался в этом, как бы ей ни хотелось. Он бы ни за что не сказался нечестным на публике; их пара часто напоминала авгуров перед алтарем, но он никогда не давал ей тайных знаков в моменты, когда за кругом никто не наблюдал. Даже в домашней обстановке у него всегда находились фразы, объяснения и оправдания для того, чтобы представить вещи в более возвышенном свете, хотя на самом деле они были такими же неоднозначными, как и его натура.

Но случалось, что она, в ослабленном и деморализованном сознании, со всем тем, что она любила, со всем, что она ненавидела, униженная неспособностью мужа заработать на жизнь и твердолобой уверенностью в том, что они живут вполне достойно, могла упрекнуть его лишь в неумении говорить на публике. В этом крылся корень их бед, и это было основной слабостью Селы. Он не умел удерживать внимание аудитории и был никудышным лектором. Имея множество мыслей, он не умел сложить их воедино. Публичные выступления были в крови у Грин-стритов, и если бы миссис Таррант спросили о том, могла ли она предположить в молодые годы, что выйдет замуж за гипнотизера, она ответила бы: «Ну, я точно не могла бы предположить, что выйду замуж за человека, который хранит безмолвие за кафедрой». Это было ее самым большим унижением, оно вбирало в себя и превосходило все остальные недовольства; и мысль о том, ичто взамен обычного красноречия Селе был дан дар целителя, не говоря уже о другом очевидном даре, который можно было бы назвать красноречием рук, служила лишь слабым утешением. Гринстриты никогда не возлагали больших надежд на магию рук и верили только в магию уст. Потому можно представить, с каким ликованием миссис Таррант отнеслась к тому, что оказалась матерью одаренной девушки, с чьих губ складные речи лились благозвучными потоками. Традиция Гринстритов не исчезла, и дочери, возможно, предстояло оросить спасительным дождем пустыню ее жизни. Следует добавить, что эта песчаная долина уже немного ожила, напитанная другим источником влаги. После того как Села познал таинства гипнотизма, их дом стал немного походить на дом Гринстритов, каким ему и следовало быть. Села увеличил количество своих пациентов, с каждого из которых он получал по два доллара за сеанс; а нескольких пациентов он исцелил, что благоприятно сказалось и на их здоровье, и на его вознаграждении. Одна дама, живущая в Кембридже, столь многим была обязана ему, что недавно уговорила их переехать в дом по соседству, чтобы доктор Таррант мог навещать ее в любой момент. Поскольку переезды были для них привычным делом, он воспользовался этим предложением, а миссис Таррант даже почудилось, что их жизнь стала немного налаживаться.

Даже Верине, как мы знаем, казалось, что мать сама бестолкова и сбивает с толку других. Девушка не могла знать причин, по которым обычная вялость матери вдруг сменялась решительностью, поэтому подобные изменения удивляли и обескураживали ее. Это происходило всякий раз, когда общественные амбиции отуманивали мозг миссис Таррант и она чувствовала способность засучить мятый рукав халата и ухватить удачу за хвост. Тогда она поражала дочь многословными наставлениями о том, сколь важно заводить знакомства, и обширными познаниями, касающимися общества и его законов. Порой она принималась по секрету рассказывать — и в желании описать все в красках строила совершенно невообразимые гримасы, — как правильно толковать манеры зажиточных людей и с каким утонченным достоинством следует вести себя с ними. Это заставляло Верину удивляться, из каких тайных источников мать могла почерпнуть подобные сведения. Верина все еще воспринимала жизнь очень просто и не осознавала разнообразия социальных типов. Она знала, что некоторые люди богаты, а другие — бедны и что дом ее отца никогда не посещали настолько богатые, чтобы можно было задаться вопросом: как в этом мире, полном нищих и обездоленных, можно наслаждаться роскошью? Кроме тех случаев, когда мать слегка ошеломляла ее своим поведением или вниманием к мелочам, которые самой Верине казались незначительными, или волнениями по поводу возможностей, которые уже казались упущенными (в то время как миссис Таррант подыскивала, что же можно надеть), девушка не чувствовала себя в чем-то хуже остальных, поскольку некому было объяснить ей истинное место гипнотизера в высшем свете. Ее мать временами была непредсказуема: то она с униженным равнодушием взирала на мир, то могла возомнить, что всякий, кто бросает на нее взгляд, хочет ее оскорбить. Она поначалу с подозрением относилась к клиенткам своего мужа (это были в основном дамы), но позже смирилась и стала появляться при них в домашних тапочках и с вечерней газетой, которая загадочным образом служила ей утешением, и даже если бы госпожа Фоут в такой момент вернулась из своей «земли вечного лета» (куда некоторое время назад удалилась), то не поколебала бы циничную уравновешенность миссис Таррант. Последней была свойственна определенная хитрость, которая проявлялась в том, что в обществе она держалась за спиной дочери, особенно в моменты, когда к ним подходили люди, ищущие с ними знакомства, для того, чтобы девушка осознала, сколь многому ей еще предстоит научиться. И Верина желала научиться, искренне считая свою мать прекрасной наставницей. Ее суетность иногда обескураживала девушку; Верине казалось, что столь мелочное чувство неуместно в той возвышенной жизни, к которой должно было бы стремиться каждому обитателю такого дома, как у них. Ей также казалось, что подобные чувства неуместны в их общем деле борьбы за справедливость, а к недостойному поведению даже в малейшем его проявлении стоит относиться со всей строгостью. Ее отец, как представлялось Верине, был более последователен в своих устремлениях, хотя его равнодушие к укоренившимся нормам, его вечное ожидание лучших дней пока не заставляли ее задуматься, в самом ли деле мужчины бескорыстнее женщин. Питала ли ее мать столь искренний интерес к мисс Чанселлор, что с такой уверенностью посоветовала дочери немедленно отправиться к той с визитом? И почему она не сказала, как делала это обычно, что если кто-то хочет увидеться с их семьей, то должен сам нанести им визит? Разве она не знала, что существует обычай оставлять визитные карточки? Когда дело касалось церемоний, миссис Таррант склонна была увлекаться, почему же в данном случае она пошла на уступки? Ей показалось нужным представить мисс Чанселлор именно как любезного и благосклонного человека, который может стать Верине прекрасным другом, более других впечатлившимся восхитительной речью Верины, открывающим двери в лучшие салоны Бостона. Когда она просила Верину приехать как можно скорее, то имела в виду — на следующий же день, и не было никакой возможности отказаться от такого приглашения: порой надо уметь с благодарностью принять предложение и, в конце концов, она, миссис Таррант, знает, о чем говорит.

Верина со всем этим согласилась, потому что ей самой было любопытно совершить небольшое путешествие в конке и она жаждала узнать о мире как можно больше. Разве что ее удивляло, как ее мать могла все это узнать про мисс Чанселлор при одном-единственном взгляде на нее. Сама она успела заметить только то, что молодая леди, подошедшая к ней прошлым вечером, была очень невыразительно одета и выглядела так, словно недавно плакала (Верине был слишком знаком этот взгляд), и что она очень спешила уйти. Если она была такой замечательной, как ее описала мать, то все выяснится в скором времени. Верина не видела для себя никакого риска в том, чтобы убедиться в справедливости этих слов. Верина пока еще не задавалась вопросами собственной значимости, и ее беспокоило только то, что вокруг. Даже открывшийся в ней талант не добавил ей ни капли тщеславия или осознания собственного превосходства, поэтому она не чувствовала себя слишком важной персоной для подобных экспериментов. Если вам и казалось до этого, что дочь Таррантов была обязана стать оратором, воодушевляющим толпу, то теперь, узнав ее поближе, вы могли бы только удивиться, как получилось, что у таких родителей родилась подобная дочь.

Эта милая девочка умела получать удовольствие от очень простых вещей: от новой шляпки с пышными перьями и даже от двадцати центов на дорожные расходы, которые казались ей солидной суммой. 

 ГЛАВА 11

— Я знала наверняка, что вы придете... я чувствовала... что-то говорило мне об этом весь день! — такими словами мисс Олив Чанселлор приветствовала свою юную посетительницу, поспешно отойдя от окна, где она словно дожидалась ее прихода.

Несколько недель спустя она объяснила Верине, насколько явственным было это предвидение, как оно наполняло ее весь день нервным возбуждением — таким неистовым, почти мучительным. Она объяснила, что такие знамения являются особенностью ее душевной организации. Она не знает, как с ними бороться, и потому ей остается только мириться с их существованием. И она упомянула, в качестве еще одного примера, внезапный страх, охвативший ее позапрошлым вечером в карете, после того как она пригласила мистера Рэнсома отправиться с ней к мисс Бёрдсай. Чувство столь же странное, сколь инстинктивное, и, разумеется, оно должно было поразить мистера Рэнсома. Ведь это она сама пригласила его, а чуть позже вдруг пошла на попятную. Она ничего не могла с собой поделать: ее сердце колотилось от уверенности, что, если он перешагнет порог этого дома, это плохо кончится для нее. Она не смогла остановить его, но сейчас это было не важно. Ибо сейчас, как она дала понять, ее интересует лишь Верина, и этот интерес сделал ее безразличной к возможным опасностям или простым радостям. К этому времени Верина поняла, насколько ее подруга неординарна, насколько она нервозна и серьезна, насколько доверчива, насколько исключительна, какова сила ее воли и целеустремленность. Олив вознесла ее, в буквальном смысле этого слова, как птица небесная, и, расправив пару огромных крыльев, несла сквозь головокружительную пустоту пространства. Верине это нравилось. По большей части. Нравилось взмывать ввысь без усилий и смотреть на все сущее, на саму историю с такой высоты. С этого первого разговора она поняла, что находится в ее власти, и подчинилась, слегка прикрыв глаза, как делает каждый из нас, когда человек, которому мы всецело доверяем, предлагает нам, с нашего согласия, некий чувственный опыт.

— Я хочу узнать вас поближе, — сказала Олив. — Я почувствовала, что должна это сделать, еще прошлым вечером, когда услышала вас. Мне кажется, вы замечательная. Просто не знаю, что делать с вами. Думаю, мы должны стать друзьями, поэтому и попросила вас прямо и без лишних предисловий зайти ко мне, и знала, что вы придете. Это так правильно, то, что вы пришли, и доказывает, насколько я была права.

Слова слетали с губ мисс Чанселлор одно за другим, пока она, затаив дыхание и с дрожью в голосе, которая присутствовала всегда, даже если она волновалась совсем немного, усаживала Верину рядом с собой на диван и оглядывала с ног до головы так внимательно, что девушка порадовалась за свой жакет с позолоченными пуговицами. Это был взгляд, с которого все началось. Именно этим быстрым осмотром, не упустившим ни одной детали, Олив завоевала ее.

— Вы удивительны. Вы даже не представляете, насколько вы удивительны! — продолжала она, как будто от восхищения потеряла власть над собой и всякую осторожность.

Верина села без тени смущения, улыбаясь' и глядя на хозяйку дома своим чистым и ясным взглядом, которому невозможно было противиться.

— О, вы же знаете, дело не во мне. Это что-то помимо меня! — она сказала это легко, как будто эта фраза была ей привычна, и Олив задумалась, было ли это искреннее опровержение или пустые слова.

Нет, Олив не порицала Верину, так как ее вполне удовлетворило бы объяснение, что девушка просто привыкла изъясняться штампами, но она все равно ей очень нравилась. Верина нравилась ей настолько, насколько это было возможно, — она была такой необычной, так отличалась от девушек, с которыми Олив приходилось общаться ранее, что казалась обитательницей причудливого цыганского табора или представительницей неизведанного мира богемы. В этом ярком, вульгарном наряде, при такой броской внешности, она могла быть канатной плясуньей или гадалкой. Олив все это казалось огромным достоинством, поскольку сближало Верину с «народом», отбрасывало ее в социальный сумрак этой таинственной демократии, с которой, как думала мисс Чанселлор, удачливым классам, так мало знающим о народе, возможно, в самом ближайшем будущем придется считаться. И даже больше: девушка волновала ее так, как никто никогда не волновал, и дар вызывать эти чувства, каков бы ни был его источник, обладал такой мощью, которой нельзя не восхищаться. Чувства Олив оставались на пределе остроты, сколько бы она ни старалась говорить с гостьей так, будто все случившееся кажется ей совершенно естественным. Накал эмоций поддерживало ощущение, что она наконец-то нашла того, кого искала так долго, — друга одного с ней пола и, возможно, родственную душу. Разумеется, для дружбы нужно согласие двух сторон, но просто немыслимо, чтобы эта чрезвычайно доброжелательная девушка отказала ей. Олив внезапно осенило, что это создание наделено безмерной душевной щедростью. Мне неведомо, насколько оправдались другие предзнаменования мисс Чанселлор, но насчет Верины она попала в точку. Верина была тем, что ей нужно, а все прочее не имело значения. Мисс Таррант могла обвешаться позолоченными пуговицами с головы до пят, но ее душа не стала бы от этого вульгарной.

— Мама сказала, что мне следует зайти к вам прямо сегодня, — сказала Верина, оглядывая комнату.

Она была рада оказаться в таком милом месте с большим количеством предметов, которые так и хотелось рассмотреть получше.

— Ваша мама поняла, что я имела в виду именно то, что сказала. Далеко не каждый оказывает мне подобную честь. Она видела, что меня трясло с головы до ног. Я и смогла только сказать три слова — и ничего больше! Какая сила — какая сила, мисс Таррант!

— Да, я думаю, это какая-то сила, иначе я бы не могла сделать ничего подобного!

— Вы так простодушны — как дитя, — сказала Олив Чанселлор.

Это была правда, и она хотела как можно скорее поведать ее, поскольку правда сближала их быстро, без лишних формальностей и экивоков. Она так этого желала! Ее нетерпение было таково, что не успела эта девочка провести с ней в одной комнате и пяти минут, как она немедленно перешла к делу и спросила ее, перебивая саму себя, прерывая ход беседы:

— Вы будете моим другом, моим лучшим другом, самым близким, ближе всего на свете и навсегда-навсегда? — Ее лицо выражало пылкость и нежность.

Верина весело и искренне рассмеялась без тени смущения или замешательства:

— Похоже, я понравилась вам слишком сильно!

— Разумеется, слишком сильно! Если мне что-то нравится, то только слишком. Но нравлюсь ли я вам — вот в чем вопрос, — добавила Олив Чанселлор. — Мы должны подождать, да, подождать. Когда мне что-то нужно, я могу быть очень терпеливой.

Она протянула руку Верине, одновременно призывно и уверенно, и девушка инстинктивно взяла ее. Так, рука в руке, сидящие рядом молодые женщины некоторое время смотрели друг на друга.

— Я о многом хочу спросить вас, — сказала Олив.

— Что ж, я не очень-то много говорю, когда отец не поработает со мной, — ответила Верина с непосредственностью, рядом с которой само смирение показалось бы нритворством.

— Меня не волнует то, что связано с вашим отцом, — очень мрачно и с большой долей покровительственности заметила Олив Чанселлор.

— Он очень хороший, — просто ответила Верина. — И он удивительно притягателен.

— Меня не интересует ни ваш отец, ни ваша мать. Я не думаю о них, и не они мне нужны. Мне нужны только вы — такая, какая есть.

Верина уронила взгляд на свое платье. «Такая, какая есть» она действительно была очень хороша

— Вы хотите, чтобы я бросила все? — спросила она с улыбкой.

Олив Чанселлор на миг задержала дыхание, как будто от боли. Затем своим дрожащим от тоски голосом она сказала:

— О, как я могу просить вас все бросить! Я сама брошу — брошу все!

Все еще впечатленная прекрасной обстановкой дома мисс Чанселлор и тем, что ее мать говорила о ее богатстве и положении в бостонском обществе, Верина, с ее свежим, хотя и отвлеченным обилием окружающих предметов, взглядом, пыталась понять, какая необходимость в подобном самоотречении. О нет, на самом деле она надеялась, что отречения не будет, во всяком случае пока — пока она, Верина, все хорошенько не рассмотрит. Она чувствовала, однако, что сейчас ей не спастись от природного нанора мисс Чанселлор и той силы эмоций, которая побудила ее внезапно воскликнуть, будто в нервном экстазе предвкушения:

— Но нам надо подождать! Почему мы говорим об этом? Мы должны подождать! Все будет хорошо, — добавила она спокойней и очень нежно.

Верина после удивлялась, почему она не испугалась и почему, в самом деле, не встала и не спаслась бегством из этой комнаты. Но робость и осторожность не были присущи этой девушке, она не успела еще познакомиться с чувством страха. Она слишком мало знала о мире, чтобы научиться не доверять внезапным порывам, и если бы у нее и возникли опасения, они (согласно общепринятой житейской мудрости) не оправдались бы. Можно было заподозрить, что такая внезапная приязнь, похожая на прихоть, перегорит сама но себе. Но какие опасения! Озаренное лицо мисс Чанселлор говорило, что в огне этого чувства может сгореть и его объект, и сама мисс Чанселлор, но оно никогда не угаснет само по себе. Верина не чувствовала этого опаляющего жара, а только приятное тепло. Она тоже мечтала о дружбе, хотя это и не было самой большой ее мечтой, но раз уж такой случай подвернулся, не следовало его упускать. Она никогда не ограничивала себя.

— Вы живете здесь совсем одна? — спросила она Олив.

— Нет, если вы переедете сюда и будете жить со мной!

Даже этот страстный ответ не испугал Верину. Ей подумалось, что, возможно, богатые люди часто делают друг другу подобные предложения. Это было неотъемлемой частью романтики, роскоши, богатства, присущих миру приглашений и визитов, к которому она еще не успела толком приобщиться. Она понимала, что смешно даже думать об этом, когда вспоминала маленький домик в Кембридже, где в ступенях крыльца зияли дыры.

— Я должна оставаться с отцом и матерью, — сказала она. — К тому же у меня есть работа. Так я должна жить сейчас.

— Работа? — повторила Олив, не вполне понимая.

— Мой дар, — сказала Верина с улыбкой.

— О да, конечно, вы должны использовать его. Я о том и говорю, понимаете? Вы должны перевернуть мир с его помощью, он божествен.

Олив действительно так считала и провела минувшую ночь без сна, в раздумьях о том, что, если бы она могла спасти девушку от безжалостной эксплуатации и стать ее покровительницей и союзницей, они вдвоем добились бы необыкновенных результатов. Гений Верины был загадкой и должен оставаться загадкой. Просто невероятно, как это очаровательное, цветущее и простодушное создание, воплощение юности, грации и невинности, внезапно обретало необычайную силу мысли. Когда она не находилась под влиянием своего дара, ничто не выдавало в ней этой мыслительной силы, когда она сидела вот так, как сейчас, вы ни за что не подумали бы, что она способна на такие яркие откровения. Олив пока решила для себя, что эти способности достались девушке так же, как и ее красота и оригинальность (Олив девушка казалась воплощением оригинальности), — они были посланы небом, минуя такой досадный фильтр, как ее родители, которых мисс Чанселлор решительно не одобрила. Даже к реформаторам она относилась по-разному. Она считала, что все мудрые люди хотят больших перемен, но те, кто хочет перемен, не обязательно мудры. Она немного помолчала после своего последнего замечания и затем повторила, как будто фраза эта была решением всех проблем или сулила безграничное счастье в будущем:

— Мы должны ждать! Мы должны ждать!

Верина готова была ждать сколько угодно, хотя она не совсем представляла себе, чего именно им нужно ждать, и ее лицо сияло откровенным согласием, что, кажется, немного успокоило ее визави. Олив задавала бессчетное количество вопросов, — ей хотелось стать частью Верининой жизни. Это была одна из тех незабываемых бесед, где каждое сказанное слово имеет значение и где участники видят признаки нового начала, которое еще предстоит оправдать в будущем. Чем больше Олив узнавала о жизни своей посетительницы, тем больше хотела стать частью и тем больше тревожилась. Она всегда знала, что люди в Америке порой ведут странный образ жизни. Но в этом случае жизнь была необычнее, чем она могла себе представить, и самое странное, что Верина ничего необычного во всем этом не видела. Выросшая в затемненных комнатах и вскормленная во время сеансов, Верина начала «посещать собрания», как она выразилась, еще совсем малышкой, потому что матери не с кем было оставить ее дома. Она сидела на коленях у лунатиков, ее передавали из рук в руки медиумы, ей были знакомы все виды «целительства», и она росла среди женщин — редакторов газет, защищавших новые верования, и людей, которые выступали против семейных уз. Верина говорила о семейных узах как о новой книге, которую часто при ней обсуждают. И временами, слушая ответы на свои вопросы, Олив Чанселлор закрывала глаза, как будто ей становилось дурно. Откровения новой подруги действительно вызывали головокружение. Они настроили Олив во что бы то ни стало взяться за спасение девушки. Верина была абсолютно непорочной, зло не могло коснуться ее. И хотя Олив не имела представления о брачных узах, помимо того, что они неприемлемы для нее лично — и это решение не подлежало пересмотру, — ей не нравилась атмосфера в тех кругах, где необходимость этого института ставилась под сомнение. Она не собиралась останавливаться на этой теме, но для верности все же спросила Верину, одобряет ли она брак.

— Что ж, должна признаться, — сказала мисс Таррант, — я предпочитаю свободные отношения.

У Олив перехватило дыхание — настолько отвращала ее эта идея. Она невнятно пробормотала:

— Надеюсь, вы позволите мне вам помочь!

В то же время, судя по всему, Верина не слишком нуждалась в помощи, так как становилось все яснее, что причиной ее красноречия там, в людной комнате, действительно было чистое вдохновение.

Она отвечала на все вопросы своей подруги откровенно и добродушно, ничего не смягчая и не приукрашивая, не стараясь угодить. Но в итоге очень мало рассказала о себе. Это стало понятно после того, как Олив спросила, когда она впервые четко осознала, насколько сильно страдают женщины, так как ее речь у мисс Бёрдсай ясно демонстрировала, что ей, как и самой Олив, это откровение пришло ночью во сне. Верина задумалась на мгновение, как будто пытаясь понять, чего именно ждет от нее собеседница, и затем спросила с улыбкой, откуда Жанна д’Арк узнала, что Франция страдает. Это было сказано так мило, что Олив едва удержалась от того, чтобы не поцеловать ее. В эти минуты Верина выглядела так, будто, как и Жанну, ее посещали святые. Олив, разумеется, после вспоминала, что это не было прямым ответом на ее вопрос, и задумывалась, почему ответ на него показался таким сложным, — не из-за того ли, что девушка выросла среди женщин-врачей, женщин-медиумов, женщин-редакторов, женщин-священников, женщин-целителей, женщин, которые, спасаясь от пассивного существования, лишь частично иллюстрировали то жалкое положение, в котором пребывал женский пол в целом. Конечно, они могли говорить на эту тему, но своей младшей сестре они могли бы сказать только, что «прошли через это». Однако Олив была убеждена, что пророческий импульс Верины не имел ничего общего с женской болтовней (мисс Чанселлор ни с чем не спутала бы эти звуки). Он рождался из глубин женского безмолвия. Не важно, сказала Олив своей гостье, спустились к ней с небес ангелы в сияющих доспехах или нет, но она потрясена тем, что наконец-то встретила человека, который относится к женщинам с такой же нежностью и сочувствием, как и она сама. Мисс Бёрдсай была такой лишь отчасти. Мисс Бёрдсай недоставало страсти, увлеченности, она была способна на малодушнейшие уступки. Миссис Фарриндер была сильной женщиной и привнесла в дело много разумного. Но ей не хватало личного участия — для нее все было слишком абстрактно. А вот Верина не абстрагировалась — она как будто целые века прожила в своем воображении. Верина сказала, что действительно считает, что у нее очень богатое воображение, иначе она не смогла бы так успешно выступать. На это Олив ответила, снова взяв ее за руку, что единственное, чего она хочет, — это освобождение женщин, и она надеется, что Провидение позволит ей пожертвовать собой ради этого. Верина слегка зарделась, услышав это признание, и свет, загоревшийся в глубине ее глаз, говорил о том, насколько вдохновило ее услышанное.

— О да, я тоже хочу пожертвовать собой! — воскликнула она дрожащим голосом и затем негромко добавила: — Я хочу совершить нечто великое!

— Вы совершите, совершите, мы вместе сделаем это! — воскликнула в упоении Олив Чанселлор. Но через минуту продол-

жила: — Интересно, знаете ли вы, такая юная и красивая, что значит «пожертвовать собой»?

Верина опустила глаза в раздумье:

— Думаю, я размышляла об этом больше, чем может показаться со стороны.

— Вы понимаете по-немецки? Читали «Фауста»? — спросила Олив. — «Entsagen sollst du, sollst entsagen!»[3]

— Я не знаю немецкого. Я хотела бы изучать его — я хочу знать все на свете!

— Мы будем работать над этим вместе — будем учиться всему. — Олив почти задыхалась.

И пока она говорила, перед ней представала мирная картина: спокойные зимние вечера, свет лампы, снег за окном, и чай на маленьком столике, и совместные грезы, навеянные Гёте, едва ли не единственным иностранным автором, который ее интересовал. Она терпеть не могла французскую литературу, несмотря на ту значимость, которой французы наделяли женщину. Подобные видения были самой большой поблажкой, какую она только могла дать сама себе. Казалось, Верина тоже уловила часть этой картины. Ее лицо вспыхнуло еще сильнее, и она сказала, что очень хотела бы этого. Затем она спросила, что означает та фраза на немецком.

— «Ты должен отказываться, воздерживаться и держаться!» — так перевел эти слова Бейард Тейлор[4], — ответила Олив.

— О, что ж, думаю, я смогу воздерживаться! — воскликнула Верина со смехом. И она стремительно поднялась, как будто своим уходом могла подтвердить сказанное. Олив протянула руки, чтобы обнять ее, как вдруг одна из портьер раздвинулась и в сопровождении маленькой горничной мисс Чанселлор в комнату вошел мужчина.

 ГЛАВА 12

Верина узнала его, потому что видела накануне вечером у мисс Бёрдсай.

— Теперь я должна уйти, у вас гость, — сказала она Олив.

Верина была уверена, что в фешенебельном обществе (как и миссис Фарриндер, она полагала, что мисс Чанселлор — часть этого мира, к которому и сама Верина приобщилась на время) у представителей наивысших социальных слоев в обычае откланиваться с появлением следующего друга. Ей уже приходилось слышать у дверей какой-нибудь дамы, что та не может ее принять, потому что у нее другой посетитель, и она в таких случаях удалялась с чувством благоговения, а не обиды. Те двери не были парадными дверями в высший свет, но Верине казалось, что так они копируют эти оплоты светскости. Олив Чанселлор обратилась к Бэзилу Рэнсому с приветствием, которое, как она полагала, всецело соответствовало поведению истинной леди, но, вспоминая это приветствие позже в компании миссис Луны, чью щепетильность он не считал себя обязанным щадить — ведь и она так мало щадила его чувства, он сказал, что Олив буквально уничтожила его взглядом. Олив, разумеется, допускала, что перед отъездом из Бостона Бэзил придет попрощаться с ней, хотя вполне отдавала себе отчет, что при вчерашнем расставании она никак не поощрила его к этому. Она бы оскорбилась, если бы он не пришел, и взъярилась бы, если бы он явился. Но у нее было предчувствие, что из двух зол фортуна изберет для нее меньшее. До сих пор меньшим злом был его ответ на ее письмо — скорее протест, нежели стремление к богатству. Уж лучше бы он появился перед ужином, как накануне. Но сегодня он пришел значительно раньше, и у мисс Чанселлор возникла мысль, что он намеренно вторгся в пределы ее личной жизни, получив тем самым неожиданное преимущество. Она была встревожена, смущена, но, как я уже сказал, оставалась при этом истинной леди.

Она была полна решимости не поддаваться собственным капризам, как это случилось недавно, когда она пригласила кузена на собрание мисс Бёрдсай. Необъяснимый страх, страх явственный, который она уже испытала однажды, снова охватил ее всецело. Она не знала, чем Рэнсом может ей навредить. Каким бы внезапным ни был его приход, он никак не мог помешать одному из счастливейших событий, которого она ждала так долго, — визиту Верины Таррант. И девушка уже собиралась уходить до того, как он вошел, а теперь она уйдет. Удерживающая рука Олив сразу расслабилась.

Чего действительно следовало бояться, так это нескрываемого удовольствия Рэнсома от новой встречи с очаровательным созданием, с которым накануне ему посчастливилось обменяться молчаливыми улыбками. Он обрадовался ей больше, чем обрадовался бы старому другу, возможно, потому, что ему показалось: она стала для него новым другом. «Восхитительная девушка! — мысленно сказал он самому себе. — Она улыбается мне так, будто я ей нравлюсь». Ему было невдомек, как это глупо, ибо так она улыбалась всем и каждому: едва увидев человека, Верина вела себя с ним, будто давно его знала. Более того, она не пожелала снова сесть, проявив уважение к нему, и дала понять, что уже уходит. Втроем они стояли посреди длинной комнаты, и впервые Олив Чанселлор решила не знакомить двух людей, одновременно оказавшихся под ее крышей. Она ненавидела Европу, но при необходимости могла вести себя вполне по-европейски. Ее посетители не догадывались, что, заставив их просто стоять лицом к лицу (о, в какой ужас подобная заминка повергает всякое американское сердце!), Олив имела на это такие серьезные основания, и сейчас Рэнсом почувствовал, что ему совершенно все равно, представили его или нет, ибо величие зла ничего не значит, если противодействие ему так же велико.

— Надеюсь, мисс Таррант не удивится, если я скажу, что узнал ее, и позволю себе заговорить с ней. Она человек публичный — и в некотором смысле должна расплачиваться за свою публичность, — смело сказал Рэнсом, обращаясь к Верине в своей наивежливейшей южной манере, отметив про себя, что при дневном свете она еще красивее.

— Ох, очень многие джентльмены заговаривали со мной. К примеру, когда я была в Топике... — И ее фраза прервалась, потому что она взглянула на Олив, как будто тревожась за ее состояние.

— Теперь, боюсь, вы уходите в ту самую минуту, как я пришел, — продолжил Рэнсом. — Вы знаете, как жестоко со мной поступаете? Я ведь знаком с вашими идеями, которые прошлым вечером вы столь эффектно выразили. Признаюсь, они завладели мною, и мне даже стало совестно, что я мужчина. Но я ничего не могу с этим поделать. Я хотел бы искупить свою вину тем способом, который вы мне укажете. Разве она должна идти, мисс Олив? Скажите, вы бежите индивидуумов мужского пола? — И он повернулся к Верине.

— Нет, я люблю индивидуумов! — сказала она со сдавленным смехом.

Рэнсом еще больше поразился этой девочке и нашел ее очень необычной представительницей движения. Как вышло, что она оказалась наедине с его родственницей спустя всего несколько часов после их знакомства? Впрочем, несомненно, это было обычным делом среди женщин. Он упросил ее вновь присесть, выразив уверенность, что мисс Чанселлор будет жаль расстаться с ней. Верина вновь посмотрела на свою подругу, прося не разрешения, а поддержки, и опустилась обратно в кресло. Рэнсом ждал, что мисс Чанселлор сделает то же самое. Немного поколебавшись, она оправдала его ожидания, потому что не могла отказаться, поставив Верину тем самым в неловкое положение, но это стоило ей большого усилия, и она казалась совсем расстроенной. Она еще никогда не встречала человека, подобного этому громогласному южанину, который бы так бесцеремонно распоряжался в ее собственной гостиной, раздавая приглашения ее гостям у нее под носом. То, что Верина послушалась его, свидетельствовало об отсутствии «домашней культуры» у девушки (именно так мисс Чанселлор охарактеризовала ее промах), но она и не надеялась, что Верина ею обладает. К счастью, Верине предстояло часто бывать на Чарльз-стрит и окунуться в эту культуру с головой. Олив, разумеется, считала, что домашняя культура не идет вразрез с эмансипацией.

Верина откликнулась на просьбу Рэнсома без всякой задней мысли, но уже через минуту она инстинктивно почувствовала, что ее новая подруга недовольна. Она едва ли знала, что так раздражает Олив, но перед глазами ее мгновенно промелькнули видения неприятностей (вот таких внезапных, необъяснимых или того хуже), которые может повлечь за собой близкая дружба с мисс Чанселлор.

— Теперь я хочу, чтобы вы мне сказали вот что, — произнес Рэнсом, уперев руки в колени и наклонившись к Верине, не обращая при этом ни малейшего внимания на хозяйку. — Вы действительно верите в тот очаровательный вздор, который несли прошлой ночью? Я мог бы слушать вас еще целый час, но я никогда не слышал таких чудовищных мнений. Я должен протестовать, должен — как опороченный, выставленный в ложном свете человек. Признайтесь, это было своего рода reductio ad absurdum[5], сатира на миссис Фарриндер.

Он произнес все это в вежливой и полушутливой манере, дружелюбным голосом с южными модуляциями. Верина посмотрела на него округлившимися глазами:

— Как, уж не хотите ли вы сказать, что ничуть не верите в наше дело?

— Оно безнадежно, совершенно безнадежно, — продолжил он, смеясь. — Вы в целом находитесь на неверном пути. Можете ли вы поручиться, что ваш пол все это время не имел влияния? Влияние! Да это вы привели нас за нос туда, где мы все находимся. Где бы мы ни оказались, это ваша заслуга. Это вы лежите в основании всего.

— Разумеется, но мы бы хотели быть на вершине, — сказала Верина.

— Ах, уверяю вас, быть в основании значительно лучше, упритесь в него, если хотите сдвинуть всю махину! Кроме того, и на вершине тоже вы, да, вы повсюду. Я придерживаюсь мнения одной исторической личности, кажется, это был какой-то король, утверждавший, что за каждым свершением стоит женщина. Что бы ни случилось, полагал он, ищите женщину: она является объяснением всему. И вот я всегда ищу женщину — и всегда нахожу ее, и конечно, я всегда с наслаждением делаю это, что только доказывает: она — универсальная причина всего. Так вот, вы не можете отрицать эту силу — силу, приводящую мужчин в движение. Вы — основание для всех войн.

— Ну, я, как миссис Фарриндер, люблю оппозицию, — воскликнула Верина, сияя улыбкой.

— Это только подтверждает, как я уже сказал, что вы, несмотря на выражение ужаса на лице, испытываете упоение в бою. Что бы вы сказали о Елене Троянской и об ужасной бойне, которая из-за нее разыгралась? Вспомните императрицу Франции, которая послужила причиной последней войны в этой стране. А что касается наших четырех лет ужасного кровопролития, то, конечно, вы не станете отрицать, что и там леди были великой движущей силой. Аболиционисты начали его, а разве не женщины составляли большинство аболиционистов? Какую знаменитость упоминали вчера? Элизу П. Мозли. Я полагаю, что Элиза стала причиной величайшей войны в истории.

Бэзил Рэнсом упивался собственным остроумием, и его наслаждение усилилось, когда оказалось, что Верине оно тоже доставляет удовольствие.

— Так в чем же дело, сэр, вам непременно следует отстаивать свою позицию. Мы могли бы выступать вместе, как яд и противоядие, — сказала она, одарив его таким взглядом в конце этой маленькой тирады, что ему показалось, будто он убедил ее ровно настолько, насколько должен был убедить.

Однако улыбка лишь на мгновенье озарила ее лицо и сразу же исчезла, стоило ей взглянуть на Олив Чанселлор, которая сидела со странным выражением на лице, устремив взгляд в пол (Верине еще предстояло научиться понимать этот взгляд). Девушка медленно встала, почувствовав, что пора уходить. Она догадалась, что мисс Чанселлор не нравится этот обаятельный балагур (это было так явно, словно между ними произошла стычка), и еще она заметила, что женский вопрос ее новая подруга воспринимает куда серьезней, чем она сама.

— Я бы с огромным удовольствием увиделся с вами снова, — продолжал Рэнсом. — Я полагаю, что сумею донести до вас историю человечества в ином свете.

— В таком случае я буду рада видеть вас у себя дома. — Едва эти слова сорвались с губ Верины (мать учила ее, что именно так следует отвечать, если кто-то высказывает подобное желание), как она почувствовала, что рука хозяйки легла на ее руку, и мольба зажглась в глазах Олив.

— Вам всего лишь надо сесть в трамвай, который идет от Чарльз-стрит, — прошептала девушка с затаенной нежностью.

Верина ничего не понимала, но почувствовала, что уже давно должна уйти, поэтому она быстро поцеловала подругу. Бэзил Рэнсом понимал еще меньше, и унылым подтверждением высказанной точки зрения, что, дескать, мужчины совсем уж плохи, стала эта оборвавшаяся встреча. Она не закончилась бы так скоро, если бы не его вторжение. Он был приглашен маленькой пророчицей, и все же этому приглашению чего-то не хватало, а главное, он не мог им воспользоваться, потому что покидал Бостон на следующий день. Он протянул руку Верине и сказал:

— До свидания, мисс Таррант! Услышим ли мы вас когда-нибудь в Нью-Йорке? Мы в этом отчаянно нуждаемся.

— Конечно, я бы хотела возвысить свой голос в этом самом большом из городов, — ответила девушка.

— Ну попробуйте в таком случае, и я не стану вас опровергать. Этот мир был бы слишком предсказуем, если бы мы всегда знали, о чем собирается говорить женщина.

Верина чувствовала, что скоро должен подойти трамвай и что мисс Чанселлор по каким-то причинам испытывает беспокойство, но она задержалась, чтобы заметить Рэнсому: тот видит в женщине лишь игрушку мужчины.

— Нет, не игрушку, а радость! — воскликнул он. — Я позволю себе сказать, что отношусь к вам с той же любовью, с какой вы относитесь друг к другу.

— Много он знает об этом, — сказала Верина, обращаясь с улыбкой к Олив.

Для Олив эти слова сделали Верину еще красивее, чем прежде, и она обратилась к Рэнсому немного напыщенно, пытаясь при этом скрыть охвативший ее восторг:

— Не столь важно, как женщины ведут себя или должны вести по отношению друг к другу. Важно только то, как человек ведет себя по отношению к истине. И даже женщина может смутно догадываться о ее сути.

— Вы это серьезно, дорогая кузина? Но ваша истина — невероятно пустая вещь.

— Боже милостивый! — воскликнула Верина, и веселая вибрация в ее голосе, когда она произнесла это немудреное восклицание, было последнее, что Рэнсом услышал от нее. Мисс Чанселлор подхватила ее за руку и вывела из комнаты, оставив молодого человека в одиночестве иронизировать по поводу того, как Олив произнесла слова «даже женщина».

Следовало предполагать, что она еще вернется, хотя взгляд, которым она наградила его, прежде чем повернуться к нему спиной, не был залогом этого. Он стоял несколько секунд, раздумывая, но затем его интерес быстро переключился на книгу, которую он тут же по своей привычке взял с полки, мгновенно погрузившись в чтение. Он читал ее несколько минут, стоя в неудобной позе и напрочь забыв, что покинут хозяйкой. К действительности его вернула миссис Луна, одетая для прогулки и снова натягивающая перчатки, — такое впечатление, что она только тем и занималась, что надевала перчатки. Она поинтересовалась, что он делает там один и знает ли о его присутствии ее сестра.

— Ах да, она только что была здесь, но спустилась вниз, чтобы проводить мисс Таррант, — сказал Рэнсом.

— А кто такая мисс Таррант?

Рэнсом удивился, что миссис Луна ничего не знает о дружбе двух молодых дам, которая, несмотря на краткость их знакомства, была уже столь крепка. Видимо, Олив ничего не сказала сестре.

— Она вдохновляющий оратор и самое прекрасное существо на свете!

Миссис Луна выдержала эффектную паузу, весело и удивленно глядя на Рэнсома, и наполнила комнату своим звонким смехом.

— Не хотите же вы сказать, что они успели вас обратить?

— Обратить мой взгляд на мисс Таррант. Безусловно.

— Нет, вы не можете принадлежать никакой мисс Таррант, вы должны принадлежать мне, — сказала миссис Луна, которая за прошедшие двадцать четыре часа достаточно думала о своем южном родственнике и пришла к выводу, что он был достойной кандидатурой в хорошие знакомые одинокой женщины. — Вы пришли сюда, чтобы встретить свою ораторшу?

— Нет, я пришел к вашей сестре, чтобы попрощаться.

— Вы на самом деле уезжаете? А я даже не взяла с вас никаких обещаний. Мы обязательно встретимся в Нью-Йорке. Как у вас все прошло с Олив Чанселлор?

Миссис Луна, как обычно, высказывалась очень резко, хотя, глядя на ее ямочки и округлости, никто до сих пор не решался обвинить ее в злобности. Она всегда называла Олив полным именем, так что могло показаться, будто речь о старшей сестре, хотя на самом деле Олив родилась на десять лет позднее Аделины. Миссис Луна уже неоднократно имела возможность убедиться, какая пропасть разделяет их с Бэзилом Рэнсомом, но теперь она попыталась навести хлипкий мостик, спросив у него:

— Правда же она милая старая штучка?

Рэнсом прикинул, что мостик сей не выдержит его веса. Какой смысл в этой неискренности? Она не могла не знать, что мужчина никогда не согласится с подобным описанием мисс Чанселлор. Она вовсе не была старой, напротив, она была еще исключительно молода. И хотя он видел, как Верина поцеловала ее на прощание, ему было трудно представить, что для кого-то Олив может быть «милой». Но меньше всего она была «штучкой», наоборот, она была в высшей степени личность. Он немного поколебался и затем ответил:

— Она поразительная женщина.

— Берегитесь, не допускайте опрометчивости! — воскликнула миссис Луна. — Разве она не ужасна?

— Я попрошу вас не хулить мою кузину, — ответил он в тот момент, когда мисс Чанселлор снова вошла в комнату.

Она пробормотала что-то, прося извинить свое отсутствие, но миссис Луна перебила ее вопросом о мисс Таррант:

— Мистер Рэнсом находит ее очаровательной. Почему же ты не показала ее мне? Ты держишь ее только для себя?

Олив задержала взгляд на миссис Луне, после чего сказала:

— У тебя вуаль сбилась.

— Ты хочешь сказать, что я чудовищно выгляжу! — воскликнула Аделина, направляясь к зеркалу, чтобы поправить непослушную кисею.

Мисс Чанселлор так и не предложила Рэнсому црисесть и все ожидала, что он скоро откланяется. Но вместо этого он вернулся к обсуждению Верины и спросил, не думает ли она, что если девушка выйдет на публику, то повторит судьбу миссис Фар-риндер.

— Выйдет на публику? — повторила Олив. — Почему вы не допускаете мысли, что чистый голос должен звучать тихо?

— Тихо? Нет, что вы, приглушать такое сладостное звучание. Но не стоило бы и подниматься до крика. Не нужно надрывов, трагедий и лишних усилий! Она не должна уподобляться всем прочим. Ей следует держаться особняком.

— Особняком? Держаться особняком, пока мы будем беспокоиться, ждать ее, молиться о ней? — Голос Олив налился презрением. — Если я только смогу помочь ей, то она станет средоточием безмерной силы добра.

— Или безмерного шарлатанства, дорогая моя Олив.

Эти слова вырвались у Бэзила Рэнсома, хотя он и дал себе обет не говорить ничего, что могло бы усугубить недовольство его кузины, — она и так была явно раздражена. Хотя он и понизил тон и скрасил острое слово дружеской улыбкой, она отпрянула от него, как если бы он толкнул ее.

— Ну вот и опрометчивость, — заметила миссис Луна, поправляя свои ленты у зеркала.

— Вы бы не стали вмешиваться, если бы знали, как мало понимаете нас, — заявила мисс Чанселлор Рэнсому.

— Кого вы имеете в виду под этим «нас», мисс Олив? Весь ваш восхитительный пол?

— Пойдемте со мной, я вам все растолкую по дороге, — сказала миссис Луна, закончив свой туалет.

Прощаясь, Рэнсом протянул хозяйке руку, но Олив не могла позволить ему прикоснуться к себе и проигнорировала этот жест.

— Если вы хотите явить ее народу, привозите ее в Нью-Йорк, — сказал он как можно дружелюбнее.

— В Нью-Йорке вы будете заняты только мной, и вам не понадобится никто другой. Я уже решила провести там зиму, — кокетливо заявила миссис Луна.

Олив Чанселлор смотрела на своих родственников, которые состояли с ней в разной степени родства, но были одинаково враждебны ей. И она решила, что для нее, возможно, будет лучше, если они будут вместе. В их дружеской связи она вдруг увидела для себя неясное спасение.

— Если бы я могла привезти ее в Нью-Йорк, то не остановилась бы на этом, — сказала она, надеясь, что ее слова прозвучали достаточно загадочно.

— Ты говоришь так, словно записалась в агенты. Ты собираешься заняться этим бизнесом? — спросила миссис Луна.

Рэнсом не мог не заметить, что мисс Чанселлор не пожала его протянутой руки, и он почувствовал себя уязвленным. Он остановился на мгновение, прежде чем покинуть комнату, положив руку на ручку двери:

— Скажите, мисс Олив, зачем вы написали мне и пригласили к себе?

Он задал этот вопрос с лицом, выражавшим веселье, но его глаза на мгновение озарились желтым зловещим светом, который быстро погас, стоило ему замолчать. Миссис Луна спускалась вниз, оставив своих родственников наедине.

— Спросите у моей сестры. Думаю, что она скажет вам, — ответила Олив, отвернувшись от него и подойдя к окну.

Она продолжала стоять, когда услышала звук захлопнувшейся входной двери, и увидела две фигуры, вместе пересекающие улицу. Как только они скрылись из виду, ее пальцы быстро задвигались, наигрывая мелодию по невидимым клавишам на подоконнике. Казалось, на нее вдруг нашло вдохновение.

Бэзил Рэнсом тем временем спросил миссис Луну:

— Если она не хотела, чтобы я ей понравился, зачем тогда она писала мне?

— Потому что ей хотелось, чтобы вы познакомились со мной, она считала, что вы понравитесь мне.

Вероятно, Олив не ошиблась, потому что, когда они достигли Бикон-стрит, миссис Луна и слышать не хотела о том, чтобы Рэнсом оставил ее одну, не проводив. Нимало не помогли уверения, что у него всего пара часов в Бостоне (из экономии он путешествовал морем), чтобы завершить дела. Она надавила на его южную галантность, и не прогадала: по крайней мере, на практике он признавал за женщинами кое-какие права. 

 ГЛАВА 13

Миссис Таррант была невообразимо довольна отчетом дочери о внутреннем убранстве дома мисс Чанселлор и о том приеме, который Верине там оказали. И Верина в следующие несколько месяцев часто заходила на Чарльз-стрит.

— Будь с ней мила, ты ведь это умеешь, — наставляла ее миссис Таррант, думая при этом с оттенком самодовольства, что ее дочь действительно знает, как вести себя в обществе. Это не значит, что Верину этому учили: такая дисциплина, как «уроки хороших манер», отсутствовала в учебном плане миссис Таррант. Конечно, ей говорили, что она не должна лгать или воровать, но о правилах поведения в обществе ей было известно очень мало. В этом смысле она могла руководствоваться лишь примером родителей. Но ее мать считала, что она сообразительна и грациозна, и подробнейшим образом расспрашивала, как развивается этот интереснейший эпизод в жизни Верины. По ее утверждению, она не видела ничего зазорного в том, чтобы теперешнее «положение» дочери стало постоянным. В своих размышлениях о будущем дочери миссис Таррант никогда не думала о выгодном браке как о награде за все усилия. Она считала аморальным желание подыскать дочери богатого мужа. Кроме того, она не верила, что подходящие экземпляры существуют. Все богатые мужчины были уже женаты, а неженатые, как правило, слишком молоды и отличались друг от друга не столько размерами доходов, каковые редко становились предметом обсуждения, сколько заинтересованностью в новых идеях. Она ожидала, что Верина выйдет когда-нибудь замуж, и надеялась, что это будет публичный персонаж: его имя будет на всех афишах, а сам он будет блистать на сцене. Впрочем, она не очень-то стремилась к воплощению своих матримониальных фантазий, поскольку удел замужней женщины, как правило, не слишком заманчив, и она представляется в основном усталой, с ребенком на руках, склонившейся над конфоркой, от которой еле-еле веет теплом. Поэтому славная дружба с молодой женщиной, которая к тому же обладает, как выражалась миссис Таррант, «средствами», вполне может занять собой тот промежуток времени, который потребуется Верине, чтобы найти свою судьбу. Для нее будет полезно иметь возможность сбежать куда-то, когда ей захочется сменить обстановку, хотя пока неизвестно, во что выльется ее жизнь на два дома. К понятию дома миссис Таррант, как и большинство американок ее склада, относилась с большим почтением и искренне верила, что смогла сохранить «тепло домашнего очага» вопреки всем перипетиям последних двадцати лет. И если у Верины будет два места, которые она сможет назвать своим домом, это очень хорошо для нее.

Но все это было ничто по сравнению с тем, что мисс Чанселлор, кажется, считала, будто дар ее молодой подруги послан ей свыше или, во всяком случае, как утверждал Села, уникален. Со слов Верины было не очень понятно, что думает на этот счет мисс Чанселлор. Но если то, как она ухватилась за Верину, не означало, что мисс Чанселлор верит в ее способность вести за собой людей, то миссис Таррант даже не представляла, что это могло вообще означать. Для нее было радостью узнать, что Верина легко ответила взаимностью. Она не беспокоилась о том, сколько тратит на трамвайные билеты, и, разумеется, сообщила матери, что мисс Чанселлор с радостью набила бы ей карманы этими билетами. В первый раз она поехала туда, потому что этого хотела ее мать. Но сейчас было очевидно, что это доставляло ей удовольствие. Она беспрестанно восхищалась своей новой подругой. По ее словам, она не сразу разглядела ее истинную сущность, но сейчас поняла, насколько она потрясающая. Когда Верина хотела кем-то восхищаться, она превосходила в этом всех, и было приятно посмотреть, как окрылила ее молодая леди с Чарльз-стрит. Они считали друг друга настолько благородными, что миссис Таррант верила: вдвоем они смогут воодушевить людей. Верина нуждалась в ком-то, кто сможет ею руководить, и, по всей видимости, мисс Чанселлор могла справиться с этой задачей лучше, чем кто-либо другой. Возможно, даже лучше, чем ее отец, который не мог справиться ни с чем, кроме собственной целительской практики.

— Просто восхитительно, как она заставляет тебя разговориться, — рассказывала Верина матери. — Она настолько откровенна в своих вопросах, что в первый раз, когда я пришла к ней, мне показалось, что настало время Страшного суда. Но в то же время она сама очень открытая, и это замечательно. Она так благородна, что хочется быть не менее благородной, чем она. Ее волнует только освобождение женщин, и она мечтает сделать что-нибудь для того, чтобы это стало возможным. Она вдохновляет меня, мама, по-настоящему вдохновляет! Ей не важно, какую одежду носить, — только бы у нее была уютная гостиная. И она у нее есть — это место для размышлений, о котором можно только мечтать. Она заказала дерево, его поставят в гостиной на следующей неделе. Она сказала, что хочет видеть меня сидящей под этим деревом. Мне кажется, это идея в восточном духе, недавно что-то такое было представлено в Париже. Хотя в целом ей не нравятся французские идеи, но она говорит, что они более естественны, чем большинство других. Она полна собственных идей, и я готова сидеть хоть в лесу, лишь бы услышать, как она о них рассказывает. — Верина продолжила с присущей ей живостью: — Она вся дрожит, когда рассказывает, через что пришлось пройти нашему полу. А мне так интересно слушать о том, что я всегда только чувствовала. Если бы она не боялась публичных выступлений, то без труда превзошла бы меня. Но она не хочет говорить сама. Она хочет помочь мне делать это вместо нее. Мама, если она не сумеет привлечь ко мне внимание, то никто не сумеет. Она говорит, что у меня дар выразительности и не важно, откуда он взялся. Она говорит, что это прекрасная возможность для меня стать символом нашего движения, молодым и ярким. Она говорит, что моя способность сохранять спокойствие под взглядом сотен людей — результат моего опыта. Но мне кажется, она думает, что это Божий дар. Ей самой этого не хватает. Она самая эмоциональная женщина, которую я когда-либо встречала. Она хочет знать, откуда во мне такое красноречие и что я чувствую при этом. И конечно, я убеждаю ее, что выражаю свои чувства таким образом. Я никогда не видела никого настолько деятельного. Она говорит, что я должна совершить нечто великое, и заставляет меня чувствовать, что это действительно так. Она говорит, что я стану очень влиятельной, если сумею привлечь к себе внимание публики. Я сказала, что если так и получится, то только благодаря ей.

Села Таррант смотрел на эти отношения с более высокой позиции, чем его жена, что объяснялось присущей ему чрезмерной идеалистичностью. Он заставил себя не торопиться с восторгами по поводу того, что его дочь нашла богатую покровительницу среди сторонниц движения. Свою дочь он рассматривал только с точки зрения того, какую пользу она может принести человечеству. Помочь ей сохранить правильные идеалы и развиваться в нужном направлении, вдохновлять и направлять ее нравственную жизнь — вот что должно занимать родителя, так тесно связанного с трансцендентальными откровениями, а вовсе не радость оттого, что его дитя заводит полезные связи в обществе. Впрочем, он так подолгу отсутствовал, что едва ли мог знать, как часто она отлучается из дома, и испытывал смутную тревогу по поводу того, кем может оказаться эта самая мисс Чанселлор, на которую вечно ссылалась его жена. Дебют Верины в Бостоне, как он называл ее выступление у мисс Бёрдсай, имел грандиозный успех, и это придало его и без того, как я уже упоминал, проповеднической манере выражать свои мысли еще более высокопарный оттенок. Он был подобен служителю новой религии на стадии явления чудес. Он стал внимательнее относиться к своей внешности, к своим жестам (руки его теперь всегда были воздеты к небу, будто его в любой момент могли сфотографировать в этой достойной позе), к своим словам и выражениям, к своей улыбке и даже к складкам на своем вечном дождевике. Он больше не мог позволить себе походя ответить на вопрос или выразить свое мнение по самым ничтожным вопросам. И тем возвышеннее становился тон его суждений, чем тривиальнее был повод. Если жена спрашивала за обедом, хорош ли поданный картофель, он отвечал, что картофель поразительно превосходный (и газета у него тоже бывала «превосходной», он вообще использовал это слово применительно к самым разнородным предметам), и тут же проводил параллели, достойные Плутарха, в которых сравнивал данный картофель с достойнейшими представителями этого рода овощей. Он производил, или хотел бы производить, впечатление человека дальновидного и не ограниченного рамками насущного дня, привыкшего продумывать все наперед. На самом же деле у него была лишь одна всепоглощающая мечта — чтобы о нем писали во всех газетах, хотя о нем и так время от времени писали, но теперь он жаждал разделить славу своей дочери. Газеты были для него целым миром, величайшим изобретением человечества. Он был уверен, что, если на землю придет Спаситель, он тут же получит лучшие рекламные места во всех изданиях. Он с нетерпением ждал, когда о Верине напишут в колонке знаменитостей, ибо полагал, что счастливейшими на земле являются люди, о которых пишут в прессе каждый день и круглый год. Меньшим Села Таррант не удовольствовался бы. Для него признаком Божьего благословения было регулярное присутствие на газетных полосах, на обложке, в заголовках, в колонке о происшествиях или на странице анекдотов. Он был так поглощен мечтами о популярности, что с радостью пожертвовал бы ради нее священной неприкосновенностью дома. И конечно, смыслом человеческого существования для него была самореклама, единственный недостаток которой — что она далеко не всегда оказывается успешной. Он старательно писал в одно из старых спиритуалистских изданий, но не был уверен, что с помощью этого медиума сможет привлечь в своей особе всеобщее внимание. Впрочем, по его же словам, эта газета давно изжила себя. Успех не считался успехом, покуда физические параметры его дочери и слухи о ее помолвке в разделе «Сплетни» не станут перепечатываться из газеты в газету.

Ее подвиги на Западе, против его ожиданий, не способствовали продвижению на побережье. Причиной, по его мнению, было то, что некоторые из ее «лекций» не были объявлены заранее, на них не распространяли билеты, — чаще это были случайные, спонтанные выступления на многочисленных встречах, где в качестве главного действующего лица предполагался более именитый оратор. Вся эта деятельность не приносила им денег, — можно сказать, что они выступали только за идею. Возможно, если бы стало известно, что она выступает бесплатно, это вызвало бы больший отклик, беда только в том, что бесплатные выступления не позволяли ему тешиться мыслью, что его дочь окупает себя. И потом, разве это способ выделиться — мало зарабатывать? Великое множество людей зарабатывают так же мало. Говорить — это единственное, чем люди готовы заниматься бесплатно, так что в этой области трудно прославиться бескорыстием. Кроме того, бескорыстие не дает сборов, а именно за сборами, по выражению самого Селы Тарранта, он гнался. Он надеялся приблизить день, когда деньги потекут рекой, — читатель, вероятно, уже представил себе жесты, которыми он сопровождал мысленные совещания с самим собой на эту тему.

Теперь он считал, что скоро уже можно будет пожинать плоды, и время это наступит даже раньше ожидаемого благодаря тому удачному вечеру у мисс Бёрдсай. Хорошо бы еще убедить миссис Фарриндер написать «открытое письмо», посвященное Верине. Села не отличался тонкостью восприятия, но он достаточно хорошо знал мир, в котором жил, дабы опасаться, что миссис Фарриндер встанет на дыбы, как говорят в Пенсильвании, где он жил до того, как начал торговать вразнос простыми карандашами. Она всегда была непредсказуема в своих реакциях, и если она решит, что публичная благодарность Верине не в ее интересах, то даже гениальный ум мистера Тарранта бессилен заставить ее передумать. Если нужно получить одобрение миссис Фарриндер, вам остается только ждать его, как приходится ждать, пока в термометре поднимется ртуть. Он поведал мисс Бёрдсай о своем желании, и она ответила, что, судя по тому, насколько ее знаменитая подруга была потрясена той речью, такая идея рано или поздно посетит ее просто потому, что ей захочется поделиться своими впечатлениями с общественностью. Сейчас миссис Фарриндер в отъезде — с того самого вечера, — но мисс Бёрдсай уверена, что она непременно пошлет за Вериной, когда вернется в Роксбери, и даст ей несколько полезных наставлений. Впрочем, Села и так не сомневался, что удача у него в кармане, — он чувствовал запах денег, буквально витавший в воздухе. Уже, можно сказать, начали поступать дивиденды с Чарльз-стрит. Та странная богатая молодая женщина, похоже, была готова проявить большую щедрость. Он прикидывался, как я уже упоминал, что не замечает этого, но ему было достаточно того, что он увидел в тот памятный вечер, возведя очи горе и разглядывая карниз, и был уверен, что, если он надумает однажды арендовать зал для выступления, она скажет ему, куда прислать счет. Но сейчас он считал, что время арендовать зал еще не пришло и Верине предстоит либо внезапно проснуться знаменитой, либо выступить еще несколько раз в частном порядке, чтобы подогреть всеобщее любопытство.

Эти размышления сопровождали его в многочисленных и разнообразных блужданиях по улицам и пригородам столицы Новой Англии. Как я уже упомянул, его часами не бывало дома, и в эти продолжительные отрезки времени миссис Таррант, поддерживая жизнедеятельность с помощью крутого яйца и пончика, недоумевала, как он справляется с голодом. По возвращении он не ел ничего, кроме куска пирога, и это было единственное блюдо, которое по его требованию всегда должно было подаваться горячим. Она втайне полагала, что, бывая у своих пациенток, он принимал участие в небольших ланчах — так она называла любой прием пищи вне привычного графика, независимо от времени суток. Но справедливо добавить, что однажды она обмолвилась о своих подозрениях, и Села заметил: единственное, что подкрепляет его силы, — это ощущение, будто он делает что-то хорошее. Делать что-то хорошее в его случае означало множество разных вещей. Например, бесцельные блуждания по улицам, погоня за конками, посещение вокзалов и магазинов распродаж. Но чаще всего он пропадал в газетных издательствах и вестибюлях гостиниц — огромных, отделанных мрамором вместилищах неформального общения, сквозь высокие окна которых улицам открывался перевернутый вверх ногами образ американского гражданина. Здесь, среди груд багажа, удобных плевательниц, кресел с подлокотниками, безутешных «гостей», свирепых ирландцев-носильщиков, рядов взъерошенных мужчин в странных шляпах, пишущих письма за столом, усыпанным рекламой, Села Таррант проводил долгие часы в созерцательном размышлении. Он не мог сказать, чем именно занят в такие минуты. Но у него было чувство, что гостиничные вестибюли являются нервными центрами всей нации, и чем чаще туда заглядывать, тем больше шансов прийтись к месту. Святая святых ежедневной прессы были, однако, еще интереснее, и тот факт, что попасть в них было намного сложнее, только добавлял остроты его желанию прорваться туда. Он придумывал всевозможные предлоги, иногда даже делал подношения, всегда был настойчив и проницателен. Он был известен как неугомонный Таррант. Он блуждал там, засиживался сверх меры, отвлекал занятых людей, болтал с наборщиками, пока они не начинали по ошибке вставлять его реплики в текст, и с газетчиками, после того как надоедал наборщикам. Ему хотелось всюду пробраться, ко всему приложить руку или хотя бы добиться бесплатной рекламы. Больше всего он мечтал, чтобы у него взяли интервью, и вечно висел на рукаве у редакторов. Он даже дал одно как-то раз и несколько дней с нетерпением просматривал все заголовки, но интервью так и не опубликовали. Но ничего, Верина вскоре станет знаменитой, и когда все газеты пришлют за ней своих эмиссаров, он наконец-то сможет им отомстить. 

 ГЛАВА 14

— Нам необходимо как-то обставить ее визит, позвать кого-то, кто ее заинтересует, — говорила миссис Таррант. — Не думаю, что она просто так зайдет к нам.

Речь, безусловно, шла об Олив Чанселлор, потому что с некоторых пор почти все речи, которые велись в маленьком доме на окраине Кембриджа между матерью и дочерью, неизменно касались ее. И не Верина нынче начала этот разговор, потому что была ими бесконечно утомлена. Она имела на этот счет свои собственные мысли, не совпадавшие с материнскими, и она выслушивала ее обширные соображения, поскольку это наилучший способ держать свое мнение при себе. Миссис Таррант верила, что она (миссис Таррант) имеет склонность к глубокому анализу людей, и в данный момент она была занята анализом мисс Чанселлор. Ее заносило, и она могла поделиться результатами своих изысканий в самый неподходящий момент. Ей все еще казалось, что это ее задача — интерпретировать окружающий мир изобретательному разуму дочери, и она безапелляционно судила о мисс Чанселлор, не считаясь с тем фактом, что сама лишь однажды видела ее, в то время как Верина встречалась с ней ежедневно. Верина чувствовала, что знает Олив уже достаточно хорошо и что все эти изощренные версии о ее мотивах и темпераменте (миссис Таррант очень любила использовать это слово, но вносила в него свой собственный смысл) имели мало общего с реальностью, которую она встречала на Чарльз-стрит. Олив была куда более выдающейся личностью, чем миссис Таррант могла предположить, хотя и не переставала на это надеяться. Она открыла Верине глаза на необычные вещи, заставила поверить в свою миссию, подарила новые интересы и расширила горизонт ее жизненных планов. Эти изменения несли гораздо больше, чем пресловутая возможность завести знакомства в доме Олив. Верина пока еще ни с кем не познакомилась, кроме миссис Луны; казалось, что ее новая подруга решила оставить ее только для себя. Пожалуй, это была единственная причина для недовольства миссис Таррант: она была разочарована, что Верина по-прежнему так и не соприкоснулась с высшим светом. Она, может быть, и сама верила, что светское общество было пустым и злобным. Более того, Верина рассказывала, что мисс Чанселлор его презирает. Миссис Таррант не могла бы сообщить, в чем состояла бы выгода для ее дочери от общения с этими дамами (они ведь шарахались от любого нового верования, ей ли этого не знать), и все-таки ей было досадно, что Верина так мало приобщается к благоуханию Бикон-стрит.

Миссис Таррант много теоретизировала о темпераментах и обожала свою дочь, но могла лишь догадываться, что в ее собственном доме распустился самый благоуханный цветочек «с характером» (как сказали бы некоторые), какой когда-либо цвел на земле. Верина являла собой потрясающую смесь рвения и послушания: она не пропускала ничего из того, что ей предлагали, и интересовалась всем тем, что от нее было сокрыто. Миссис Таррант гордилась яркостью Верины и ее особым талантом, но заурядность ее собственной личности не позволяла ей стать хорошим проводником для этих качеств девушки. Она верила, что успеху Верины может поспособствовать знакомство с несколькими видными фигурами, которых она могла бы легко покорить, как будто было недостаточно того, что Верина собой уже представляла.

Миссис Таррант отправилась в город, чтобы встретиться с мисс Чанселлор, сообразуясь со своими собственными планами, не имеющими отношения к Верине. Она полагала, что у нее для этого есть предлог, во всяком случае, ее достоинство требовало предлога, а она чувствовала, что старинная гордость Гринстритов уступила место любопытству. Она хотела вновь увидеть мисс Чанселлор, на этот раз в окружении ее очаровательных аксессуаров, которым Верина при описании дома не уделила достаточного внимания. Тот предлог, который казался ей наиболее весомым, все-таки имел изъян: миссис Таррант напрашивалась в гости, стало быть, Олив могла и не согласиться на ответный визит в Кембридж. Посему миссис Таррант решила воспользоваться вторым по значимости предлогом, сказав самой себе, что ее материнский долг — составить собственное мнение о доме, где ее дочь проводит столько времени. Официально она прибыла с тем, чтобы поблагодарить мисс Чанселлор за гостеприимство, которое та оказала ее дочери. Она знала наперед, какое примет выражение лица (или воображала, что знает, — миссис Таррант частенько заблуждалась насчет своей мимики), каков должен быть nuance[6] (она также вообразила, что немного знает французский) ее голоса.

За все эти недели и Олив не выказала никаких симптомов того, что желает познакомиться, и миссис Таррант неоднократно выговаривала дочери за то, что она не намекнет мисс Чанселлор о необходимости уделить должное внимание матери подруги. Верина же боялась признаться ей, что Олив о таком персонаже, как «мать подруги», почти вовсе не думает, хотя, по правде говоря, и сама девушка не обращала внимания на этот щекотливый факт, относя его к проявлению неординарных, всеобъемлющих взглядов Олив. Верина и сама не считала, что ее мать занимает сколько-нибудь важное место во вселенной, а мисс Олив вообще не удостаивала взглядом менее масштабные объекты. Еще Верина не видела возможным объяснить (последнее время она стала менее искренней дома, кроме того, в ней самой подозрения на сей счет только начали зарождаться), что Олив желает разлучить ее с родителями и поэтому не захочет заводить и развивать знакомства с ними. Но у миссис Таррант, должен заметить, была еще одна причина: ей страстно хотелось познакомиться с миссис Луной. Это обстоятельство могут счесть подтверждением того, какую невыносимо скучную жизнь влачила миссис Таррант, и мне нечего возразить на это. Она была хорошо знакома с завсегдатаями лекций, но бывали часы, когда для разнообразия она желала познакомиться и с теми, кто на них не ходит. Миссис Луна, если верить описанию Верины, относилась именно к этому эксцентричному типу людей.

Блестящая сестрица Олив чрезвычайно интересовала Верину. Своей подруге она теперь рассказывала абсолютно все — все, кроме одного крошечного секрета: если бы с самого начала Верина могла выбирать, то хотела бы походить именно на миссис Луну. Эта дама очаровала ее и унесла воображение девушки в неведомые дали; она бы очень хотела провести целый вечер наедине с миссис Луной и задать ей тысячу вопросов, но ей так и не представилась подобная возможность. Она никак не могла застать миссис Луну в состоянии покоя. Аделина появлялась лишь мельком, одетая всегда для концерта или ужина, на ходу бросая Верине несколько приземленных фраз и обращаясь к сестре в той свободной манере, которой, как казалось Верине, ей самой никогда не обрести (видно, плохая пророчица из мисс Верины). Мисс Чанселлор ни разу не задержала сестру, не дала Верине шанса познакомиться с ней поближе: Олив и в голову не приходило, что подобная личность может заинтересовать ее подругу; после ухода Аделины она возвращалась к разговору, который неизменно касался того, что они совместно могут сделать для своего угнетенного пола. Не то чтобы Верину эта тема не интересовала — вовсе нет; она раскрывалась все ярче в восхитительных обсуждениях с Олив и все больше вдохновляла ее. Но ее воображение невольно уносилось в иные просторы, когда она пересекалась с этой другой жизнью в ходе того танца интеллекта, в котором партнерша, безусловно, вела ее, да так, что порою ноги (точнее, мозги) отказывали от усталости. Миссис Таррант застала дома мисс Чанселлор, но ей не посчастливилось даже мельком взглянуть на миссис Луну, что Верина в глубине души сочла за удачу. Если уж ее мать (сказала она себе) после визита на Чарльз-стрит принялась рассказывать ей о мисс Чанселлор так, будто она (Верина то есть) никогда с нею не встречалась, можно было только догадываться, какие умозаключения посетили бы ее после знакомства с Аделиной.

Когда Верина наконец сказала подруге, что, по ее мнению, той пора бы нанести визит в Кембридж, — она не понимала, почему Олив этого не делает, — Олив откровенно объяснила свои мотивы, признав, что она очень ревнива и не хотела бы видеть, что Верина принадлежит кому-то, кроме нее. Мистер и миссис Таррант будут давить на нее и выражать недовольство, а она не хочет видеть их и помнить об их существовании. Так оно и было, хотя Олив не могла сказать Верине всю правду — не могла сказать, что ненавидит эту ужасную парочку из Кембриджа. Как мы знаем, она запретила себе испытывать ненависть по отношению к людям. Она утешала себя, что Тарранты относятся к особому классу людей, которые дискредитируют новые истины. Она обсуждала их с мисс Бёрдсай, с которой в последнее время часто виделась и которой дарила разные вещи, не зная, чем еще может отблагодарить ее, — старая леди теперь щеголяла в красивейших шляпках и шалях. И даже эта жиличка меблированных комнат, соседка доктора Пренс, даже мисс Бёрдсай, чья непримиримость в отношении царящего в мире зла сосуществовала в счастливейшем (хоть и незаконном) союзе со стремлением находить всему оправдание, была вынуждена признать, что, если бы вам захотелось взглянуть на послужной список Селы Тарран-та, бедняге было бы нечем похвастаться. Олив поняла, насколько невелики его достижения, после того, как попросила Верину рассказать о родителях, что девушка охотно сделала, даже не подозревая, к каким выводам эта беседа приведет мисс Чансел-лор. Таррант был моралистом, лишенным моральных чувств, — вот что стало ясно Олив, когда она услышала историю детства и юности его дочери, которую Верина поведала подруге с присущей ей бесхитростностью. Этот рассказ, хотя и оказался крайне увлекательным для мисс Чанселлор, которая легко прониклась повествованием, побудил ее задаться вопросом, способна ли ее подруга отличить хорошее от плохого. Нет, она была в высшей степени невинным созданием. Она не понимала, она не интерпретировала и не видела portee[7] того, что описывала, и не имела ни малейшей склонности судить своих родителей. Олив хотела «прояснить» для себя те условия, в которых ее удивительная юная подруга, с каждым днем все более восхищавшая Олив, развивалась, и для этого, как я упомянул ранее, она побуждала Верину к бесконечным беседам. Теперь же она была удовлетворена, ей все стало ясно, и больше всего на свете она хотела бы убедить девушку навсегда порвать со своим прошлым. Прошлым, о котором она ничуть не сожалела, поскольку оно открыло для Верины, а через нее и для ее покровительницы, страдания и тайны Народа. У нее была теория, что Верина, хоть в ней и течет кровь Гринстритов (кстати, кто они такие, в конце концов?), была цветком великой Демократии, и невозможно было представить предка менее выдающегося, нежели сам Таррант. Его происхождение брало начало в безвестном местечке где-то в Пенсильвании и было само по себе невыразимо низким. И Олив была бы до крайности разочарована, не обладай Таррант этим недостатком. Ей нравилось думать, что в детстве Верина познала практически самую крайнюю бедность, и ей доставляло жестокое удовольствие представлять себе, что иногда это нежное создание оказывалось буквально на грани (если бы только лишения продлились чуть дольше) голода. Все это лишь добавляло Верине ценности в глазах Олив, заставляло эту молодую леди чувствовать, что их общее дело — действительно серьезное предприятие. Принято считать, что у революционеров всегда есть какой-то определенный стимул для борьбы, а в их случае этого стимула очень не хватало бы, если бы не такое счастливое стечение обстоятельств в прошлом Верины. Когда та передала приглашение в Кембридж от своей матери, Олив осознала, что пришло время совершить великое усилие. Великие усилия не были ей в новинку — сама жизнь была великим усилием, — но это казалось ей особенно жестоким. Она тем не менее решила пойти на него, пообещав себе, что первый ее визит к миссис Таррант окажется последним. Единственным утешением для нее служило то, что ей предстоит тяжко страдать, поскольку предвкушение тяжких страданий всегда было для нее, в смысле духовном, дороже всех денег. Было решено, что Олив придет к чаю (точнее, к трапезе, которую Села считал своим ужином), в то время как миссис Таррант, как мы уже знаем, собиралась пригласить еще одного гостя, чтобы почтить ее приход. Указанный гость после долгих споров между Вериной и матерью был все-таки избран, и первым, кого увидела Олив, войдя в крошечную гостиную в Кембридже, оказался молодой человек с преждевременно, или, как при взгляде на него можно было сказать, несвоевременно, поседевшими волосами, которого она, кажется, видела прежде и который был представлен ей как мистер Маттиас Пардон.

Она страдала меньше, чем надеялась, — настолько ее увлекло созерцание обстановки дома Верины. Обстановка была именно такой ужасной, как хотелось Олив. А хотела она этого, чтобы с чистой совестью забрать Верину к себе (подальше от этого жуткого milieu[8]). Олив все больше мечтала получить от Верины определенный залог верности, хотя и не могла представить, какой именно. Она лишь чувствовала, что в основе должно лежать нечто священное для Верины, способное связать их жизни навсегда. Теперь же это «нечто» обретало более четкие очертания, и Олив начала понимать, что может послужить таким залогом, хотя также понимала, что ей придется немного подождать. Миссис Таррант в своем доме также обрела вполне четкие очертания, и теперь не могло возникнуть ни малейшего сомнения в ее исключительной пошлости. Олив Чанселлор презирала пошлость, у нее было чутье на пошлость, которое распространялось и на ее семью. Нередко она со смущением обнаруживала этот порок у Аделины. Конечно, временами ей казалось, что все окружающие таковы, кроме мисс Бёрдсай, которая была исторической личностью и не имела ничего общего с ними, а также за исключением беднейших и скромнейших людей. Как ни странно, лишь самые скромные трудяги были лишены этого недостатка. Мисс Чанселлор чувствовала бы себя намного счастливее, если бы в интересовавших ее общественных движениях участвовали только те люди, которые ей нравятся, и если бы революции не приходилось всегда начинать с самого себя, с внутренних судорог, жертв и казней. А общая цель, к сожалению, не делает общество безличным.

Слегка полноватая миссис Таррант казалась гостье выбеленной и пухлой. А на лице будто лежал слой глазури или лака. Ее редкие волосы были убраны со лба a la Chinoise[9] У нее не было бровей, и создавалось впечатление, что ее глаза все время следят за собеседником, как у восковой фигуры. Когда она говорила и пыталась настоять на своем, а она все время на чем-то настаивала, она морщилась и гримасничала, силясь выразить невыразимое, но ее попытки всегда оканчивались провалом. В ней была некая печальная элегантность, она пыталась быть доверительной, понижала голос и выглядела так, будто хочет установить взаимное молчаливое понимание ради того, чтобы спросить гостя, рискнет ли он попробовать яблочные оладьи. Миссис Таррант носила легкую накидку, которая напоминала дождевик ее мужа, и, когда она поворачивалась к дочери или заговаривала о ней, этот предмет одежды мог бы сойти за ритуальное одеяние жрицы культа материнства. Она старалась держать разговор в русле, которое позволяло ей задавать Олив внезапные и бессмысленные вопросы, в основном касающиеся того, знает ли она ведущих леди (по выражению миссис Таррант), не только в Бостоне, но и в других городах, которые миссис Таррант довелось посетить за время ее кочевой жизни. Некоторых из них Олив знала, а о некоторых слышала впервые. Но это раздражало ее, и она притворилась, что не знает никого (понимая при этом, что никогда прежде ей не приходилось столько лгать), и это довольно сильно смутило хозяйку дома. Хотя ее вопросы были простыми и искренними, без задней мысли и без ущерба для новых истин.

 ГЛАВА 15

Таррант, однако, не терял бдительности: он был торжественно-официален с мисс Чанселлор, снова и снова потчевал ее за столом и даже позволил себе намекнуть, что яблочные оладьи очень хороши, но при этом не затронул темы более тривиальные, чем возрождение гуманности, и выразил огромную надежду, что мисс Бёрдсай еще раз проведет у себя такое восхитительное собрание. Касаемо последнего он пояснил, что это не для того, чтобы он мог снова представить свою дочь публике, а лишь для обмена ценными идеями и ради встречи с умными людьми. Если Верине суждено внести существенный вклад в решение социальных проблем, у нее непременно появится возможность сделать это, — вот во что они все верили. Они не собираются торопить события: если они нужны обществу, значит их время скоро придет, если же нет, они будут ждать и позволят тем, кто более востребован, пробиться вперед. Если же они востребованы, то сами поймут это. Если нет, то они продолжат держаться друг за друга, как это было всегда. Таррант обожал альтернативы, и сейчас он сыпал ими без остановки. Его слушатели никогда не могли упрекнуть его в беспристрастности. Они не богаты, как мисс Чанселлор уже поняла. Нельзя сказать, что они гребут доллары лопатой. Но они верят, что независимо от того, выскажется человек во весь голос или просто молча будет делать свое дело, трудности рано или поздно отступят. Так подсказывал их опыт. Таррант говорил так, как если бы его семья была готова взять на себя ответственность только при определенных условиях. Он все время говорил «мэм», обращаясь к мисс Чанселлор, которой казалось, что сам воздух вокруг уже гудит от звучания ее имени. Оно произносилось снова и снова, если только миссис Таррант и Верина не принимались говорить на совсем уж отвлеченные темы. Олив хотелось составить собственное мнение о докторе Тарранте. Правда, она очень сомневалась, что он добился этого звания честным путем. Теперь у нее была такая возможность, и она сказала себе, что если он действительно таков, каким кажется, то, предложи она ему десять тысяч долларов, при условии, что он и его жена откажутся от всех претензий на Верину и не будут докучать ей, он зловеще улыбнется и ответит: «Двадцать тысяч, деньги вперед, и я сделаю все, что вы хотите». Мысли о возможности подобной операции в будущем то и дело посещали Олив в течение вечера. Казалось, само это место наталкивало на такие мысли — это временное логово Таррантов, пустой деревянный коттедж с куцым передним двориком и небольшой открытой площадкой, выстеленной досками, которые не столько защищали идущих по ней от грязи, сколько подвергали их опасности провалиться по пояс. Доски эти покоились, в зависимости от погоды, на слое жидкой либо подмерзшей грязи и требовали от пешехода, рискнувшего пройти по ним, ловкости и опыта канатоходца. В самом доме не было ничего достойного упоминания, кроме разве что запаха керосина. И если Олив имела неосторожность куда-либо присесть, предмет, на который она садилась, принимался скрипеть и раскачиваться под ней. А стол, на котором подавали чай, был накрыт вместо скатерти лоскутом ткани с ярким рисунком.

Что касается сделки с Селой, было непонятно, как Олив собиралась ее осуществить, учитывая ее уверенность, что Верина никогда не бросит своих родителей. Она ясно видела, что та никогда не отвернется от них и разделит с ними все. Она бы презирала Верину, если бы думала, что это не так, но в то же время не понимала, почему даже при таких дрянных родителях это казалось ей таким естественным. Этот вопрос вновь вернул ее к размышлениям над загадкой, занимавшей ее часами, — имеют ли в действительности эти люди какое-то отношение к рождению Верины. Она не могла объяснить это ничем иным, кроме как чудом. Чем дальше, тем больше она убеждалась, что эта девушка — чудо из чудес, отличная от всех других человеческих существ, что ее рождение у таких людей, как Села и его жена, не более чем изысканный каприз животворящей силы, и с учетом этого прочие мистические факторы уже не имеют никакого значения. Всем известно, что доподлинная красота, как и доподлинная гениальность, сами выбирают место и время своего появления в этом мире, оставляя на долю пытливых зрителей прослеживать их происхождение скорее от далеких выдающихся предков или непосредственно от божественного вмешательства, чем от их глупых и уродливых родителей. Они — редчайший феномен, по словам Селы. Для Олив Верина представляла собой классический пример «одаренного человека». Ее способности достались ей бесплатно, как роскошный подарок на день рождения, оставленный под дверью неизвестным благодетелем, подарок, который одновременно является неисчерпаемым наследием и приятным напоминанием о тайном покровителе. Они все еще были крайне сырыми, к удовольствию Олив, которая, как мы знаем, дала обещание помочь совершенствовать их, но при этом такими же настоящими, как фрукты и цветы, как тепло огня и журчание воды. Для своей скрупулезной подруги Верина была как муза для художника, дух, помогающий придать творению нужную форму легко и естественно. Хотя сложно себе представить более необученного, невежественного и неопытного художника. Но так же сложно представить себе людей вроде старших Таррантов или жизнь настолько же ужасную, какой была ее жизнь. Только такое совершенное существо могло противостоять всему этому, только эта девочка с ее внутренним огнем, своего рода божественной искрой. Бывают такие люди, как будто созданные самим Творцом. Они сильно отличаются от других, но их существование так же бесспорно, как и польза, которую они приносят.

Болтовня Тарранта о его дочери, ее планах, ее энтузиазме больно ранила Олив. Почти так же ранила ее мысль о том, что это он своим прикосновением заставлял ее говорить. Тот факт, что это действие было обязательно для пробуждения ее способностей, сильно мешал делу. И Олив решила, что в будущем Верина должна отказаться от этого сотрудничества. Девушка, в сущности, признала, что соглашалась на это, только чтобы доставить ему удовольствие, и на самом деле подойдет что угодно, что позволит ей немного успокоиться, прежде чем начать «самовыражаться». Олив убедила себя, что вполне сможет успокоить ее, хотя никогда не делала ничего подобного. Она даже была готова в случае необходимости подняться на трибуну вместе с Вериной и наложить руки ей на голову. Почему злодейка-судьба распорядилась так, что Таррант должен принимать участие в делах Женщины? Как будто она нуждается в его помощи для достижения своей цели! Нищий шарлатан, худой, облезлый, без чувства юмора, лоска, престижа, которые могли бы хоть как-то скрыть его непроходимую тупость! Мистер Пардон также проявил интерес к этому делу, но что-то в нем говорило Олив, что он не представляет опасности. Здесь, под крышей дома Таррантов, он вел себя очень просто, и Олив подумала, что, хотя Верина много говорила о нем, она не дала понять, что он настолько близок их семье. Она упомянула лишь, что он иногда брал ее с собой в театр. Но это Олив могла понять. У нее самой был такой период через некоторое время после смерти отца — ее мать умерла еще до этого, — когда она купила домик на Чарльз-стрит и начала жить одна. Тогда она посещала в сопровождении мужчин различные увеселительные мероприятия. Вот почему ее не шокировала мысль, что Верина ищет приключений таким образом. Из собственного опыта она знала, что ничего похожего на приключения таким образом не найдешь. Эти унылые и поучительные экспедиции запомнились ей искренним интересом спутника к ее финансовому положению (порой даже слишком настойчивым для молодого бостонца), к тому, насколько удобно расположились рядом с ними друзья, которые все до одного знали, с кем она пришла, а также серьезными обсуждениями поступков персонажей пьесы в перерывах между актами и словами, которыми она благодарила молодого человека, проводившего ее до двери, за проявленную галантность: «Я должна поблагодарить вас за чудесный вечер». Ей всегда казалось, что она делает это слишком чопорно, как будто ее губы склеивались после того, как она произносила слово. Но подобные мероприятия сами по себе были весьма чопорными — это замечала даже Олив, хотя ей определенно не хватало чувства юмора. Конечно, эти встречи были не настолько невинными, как поход на вечернюю службу в Королевскую часовню, но и не так уж далеки от этого. Разумеется, не все девушки поступают именно так, — в некоторых семьях к такому поведению относятся с неприязнью. Но в таких семьях и девушки обычно более легкомысленные. Впрочем, она была уверена, что развлечения Верины самые невинные, так как сама жизнь подвергала ее куда большим опасностям. Под опасностью Олив понимала только одно — вероятность, что такая экспедиция в компании простодушного юнца может продлиться для нее дольше, чем один вечер. Одним словом, ее преследовал страх, что Верина может выйти замуж, если найдет свою судьбу, которой Олив, в свою очередь, вовсе не готова была отдать ее. Все это заставляло Олив с подозрением относиться ко всем знакомым Верине мужчинам.

Мистер Пардон был вовсе не единственным ее знакомым. Составить представление об остальных можно было на примере двух молодых студентов юридического факультета Гарварда, которые появились после чаепития у Таррантов. Когда они заняли свои места, Олив подумала: неужели Верина что-то скрыла от нее и на самом деле она, как и многие девушки в Кембридже, «любовь всего колледжа» — объект повышенного интереса со стороны студентов. Вполне естественно, что вблизи такого большого университета есть девушки, за которыми толпами бегают студенты, но ей не хотелось, чтобы Верина была одной из них. Некоторые из этих девушек принимали у себя студентов старших курсов, некоторые предпочитали первокурсников и второкурсников, несколько девушек даже поддерживали хорошие отношения с молодыми людьми, учившимися в странном маленьком здании, напоминавшем казарму, в конце Дивайнити-авеню, которых готовила для себя унитарианская церковь. При появлении новых посетителей миссис Таррант засуетилась больше прежнего. Но когда ей наконец удалось путем нескольких взаимных перемещений усадить всех гостей в круг, он тут же был разрушен беспорядочными блужданиями ее мужа, который, будучи не в состоянии сказать что-либо по существу беседы, постоянно менял свое положение в пространстве, то и дело принимая позу слушателя, медленно кивая головой и с превеликим вниманием вглядываясь в ковер. Миссис Таррант спросила молодых людей об учебе и о том, насколько серьезно они настроены в отношении дальнейшей карьеры в юриспруденции. Она добавила, что некоторые законы кажутся ей несовершенными и она надеется, что они могут попытаться улучшить их. Она сама пострадала от законов, после того как умер ее отец. Ей достались бы все отцовские средства, а не половина, если бы законы были другими. Она считала, что они нужны для решения общественных вопросов, но никак не должны вмешиваться в личные дела людей. Идея в том, как ей казалось, чтобы поддержать тебя на плаву, когда ты вот-вот уйдешь на дно, и оградить от напастей. Иногда она сама удивлялась, как ей удалось выстоять перед лицом столь многочисленных трудностей, но это лишь доказывало, что свобода есть повсюду, надо только уметь ее искать.

Юноши пребывали в хорошем расположении духа. Они приветствовали эти слова весельем, которое, хотя и было выражено довольно учтиво, все же отдавало насмешкой. Они больше говорили с Вериной, чем с ее матерью. И пока молодые люди были заняты беседой, миссис Таррант пояснила, кто они такие и что один из них, тот, что пониже и не такой нарядный, привел своего друга, чтобы представить его. Этот друг, мистер Беррейдж, приехал из Нью-Йорка, он из очень богатой семьи, и у него свое дело в Бостоне.

— Я не сомневаюсь, вам знакомы некоторые из принадлежащих ему заведений, — сказала миссис Таррант. — Он общается только с людьми своего круга, — продолжила она. — Но этого ему недостаточно. Он не был знаком ни с кем вроде нас. И он сказал мистеру Грейси (это который пониже), что очень хочет познакомиться с нами. Ему прямо-таки не терпится. И мы, разумеется, согласились, чтобы мистер Грейси привел его к нам. Надеюсь, это не будет для него пустой тратой времени. Мне сказали, что он помолвлен с мисс Винкворт. Вы наверняка знаете, кто она. Но мистер Грейси говорит, что тот видел ее всего раз или два. Я думаю, так и появляются сплетни. Мистер Грейси совсем не похож на мистера Беррейджа. Он очень скромный, но мне кажется, что и очень умный. Вы не думаете, что он скромный? Ах, вы не знаете? Что ж, я думаю, вам все равно, вы, должно быть, повидали немало молодых людей. Но, должна сказать, когда молодой человек выглядит так, как он, я считаю, что он ужасно скромен. Я слышала, доктор Таррант сделал мне замечание, когда проходил мимо. Я вовсе не имею в виду, что скромность украшает. И я даже не представляла, что у нас будет такая вечеринка, когда приглашала вас. Почему бы Верине не принести пирог? Он обычно пользуется огромным успехом у студентов.

В конечном счете эта обязанность была делегирована Селе, который после продолжительного отсутствия вернулся с целым блюдом лакомств, каковые по очереди предложил всем присутствующим. Олив видела, что Верина щедро дарит улыбки мистеру Грейси и мистеру Беррейджу, а последнего то и дело подбадривает одобрительным смехом. Со стороны могло показаться, что истинное призвание Верины — улыбаться и развлекать беседой склонившихся к ней молодых людей. Но так могло показаться только человеку, который, в отличие от Олив, не был уверен, что такое одаренное существо послано в этот мир с совершенно другой целью и что служить развлечением для тщеславных юнцов — последнее, чем следует заниматься, имея такой талант к обличающим речам. Олив старалась радоваться за свою подругу, обладавшую такой щедрой натурой, что само по себе делает честь любой женщине. Она считала, что Верина нисколько не пытается флиртовать, а просто от природы очаровательна и добра. Природа же наделила ее красивой улыбкой, которую она одинаково обращала на всех, независимо от пола. Олив могла быть права, но скажу по секрету, читатель, она сама никогда не могла понять, флиртует Верина или нет. Юная леди тоже не знала, флиртует ли она, и даже если бы знала, то не смогла бы сказать об этом Олив, которая была напрочь лишена обычного женского желания понравиться. Но она видела разницу между мистером Грейси и мистером Беррейджем. И то, что попытка миссис Таррант указать на это различие вызвала у нее лишь скуку, было явным тому доказательством. Довольно любопытно, что при всем своем рвении к возрождению женщин она куда лучше понимала мужские повадки. Мистер Беррейдж был очень красивым юношей, с веселым и умным лицом, в очень дорогой одежде, с налетом принадлежности к кутилам, — быстро разбогатевший, добродушный светский человек, жадный до новых ощущений и немного строящий из себя дилетанта. Будучи, без сомнения, отчасти амбициозным и желая польстить себе мыслью, что он не судит людей по одежке, он связался с более грубым, но и более проницательным персонажем, подлинным сыном Новой Англии, еще более упрямым и циничным, чем он сам, который пообещал показать ему Таррантов как нечто типично бостонское, любопытное и, возможно, даже потрясающее. Мистер Грейси, невысокий человечек с большой головой и в очках, выглядел очень неопрятно, почти деревенщиной, но его уродливые уста расточали сладкие речи. Верина отвечала на них, заливаясь краской от смущения. Олив чувствовала, что она ведет себя именно так, как один из молодых людей предсказывал другому. Мисс Чанселлор понимала, что происходит между ними, как будто они говорили об этом вслух. Мистер Грейси утверждал, что она ярчайшая представительница своего класса и его друг убедится в этом при знакомстве. Они будут смеяться над ней, закуривая сигары по дороге домой, и еще много дней после этой беседы будут цитировать «девушку, борющуюся за нрава женщин».

Поразительно, насколько по-разному мужчины бывают неприятными. Эти двое очень сильно отличались от Бэзила Рэнсома, как и друг от друга, и в то же время манеры каждого из них были оскорбительны для женщин. Хуже всего было то, что Верина ни за что не станет относиться к ним с неприязнью из-за этого. Она так и не научилась относиться с неприязнью к некоторым вещам, несмотря на усиленные попытки подруги научить ее. У Верины каким-то чудом сформировалось четкое представление о мужчине как о жестоком и несправедливом существе, но этот мужчина так и оставался абстрактным, платоническим. И следовательно, ненависти у нее не вызывал. Но какой смысл был в этом живом и остром представлении об угнетении женского пола, подобном, по ее же словам, сверхъестественному пониманию Жанной д’Арк плачевного состояния Франции, если она не собиралась каким-либо образом выражать его, продолжая вести себя как обычная малодушная молодая женщина? Да, в первый день она обещала отречься от всего этого, но разве сейчас она похожа на женщину, которая отреклась? Возможно ли, что этот сияющий, смеющийся молодой Беррейдж, с его цепями и кольцами и блестящими туфлями, влюбится в нее и попытается подкупить своими большими деньгами, чтобы уговорить отказаться от ее святого долга и уехать с ним в Нью-Йорк, где она станет его женой, которую он будет то баловать, то мучить, как подобает настоящему Беррейджу? Признание Верины в том, что она предпочитает «свободные отношения», служило слабым утешением для Олив. Это была обычная девичья бравада: она ведь понятия не имела, о чем говорит. Хотя Верина выросла среди людей, привычных к разного рода странностям и к распущенности, она сохранила первозданную невинность истинной американской девушки, величайшую в мире невинность, ибо она пережила отмену всех запретов. И то, что Верина говорила сейчас, лучше всего это доказывало. А значит, она все же приемлет определенные отношения, что делает встречи с молодыми людьми в поисках новых впечатлений опасными для нее.

 ГЛАВА 16

Мистер Пардон, как убедилась Олив, оказался, таким образом, не у дел. Но он был не из тех людей, которые легко сдаются. Он сам пришел и сел рядом с мисс Чанселлор и завел разговор о литературе, спросил, следит ли она за каким-нибудь из романов с продолжением, которые сейчас публикуются в журналах. Когда она сказала, что никогда не интересовалась подобными вещами, он кинулся было защищать серийные публикации, но она тут же добавила, что не собиралась их критиковать. Его нисколько не смутили эти возражения, и он тут же переключился на Маунт-Дезерт[10]. Натура мистера Пардона требовала все время о чем-нибудь говорить. Он говорил очень быстро и мягко, иногда проглатывая слова и не договаривая фразы, говорил с приятной прямотой, и его речь изобиловала восклицаниями наподобие: «О господи!» или «Боже милосердный!» — нехарактерными для представителей пола, обычно использующих более грубые выражения. У него были мелкие и четкие черты лица, удивительно аккуратные, и красивые глаза, и усики, за которыми он тщательно ухаживал, и моложавость, немного не вяжущаяся с сединой в волосах и со свободной манерой общаться «запросто», которую он был склонен позволять себе на журналистском поприще. Его друзья знали, что, несмотря на мягкость и болтливость, он был, что называется, живчик. Его связывали со многими литературными предприятиями. Надо сказать, что по большей части это было сродни отношениям Селы Тарранта с газетами — заботливо культивируемая самореклама. Для этого простодушного сына своей эпохи не существовало разницы между художником и обычным человеком. Частная жизнь любого писателя была лишь пищей для газетчиков, и всем до всего и до всех было дело. Для него все было поводом для публикации, а публикация представляла собой нескончаемый отчет о делах горожан, печатавшийся с регулярностью объявлений, оскорбительный, если нужно, и если не нужно — тоже. Он намеренно поливал грязью их частную жизнь и их внешний вид. Его вера опять же была сродни вере Селы Тарранта: появляться в газетах — это величайшее блаженство, и не следует быть чересчур привередливым к тому, каким образом удалось туда попасть. Он был, как говорят французы, enfant de la balle[11] прирожденным репортером. Свою карьеру он начал в возрасте четырнадцати лет, выискивая по крупицам информацию в огромных засаленных регистрационных книгах, лежащих на мраморных конторках. Он мог льстить себе, что внес свою скромную лепту от имени бдительной общественности, являющейся гордостью демократического строя, в отказ американцев от попыток путешествовать нелегально. С тех пор он шагнул на более высокую ступень той же лестницы. Он был одним из самых успешных молодых интервьюеров бостонской прессы. Особенно удавались ему описания женщин. В свои короткие заметки он уместил немало знаменитых женщин своего времени — хотя некоторые из этих прославленных дам были очень объемны. Ходили слухи, что он коварно подкарауливает примадонн и актрис в гостиницах по утрам после их прибытия или иногда поздно вечером, пока их багаж поднимают в номер. Ему было всего двадцать восемь лет, и, несмотря на убеленную сединами голову, он был, несомненно, современным молодым человеком. Он старался не упускать ни одной удачной возможности. Миссия человечества на земле виделась ему в бесконечной эволюции телеграфа. Многие вещи казались ему одинаковыми — у него отсутствовало даже малейшее представление о качестве и мере. Его уважение вызывали только всяческие новинки. Он был объектом крайнего восхищения для Селы Тарранта, верившего, что мистер Пардон разгадал секрет успеха, и заявившего — когда миссис Таррант заметила (что она делала неоднократно), будто мистер Пардон явно интересуется Вериной, — что это один из немногих молодых людей, которому он доверил бы свою дочь. Таррант был уверен, что если Маттиас

Пардон захочет жениться на Верине, то непременно постарается добиться для нее славы. И преимущества брака, в котором муж был бы одновременно журналистом, интервьюером, менеджером, агентом и к тому же распоряжался бы несколькими местными газетами, который будет писать о ней и помогать ей, были для Верины слишком многочисленны и слишком очевидны, чтобы на них настаивать. Маттиас был невысокого мнения о Тарранте, считал его второсортным сторонником устаревших методов. У него сложилось впечатление, что тот сам влюблен в Верину, но эта страсть лишена ревности и отличается похвальным желанием поделиться объектом своей любви с американским народом.

Он некоторое время рассказывал Олив о Маунт-Дезерте, о том, что в своих посланиях описывал богемных обитателей разных отелей[12]. Он отметил, что сейчас корреспонденты очень страдают от необходимости конкурировать с леди-журналистами, поскольку статьи, которые те пишут, газеты публикуют с большим удовольствием. Он полагал, что это приятная новость для нее, ведь, как он знал, она очень заинтересована в том, чтобы у женщин было больше возможностей. Конечно, они писали замечательные статьи, и мало что можно было утаить от них. Конечно, от природы они более разговорчивы, и такой стиль сейчас в моде. Но вот только они обычно пишут, как говорится, «для гинекея». Конечно, ему известно, что среди читателей много женщин, но, откровенно говоря, он никогда не обращался к представителям какого-то одного пола и старался писать так, чтобы интересно было всем. Если вы читаете то, что написала леди, вы заранее знаете, что там. Он же сейчас старался сделать так, чтобы читатель даже не представлял себе, что он сейчас узнает, старался заставить вас подпрыгнуть от удивления. Мистер Пардон не был тщеславен, во всяком случае не больше, чем полагается человеку, чья молодость и успех идут рука об руку, и вполне естественно, что он не знал, с каким чувством мисс Чанселлор слушала его. Считая ее светской дамой, он просто старался беседовать с ней о пустяках, которых она должна от него ожидать. Она решила, что он очень заурядный. О нем говорили как об очень умном человеке, но здесь явно какая-то ошибка. По ее мнению, для Верины не представлял никакой опасности ум, имеющий столь поверхностные суждения о великих событиях. Кроме того, он не был образованным человеком, и Олив верила или по меньшей мере надеялась на то, что образование, которое сейчас получала Верина под ее чутким руководством, позволит той понять это самостоятельно. Олив пребывала в постоянном конфликте с легкомысленностью и добродушием суждений своего времени. Многие из них казались ей слабыми до глупости, без намека на норму и меру, чрезмерно восторженными и заставляющими людей с удовольствием давать себя дурачить. Это поколение казалось ей расслабленным и деморализованным, и мне кажется, что она считала инъекцию великого женского начала необходимой, чтобы заставить его мыслить и говорить яснее.

— О, какое наслаждение слушать, как вы говорите друг с другом, — сказала ей миссис Таррант. — Вот что я называю настоящей беседой. У нас редко случается что-то интересное, поэтому меня так и тянет присоединиться. Но я не могу выбрать, кого из вас мне слушать. Верина, похоже, прекрасно проводит время с теми джентльменами. Я улавливаю кое-какие обрывки их разговора, но мне сложно понять, о чем они говорят. Возможно, мне следует уделить больше внимания мистеру Беррейджу. Я не хочу, чтобы он думал, что мы здесь не такие радушные, как ньюйоркцы.

Она решила переместиться поближе к трио в дальнем углу комнаты, поскольку почувствовала (и очень надеялась, что мисс Чанселлор еще не поняла этого), что Верина изо всех сил старалась убедить хотя бы одного из своих собеседников поговорить с ее дорогой подругой, а эти бессовестные молодые люди, взглянув на ту через плечо, умоляли о пощаде, говоря, что пришли вовсе не за этим. Села вновь фланировал по комнате со своей коллекцией пирогов, и мистер Пардон принялся рассуждать о Верине, говоря, что не может выразить все чувства, которые испытывает в связи с тем интересом, который Олив проявляет по отношению к девушке. Олив не понимала, почему он должен что-либо говорить или чувствовать но этому поводу, и отвечала односложно. Бедный молодой человек, ничего не подозревая о грозящей ему опасности, заметил, что он надеется, что она не собирается оказывать на мисс Таррант влияние, которое лишило бы ту возможности получить статус, полагающийся ей по праву. Он считал, что все и так слишком долго откладывается; он желает видеть ее в авангарде, желает видеть ее имя на самых огромных афишах, а ее портреты во всех витринах. Она гений, в этом нет никаких сомнений, и благодаря этому она поведет за собой людей. У нее есть шарм, а это очень востребовано сегодня в контексте новых идей. Многие готовы умереть за это. Ее необходимо вознести как можно выше, она должна идти прямо к вершине. Назрела необходимость в решительных действиях, и он не понимает, чего же они еще ждут. Он надеется, что они не дожидаются, когда ей стукнет пятьдесят лет: на поле боя достаточно старух. Он знал, что мисс Чанселлор по достоинству ценит преимущества молодости, — так ему сказала Верина. У ее отца дела приходят в упадок, да и зима уже отступает. Мистер Пардон зашел так далеко, что заявил, что если доктор Таррант не сможет поправить свои дела, то ему самому придется взять все в свои руки. В то же время он выразил надежду, что взгляды Олив не позволят ей заставлять мисс Верину откладывать. Также он надеется, что она не сочтет, будто он слишком сильно на нее давит. Он знает, что о газетчиках ходит дурная слава — будто они слишком часто переходят все границы. Но он лишь выражал беспокойство, так как думал, что те, кто сейчас ближе к Верине, чем он когда-либо надеялся оказаться, недостаточно активны. Он знал, что она появлялась в двух или трех салонах после того вечера у мисс Бёрдсай, и он слышал о замечательной встрече в доме самой мисс Чанселлор, когда многие важные персоны были приглашены для знакомства с Вериной. Он имел в виду скромный ланч, организованный Олив, где Верина беседовала с дюжиной матрон и старых дев, отобранных хозяйкой дома после бесконечных колебаний и духовных терзаний. Репортаж о событии, предположительно принадлежавший перу молодого Маттиаса, который, естественно, там не присутствовал, появился в вечерней газете с впечатляющей оперативностью. Все, конечно, и так идет неплохо, но он хотел бы чего-то большего, настолько значительного, чтобы никто не смог пройти мимо, даже если бы захотел. Затем, слегка понизив голос, он пояснил, что имеет в виду: лекция в Мюзик-холле, по пятьдесят центов за билет, без ее отца, без подготовки, безотлагательно. Он еще больше понизил голос и поведал мисс Чанселлор свою сокровеннейшую мысль, предварительно убедившись, что Села все еще отсутствует, а миссис Таррант допрашивает мистера Беррейджа о том, где он успел побывать в Бостоне. Собственно, мисс Верина и сама хотела избавиться от своего отца. Ей не хотелось больше, чтобы он, как обычно, совершал пассы вокруг нее, перед тем как она начинала говорить. Это отнюдь не добавляло действу привлекательности. Мистер Пардон выразил уверенность, что мисс Чанселлор согласна с ним в этом вопросе, и со стороны Олив потребовалось огромное усилие (настолько ей не хотелось быть заодно с мистером Пардоном), чтобы признаться самой себе, что она действительно согласна. Она спросила его, довольно холодно, — он больше не смущал ее, — действительно ли он так заинтересован в улучшении положения женщин. Вопрос, похоже, поразил молодого человека, как резкий и не относящийся к делу. Этот вопрос обрушился на него с высот, на которых он не был готов вести беседу. Он привык действовать быстро, но на какое-то мгновение замешкался, прежде чем ответить:

— О, нет ничего такого, чего я бы не сделал для женщин. Только дайте мне шанс, и вы сами увидите.

Олив помолчала.

— Я имею в виду — ваша симпатия распространяется на весь женский пол или только на мисс Таррант?

— Что ж, симпатия есть симпатия — и этим все сказано. Она распространяется на мисс Верину и на всех остальных. Кроме леди-корреспондентов, — добавил молодой человек шутливо и тут же понял, что чувство юмора у подруги Верины отсутствует. Не лучшей идеей с его стороны было продолжить: — Она распространяется даже на вас, мисс Чанселлор!

Олив вскочила на ноги, колеблясь. Она хотела уйти, но для нее было невыносимо оставить Верину на забаву этим отвратительным молодым людям, которые и так вовсю развлекались. У нее также было странное чувство, что подруга последние полчаса игнорировала ее, не интересовалась ею, выстроила стену между ними — стену из широких мужских спин, грубоватых смешков и насмешливых взглядов, бросаемых через всю комнату на Олив, которые должны были скорее отвратить ее от того, что там происходило, нежели пригласить принять в этом участие. Если бы Верина узнала, что мисс Чанселлор становится «сама не своя», как выражался ее отец, когда балом правят смешливые молодые люди, это нисколько не удивило бы ее. Но бедная девушка догадывалась: видеть, что ее неприспособленность к такому обществу принимается как должное, для Олив еще хуже, чем необходимость в этом обществе вращаться. Худшие опасения последней тут же подтвердились, когда миссис Таррант прокричала ей, что она не должна уходить, так как мистер Беррейдж и мистер Грейси пытаются убедить Верину продемонстрировать им искусство импровизированной речи и она уверена, что ее дочь непременно согласится, если мисс Чанселлор уговорит ее собраться. Мисс Чанселлор может повлиять на нее больше, чем кто-либо другой. Но мистер Грейси и мистер Беррейдж так взволновали ее, что она боится, что эта попытка будет крайне неудачной. Все встали со своих мест, и Верина подошла к Олив, протянув к ней руки, и ее ясное лицо не выражало ничего похожего на угрызения совести.

— Я знаю, что вы хотели бы, чтобы я говорила как можно чаще, — я постараюсь сказать что-нибудь, если вы этого хотите. Но я боюсь, что здесь слишком мало людей. Я не знаю, как общаться с маленькой аудиторией.

— Жаль, что мы не привели с собой никого из своих друзей — они бы с удовольствием пришли, будь у них такая возможность, — сказал мистер Беррейдж. — Во всем университете нет большего наслаждения, чем слышать вас, и нет более благодарной аудитории, чем мужчины из Гарварда. Нас всего двое — Грейси и я, но Грейси сам себе хозяин, и я думаю, он скажет обо мне то же самое. — Молодой человек произнес эти слова свободно и легко, посмеиваясь над Вериной и даже немного над Олив, как человек, которого все считают мастером умелых подначек.

— Мистер Беррейдж слушает даже лучше, чем говорит, — заявил его приятель. — У нас выработана привычка быть внимательными на лекциях, знаете ли. Ваша лекция станет настоящим удовольствием для нас. Мы просто погрязли в равнодушии и предрассудках.

— Ах, мои предрассудки, — продолжил мистер Беррейдж. — Если бы вы только могли их видеть. Уверяю вас, они просто ужасающи!

— Дайте им палец — они всю руку откусят! — воскликнул Маттиас Пардон. — Если вы искали возможности завоевать Гарвардский колледж, то вот ваш шанс. Эти джентльмены разнесут весть о вас всем. Это станет началом начал.

— Я не знаю, понравится ли это вам, — проговорила Верина, все еще глядя в глаза Олив.

— Я уверена, мисс Чанселлор все здесь нравится, — с достоинством заметила миссис Таррант.

В эту минуту Села вновь возник из ниоткуда. Его высокая одухотворенная фигура появилась в обрамлении дверного проема.

— Может быть, я сумею вдохновить тебя? — вопросил он бодро, оглядывая комнату.

— Хотите, я сделаю это сама, — нежно сказала Верина, обращаясь к подруге. — Это хорошая возможность попробовать обойтись без помощи отца.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься обойтись своими силами?! — испуганно воскликнула миссис Таррант.

— Ах, я умоляю вас, продемонстрируйте нам все — не удаляйте ничего из вашей программы! — послышалась мольба мистера Беррейджа.

— Я всего лишь хочу подбодрить ее, — сказал Села, отстаивая свою позицию. — Я тут же удалюсь, если ничего не выйдет. Я вовсе не хочу привлекать внимание к моим скромным способностям. — Последнее заявление, кажется, было обращено к мисс Чанселлор.

— Что ж, гораздо более вдохновляюще получится, если вы не будете к ней прикасаться, — сказал ему Маттиас Пардон. — Как будто на нее снизойдет то, что... в общем, то, что на нее обычно нисходит.

— О, мы никогда не утверждали ничего подобного, — пробормотала миссис Таррант.

Эта маленькая дискуссия заставила кровь прилить к лицу Олив. Она чувствовала, что все присутствующие смотрят на нее — и прежде всего Верина, — что это ее шанс укрепить свою власть над девушкой. Это было очень волнующе. К тому же ей не нравилось, независимо от причин, быть в центре внимания. Но все сказанное окружающими было глупо и пошло. Само это место дышало нездоровой атмосферой, от которой она хотела спасти Верину. Они считали ее забавой, живым развлечением, и эти двое мужчин из колледжа бессовестно потешались над ней.

Не в этом предназначение Верины, и Олив спасет ее. Верина так простодушна, что даже не замечает всего этого. Она единственный чистый дух в этой ужасной компании.

— Я хочу, чтобы вы выступали перед аудиторией, которая этого заслуживает, — чтобы убеждать людей серьезных и искренних. — Даже сама Олив слышала, как дрожит ее голос, когда она произносит это. — Ваша миссия не в том, чтобы служить развлечением для отдельных людей, но в том, чтобы тронуть сердца масс и даже наций.

— Дорогая мадам, я уверен, мисс Таррант тронет мое сердце! — галантно заметил мистер Беррейдж.

— Ох, не знаю, справедливо ли так говорить об этих молодых людях, — со вздохом сказала миссис Таррант.

Верина на мгновение отвлеклась от своей подруги и ответила мистеру Беррейджу с улыбкой:

— Я не верю, что у вас есть сердце, а если оно и есть, то меня это не волнует!

— Вы даже не представляете, как сильно ваши слова заставляют меня желать услышать вашу речь.

— Поступайте, как вам будет угодно, моя дорогая, — еле слышно проговорила Олив. — Мой экипаж, должно быть, уже здесь — я в любом случае должна покинуть вас.

— Я вижу, что вы не хотите этого, — удивленно сказала Верина. — Вы бы остались, если бы хотели, чтобы я говорила, — разве не так?

— Я не знаю, что я должна делать. Пойдемте! — сказала Олив почти сердито.

— Что ж, они уйдут от вас, так и не став лучше, чем пришли, — сказал Маттиас Пардон.

— Я думаю, вам лучше зайти в другой раз, — спокойно предложил Села, хотя Олив почувствовала, что это неспроста.

Мистер Грейси предпринял отчаянную попытку протестовать.

— Взгляните на нас, мисс Таррант. Разве вы не хотите спасти Гарвардский колледж? — спросил он, притворно нахмурившись.

— Я не знала, что Гарвардский колледж — это вы! — шутливо ответила Верина.

— Боюсь, вы сильно разочарованы, если ожидали сегодня узнать больше о наших убеждениях, — сказала миссис Таррант с оттенком беспомощного сочувствия, обращаясь к мистеру Грейси. — Что ж, доброй ночи, мисс Чанселлор, — продолжила она. — Надеюсь, вы тепло одеты. Я полагаю, вы согласитесь, что мы достаточно делаем для продвижения наших идей. И большинство людей вовсе не против них. Там небольшая дырка в террасе, доктор Таррант все забывает, что надо попросить кого-нибудь заделать ее. Боюсь, вы думаете, что мы слишком увлечены всеми этими новыми надеждами. Что ж, мы были очень рады видеть вас в нашем доме. Это пробудило во мне аппетит к общению с людьми. О, у вас колесный экипаж? Я сама терпеть не могу полозья, меня на них укачивает.

Таков был ответ хозяйки на весьма формальные слова прощания мисс Чанселлор, которые та произнесла, пока три дамы шли вместе к выходу. Олив удалилась из гостиной быстро, ничего не различая перед собой и не удостоив прощанием никого из присутствующих. В спокойном состоянии она была очень вежлива, но, будучи взволнованной, вечно допускала досадные промахи, мысли о которых после долго мучили ее по ночам. Иногда они пробуждали в ней угрызения совести, иногда торжество. Сейчас же она чувствовала, что ей явно не хватило хладнокровия. Таррант хотел проводить ее по ступеням, ведущим из дворика, к ее экипажу. Он напомнил ей, что доски террасы в буквальном смысле находятся в крайне шатком положении. Но она попросила его не беспокоиться и практически втолкнула обратно в дом. Она вывела Верину в темную прохладу ночи, закрыв за ней дверь. Над ними раскинулось великолепное небо, иссиня-черное с серебром, — сияющая сокровищница зимы, — в котором звезды были подобны мириадам льдинок. Воздух был тих и свеж, и мелькающий снег казался зловещим. Теперь Олив точно знала, какую клятву она хочет потребовать у Верины. Но было слишком холодно, и она не могла задержать ее здесь надолго. Тем временем в гостиной миссис Таррант заметила, что, похоже, мисс Чанселлор не доверяет Верину ее собственным родителям. И Села намекнул, что его дочь будет очень рада выступить перед всем Гарвардом, если ее пригласят. Мистер Беррейдж и мистер Трейси тут же ответили, что пригласят ее от имени университета. И Маттиас Пардон подумал (и заявил) с ликованием, что ничего подобного доселе не бывало. Но тут же добавил, что будет нелегко уговорить мисс Чанселлор, тем самым выразив общее мнение собравшихся.

— Я вижу, что вы отчего-то сердиты, — сказала Верина Олив, пока они стояли под звездным небом. — Надеюсь, что причина не во мне. Я что-то не то сделала?

— Я не сердита — я встревожена. Я так боюсь потерять вас. Верина, не губите меня, только не губите меня! — Олив говорила тихо и страстно.

— Погубить вас? Вы боитесь, что я провалюсь?

— Вы не можете, конечно, вы не можете провалиться. Ваша звезда ведет вас. Но не слушайте их.

— Кого вы имеете в виду, Олив? Моих родителей?

— О нет, не ваших родителей, — холодно ответила мисс Чан-селлор. Она помолчала и продолжила: — Мне нет дела до ваших родителей. Я уже говорила вам прежде. Хотя теперь я познакомилась с ними, как они хотели, и как хотели вы, вопреки моему желанию, но мне нет до них никакого дела. Я скажу это еще раз, Верина. Будет нечестно, если я заставлю вас думать, что они мне небезразличны.

— Но почему, Олив Чанселлор? — прошептала Верина, как будто пытаясь, несмотря на досаду, которую вызвало у нее это заявление, отдать должное беспристрастности подруги.

— Да, я непреклонна. Возможно, даже жестока. Но мы должны быть непреклонны, если хотим победить. Не слушайте молодых мужчин, когда они пытаются обмануть и запутать вас. Им нет до вас дела. Им нет дела до всех нас. Их заботит только собственное удовольствие, которое, по их мнению, полагается им по праву сильнейшего. Сильнейшего ли? Сомневаюсь.

— Некоторым из них мы очень небезразличны. Мне кажется, что небезразличны, — сказала Верина с улыбкой, которая в темноте казалась слабой.

— Да, если вы готовы бросить все. Я уже спрашивала вас прежде — вы готовы бросить все?

— Вы хотите сказать — бросить вас?

— Нет, всех наших несчастных сестер, все наши надежды и цели — все, что для нас свято и ради чего мы живем!

— О, они вовсе не хотят этого, Олив. — Верина улыбнулась уже явно и добавила: — Они не хотят столь многого!

— Что ж, тогда идите и произнесите речь перед ними — и спойте им, и спляшите заодно!

— Олив, вы жестоки!

— Да, это так. Но пообещайте мне одну вещь, и я стану нежнее, чем вы можете представить!

— Здесь не самое подходящее место для обещаний, — сказала Верина, поеживаясь и оглядывая окружающую темноту.

— Да, я ужасна. Я знаю это. Но обещайте... — И Олив притянула девушку к себе, набросив на нее полу своего плаща, свободно висевшего на ее худой фигуре, и приобняв другой рукой.

Та посмотрела на нее с мольбой и сомнением.

— Пообещайте, — повторила Олив.

— Что-то ужасное?

— Никогда не слушать их, никогда не доверять...

В этот момент дверь дома вновь отворилась, и свет из холла протянулся через террасу. В дверях стоял Маттиас Пардон, и Таррант с женой и двумя визитерами, похоже, тоже пришли с ним, чтобы посмотреть, что так задержало Верину.

— Похоже, вы начали лекцию прямо здесь, — сказал мистер Пардон. — Будьте осторожнее, дамы, иначе вы примерзнете друг к другу!

Мать громко напомнила Верине, что та сведет ее в могилу, но Верина все же ясно услышала последние пять слов, которые Олив произнесла очень тихо. Олив уже оставила подругу и быстро шла по направлению к ожидающему ее экипажу. Таррант кинулся в погоню, чтобы помочь ей. Остальные отбуксировали в дом Верину. «Обещайте, что не выйдете замуж!» — эти слова эхом отдавались в ее пораженном сознании. Она продолжала слышать их, когда мистер Беррейдж вернулся к прерванному разговору и попросил ее хотя бы назначить дату, когда они смогут услышать ее. Она знала, что в требовании Олив не было ничего удивительного для нее: эта мысль уже витала в воздухе. Если бы ее когда-нибудь спросили, она непременно ответила бы, что не думает, что мисс Чанселлор хочет, чтобы она вышла замуж. Но эта мысль, высказанная так, как это сделала ее подруга, показалась ей чересчур патетической, и в результате этой краткой и жесткой беседы она лишь почувствовала волнение и нетерпение, как будто внезапно смогла заглянуть в будущее. Будущее это было ужасно, несмотря на то что кому-то такая судьба могла показаться заманчивой.

Когда молодые люди из колледжа продолжили настаивать на своем, она изрядно удивила их, спросив со смехом, не собираются ли они высмеять и запутать ее. Они ушли, уступив последнему замечанию миссис Таррант:

— Боюсь, вы почувствуете то, что пока еще не способны понять.

Маттиас Пардон остался. Ее родители, выразив уверенность, что он извинит их, отправились спать. Он пробыл там еще довольно долго — около часа. И то, что он говорил, заставило Верину думать, что он, возможно, хотел бы жениться на ней. Но, слушая его, она подумала, что для нее не составит никакого труда пообещать Олив то, что для той так важно. Он был очень мил, и знал практически все обо всем или по крайней мере обо всех, и мог обеспечить ей достойную и интересную жизнь. Но она все равно не хотела бы выходить за него и, после того как он ушел, подумала, что, раз уж на то пошло, вообще не хотела бы ни за кого выходить. Так что ей будет очень просто пообещать это Олив и тем самым доставить подруге огромную радость!

 ГЛАВА 17

В свою следующую встречу с Олив Верина сказала, что готова дать обещание, о котором та просила. Но, к ее величайшему удивлению, мисс Чанселлор в ответ предупреждающе подняла палец и поинтересовалась, к чему такая спешка. Ее страстное нетерпение, казалось, уступило место другим соображениям, коим предшествовали долгие размышления. Но решение это было с оттенком горечи, настолько сильной, насколько это возможно для женщины, которая старается верить в лучшее.

— Вы больше не требуете никаких обещаний? — спросила Верина. — Олив, как вы изменились!

— Мое дорогое дитя, вы еще так юны — так невероятно юны. Мне уже тысяча лет, я пережила многие поколения и многие века. Я знаю то, что я знаю, поскольку у меня есть опыт. Вы знаете что-то только благодаря своему воображению. И поэтому вы так свежи и искренни. Я почти забыла об этой разнице между нами — что вы еще почти ребенок, несмотря на ваше великое предназначение. Я забыла об этом тогда, но теперь вспомнила. Есть вещи, через которые вы должны пройти, и с моей стороны будет ошибкой мешать этому. Теперь я отчетливо это понимаю. И я понимаю, что до сих пор во мне говорила ревность — моя неусыпная жадная ревность. Во мне ее слишком много, хотя это не значит, что ревность чисто женское качество. Мне не нужны ваши обязательства, а только ваше доверие и все, что из него вытекает. Я надеюсь всей душой, что вы никогда не выйдете замуж, но вовсе не из-за того, что пообещали мне. Вы знаете, о чем я думаю — что пожертвовать чем-либо ради великого дела очень благородно. Священнослужители — если они настоящие священнослужители — никогда не женятся, а то, что мы с вами считаем нашим долгом, тоже своего рода служение. Мне очень жаль, что и дружбы, и веры, и щедрости, и самого интересного занятия в мире — даже такого сочетания может быть недостаточно для того, чтобы жить только ради всего этого. Ни один мужчина ни на волос не принимает всерьез то, чего мы пытаемся достичь. Они ненавидят это, они презирают это и будут пытаться искоренить при каждой возможности. О да, я знаю, некоторые мужчины притворяются, что поддерживают нас, но я не могу доверять даже им! С любым из них я готова при необходимости сражаться не на жизнь, а на смерть. Конечно, некоторым лицам мужского пола хочется вести себя немного покровительственно по отношению к нам: они дружески хлопают нас по плечу и советуют пойти на некоторые уступки или признают, что есть пара вещей, из-за которых это общество нас не устраивает. Но любой мужчина, прикидывающийся, что целиком принимает наши требования в наших формулировках, по своему собственному желанию и до того, как мы его принудим к этому, — такой мужчина собирается предать нас. Есть множество мужчин, которые с удовольствием заткнут вам рот поцелуем. Если вы однажды станете опасны для их самолюбия, их архаичных интересов, их аморальности — а я каждый день молю Небеса, чтобы это случилось! — для любого из них будет величайшей победой убедить вас в том, что он вас любит. И после этого вы увидите, что он сделает с вами и как далеко заведет его эта любовь! Это будет худший день для вас, для меня и для всех нас, если вы поверите ему. Но сейчас я, как видите, спокойна. Я все уже обдумала.

Верина слушала все это, и глаза ее сияли.

— Олив, да вы сами просто великолепный оратор! — воскликнула она. — Будь ваша воля, вы бы легко затмили меня.

Мисс Чанселлор покачала головой, в ее тоске сквозила нежность.

— Я могу говорить с вами. Но это ничего не доказывает. Любое бессловесное творение природы, даже камни на улице, обретут голос, чтобы говорить с вами. Я не способна на большее — я слишком стеснительная и сухая.

Эта молодая леди, поборов наконец бури и волны эмоций, вошла в тихую гавань доводов разума и внезапно преобразилась. Ее тон исполнился мягкости и сочувствия, нежности и достоинства, мудрого спокойствия, которое очень ценили те, кто знал Олив достаточно хорошо, чтобы любить ее, и которое всегда поражало Верину своим почти царственным благородством. Впрочем, Олив редко бывала такой на публике. Это были очень личные чувства мисс Чанселлор. Одно из них овладело ею сейчас, и она продолжила объяснять свою непоследовательность, которая так озадачила ее подругу, все с той же спокойной ясностью женщины, чья склонность к самоанализу была такой же резкой, как и метания.

— Не считайте меня капризной, но я доверяю вам и без всяких обязательств. Я обязана вам, я обязана всем и приношу извинения за мою грубость и жесткость в доме вашей матери. Это было сильнее меня — видеть этих молодых людей и ту угрозу, которую они для вас представляют. Сама мысль об этом тогда приводила меня в ярость. Я все еще вижу, что вы в опасности, но я теперь вижу и другое. Я обрела душевное равновесие. Вы должны быть под защитой, Верина, вас нужно оберегать. Но эта защита не должна связывать вам руки. Она должна вырасти из обострения ваших собственных чувств, вашей восприимчивости, из вашего мировоззрения, из представлений о себе самой, из вашей уверенности, что ваша работа и ваша свобода превыше всего. И что свобода для нас с вами не в том, чтобы фанатично отказываться делать что-то, хотя вас часто будут просить о чем-нибудь другие, но я — никогда! — Последние слова мисс Чанселлор произнесла с гордостью, почти с пафосом. — Не обещайте, не обещайте ничего! — продолжила она. — Мне все равно, пообещаете вы или нет. Но не подведите меня, не подведите меня, или я умру!

До чего же по-женски она оправдывала свое непостоянство. Она хотела убедить собеседницу, что презирает обязательства, и в то же время была бы рада, если бы Верина наслаждалась свободой, которая так важна для нее, но только в строго отведенных рамках. Девушка полностью подчинялась ее влиянию. У нее были интересы и увлечения, которые она держала при себе, и она вовсе не думала все время о несчастьях женщин. Но тон Олив сработал подобно заклинанию, и она поняла, что есть что-то такое в знаниях ее подруги и в ее возвышенных взглядах, к чему ее душа с готовностью тянется. Мисс Чанселлор была хорошо знакома с историей и философией, или, по крайней мере, казалась таковой Верине, которая чувствовала, что совокупность знаний в этих областях позволяет человеку управлять своей жизнью разумно. И она поддалась простому порыву угодить ей, как будто для нее не было ничего хуже, чем не угодить Олив. Недовольства, несогласия, разочарования Олив всегда были очень трагичными и поистине незабываемыми. Она бледнела, хотя, в отличие от большинства женщин, обычно не проливала слез — она могла плакать от злости, но не от боли, — но душа ее как будто начинала спотыкаться, тяжело дыша и страдая от тяжкой неизлечимой раны. С другой стороны, ее благодарность, ее удовлетворение было нежным, как западный ветерок. И редчайшим знаком расположения с ее стороны, знаком великодушия было добровольно считать себя обязанной, если только эти обязательства не были возложены на нее мужчиной. Она считала, что все мужчины в таком огромном долгу перед противоположным полом, что у каждой отдельной женщины есть неограниченный кредит по отношению к любому из них. Она просто не способна израсходовать этот всеобщий женский вклад. Неожиданно сдержанная речь, убеждающая Верину не совершать ошибку и не вступать в брак, показалась девушке необычайно возвышенной, почти античной в своей мудрости, достойной Электры или Антигоны. Поэтому ей еще сильнее захотелось чем-то отблагодарить Олив, несмотря на то что та сказала, что не примет никаких обещаний.

— Я обещаю, во всяком случае, не выходить замуж ни за одного из мужчин, которые присутствовали тогда у нас, — сказала она. — Мне кажется, именно этого вы и боялись.

— Пообещайте не выходить за того, кто вам не нравится, — сказала Олив. — И это будет лучше всего!

— Но мне нравятся мистер Беррейдж и мистер Грейси.

— А мистер Маттиас Пардон? Одно имя чего стоит!

— Что ж, он может быть очень приятным. И он может рассказать все, о чем пожелаешь.

— И даже то, о чем не пожелаешь! Ладно, если вам одинаково нравятся все, у меня нет никаких возражений. Но я буду настороженно относиться к любым вашим предпочтениям. Я не слишком переживаю, что вы выйдете за кого-то неприятного, — привлекательный мужчина скорее будет опасным для вас.

— Приятно слышать, что вы признаете, что они бывают привлекательными! — воскликнула Верина со звонким смехом, против которого мисс Чанселлор по-прежнему не могла устоять. — Иногда мне кажется, что вам никогда ни один не нравился!

— Я могу представить себе мужчину, который бы мне очень понравился, — ответила Олив, помедлив. — Но мне не нравятся те, которых я встречаю. Я считаю их жалкими существами.

И в самом деле, она в основном испытывала к ним нечто вроде холодного презрения. Большинство из них она считала лицемерами и задирами. Под конец разговора покладистая Верина согласилась, что ей просто предстоит пройти через эту фазу своего развития и удовольствие от визитов студентов колледжа и журналистов пройдет с появлением опыта. И хотя высокомерие мужчин может быть как случайностью, так и частью их натуры, прежде чем решиться выйти замуж, ей предстоит значительно измениться.

В середине декабря к мисс Чанселлор пожаловал с визитом Маттиас Пардон, которому не терпелось узнать, что она собирается делать с Вериной. Олив не приглашала его, и появление джентльмена, чье желание видеть ее было настолько неудержимым, что он обошелся без этих условностей, оказалось такой неожиданностью, что она растерялась. Она сочла приход мистера Пардона бесцеремонным и, чтобы дать ему это понять, решила не предлагать ему присесть. Но он внезапно выбил почву у нее из-под ног, первым предложив ей стул. Его манеры требовали взаимной вежливости, и ей пришлось выслушать, сидя на краешке софы, — по крайней мере, она сама решала, где ей сесть, — его беспрецедентный вопрос. Разумеется, она не обязана была отвечать на него, к тому же она не совсем понимала, что он имеет в виду. Он объяснил, что причиной тому его глубокий интерес к мисс Верине. Но эта любопытная смесь чувств с его стороны вовсе не проясняла ситуацию. На нем лежал этакий лоск доброго расположения, который явственно свидетельствовал, что отсутствие деликатности — его профессия. И он интересовался откровениями vie intime[13] своих жертв с мягкой доверительностью модного терапевта, расспрашивающего пациента о симптомах. Он хотел знать, что собирается делать мисс Чанселлор, потому что если она не собирается ничего делать, то у него есть идея и он готов лично взяться за дело.

— Видите ли, я хочу знать вот что: вы считаете, что она принадлежит вам или всему человечеству? Если она не принадлежит вам, то почему бы не показать ее всем?

Он не хотел выглядеть дерзким и не сознавал своей бесцеремонности. Он лишь хотел мирно обсудить этот вопрос с мисс Чанселлор. Он, разумеется, знал: есть вероятность, что Верине не хватает светскости, — но эта вероятность не могла удержать его от того, чтобы представить обществу драгоценный камень, который, по его убеждению, подлежит огранке. У него масса возможностей благодаря его мощнейшей хватке и величию «всемогущей прессы». В самом деле, он многое принимал как должное, и Олив, слушая его, буквально потеряла дар речи. К тому же он старался быть с ней предельно откровенным. Он напомнил, что знаком с Вериной гораздо дольше, чем она. Прошлой зимой он ездил в Кембридж каждый свободный вечер, несмотря на страшные морозы. Он всегда считал ее привлекательной, но только сейчас его глаза открылись окончательно. Ее талант оформился, и он без колебаний считает ее сокровищем. Мисс Чанселлор может представить, мог ли он, будучи старым другом семьи, спокойно наблюдать, как она расцветает. Она будет пленять людей так же, как пленила ее, мисс Чанселлор, и, как он вынужден признать, пленила его самого. Ее можно считать козырной картой, и кто-то просто обязан разыграть этот козырь. Еще никогда перед американской публикой не выступала такая привлекательная женщина-оратор. Она придет на смену миссис Фарриндер, и миссис Фарриндер знает это. Без сомнений, они обе займут свои ниши, слишком уж разный у них стиль. Но он хочет продемонстрировать, что есть ниша и для мисс Верины. Она больше не хочет шлифовать свой дар — она хочет начать действовать. Более того, он чувствовал, что мужчина, который приведет ее к успеху, заслужит ее уважение. И возможно, он заслужит даже больше, чем просто уважение, — кто знает? И если мисс Чанселлор хочет привязать ее навсегда, она должна подтолкнуть ее. Он понял со слов Верины, что она собирается заставить ее посвятить еще некоторое время изучению теории. Но сейчас, он уверяет, нет лучшего стимула, чем пара тысяч людей, заплативших деньги ради того, чтобы послушать, что вы им скажете. Мисс Верина обладает прирожденным талантом, и он надеется, что мисс Чанселлор не собирается лишить ее этой естественности. Верина может учиться параллельно со своей деятельностью. У нее есть нечто, чему невозможно научиться, что-то вроде божественного откровения, как говорили древние, и именно с этого ей лучше начинать.

Он не отрицает, что это действует и на него: он готов зачарованно смотреть, как она идет к своей цели. Ему не важно, чего будет стоить добраться туда, но он будет рад помочь ей это сделать. Поэтому не ответит ли ему мисс Чанселлор, как долго собирается она сдерживать Верину. Как долго она заставит ждать скромного почитателя этого таланта? Разумеется, он пришел не затем, чтобы устраивать ей допрос. Если он ведет себя нескромно, она может смело сказать ему об этом. Он пришел со своим предложением и надеется, что это достойная причина для визита. Возможно, мисс Чанселлор захочет разделить... э-э-э... назовем это ответственностью. Может быть, им заняться Вериной вместе? Тогда все будут удовлетворены. Она может путешествовать с ней в качестве компаньонки, а он увидит, как жители Америки станут их последователями. Если мисс Чанселлор только даст ей начать, он берет на себя все остальное. Он не требует многого — ему достаточно полутора часов в ее обществе три или четыре раза в неделю.

Пока он все это объяснял, у Олив было немного времени, чтобы собраться с мыслями и придумать, как сказать этому чудовищному молодому человеку, что ей противна даже мысль о том, чтобы объединить с ним усилия ради возможности заработать на Верине. К сожалению, самый саркастический вопрос, который она могла задать, был одновременно и самым очевидным, так что он лишь на мгновение заколебался, когда она спросила, сколько тысяч долларов он надеется заработать.

— Для мисс Верины? Это вопрос времени. Она продержится по меньшей мере лет десять. Я не могу назвать точную цифру, пока вся Америка не узнает о ней, — ответил он с улыбкой.

— Я говорю не о мисс Таррант, а о вас, — ответила Олив с ощущением, что смотрит ему прямо в глаза.

— О, столько, сколько вы сами мне оставите! — сказал мистер Пардон со всей игривостью американской прессы. — Если серьезно, то я не собираюсь делать на этом состояние, — добавил он.

— Что же вы тогда хотите сделать?

— Я хочу творить историю! И помочь всем дамам.

— Всем дамам? — проворковала Олив. — А что вы знаете о дамах?

Она собиралась продолжить, но он поспешно перебил ее:

— Да. Во всем мире. Я хочу потрудиться на благо эмансипации. Я считаю, это главная проблема современности.

Мисс Чанселлор тут же вскочила: это было уже слишком. Конечно, читатель может сам судить, насколько успешными были ее начинания. Но сейчас она не настолько приблизилась к успеху, чтобы ухватиться за любую помощь, кто бы ее ни предложил. Такова цена того, чтобы быть привередливой, неординарной, бескомпромиссной личностью, видеть вещи не простыми и понятными, но порочными и запутанными. Нашей молодой леди меньше всего хотелось бы быть обязанной своей эмансипацией кому-то вроде Маттиаса Пардона. Любопытно при этом, что его общие с Вериной черты, которые в ней виделись Олив романтичными и трогательными — то, что она «из народа» и не понаслышке знакома с бедностью, — в нем нисколько не трогали сердце мисс Чанселлор. Я думаю, причина в том, что он был мужчиной. Она сказала, что крайне признательна ему за предложение, но он, по-видимому, совершенно не понял ни Верину, ни ее, Да-да, даже мисс Таррант, несмотря на их долгое знакомство. Они не хотели быть банальными, они хотели быть полезными. Они не желали зарабатывать на этом деньги, — для мисс Таррант всегда найдется более чем достаточно денег. Разумеется, ей необходимо выступать перед публикой, и тогда мир примет ее и навек запомнит ее слова. Но сырое, неподготовленное предприятие — то, чего им меньше всего хотелось бы. Перемена в угнетенном положении женщин станет возможна не сегодня и не завтра, на это потребуются годы, а значит, будет достаточно времени, чтобы все продумать. Мужчинам не следует считать женщин поверхностными. Когда Верина появится, она будет во всеоружии, как Жанна д’Арк, образ которой все не шел у Олив из головы. Для этого она должна вооружиться фактами и цифрами, чтобы побить мужчин их же оружием.

— Если мы собираемся что-то делать, мы сделаем это хорошо, — довольно сурово сказала мисс Чанселлор своему посетителю, оставив на его усмотрение, как понимать эти слова.

Это заявление послужило слабым утешением для него. Он недоумевал, это приводило его в уныние. Разве не тоска все эти ее скучные разговоры о приготовлениях? Как будто кому-то есть дело до того, готова Верина или нет! Разве мисс Чанселлор не верит в ее девичье очарование? Разве не знает, каким козырем оно может стать? И это был последний вопрос, который Олив позволила ему задать. Она заметила ему, что они могут обсуждать это бесконечно, но никогда не придут к согласию, — настолько сильно различаются их взгляды. Кроме того, это женское дело. То, чего они хотят добиться, предназначено для женщин и должно быть сделано женщинами. Это был не первый раз, когда молодому Маттиасу указали па дверь, но еще никогда путь туда не был таким неприятным. Он был очень вежлив, и до сих пор ничто не могло заставить его чувствовать, что это ничего не стоит в современном мире. Но вот перед ним хищная женщина, которая хочет сама воспользоваться благоприятным стечением обстоятельств. Он дал ей понять, что она до мозга костей эгоистична, и если она решила принести в жертву своей допотопной теории и властолюбию прекрасную естественность, беспощадная ежедневная пресса, призванная бороться с несправедливостью, строго спросит с нее за это. Она ответила, что, если газеты захотят оскорбить ее, это их дело. Одним оскорблением больше для ее пола, только и всего. И когда он ушел, ей показалось, что она видит рассвет своего успеха. Битва началась, и она чувствовала какой-то мученический экстаз.

 ГЛАВА 18

Через неделю Верина сообщила Олив, что мистер Пардон очень просил ее выйти за него замуж. И добавила, с явным удовольствием оттого, что могла порадовать подругу приятной новостью, что решительно отказалась говорить с ним об этом. Она думала, что теперь Олив должна поверить в нее, так как его предложение оказалось более привлекательным, чем мисс Чанселлор могла себе представить.

— В его устах все звучит очень соблазнительно, — сказала Верина. — Он говорит, что если я стану его женой, то меня ждет успех, о котором я даже не мечтаю. Что, став его женой, я проснусь знаменитой. Я лишь должна сказать, чего хочу, и он позаботится обо всем остальном. Он говорит, что каждый час моей юности бесценен и мы прекрасно проведем время вместе, путешествуя по стране. Думаю, вы согласитесь, что все это очень заманчиво — ведь я не настолько серьезна, как вы!

— Он обещает вам успех. А что вы считаете успехом? — вопросила Олив, глядя на подругу с холодным одобрением, которым обычно выражала симпатию и согласие, когда ей приходилось с чем-либо соглашаться.

Для Верины такой взгляд был не в новинку (хоть и нравился ей не больше, чем при первом знакомстве), тем приятнее была последовавшая за ним похвала. Верина немного подумала и затем ответила с улыбкой, но в то же время доверительно:

— Создать силу, которой невозможно противиться. Заставить конгресс и законодательные органы штатов отменить некоторые законы и принять другие.

Она произнесла эти слова механически, как будто они были частью давно заученной наизусть молитвы, и Олив понимала, что она это делает, чтобы подшутить над ней. Они очень часто говорили об этом раньше, и мисс Чанселлор то и дело находила повод напомнить подруге, что такое успех. Разумеется, теперь было несложно доказать ей, что сверкающая приманка мистера Пардона — совершенно другое дело. Это лишь ничтожная ловушка, потворство тщеславию и нетерпению, способ убрать ее с пути и позволить ему набивать карманы. Олив понимала, что девушка часто бывает непоследовательной, — она видела, насколько та может быть серьезной и в то же время необъяснимо легкомысленной, как сейчас, когда подшучивает над одним из важнейших их постулатов. Впрочем, она уже решила, что Верина не должна быть подобна ей самой. Ведь она цельная, монолитная, а Верина как будто состоит из множества кусочков, между которыми иногда появляются бреши и из них изливается таинственное насмешливое сияние. Именно это различие между ними позволяло Верине считать заманчивым обещание мгновенного успеха, данное мистером Пардоном, да и вообще терпеть этого человека. Олив старалась списывать подобные вещи на юный возраст и провинциальное воспитание. Олив Чанселлор не понимала, что когда Маттиас Пардон попытался предложить Верине руку и сердце, та окинула долгим задумчивым взглядом яркую картину, которую он нарисовал перед ней, и затем отвернулась от него ради подруги и ради всех своих порабощенных сестер. Это означало, что Верина пошла на жертву, и мысль об этом позже позволила Олив чувствовать гораздо большую уверенность. Она знала, что этот молодой журналист просто так не оставит их в покое. Но теперь она была уверена, что Верина не переметнется к нему.

Мистер Беррейдж и в самом деле в последнее время зачастил в маленький дом в Кембридже. Верина рассказала ей об этом, и рассказала многое, если не все. Он приходил теперь без мистера Грейси, мог сам найти дорогу и как будто предпочитал обходиться без компании. Он так понравился ее матери, что она почти всегда выходила из комнаты — это было главным доказательством высокого доверия миссис Таррант к мужчине-посетителю. К этому моменту они знали о нем почти все. Что его отец умер, что мать его очень известная светская дама, а сам он владелец неплохого наследства. Подумать только, сколько у него всего в Нью-Йорке. Он коллекционирует предметы искусства, картины и статуи, которые заказывает в Европе. Многие из них можно увидеть в его квартире в Кембридже. У него есть инталии[14], и алтарные покрывала из Испании, и картины великих мастеров. Он не такой, как все, он так радуется жизни, что думает, будто каждый волен поступать так же, если только захочет. Разумеется, судя по тому, что имелось у него самого, он считает, что человеку требуется огромное количество всякой всячины, дабы кое-как держаться на должном уровне. Через некоторое время Верина сказала Олив, что он приглашает ее посетить его дом и увидеть его сокровища. Он жаждал показать их ей, так как был уверен, что она придет в восторг. Верина тоже была в этом уверена, но не хотела идти одна и попросила Олив пойти с ней. Они выпьют чаю — там, кроме них, будут другие дамы, — и Олив расскажет ей, что она думает о жизни, наполненной роскошью. Если бы мисс Чанселлор не решила не придавать большого значения подобным вещам, она бы уже забила тревогу. Она молилась, чтобы мужчины с избытком свободного времени наконец оставили Верину в покое. Но пока этого не предвиделось, она предпочитала знакомиться с максимально возможным количеством поклонников подруги и затем классифицировать их в поисках недостатков. Если бы Олив была не настолько суровой, ее бы позабавило то, с какой откровенной готовностью Верина включилась в этот процесс. Она с удовольствием объясняла, что мистер Беррейдж, похоже, совершенно не хотел того, чего хотел мистер Пардон. Он куда чаще просил ее рассказать о ее взглядах и ни разу не намекнул на то, что хочет стать ее мужем или агентом. Дальше всего он зашел, когда заметил ей, что она нравится ему по тем же причинам, по которым ему нравятся его старые эмали и вышивки. И когда она ответила, что не понимает, чем она напоминает подобные предметы, он ответил, что она такая же уникальная и нежная. Она была не против того, чтобы быть уникальной, но насчет нежности жестоко протестовала. Ей меньше всего хотелось, чтобы ее считали нежной. Когда мисс Чанселлор спросила, уважает ли Верина мистера Беррейджа (а к тому времени девушка уже знала, какую важность имеет для Олив слово «уважение»), она ответила со сладким фальшивым смешком, но при этом, похоже, абсолютно искренне, что это не имеет никакого значения, ведь они решили, что это всего лишь фаза, которую ей предстоит пройти. И чем раньше она ее пройдет, тем лучше, — разве нет? Похоже, своим визитом к мистеру Беррейджу она думала ускорить этот процесс. Как я уже говорил, Верина с удовольствием считала эту фазу чем-то неизбежным и не раз говорила Олив, что если им предстоит битва с мужчинами, то чем больше они о них узнают, тем лучше. Мисс Чанселлор спросила, почему бы ее матери не отправиться с ней посмотреть на эти диковинки, тем более что, по словам Верины, их почитатель не преминул пригласить и миссис Таррант. Верина сказала, что это, конечно же, было бы проще всего, но ее мать не сможет так же хорошо, как Олив, объяснить, следует ли ей уважать мистера Беррейджа. Необходимость решить, заслуживает ли мистер Беррейдж уважения, приобрела для двух молодых женщин масштабы знакового события. Олив поначалу отвергла это — не необходимость решения, а само мероприятие, поскольку, если мистер Беррейдж продолжит выводить ее из себя, Верина могла подумать, что мисс Чанселлор несправедлива по отношению к нему. Она была уверена, что он ведет более сложную игру, чем молодой Маттиас, и хотела повнимательней к нему присмотреться, но нашла разумным не купировать эту фазу (согласно принятой между ними классификации) преждевременно, в чем ее можно будет обвинить, если она без проволочек, по выражению Верины, «прихлопнет» молодого ценителя прекрасного.

В итоге было решено, что миссис Таррант с дочерью примут приглашение мистера Беррейджа, и спустя несколько дней обе леди посетили его апартаменты. Верина, без сомнения, могла очень многое рассказать об этом, но куда больше пересказывала впечатления своей матери, нежели свои собственные. Миссис Таррант унесла оттуда столько впечатлений, что могла бы питаться ими всю зиму. Там присутствовали несколько дам из Нью-Йорка, которые были на слуху в тот момент и с которыми она с удовольствием пообщалась. Мистер Беррейдж был очень мил и очень интересно рассказывал о своей удивительной коллекции. Верина склонялась к тому, что он достоин уважения. Он признал, что вовсе не занимается изучением права и приехал в Кембридж исключительно за дипломом. Она зашла так далеко, что спросила Олив: разве хороший вкус и любовь к искусству ничего не стоят? Из чего та сделала вывод, что Верина очень уж увлеклась этой фазой. У мисс Чанселлор, разумеется, уже был готов ответ. Наличие вкуса и любовь к искусству — это хорошо, если они расширяют ум, а не сужают его. Верина согласилась, добавив, что еще предстоит выяснить, как они повлияли на ум мистера Беррейджа, — чем заставила Олив опасаться, что дело принимает стремительный оборот. Особенно когда Верина рассказала о том, что планируется очередной визит к молодому человеку и на этот раз она просто обязана пойти, поскольку он выразил желание увидеть ее, да и сама Верина по-прежнему очень хотела вместе с ней взглянуть на некоторые прекрасные предметы искусства.

Спустя пару дней после этого мистер Беррейдж оставил у двери мисс Чанселлор карточку с запиской, в которой выражал надежду, что она придет к нему на чай в условленный день, когда ожидался также визит его матери. Олив ответила, что придет с Вериной. Но, как это ни удивительно для Олив, ее не отпускали сомнения. Ей казалось странным, что Верина заставила ее пойти на такой шаг, и это доказывало две вещи: во-первых, что Верину очень заинтересовал мистер Беррейдж, и во-вторых, что ее душа непередаваемо прекрасна. Ибо ничто иное не могло объяснить, почему она с таким безразличием относится к такой замечательной возможности для флирта. Верина хотела знать правду, и было ясно, что сейчас она считала, что может узнать ее лишь у Олив Чанселлор. Кроме того, ее настойчивость подтверждала, что мнение подруги о мистере Беррейдже значит для нее намного больше, чем собственное, — лишнее напоминание об ответственности, которая лежит на Олив, о взятом ею обязательстве сформировать этот плодотворный молодой ум и о том исключительном месте, которое она в нем занимает теперь. Подобные открытия просто не могли не радовать. Если что и омрачало радость, так это сожаления старшей подруги, что ее высокое суждение потребовалось касательно молодого человека, лишенного наихудших пороков. Генри Беррейдж, конечно, ввел мисс Чанселлор в определенное «состояние», как называли это между собой молодые дамы, во время первой встречи у Тарран-тов, однако у нее было стойкое ощущение, что он джентльмен и, в сущности, неплохой парень.

Последнее стало очевидно до боли, когда они наконец посетили его жилище. Он был так весел, очарователен, дружелюбен и вежлив, так внимателен к мисс Чанселлор, что первое время Олив сидела и изо всех сил встряхивала свою совесть, как остановившиеся часы, стараясь заставить ее подсказать, почему она должна невзлюбить его. Она ясно видела, что никаких трудностей не возникнет с тем, чтобы невзлюбить его мать. Но, к сожалению, это не могло помочь делу. Миссис Беррейдж приехала к сыну всего на несколько дней. Она остановилась в отеле в Бостоне. Олив почувствовала, что после такого признания следовало бы пригласить ее к себе, но, к своему удовольствию, могла оправдаться тем, что это не соответствует бостонскому темпераменту, и оставить все как есть. Это было немного провокационно, так как в миссис Беррейдж был силен нью-йоркский дух, который позволял не обратить внимания на то, снизошел ли бостонец до приглашения. Но даже у самой сладкой мести, на мой взгляд, имеются свои недостатки.

Это была светская дама, огромная, объемистая, белолицая и типично уродливая. Она казалась грузной и медлительной, но это впечатление развеивалось мгновенно, стоило услышать ее быструю веселую речь и короткие яркие смешки, которыми она сопровождала все шутки или то, что ей казалось шуткой. Создавалось впечатление, что она одобряет абсолютно все, что видит и слышит. Она явно любила поболтать и даже послушать, если ее не заставляли слишком долго вникать во всяческие подробности и ответвления. Ее речь не была непрерывной, но, так сказать, регулярной, и ей очевидно претили объяснения, хоть бы и самые безобидные. Она была ровна со всеми, никому не оказывая особого предпочтения. Она была со всеми вежлива, но без лести, и очень общительна, но без той доверительности, с помощью которой бостонцы (в минуты экзальтации) показывают, что относятся к собеседнику без подозрений. Вся ее манера поведения будто бы говорила Олив, что она принадлежит к более обширному миру, нежели мисс Чанселлор, и наша юная леди испытала досаду, так и не услышав, что миссис Беррейдж много лет прожила в Европе, ведь это позволило бы запросто классифицировать ее как развращенную особу. Олив узнала, и это далось ей чуть ли не с болью, что ни сын, ни мать не пробыли за океаном дольше, чем она сама, и если их и можно было осуждать как бездельников, то пришлось бы рассматривать дело каждого по отдельности. И говорило ли в пользу такого осуждения то, что миссис Беррейдж очень нравился Бостон, Гарвардский колледж, квартира ее сына, ее чашка из старого севрского фарфорового сервиза, ее чай, который оказался и вполовину не так плох, как она ожидала, компания, которую сын подобрал для нее, — там было трое или четверо джентльменов, в том числе мистер Грей-си, — и, наконец, но не в последнюю очередь, Верина Таррант, с которой она общалась как со знаменитостью, но мило и серьезно, при этом без материнской покровительственности и намека на их разницу в возрасте? Миссис Беррейдж говорила с ней как с равной, считая, что гениальность и слава Верины уничтожают все различия и девушка не нуждается ни в одобрении, ни в покровительстве. Однако она не упомянула о своих собственных взглядах и ни разу не спросила Верину о ее «даре», что очень удивило последнюю, как она потом откровенно призналась Олив. Миссис Беррейдж как будто считала, что каждый присутствующий обладал каким-нибудь талантом или отличительной чертой и все вместе они составляли отличную компанию. Ничто в ней не говорило об опасениях насчет Верины и ее сына. Хотя непохоже было, что ей понравится, если ее сын женится на дочери гипнотизера-целителя. Пока же она, видимо, просто радовалась, что такая молодая женщина доставила ей удовольствие своим появлением в Кембридже. Бедную Олив терзали противоречивые чувства: с одной стороны, ее ужасала мысль, что Верина может выйти замуж за мистера Беррейджа, с другой стороны, она злилась из-за того, что его мать, похоже, считала, что эта рыжеволосая девочка не представляет собой серьезной опасности. Все это Олив видела через призму своей застенчивости. Можно предположить, насколько иначе ей представилось бы происходящее, если бы она могла относиться ко всему проще, ведь она была достаточно разумна, чтобы не впадать в крайности, даже самозащиты ради.

Я должен добавить, что был момент, когда она почувствовала себя почти счастливой — или, по крайней мере, пожалела, что не может такой быть. Миссис Беррейдж попросила сына сыграть «какую-нибудь пьеску», и он сел за пианино и продемонстрировал талант, достойный гордости этой леди. Олив была крайне восприимчива к музыке, и чарующее исполнение молодого человека успокоило ее и отвлекло от мрачных мыслей. За одной «пьеской» последовала другая, и его выбор каждый раз был очень удачным. Гости расположились в разных местах комнаты, освещенные красными отблесками огня камина, и с удовольствием слушали в абсолютной тишине. Слабый аромат горящих дров смешивался с благоуханием мелодий Шуберта и Мендельсона. Лампы под абажурами тут и там проливали мягкий свет, шкафы и подставки отбрасывали коричневые тени, меж которых сияли различные ценности — резьба по слоновой кости или чаша времен Чинквеченто[15]. На эти полчаса Олив забыла обо всем и просто наслаждалась музыкой, признаваясь себе, что мистер Беррейдж играет изумительно, — это напоминало некое перемирие, затишье. На какое-то время она успокоилась и забыла обо всех проблемах. Она даже спросила себя, действительно ли их борьба так необходима. Отношения между мужчинами и женщинами переставали казаться ей враждебными, когда она смотрела на живописную группу, собравшуюся в этой комнате. Иными словами, она позволила себе передышку, во время которой большей частью наблюдала за Вериной, сидевшей рядом с миссис Беррейдж и, похоже, погрузившейся в музыку даже больше, чем Олив. Ей музыка тоже доставляла истинное наслаждение, ее задумчивое лицо неосознанно поворачивалось, затуманенный взгляд блуждал по комнате от одной безделушки к другой, когда свет от камина выхватывал их из тени. Время от времени миссис Беррейдж склонялась к ее лицу и улыбалась доброй улыбкой. И тогда Верина улыбалась в ответ, и выражение ее лица как будто говорило: о, да, она отказывается от всего, от всех своих принципов и планов. Еще до того, как настало время уходить, Олив поняла, что обе они, и Верина, и она сама, практически деморализованы, и едва она собралась с силами, чтобы увести оттуда свою подругу, как услышала миссис Беррейдж, предлагавшую той провести пару недель у себя в Нью-Йорке. «Это что, заговор? Почему они никак не оставят ее в покое?!» — воскликнула про себя Олив, готовясь в случае необходимости взять Верину под свое крыло. Верина ответила, довольно поспешно, что с удовольствием посетит миссис Беррейдж, затем поняла свою поспешность, поймав взгляд Олив, и добавила, что если бы эта леди знала, насколько ярой сторонницей женской эмансипации является Верина, то, скорее всего, не стала бы приглашать ее. Миссис Беррейдж посмотрела на своего сына и рассмеялась. Она сказала, что ее предупредили о взглядах, которых придерживается Верина, и нет никого, кто поддерживал бы их так, как она. Она очень интересуется женской эмансипацией и считает, что в этой области предстоит сделать очень многое. Это было единственное замечание, высказанное на эту великую тему за весь вечер. И никто, ни Генри Беррейдж, ни его друг Грейси, ни словом не обмолвились Верине об обещанном выступлении перед гарвардскими студентами. Верина сказала отцу, что Олив наложила вето на эту идею, и Таррант сообщил молодым людям, что, по-видимому, мисс Чанселлор взяла бразды правления в свои руки. Мы знаем, что путь, избранный Олив, виделся ему весьма окольным, однако мисс Чанселлор дала ему понять, что ее намерения весьма серьезны, так что отбила у него всякую охоту препятствовать ей, даже мысль об этом вызывала в нем самые ужасные ассоциации. Он уже встречался с людьми, обладавшими такими же серьезными намерениями, — это была группа джентльменов, лет десять тому назад расследовавших феномен «материализации» духов и подвергших его разоблачениям в ослепительном свете научных методов. Олив заметила, что мистер Беррейдж и мистер Грейси, похоже, бросили шутить, впрочем, менее циничными они не стали.

Генри Беррейдж, видя, что Верина собирается уходить, попросил ее серьезно обдумать приглашение его матери. Она ответила, что не знает, будет ли у нее достаточно времени для того, чтобы посвятить его людям, которые и без того разделяют ее взгляды, и что она предпочла бы пообщаться с теми, кто пока их не разделяет.

— А ваш график работы исключает любой отдых или развлечение? — спросил молодой человек.

Верина переадресовала этот вопрос, со свойственным ей добродушным уважением, своей подруге:

— Наш график работы исключает это?

— Боюсь, что сегодняшних развлечений нам хватит на очень долгое время, — величественно ответила Олив.

— Итак, достоин ли он уважения? — спросила Верина, когда они уже шли в сумерках, тихо ступая бок о бок, как будто принадлежали к какому-то монашескому ордену.

Олив мгновенно ответила:

— Да, несомненно, — как пианист!

Верина отправилась с ней в город на конке — она собиралась провести несколько дней на Чарльз-стрит. В тот же вечер она поразила Олив, высказав идею, так схожую с ее собственными мыслями, которые пришли ей в голову во время визита к мистеру Беррейджу.

— Было бы здорово всегда принимать мужчин такими, какие они есть, и не пытаться все время думать об их недостатках. Было бы здорово думать, что все проблемы нашли свое решение и теперь можно сидеть в старом испанском кожаном кресле, оставив за задернутыми шторами весь этот холодный, темный и жестокий мир, и слушать Шуберта или Мендельсона. Непохоже, чтобы их волновало отсутствие у женщин избирательного права! И я не чувствовала сегодня, что мне необходимо право голоса, а вы? — Верина закончила свое лирическое отступление, как всегда, обратившись с вопросом к Олив.

Молодая женщина сочла необходимым ответить максимально честно:

— Я всегда чувствую — везде, — днем и ночью. Я чувствую это здесь. — Олив положила руку на сердце. — Я чувствую, что все это глубоко неправильно. Чувствую, как будто это пятно на моей совести.

Верина рассмеялась и затем, одарив подругу нежным взглядом, сказала:

— Знаете, Олив, я иногда думаю, что если бы не вы, то я никогда не почувствовала бы ничего подобного!

— Мой дорогой друг, — ответила Олив, — вы еще никогда не говорили мне ничего, так ясно характеризующего близость и значимость нашего союза.

— Вы поддерживаете меня, — продолжила Верина. — Вы — моя совесть.

— Я бы хотела сказать, что вы мое обрамление, моя форма. Но вы слишком красивы для этого! — ответила Олив на комплимент и после добавила, что, конечно, было бы гораздо проще забыть обо всем и задернуть шторы, и прожить всю жизнь в искусственной атмосфере, в свете розовых ламп.

Было бы гораздо проще отказаться от борьбы и оставить всех несчастных женщин на свете наедине с их бесчисленными страданиями, закрыть глаза на все ужасы этого мира и попросту умереть. Верина на это заявила, что не собирается умирать, что она сделала в своей жизни еще не все, что хотела, и не собирается позволять своим обязанностям уничтожить ее. И две молодые женщины решили, как решали задолго до этого, в полном согласии друг с другом, продолжать жить полной жизнью и добиваться успеха. Стать великими, чтобы не остаться безвестными, и обрести силу, дабы не остаться невостребованными. Олив часто повторяла, что представляет себе жизнь как нечто возвышенное, а иначе она — ничтожна. Мир переполнен злом, но она счастлива, что рождена прежде, чем оно сметено с лица земли, пока есть против чего сражаться, в борьбе и смысл, и награда. В дни, когда должны произойти великие реформы, когда занимается заря справедливости, разве может жизнь казаться бедной и унылой? Олив никогда не отрицала, что надежда на славу, в высоком понимании, была одним из важнейших для нее мотивов. Она считала, что наиболее эффективным способом протеста против угнетения женщин был личный пример одной из представительниц пола. Человек, слышавший об этой вдохновенной парочке, наверняка удивился бы их крайней увлеченности идеей мировой славы. Не Верина изобрела эту идею, но она прониклась устремлениями подруги и с готовностью и интересом поддержала ее. Олив считала, что в их случае союз двух таких разных характеров рождал единое целое, которое при должной работе было просто обречено на успех. Верина часто бывала далеко не такой ответственной, как хотелось бы Олив, но ее отличительной особенностью была способность ухватить самую суть идеи — обычно с подачи Олив, которая могла подобрать слова, но не могла быть убедительным оратором, — и, мгновенно заразившись ею, выразить ее в пламенной речи своим волшебным голосом, подобно юной сивилле. Понимая, что без нежности Верины ее крестовый поход провалится, лишенный благости, того, что католики именуют помазанием, Олив в то же время понимала, что Верина не очень сильна в том, что касается статистики и логики, и здесь ей требуется помощь. Но вдвоем они будут совершенны, у них будет все, и их ожидает триумф.

 ГЛАВА 19

Эта идея их триумфа, триумфа столь же окончательного, сколь и далекого, который потребует сложной подготовки и больших усилий, постоянно преследовала подруг, и особенно Олив, в течение всей зимы 187* года, которая стала началом самого важного периода в жизни мисс Чанселлор. Ближе к Рождеству был предпринят значительный шаг, который позволил сдвинуть дело с мертвой точки и перевести его на постоянную основу. Шаг этот заключался в том, что Верина стала жить вместе с ней, переехав на Чарльз-стрит, где в соответствии с соглашением между Олив, Селой Таррантом и его женой должна была провести несколько месяцев. Сейчас горизонт был идеально чист. Миссис Фарриндер начала свое ежегодное турне, будоража людей от Мэна до Техаса. Маттиас Пардон, предположительно, на время поумерил пыл. Миссис Луна прочно обосновалась в Нью-Йорке, где на год арендовала дом, и, как указала в своем недавнем письме сестре, собиралась привлечь к своему судебному делу Бэзила Рэнсома, с которым поддерживала связь с этой целью. Олив не представляла, что за судебное дело могло быть у Аделины, и надеялась, что это какая-нибудь тяжба с хозяином дома или с ее модисткой, так что ей потребуются частые консультации мистера Рэнсома. Миссис Луна вскоре сообщила, что эти консультации начались. Молодой южанин зашел к ней на обед. За работу он запросил не много, так что она сделала вывод, что была права, опасаясь, будто обедал он не каждый день. Но он теперь носит высокую шляпу, как джентльмен с Севера, и Аделина написала по секрету, что находит его очень привлекательным. Он был очень мил с Ньютоном, рассказал ему о войне. О том, как это было на Юге, разумеется, но миссис Луна не интересуется американской политикой и не против, чтобы ее сын выслушал обе стороны. Ньютон теперь говорит только о нем, при этом зовет его Рэнни и копирует то, как он произносит некоторые слова. Впоследствии Аделина написала, что хочет передать все свои дела в его руки. Олив только вздохнула при мысли о том, какие у ее сестры могут быть «дела». А позже Аделина добавила, что подумывает о том, чтобы нанять его в качестве учителя для Ньютона. Ей хотелось дать этому неординарному ребенку частное образование, и будет лучше, если роль учителя возьмет на себя член семьи. Миссис Луна писала об этом так, будто он уже готовился бросить свою профессию ради занятий с ее сыном, и Олив не сомневалась, что это лишь раздутое самомнение, одна из дурных манер, которыми сестра обзавелась, живя в Европе, выражаться так, словно каждое касающееся ее дело требует каких-то совершенно особенных средств для решения.

Несмотря на их разницу в возрасте, Олив уже давно осуждала сестру и была уверена, что Аделина не наделена ни одним из тех качеств, которые привлекали ее в людях. Она была достаточно богата, отличалась традиционными взглядами и мягким характером, всегда искала мужского внимания и с мужчинами, по слухам, вела себя очень смело, хотя Олив считала, что грош цена такой смелости. Она вела эгоистичную жизнь, подчиняясь инстинктам и бессознательным требованиям возраста, и относилась к реалиям современности, новым истинам и великим социальным проблемам примерно так же, как красивое платье на вешалке, от которого она, в сущности, недалеко ушла. Было очевидно, что она абсолютно лишена совести, и Олив безумно раздражало то, что это свойство спасает женщин подобного склада от бесчисленных неприятностей. «Дела» Аделины, ее отношения с людьми, ее взгляды на образование Ньютона, ее многочисленные теории (боже сохрани от таких теорий!) и практики, ее внезапные порывы вновь выйти замуж или еще более глупые отступления перед лицом этой опасности (у нее не хватало духу при всем ее легкомыслии) — все это служило Олив грустным поводом для размышлений с тех пор, как ее старшая сестра вернулась в Америку. Проблема состояла вовсе не в каком-то конкретном вреде, который могла принести ей миссис Луна, так как ей шло на пользу даже то, что сестра смеялась над ней, — дело было в самом спектакле, в драме, неприятные сцены которой так логично разворачивала неумолимая рука судьбы. Развязка, разумеется, ожидалась соответствующая и заключалась в грядущей духовной смерти миссис Луны, которая так никогда и не поймет ни одной из речей Олив и утонет в мирской суете, в крайней степени самодовольства и в высшей степени слабоумия своего мелкого жеманного консерватизма. Что до Ньютона, то когда он вырастет, станет еще отвратительнее, чем сейчас, если только подобное возможно. Фактически он так и не вырастет, а только деградирует, если его мать продолжит с таким увлечением воспитывать его в соответствии со своей системой. Он был невыносимо развязным и эгоистичным. Стараясь любой ценой сохранить в нем утонченность, Аделина баловала и ласкала его, все время держа под своей юбкой, позволяя не ходить на уроки, когда он притворялся, что у него болит ухо, вовлекая его в разговоры и позволяя отвечать ей не по годам дерзко, если ему что-то не нравилось. Лучшим местом для него, по мнению Олив, была одна из муниципальных школ, где дети простых людей быстро показали бы ему, насколько он ничтожен, научили бы этому знанию, возможно, с применением необходимого количества побоев. Дамы имели по этому поводу серьезную дискуссию перед тем, как миссис Луна покинула Бостон, — сцена закончилась тем, что Аделина прижала к своей груди неукротимого Ньютона, который как раз вошел в этот момент в комнату, и потребовала, чтобы он поклялся, что будет жить и умрет в соответствии с принципами своей матери. Миссис Луна заявила, что если она должна потерпеть поражение — а такова, скорее всего, ее судьба! — она лучше потерпит его от рук мужчин, чем женщин, и если Олив и ее друзья захватят власть, они будут хуже всех деспотов, которых только знает история. Ньютон дал младенческую клятву, что никогда не станет разрушительным нечестивым радикалом, и Олив почувствовала, что после этого может больше не беспокоиться о сестре, которая просто следует своей судьбе. Судьба эта, вполне возможно, состояла в том, чтобы выйти замуж за врага своей страны, мужчину, который, без сомнения, желает управлять женщинами с помощью плетей и наручников, как делал это раньше с несчастной цветной расой. Раз уж ей так нравятся старые добрые порядки, он обеспечит их ей с избытком. И коль скоро ей так хочется быть консервативной, пусть испытает, каково быть женой консерватора. Если Олив почти не переживала насчет Аделины, то Бэзил Рэнсом беспокоил ее очень сильно. Она сказала себе, что, раз он ненавидит женщин, которые уважают себя (и друг друга), ему предначертано судьбой взвалить на шею кого-то вроде Аделины. Это будет очень поэтичной формой возмездия, которое уготовано ему за его же предрассудки. Олив обдумывала это так же, как обдумывала все на свете, с возвышенной точки зрения, и в конце концов уверилась, что не ради какой-то личной безопасности она желает, чтобы эти двое соединились друг с другом в Нью-Йорке. Их свадьба станет не только наградой ее чувству соответствия, но и простым примером действия естественных законов. Олив, обладая философским складом ума, очень любила подобные иллюстрации закономерностей, царящих в мире.

Я не знаю, какое озарение заставило ее решить, что миссис Фарриндер ведет войну на отдаленных территориях и вернется в Бостон только ради председательствования на большой Женской конвенции, которая, как тогда уже было известно, должна была состояться в июне. Ее устраивало, что эта властная женщина будет далеко отсюда. Поле деятельности стало свободнее, а воздух прозрачнее, и к тому же им не грозила официальная критика. Я не стал упоминать некоторые эпизоды общения этих дам, и теперь нам придется довольствоваться отслеживанием событий по их последствиям. Коротко их можно свести к выводу, поражающему своей новизной, что эти две амбициозные женщины едва ли могли поладить больше, чем двое амбициозных мужчин. На вечеринке у мисс Бёрдсай, которая оказалась такой полезной для Олив, у нее была возможность пообщаться поближе с миссис Фарриндер и понять, что этот великий лидер женской революции — единственный человек в этой части света, который настроен еще более решительно, чем она сама. Устремления мисс Чанселлор в последнее время чрезвычайно оживились: она начала больше верить в себя и поняла, что когда душа встречает другую душу, за этим следует либо полное взаимное поглощение, либо резкое отторжение. Ей давно было известно, что она будет вынуждена считаться с сопротивлением всего мира, но теперь она открыла для себя, что она должна считаться с подобными же проявлениями и среди женщин ее лагеря. Это усложняло дело, и такое осложнение также делало слияние с миссис Фарриндер еще менее возможным. У обеих были высокие идеалы, но проблема состояла в том, что они не могли одновременно играть на общем поле. Учитывая, что даже мужчины весьма чувствительны к подобным моментам, мне нет нужды рассказывать читателю, насколько изысканные формы могут принимать они у существ более утонченных. Так вышло, что в течение трех месяцев Олив перешла от почитания к конкуренции, и процесс этот ускорился после того, как Верина была представлена публике. Миссис Фарриндер вела себя крайне странно по отношению к Верине. Сперва она испытала потрясение, затем это прошло, сначала она хотела принять ее, затем явно стала уклоняться от этого, намекая Олив, что таких, как она, уже предостаточно. «Таких, как она!» — эта фраза вибрировала в возмущенной душе мисс Чанселлор. Возможно ли, чтобы миссис Фарриндер не знала, какая на самом деле Верина, и могла ее спутать с этими вульгарными выскочками? Олив мечтала, чтобы миссис Фарриндер оценила по достоинству ее protegee, ей хотелось, чтобы сама главнокомандующая наделила Верину полномочиями. С этой целью две молодые женщины не раз совершали паломничество в Роксбери, и в один из этих приездов на Верину снизошло ее сивиллическое состояние, причем в одном из самых чарующих проявлений. Она впала в него естественно и грациозно — в ходе беседы — и излила поток красноречия еще более трогательный, чем в прошлый раз у мисс Бёрдсай. Миссис Фарриндер восприняла его довольно сухо — это разительно отличалось от ее собственного стиля выступлений, безусловно в своем роде замечательного и убедительного. Разумеется, еще стоял вопрос об открытом письме мисс Фарриндер в «Нью-Йорк трибьюн», которое должно было сделать мисс Таррант знаменитой. Но сей шедевр эпистолярного жанра так и не был написан, а теперь Олив понимала, что пользы от ораторши из Роксбери не добиться. Чопорность и ханжество помешали мисс Фарриндер взяться за перо. Если Олив сразу не сказала, что та просто завидует более привлекательной манере Верины, то только потому, что этому заявлению суждено было произвести больший эффект несколько позже. Однако она заявила, что миссис Фарриндер, очевидно, желает держать все движение в своих руках и слишком скептически относится к тем элементам романтики и эстетики, которые Олив и Верина пытаются привнести в него. Они, в частности, настаивали на том, что женщины во все века были несчастны. Но миссис Фарриндер, похоже, не было до этого дела, да и знатоком истории ее никак нельзя было назвать. Как будто она начинала отсчет с сегодняшнего дня и требовала для женщин равноправия независимо от того, были они несчастны или нет. Кончилось тем, что Олив бросилась на шею Верине и, наполовину с негодованием, наполовину с восторгом, воскликнула, что они будут вынуждены сражаться без помощи других людей, но, в конце концов, так будет даже лучше. Если они будут всем друг для друга, чего еще им желать? Они будут изолированы, но независимы. И подобный взгляд на ситуацию сам по себе как будто делал их серьезной силой. Негодование Олив до сих пор не прошло. Но, помимо этого, у нее было самонадеянное чувство, что миссис Фарриндер была единственным человеком, который обладал статусом, позволяющим судить ее, что само по себе является причиной для антагонизма, так как, когда человек хочет, чтобы его достижения были оценены, он предпочитает, чтобы порицание исходило от мощного противника. Но мнение, высказанное миссис Фарриндер, после всего того уважения, которое Олив испытывала к ней в начале их знакомства, заставило щеки молодой женщины вспыхнуть румянцем. Она молилась, что сама никогда не станет такой же узколобой и субъективной. Олив знала наверняка, что миссис Фарриндер считает ее легкомысленной, суетной дилетанткой, прожигательницей жизни с Бикон-стрит, чье увлечение Вериной было чем-то вроде глупой старческой игры в куклы. Пожалуй, даже к лучшему, что заблуждение было таким огромным. И все же слезы гнева не раз вскипали на глазах Олив, когда она думала, что в ней так ошиблись. Легкомысленная! Суетная! Бикон-стрит! Она требовала от Верины обещания, что весь мир в свое время узнает, насколько далеко это от истины. Как я уже намекал, Верина в такие моменты неизменно была на высоте. В душе она испытывала муки, пытаясь заставить себя навсегда забыть о Бикон-стрит. Но сейчас она была полностью в руках Олив, и не было ничего, чем она не могла бы пожертвовать, чтобы доказать, что ее благодетельница вовсе не легкомысленна.

Ее переезд на Чарльз-стрит был организован в ходе визита, который нанес туда Села Таррант по просьбе мисс Чанселлор. Это интервью достойно подробнейшего описания, но мне разрешено лишь привести наиболее замечательные и любопытные его моменты. Олив желала добиться взаимопонимания, хотела прояснить ситуацию и поэтому, как ни неприятен был ей его визит, послала ему приглашение на определенный час — в этот час она запланировала выпроводить Верину из дому. Она держала договоренность в тайне от девушки и довольно серьезно рассуждала о том, что это ее первая ложь подруге (свое молчание Олив считала ложью), и задавалась вопросом, придется ли ей еще лгать в будущем. Тогда же она решила, что не станет уклоняться от этого, если придется. Она сообщила Тарранту, что должна держать Верину при себе долгое время, и Таррант заметил, что рад пристроить ее в такой замечательный дом. Но он также доверительно сказал, что хотел бы знать, что мисс Чанселлор решила с ней делать. И тон этого вопроса подтвердил предчувствие Олив, что их беседа будет носить деловой характер. Поэтому она проследовала к столу и подписала для мистера Тарранта чек на весьма внушительную сумму.

— Оставьте нас — только вдвоем — на год, и я подпишу вам еще один. — С этими словами она отдала ему полоску бумаги, чувствуя, что сама миссис Фарриндер не сделала бы этого так же неуклюже.

Села посмотрел на чек, на мисс Чанселлор, снова на чек, на потолок, на пол, на часы и снова на мисс Чанселлор. Затем чек исчез под полами его плаща, и она увидела, что он прячет его где-то в недрах своей странной персоны.

— Что ж, если бы я не был уверен, что вы хотите помочь ей развить талант... — заметил он и умолк, пока его руки все еще шарили где-то вне поля зрения, и наградил Олив широкой безрадостной улыбкой.

Она уверила его, что он может не переживать на этот счет. Больше всего на свете она желала помочь Верине развить ее талант. Девушке нужен простор для развития.

— Да, это как раз то, что ей нужно, — сказал Села. — Это даже важнее, чем привлекать толпу. Большего мы от вас и не просим. Просто дайте ей следовать своей природе. Не правда ли, все беды человечества происходят от излишней зажатости? Не накрывайте ее крышкой, мисс Чанселлор, позвольте ей выплеснуться! — И вновь Таррант подчеркнул эту нросьбу, эту метафору странным неуловимым движением челюсти.

Он добавил также, что ему еще предстоит утрясти этот вопрос с миссис Таррант, но Олив ничего на это не ответила. Она лишь взглянула на него, стараясь придать своему лицу выражение, которое дало бы ему понять, что его здесь больше не задерживают.

Она знала, что с миссис Таррант ничего не надо утрясать. Верина говорила, что мать готова пожертвовать ею, если это будет ей во благо. К тому же она догадывалась, и вовсе не благодаря Верине, что миссис Таррант будет не против получить скромную денежную компенсацию, так что не стоило опасаться, что она закатит сцену, если Таррант явится домой с чеком в кармане.

— Ну, я верю, что ей есть куда расти и что вы сможете добиться всего, чего хотите. Я думаю, путь к этому будет недолгим. — С этим достойным наблюдением он поднялся со своего места, собираясь уходить.

— Отнюдь. Этот путь очень долог, — довольно жестко ответила мисс Чанселлор.

Таррант был уже на пороге. Он помедлил немного, обескураженный ее мрачным тоном, так как сам был склонен видеть прогресс и просвещение в розовом свете. Он никогда не встречал никого до такой степени серьезного, как эта столь неожиданно полюбившая его дочь — конкретная и прямолинейная молодая женщина, чья жажда нового дня была преисполнена такого извращенного пессимизма и которая, являя собой образец честности, решила подкупить его и поставить свои странные условия. Он не представлял, на каком языке с ней говорить. Кажется, ничто не могло умиротворить женщину, в таком тоне говорящую о движении, которое лучшие умы уже признали многообещающим.

— Что ж, думаю, здесь есть свой резон... — пробормотал он чуть ли не робко и скрылся с глаз мисс Чанселлор.

 ГЛАВА 20

Олив надеялась, что не скоро увидит его снова, и все указывало, что так оно и будет, если они продолжат общаться посредством чеков. Она достигла полного взаимопонимания с Вериной, и та согласилась оставаться в доме подруги столько, сколько потребуется Олив. Она лишь сказала, что не может бросить мать, но тут же получила ответ, что этого вовсе не нужно. Она будет свободна как ветер и сможет приходить и уходить когда захочет и проводить с матерью часы и даже дни, если миссис Таррант понадобится ее внимание. Все, чего просила Олив, это чтобы Верина считала Чарльз-стрит своим домом. Никто не противился этому по той простой причине, что к тому моменту Верина была уже целиком во власти ее очарования. Возможно, мысль об очаровании Олив вызовет улыбку у читателя, но я использую это слово в его буквальном смысле. Рьяная подруга сплела вокруг Верины такую прочную сеть зависимости и власти, что она вынуждена была поддаться очарованию их великого совместного предприятия с живым и искренним энтузиазмом. Успех, который прочил ей отец, теперь был гарантирован, ведь она могла расти, развиваться и имела полную свободу действий. Олив видела эту разницу, и вы можете себе представить, как она радовалась ей. Раньше в основе отношения Верины к их делу были девичьи грезы, любопытство и сочувствие. Она позволила Олив руководить ею, потому что та обладала более сильной волей и лучше понимала, какие им нужно ставить перед собой цели. Кроме того, Верину привлекло ее гостеприимство, возможность открыть для себя новые социальные горизонты и любовь к переменам. Но теперь девушка искренне разделяла взгляды, которые они должны были вместе отстаивать, она горячо верила в них и постоянно думала о том, что им предстоит сделать. Ее участие в союзе двух молодых женщин уже не было пассивным. Потому Олив вполне могла сказать себе без угрызений совести, что Верина оставила мать ради благородного и священного дела. Справедливости ради стоит отметить, что она оставила мать очень условно, так как целые часы проводила в звоне, грохоте и толкотне, разъезжая между Чарльз-стрит и старым пригородным коттеджем родителей. Миссис Таррант вздыхала и корчила гримасы, пуще обычного кутаясь в свою шаль и говоря, что не уверена, будто справится одна, и что большую часть времени, пока Верина отсутствует, ей не хватает самообладания даже на то, чтобы ответить на звонок в дверь. Она, конечно же, не могла пренебречь возможностью принять позу человека, который пожертвует самым дорогим ради социального прогресса. Но Верина подспудно чувствовала (и теперь впервые немного осуждала мать), что мать пожалеет о своих словах и что сама Верина ничем не рискует, проявляя дочернее великодушие. Миссис Таррант не теряла надежды — даже сейчас, когда миссис Луна исчезла без следа и серые стены должны были, по всей видимости, запереть двух молодых женщин на всю зиму, — что жизнь на Чарльз-стрит должна помочь ее дочери попасть в высшее общество. Ее раздосадовал отказ дочери посещать вечеринки и отказ мисс Чансел-лор устраивать их, но она умела ждать и считала, что, по крайней мере, мистеру Беррейджу будет куда удобнее навещать ее дочь в городе, где он проводил половину своего времени, избрав своей постоянной резиденцией «Паркер».

И действительно, этот богатый молодой человек часто навещал ее, и Верина виделась с ним с полного одобрения Олив каждый раз, когда была дома. Они решили между собой, что не будут устанавливать в этом отношении никаких искусственных ограничений, пока у Верины не закончится «эта фаза». И Олив героически преодолевала свое беспокойство по этому поводу. Она считала в высшей степени справедливой необходимость пойти на уступки, так как Верина, несомненно, пошла на определенные жертвы, когда согласилась жить у нее. Олив не сомневалась, что подруга переедет к ней навсегда, и была готова откупаться от Таррантов каждый год. Но ей не следовало ограждать Верину от вступления в социальные связи, мир бы ей этого не простил. В соответствии с кодексом чести Новой Англии, дружба между молодым человеком и девушкой, несомненно, относилась к социальным связям. С течением времени мисс Чанселлор не нашла ни одной причины раскаиваться в своем решении. Верина не была влюблена. Олив казалось, что она тотчас поймет, как только это случится. Верина просто была очень общительна от природы, любила блистать, одарять улыбкой, беседовать и слушать, а Генри Беррейдж давал ей прекрасную возможность отдохнуть от жизни, посвященной теперь общественному благу. Но при этом Верина была в безопасности, так как ее дело занимало ее больше всего на свете и она была готова положить все свои способности, весь свой огонь на алтарь их великой цели. Олив всегда исчезала, едва появлялся мистер Беррейдж. Когда Верина пыталась пересказать ей разговоры с ним, Олив мягко останавливала ее, говоря, что ей лучше знать об этом как можно меньше. Это внушало ей чувство собственной возвышенности и подлинного благородства. К тому времени она уже знала — хотя я и не могу сказать откуда, ведь она не позволяла Верине ничего ей рассказывать, — что за человек мистер Беррейдж. Он был немного претенциозен, слегка оригинален, наигранно эксцентричен, покровительствовал прогрессу, любил создавать вокруг себя таинственную атмосферу и производить впечатление, что он ведет двойную жизнь, а также что он предан девушке, которую никто не знает или, по крайней мере, никто никогда не видел. Естественно, ему нравилось производить впечатление на Верину, но больше всего он любил поддразнивать ее, упоминая о других девушках, дочерях высшего света, с которыми он частенько танцевал в «Папанти». Такой вот образ породило богатое и высокоморальное воображение Олив.

— Он действительно очень интересуется нашим движением, -- сказала однажды Верина.

Но эти слова лишь рассердили мисс Чанселлор, которая, как нам известно, не допускала никаких исключений для участников великого мужского заговора.

В марте Верина сообщила, что мистер Беррейдж сделал ей предложение — очень настойчиво, умоляя хотя бы немного подумать, прежде чем дать ему окончательный ответ. Верина с явным удовольствием сказала Олив, что уверила его, будто и думать не желает об этом, и если он ждет от нее чего-то подобного, то ему лучше больше не появляться. Он продолжал приходить, и Олив сделала вывод, что раз он решил согласиться с таким условием, то не очень-то и хотел жениться. Она решила, что он делал предложение почти всем девушкам, зная, что те вряд ли его примут, просто чтобы добавить в свою коллекцию несколько смущенных вздохов, сомнений, алеющих щек и отказов, — так он коллекционировал драгоценные эмали или скрипки мастеров из Кремоны. Он бы очень пожалел, если бы ему пришлось породниться с семейством Таррант. Но никакие опасения не могли удержать его, человека с утонченным вкусом, от того, чтобы поощрять таким образом красивых девушек из низшего общества, ибо всегда найдется кто-то, выискивающий особые условия, в которых, по тем или иным резонам (даже у низших имеются резоны), они не смогут «подняться».

— Я говорила тебе, что не выйду за него, и я не выйду, — сказала Верина подруге, надеясь, что честное выполнение этого обязательства подразумевает, что она заслужила большее доверие.

— Я никогда не думала, что ты это сделаешь против своей воли, — ответила на это Олив.

Верина не смогла на это возразить ничем, кроме блеска в глазах, который, впрочем, не смог выдать, что на самом деле ей этого хотелось. Они немного поспорили, когда Верина дала понять, что жалеет Беррейджа из-за пережитого фиаско, и Олив на это ответила, что он эгоистичный, тщеславный, избалованный и надутый тип, и поделом ему. Угрызения совести, терзавшие мисс Чанселлор еще полгода тому, теперь исчезли. Тогда она считала, что стоит на пути удачного замужества Верины, и разозлилась бы, если бы кто-нибудь вдруг спросил ее, не боится ли она брать на себя так много. И более того, теперь бы Олив возразила, что никому не мешает и, даже не будь ее рядом, Верина никогда бы не задумалась всерьез о легкомысленном коротышке, играющем на скрипке в виду горящего Рима.

Несмотря на это, Олив решила, что им следует уехать в Европу уже весной. Год, проведенный в той части света, пошел бы Верине на пользу и мог сослужить хорошую службу становлению ее гения. Мисс Чанселлор нашла в себе силы признать, что в Старом Свете еще сохранилось что-то хорошее и, более того, полезное для истинных американок вроде нее и ее подруги. Но это оправдание на самом деле не было искренним. Желание уехать было продиктовано в основном желанием увезти свою спутницу подальше — подальше от навязчивых мужчин, пока она не утвердится окончательно в своих взглядах. Там, на чужом континенте, они станут намного ближе друг другу. Конечно, это означало скорее бегство от неминуемой «фазы», нежели стремление встретить ее лицом к лицу, но Олив решила: если им суждено остаться невредимыми к концу отсрочки (началу июля), она примет это испытание со всей справедливостью и великодушием. Забегая вперед, скажу, что большую часть этого периода она провела без особых тревог, зато испытала немало приятных волнений, ярких всплесков блаженства и надежды.

Ничто не омрачало хороших предзнаменований, которые сейчас окружали ее и Верину Таррант. Они упорно учились. Они запаслись огромным количеством книг из Атенеума[16] и керосином для ночных бдений. Генри Беррейдж, после того как Верина так мило и досадно отказала ему, уехал обратно в Нью-Йорк и больше не давал о себе знать. Они лишь слышали, что он нашел укрытие под грозным крылом матери. Это Олив сочла крыло грозным, так как вполне представляла себе, как подействует на миссис Беррейдж весть о том, что ее сына отвергла дочь гипнотизера. Она должна была разозлиться не меньше, чем если бы узнала, что его предложение было принято. Маттиас Пардон пока не начал мстить им посредством пера и прессы, но, вполне возможно, готовил громы и молнии. В любом случае, сейчас, в начале оперного сезона, он был больше занят интервью с ведущими оперными певцами и певицами, одну из которых описал в популярном журнале как «милую маленькую женщину с детскими ямочками на щеках и игривыми жестами», — по крайней мере, Олив была уверена, что только он мог написать подобное. Тарранты забыли о них с легкостью, которую приобрели благодаря доходам от своей эксцентричной патронессы. Миссис Таррант сейчас наслаждалась услугами появившейся у нее «девушки», испытывая при этом гордость, что ее дом много лет обходился без такого унизительного для обеих сторон элемента, как рабский наемный труд. Она написала Олив, которой писала регулярно, хотя та ни разу ей не отвечала, — мол, ей стыдно, что она пала так низко, но для ее мятущейся души просто необходимо иметь возможность перекинуться словечком с кем-нибудь, пока Селы нет дома. Верина, конечно, почувствовала перемену, которую ей попытались объяснить тем, что дела отца внезапно пошли в гору. Но она знала, что дела ее отца могли пойти куда угодно, только не в гору, и в итоге догадалась об истинной причине. Впрочем, это нисколько не поколебало ее спокойствия. Она считала допустимым, чтобы ее родители получали разумное вознаграждение от ее экстравагантной подруги, вместе с которой они собирались уничтожить женское бесправие. Ведь сама она пользовалась ее необъяснимым гостеприимством. У Верины не было ни мирской гордости, ни традиций независимости, ни представлений о том, что сделано и что еще предстоит сделать, однако одно ее свойство превращало эту естественную и милую неосведомленность в достоинство — глубоко укоренившаяся привычка никогда не требовать ничего для себя. У ее подруги сложилось ощущение, что девушку невозможно обидеть, так как она настолько далека от привычных стандартов и свободна от склонности к самокопанию, что попросту не замечает ничего, что могло бы ее задеть. Олив всегда считала гордость необходимой чертой характера, но отсутствие у Верины этого качества вовсе не делало ее дух слабее. Она наводила блеск на домик в Кембридже, который все еще напоминал становища первых переселенцев, и Олив чувствовала, что пока она не пришла на помощь дочери этого дома, та была погружена в пучину страданий. Она готовила, и мыла, и подметала, и шила. Она работала усерднее, чем слуги мисс Чанселлор. Но все это не оставило никакого следа ни на ее личности, ни в ее сознании. Все чистое и прекрасное возрождалось в ней с невероятной быстротой, все уродливое и скучное исчезало, едва коснувшись ее. Но Олив считала, что, будучи такой, Верина заслуживает значительных компенсаций. В будущем она должна жить в роскоши, и мисс Чанселлор без труда убедила себя, что люди, занимающиеся интеллектуальным и высокоморальным трудом, а именно к ним причисляли себя две молодые женщины с Чарльз-стрит, заслуживают лучших материальных условий не только ради себя, но и ради всех страждущих женщин. Сама она была далека от сибаритства и убедилась, по долгу службы в Ассоциации благотворительных организаций посещая улицы и трущобы Бостона, что не было такой мерзости, болезни и несчастья, которым она побоялась бы взглянуть в лицо. Но ее собственный дом всегда был в идеальном порядке, она была страстной аккуратисткой и выдающейся деловой женщиной. Она сделала элегантность своей религией: дом, где царил абсолютный порядок, весь сиял и благоухал зимними розами. В такой приятной атмосфере Верина сама расцвела подобно цветку, насколько такое совершенство вообще возможно в Бостоне. Олив всегда высоко ценила необычайную способность своих соотечественниц моментально подстраиваться под любые перемены в окружающей обстановке. Но то, как подруга росла на глазах, оказавшись в окружении благ цивилизации, как она мгновенно впитала все тонкости и традиции, поразило даже ее. Зимние дни в доме на Чарльз-стрит проходили спокойно, и зимние ночи не прерывали этого спокойствия. У наших двух молодых женщин было множество обязанностей, но Олив никогда не одобряла обычая сновать из дома в дом. Большинство обсуждений на тему реформ и социальных проблем проходили под ее крышей. Она встречалась с коллегами (она состояла в двадцати ассоциациях и комитетах) только в заранее условленные часы, которые должны были соблюдаться неукоснительно. Верина не принимала в этих процессах активного участия. Она присутствовала при них, улыбаясь, слушая, допуская изредка необычные, но не так чтобы неуместные замечания, и в целом походила на красивую картинку, помещенную здесь для привлечения удачи. Ее выход на сцену был еще впереди, а пока им с мисс Чанселлор предстояла огромная работа по подготовке этого грандиозного прорыва.

Западные окна гостиной Олив смотрели на воду, отражавшую алые зимние закаты, длинный приземистый мост, ползущий на своих шатких опорах через реку Чарльз, редкие клочки снега и заплатки льда, пустынный пригородный горизонт, открытый и безлюдный по воле сурового времени года, жесткую, холодную пустоту перспективы, немногочисленные выступы шпилей, дымоходов и труб фабрик и мастерских Чарльзтауна и Кембриджа и указующий в небо перст молитвенного дома Новой Англии. Все эти неумолимо бесстыдные в своей нищете детали напоминали об олове, досках и мерзлой земле, сараях и гниющих сваях, железнодорожных рельсах в грязных лужах и конках, следующих по этому скользкому, полному опасностей пути. Верина считала этот вид прекрасным, да так оно и было, когда неприглядную картину заливал чистый холодный румянец заката. Неподвижный стылый воздух звенел как хрусталь, небо сияло неповторимыми оттенками, все становилось ярче и красочнее, перед тем как окунуться в мягкие вечерние сумерки. Розоватые блики на снегу, мягкие отражения на заплатах стылой прибрежной топи, трамвайные звонки на длинном мосту, больше не вульгарном и почти серебристом, одинокие очертания далеких сумрачных волн на фоне угасающего зарева. В это приятное время подруги часто засиживались у окна в гостиной, пока не наступала пора фонарей, наслаждаясь закатом, его красноватыми отблесками на стене, следуя взором за причудливыми извивами темнеющей перспективы. Они наблюдали, как звездные точки наконец-то являлись одна за другой в студеных небесах, а потом отворачивались от окон, взявшись за руки, чувствуя, что зимняя ночь даже более жестока, чем тирания мужчин, поворачивались опять, чтобы задернуть шторы, и зажечь огонь, и приступить к чаю и разговорам о страданиях женщин — разговорам, к которым Олив питала огромный, неутолимый интерес. И снежными ночами, когда Чарльз-стрит накрывалась белым покрывалом, они изучали историю, стараясь отыскать доказательства того, что во все времена их пол угнетался и что история человечества была бы менее ужасна, если бы женщин не так сильно притесняли. Верина высказывала множество предположений, которые провоцировали у них дискуссии. Она чаще всего старалась обратить внимание на то, что многие женщины обладали большой властью, но не всегда распоряжались ею правильно, становясь жестокими королевами или расточительными любовницами королей. Подруги легко разделались со всеми этими женщинами и их проступками, так что и широко известные преступления Марии Кровавой, и частные интрижки Фаустины, жены добропорядочного Марка Аврелия, были четко расставлены по местам. Если все хорошее, что совершили мужчины в прошлом, было сделано под влиянием женщин, то вполне объяснимо, что именно мужчины могли быть причиной такого странного поведения облеченных властью представительниц противоположного пола. Теперь-то Олив видела, как мало книг прочла Верина и как мало читали в доме Таррантов. Но сейчас девушка легко одолевала множество страниц, что еще раз доказывало Олив, насколько одаренной оказалась ее подруга. Она ничего не боялась, она умела многое, и в том числе умела учиться. Она быстро читала и безошибочно запоминала прочитанное: даже несколько дней спустя она могла повторить слово в слово абзац, на который, казалось, едва взглянула при чтении. Олив, конечно же, не могла нарадоваться, что их общее дело обретает столь редкостно одаренного служителя.

 Все это, конечно, звучит довольно сухо, и я должен добавить, что наши подруги не были все время заперты в кипящей работой гостиной мисс Чанселлор. Несмотря на желание Олив держать при себе свою бесценную подругу и учить ее, несмотря на ее регулярные напоминания Верине, что эта зима должна быть полностью посвящена учебе и самодовольные недоучки и пошляки ничему ее не научат, несмотря на заметные и непреодолимые различия в характерах двух молодых женщин, в их нынешней жизни тем не менее было немало личных визитов и целых нашествий визитеров. Несмотря на свою известную всем оригинальность и самостоятельность, мисс Чанселлор все же была типичной жительницей Бостона и, как типичная жительница Бостона, не могла не принадлежать к определенной касте. Следует, однако, сказать, что она принадлежала к ней, но не была ее частью. Было достаточно того, что она периодически наносила визиты в чужие дома и принимала у себя их обитателей. Она верила, что всегда добавляла ложку гостеприимства в свой чайник и тем самым заставила множество избранных считать, что им всегда будут рады под ее крышей в установленные часы. Она отдавала предпочтение тем, кого называла подлинными людьми, и «подлинность» многих из них она уже проверила ей одной известными методами. Это небольшое сообщество было довольно провинциальным и разношерстным. В основном оно состояло из дам, которые в любое время суток сновали туда-сюда с книгами из Атенеума, нежно прижав их муфтами к груди, или с крошечными букетиками красивых цветов, которые несли в качестве подарка друг другу. Верина, которая в отсутствие Олив обычно проводила время у окна, часто видела, как они проходят мимо дома на Чарльз-стрит, всегда заметно напряженные, как будто все время боятся куда-то опоздать.

 Очень часто, когда она описывала этих женщин матери, миссис Таррант не знала, кто они такие, иногда даже как будто и не хотела знать этого. Так как они не были кем-то значимым, было не важно, что они собой представляют. Кем бы они ни были, с ними наверняка было что-то не так. Даже после всех рассуждений матери Верина едва ли представляла себе, кем эти женщины должны были быть. Лишь когда Верина рассказывала о концертах, которые Олив регулярно посещала со своей неразлучной подругой, ее мать, казалось, чувствовала, что ее дочь живет в соответствии со стандартами, привитыми ей в их доме в Кембридже. Весь мир знает, что в Бостоне есть множество прекрасных возможностей услышать хорошую музыку, и мисс Чансел-лор выбирала самое лучшее. Она посещала великолепные во всех отношениях выступления в высоком и сумрачном знаменитом Мюзик-холле, стены которого хранили отзвуки стольких красноречивых выступлений и стольких прекрасных мелодий, слышанных им в свое время. Сами пропорции этих стен и даже Их цвет, казалось, побуждали к уважению и вниманию под сенью ярко освещенного карниза, и не было той зимой лиц более воодушевленных в этих стенах, чем у двух молодых женщин в тени балкона, для которых Бах и Бетховен как будто снова и снова на все лады вторили идее, всегда звучавшей в их сердцах. Симфонии и фуги возбуждали их революционные страсти и расширяли границы воображения, обычно загнанного в узкие рамки. Это поднимало их к неизмеримым высотам, и когда они сидели, глядя на огромный изысканный мрачный орган, нависающий над бронзовой статуей Бетховена, они чувствовали, что это единственный храм, где приверженцы их веры могли молиться.

Однако музыка не была их главным развлечением, так как у них было два других, которым они предавались не менее ревностно. Одно из них состояло просто в общении со старой мисс Бёрдсай, с которой Олив виделась этой зимой намного чаще, чем когда-либо до этого. Было очевидно, что ее долгой и прекрасной карьере приходит конец, что ее серьезная, неусыпная работа окончена, а ее старомодное оружие затупилось и потускнело. Олив предпочла бы выставить его на обозрение как достойные реликвии упорной борьбы, и именно это она пыталась делать, когда просила бедную леди припомнить ее сражения — отнюдь не славные и блестящие, но безвестные и беспримерно героические, припомнить собратьев по оружию, показать свои медали и шрамы. Мисс Бёрдсай знала, что ее дело завершено. Она все еще могла притворяться, что занимается решением непопулярных проблем, могла перебирать бумаги в своем неизменном саше и думать, что у нее назначены важные встречи, могла подписывать петиции, посещать конвенции, говорить доктору Пренс, что если та сумеет заставить ее поспать, то увидит еще множество ее великих свершений. Но она была больна и утомлена и, что было совершенно нетипично для мисс Бёрдсай, с большей радостью смотрела в прошлое, чем в будущее. Она позволяла своим друзьям из нового поколения баловать ее. Иногда казалось, что она хочет лишь сидеть у огня в доме Олив и болтать о прошлом с чувством смутного удовольствия оттого, что ей больше не грозит промочить ноги, что не нужно больше в переполненных трамваях спешить на собрания и обсуждать там новые проекты. И также с удовольствием, но не оттого, что она служит примером для этих молодых людей, начавших жизнь в куда лучших условиях, чем она, а от понимания, что она является для них источником вдохновения, так как помогает найти путь для воплощения новых истин. Хотя бы рассказывая о том, какова была жизнь, когда она была молодой девушкой, дочерью очень талантливого учителя (ее мать, разумеется, тоже была учительницей), и жила в Коннектикуте. Для Олив ее всегда окружал ореол мученичества, а изношенная, неприкаянная, нищая старость мисс Бёрдсай вызывала злые слезы, бившие из глубин оскорбленной теории и наполнявшие глаза мисс Чанселлор. Верина теперь тоже считала ее впечатляющей своим человеколюбием личностью. Верине еще с детства приходилось встречать мучеников, но ни у одного из них не было стольких воспоминаний, как у мисс Бёрдсай, и никого из них не опалил огонь закона. В период раннего аболиционизма она организовывала побеги, о которых рассказывала удивительно мало, почти не упоминая о собственном героизме. Она объездила определенные части Юга, неся Библию рабам. И в ходе этих экспедиций многие из ее спутников были облиты смолой и вываляны в перьях. Сама она однажды провела целый месяц в тюрьме штата Джорджия. Она проповедовала умеренность в ирландских кругах, где эта доктрина принималась в штыки. Она вставала между женами и их озверевшими от алкоголя мужьями. Она подбирала на улице и приводила в свои убогие комнатки грязных детей, снимала с них жалкие одежды и смывала грязь с их бедных больных тел своими крошечными намыленными руками. Для Олив и Верины она сама была олицетворением страдающего человечества. Жалость, которую они испытывали к ней, была жалостью ко всем страждущим. И больше всего мисс Чанселлор поражало, что эта маленькая старомодная миссионерка была последним звеном в традиции, и когда она уйдет, героическому веку Новой Англии — веку простой жизни и высоких мыслей, чистых идеалов и важных свершений, моральных страданий и благородных экспериментов, — этому веку тоже придет конец. Неувядающей свежестью веры — вот чем заразила этих современных девушек мисс Бёрдсай, незатухающим пламенем трансцендентализма, простотой видения и тем единственным, что, несмотря на ошибки, иллюзии, переменчивость реформаторской моды, из-за которых действия предыдущего поколения выглядели так же нелепо, как и их шляпы, оставалось все еще неизменным для нее, — идеей возвышения человечества, посему они читали Эмерсона и стали завсегдатаями Тремонт-Темпла[17]. Олив несколько лет активно принимала участие в городских благотворительных миссиях. Она тоже подбирала грязных детишек и входила в комнаты убогих общежитий, где скандалы приводили соседей в трепет. Но она знала, что после этих трудов найдет отдохновение в прекрасном доме, с гостиной, полной цветов, с огнем в камине, куда она подбрасывала сосновые шишки, чтобы они уютно потрескивали. И ее ждет заграничный чайный сервиз, и пианино Chickering, и Deutsche Rundschau[18]. В то время как мисс Бёрдсай ждала лишь обшарпанная пустая комнатка, отвратительный ковер в цветочек, будто позаимствованный из кабинета дантиста, пустой очаг, вечерняя газета и доктор Пренс. Олив и Верина приняли участие в еще одном собрании у мисс Бёрдсай, которое заметно отличалось от описанного мною выше, так как на этот раз миссис Фарриндер не приехала озарить его лучами своего величия, а Верина произнесла речь без содействия своего отца. Речь на этот раз была даже эффектнее, чем тогда, и Олив с удовольствием отметила, что девушка успела многому научиться за время своего пребывания на Чарльз-стрит. Ее импровизированное выступление было посвящено мисс Бёрдсай. Она описала ее трудовые подвиги, ее сподвижников (не обойдя вниманием Элизу П. Мозли), те трудности, опасности и победы, которые ей довелось пережить, ее гуманистическое влияние на столь многих людей, ее безмятежную и достойную старость, выразив, по словам одной из присутствовавших, то, что все собравшиеся женщины думали о ней. Лицо Верины сияло восторгом и триумфом, пока она говорила, и у многих слушавших ее в глазах стояли слезы. Олив считала, что это было очень красиво и трогательно, а впечатление, произведенное на публику этим вечером, было даже сильнее, чем в первый раз. Мисс Бёрдсай, это восьмидесятилетнее воплощение невинности в непритязательных очках, ходила вокруг, спрашивая у друзей, не кажется ли им, что это было просто великолепно? И вовсе не потому, что речь шла о ней, а лишь имея в виду восхитительный талант Верины. Олив подумала, что, если бы они могли собрать деньги со слушавших это выступление, добрая леди была бы обеспечена до конца своих дней, но после вспомнила, что большинство гостей мисс Бёрдсай были так же бедны, как и она сама.

Как я уже упомянул, у наших молодых подруг был еще источник для подпитки эмоций, не имеющий отношения к часам, которые они проводили с Бетховеном и Бахом или слушая рассказы мисс Бёрдсай. Этим источником было изучение истории угнетения женщин. Они обращались к этой теме постоянно и усердно, находя в ней важнейшие составляющие предстоящей работы. Олив так долго и серьезно занималась этим предметом, что была, можно сказать, одержима им и считала, что знает о нем все. Она многое рассказывала Верине, точно и авторитетно, живописуя самые мрачные и чудовищные подробности. Нам известно, что она совершенно не верила в свое красноречие, но она становилась очень красноречива, напоминая Верине, что чувствительность и слабость женщин никогда не служили им поддержкой, а лишь заставляли переживать страдания намного острее, чем на это способны грубые мужчины. С начала времен нежность женщин, их самоотречение только помогали жестоким мужчинам мучить их. Все забитые жены, страдающие матери, обесчещенные и покинутые девушки, которые только жили на земле, проходили бесконечной чередой перед ее глазами и протягивали к ней свои руки. Она сидела с ними, слушала их слабые и тихие голоса, блуждала с ними по темным водам, которые должны были смыть с них страдания и стыд, она анализировала их беспримерную нежность, чувствительность и мягкость, ей были понятны, как она думала, все возможные тревоги, неопределенность и страхи, и в конце концов она пришла к выводу, что за все в этом мире всегда платили женщины. Это они принимали на себя все чужие страдания, это они проливали слезы и кровь, жертвуя собой и становясь жертвами издевательств. Она хотела признать, что женщины тоже могли быть плохими. Что в мире было много женщин лживых, аморальных, подлых. Но их ошибки не шли ни в какое сравнение с их страданиями, которыми они могли искупить свои грехи на вечность вперед. Олив снова и снова изливала свои взгляды подруге, и в итоге ей удалось разжечь и в ней слабый огонек. Верина не так сильно жаждала мести, как Олив, но в конце концов перед их отъездом в Европу, который я не могу описать на этих страницах, почти согласилась, что после стольких веков несправедливостей — и после их возвращения из Европы — должен настать и их черед: мужчины заплатят за все! 

КНИГА ВТОРАЯ

 ГЛАВА 21

Бэзил Рэнсом жил в Нью-Йорке, далеко на восток, в верхних пределах города, занимая две небольшие обшарпанные комнаты в полуразрушенном особняке на углу Второй авеню. Сам угол представлял собой небольшую бакалейную лавку, близкое соседство с которой наносило фатальный ущерб претензиям на аристократизм как самого Рэнсома, так и других квартиросъемщиков. Дом имел красный ржавый фасад и выцветшие зеленые ставни, расшатанные рейки которых заметно различались между собой по цвету. В одном из нижних окон была вывешена засиженная мухами картонка с надписью «Полупансион», вырезанной (не слишком аккуратно) из уже порядком поблекшей цветной бумаги и обведенной каемкой из золотой фольги. Две стороны магазина были прикрыты огромным навесом, который отбрасывал тень на залитый жиром тротуар и держался на деревянных столбах. Под навесом были живописно сложены на покореженных плитах разнообразные бочки и корзины. Зев погреба гостеприимно распахивался под ногами тех, кто чересчур увлекался разглядыванием солений в витрине. Сильный запах копченой рыбы составлял незабываемое сочетание с ароматом патоки; тротуар возле сточных канав украшали грязные корзины с завалами картофеля, моркови и лука. Небольшая яркая повозка, запряженная лошадью, отъезжающая от этих валов по отвратительной дороге, испещренной рытвинами и ямами глубиной в фут, полными вековой грязи, придавала всему пейзажу почти пасторальный оттенок. Подобные учреждения были известны жителям Нью-Йорка как «Голландская бакалея». В ее дверях прохлаждались краснорожие, белобрысые приказчики в рубашках с закатанными рукавами.

Я говорю обо всем этом не потому, что оно имело какое-то влияние на жизнь или размышления Бэзила Рэнсома, а только ради знакомства с местным колоритом, ведь персонаж ничего не значит без окружающей обстановки, и наш молодой человек каждый день равнодушно проходил мимо всех этих кратко описанных мною объектов. Одна из его комнат располагалась над самым входом в здание. Такие крохотные комнатки в Нью-Йорке обычно называют меблирашками. Расположенная перед ней гостиная была ненамного больше, и вместе они являли собой типичные дешевые квартирки целого ряда ужасных многоквартирных домов, построенных сорок лет назад и уже отслуживших свое. Они все были одинаково покрашены в красный цвет, и кирпичи были обведены белой краской. Их первые этажи украшали балкончики с маленькими жестяными крышами в разноцветную полоску и железными решетками, характерными для восточных городов и придающими домам вид клетки, из которой можно незаметно подсматривать, что делается на улице. Сии наблюдательные пункты открывали обзор на угловую бакалею, расслабленную и раздолбанную проезжую часть, бордюр которой оживляли то бочка золы, то газовый фонарь, свисающий с перпендикуляра, а западнее, там, где обрывался обзор, маячил фантастический остов железнодорожной эстакады, которая нависла над улицей по всей ее длине, затемняя ее, душа ее ребрами колоннады, стискивая мириадами лап допотопного чудища.

Будь у меня такая возможность, я бы описал окружение Бэзила Рэнсома, странных личностей обоего пола, большинство из которых не были любимцами фортуны, нашедших здесь свое мрачное убежище или скромный table d’hote[19] за два с половиной доллара в неделю, который подавался в цокольном этаже с низким потолком, где все казалось липким, двумя негритянками, болтающими между собой и посмеивающимися над шутками низким таинственным смехом. Но нам нужно со всей строгостью и без дальнейших подтекстов сказать себе, что молодой южанин даже через полтора года после своего знаменательного визита в Бостон не преуспел в своей профессии.

Он был усерден, он был честолюбив, но пока что не достиг успеха. За несколько недель до нашей с ним новой встречи он даже начал терять веру в свое земное предназначение. Его посещало чувство, что какой бы то ни было успех вовсе не был ему предначертан. Мог ли молодой голодный уроженец Юга, без средств, без друзей, страстно желающий обрести змеиную мудрость, личный успех и национальное признание, добиться своего в Нью-Йорке? Он был на грани того, чтобы бросить все и вернуться на землю предков, где, как он знал от матери, все еще мог рассчитывать на горячую кукурузную лепешку, чтобы поддерживать жизнь в теле. Он никогда особенно не верил в свою удачу, но последний год она выкидывала с ним такие шутки, которые удивили бы даже самую невозмутимую жертву злого рока. Он не только не обзавелся связями, но и потерял большую часть того маленького бизнеса, который был для него объектом самоуспокоения еще двенадцать месяцев назад. У него не было ничего, кроме мелких подработок, и он молился, чтобы их было больше, чем одна. Все эти неприятности сослужили дурную службу его репутации, и он понимал, что этот нежный цветок может быть растоптан, еще будучи нераспустившимся бутоном. Он взял в партнеры молодого человека с Род-Айленда, который, казалось, мог компенсировать его собственные недостатки, — знавшего, по его собственным словам, всю местную кухню изнутри. Но этому господину самому не мешало бы измениться в лучшую сторону, и основной изъян Рэнсома, заключавшийся в недостатке денег, так и не был исправлен, особенно после того, как его коллега перед своим внезапным отъездом в Европу снял со счета фирмы все накопления. Рэнсом часами просиживал в конторе, ожидая клиентов, которые либо не являлись вообще, либо, придя, не находили его персону достаточно обнадеживающей и уходили со словами, что им надо подумать, что делать дальше. Они думали подолгу и редко появлялись снова, так что в конце концов он задался вопросом, а нет ли у них предубеждения к южанам. Возможно, им не нравился его акцент. Если бы ему подсказали, как это исправить, он бы последовал такому совету. Но нью-йоркский выговор — не заразная болезнь, чтобы подцепить его на улице. Он думал, неужели дело в том, что он глуп и недостаточно квалифицирован, и наконец признался себе, что ему просто не хватает опыта.

Это признание само по себе подтверждало тот факт, что продолжать в том же духе абсолютно бесполезно. Рэнсом опасался, что слишком увлекается теорией, и посетители действительно нередко заставали его читающим томик де Токвиля[20]. Он много думал о социальных и экономических проблемах, формах правления и человеческом счастье. Но его идеи скорее снискали бы ему счастье в Миссисипи, чем в Нью-Йорке, хотя сам он едва ли мог придумать страну, где они принесли бы ему выгоду. В конце концов ему пришло в голову, что его мнения достаточно интересны и злободневны, чтобы попробовать зарабатывать ими на жизнь. Он всегда мечтал о славе, о публичном признании его идей. Но в его кабинете публики бывало не много, и он спрашивал себя, нужна ли ему вообще контора и не стоит ли открыть прием в библиотеке Астор, где он любил проводить свободное время за книгой. Он писал время от времени записки и воззвания, которые могли бы привлечь интерес редакторов периодических изданий. Если клиенты не идут, то, возможно, придут читатели. И он с огромным старанием произвел на свет полдюжины статей, в которых, как ему казалось, расставил точки над «i» во всех вопросах, в которых только хотел, и отправил свои произведения властителям всех еженедельных и ежемесячных изданий. Все они были с благодарностью отклонены, и он был уже готов поверить, что его акцент был так же заметен на бумаге, как и в устной речи, как получил другое объяснение от одного из наиболее откровенных журналистов, имевшего связи в газете борцов за права меньшинств. Этот джентльмен указал ему, что всем его идеям триста лет и, без сомнения, любой журнал шестнадцатого века с удовольствием опубликовал бы их. Это пролило свет на его собственные подозрения, что он придерживается непопулярных взглядов. Несговорчивый редактор был прав насчет того, что Рэнсом не шагает в ногу со временем, но ошибся в датах. Он появился на несколько веков раньше, чем должен был, и оказался не слишком старомодным, а, напротив, чересчур передовым мыслителем. Такое признание не спасло его от попытки податься в политику, как будто не было другого способа стать представителем своего округа, чем выборы. Люди в Миссисипи могли не захотеть голосовать за него, но где еще он нашел бы двадцать долларов на его периодические отношения с женщинами, которые и без того были крайне редкими? С некоторым усилием до него дошло, что за его убеждения никто не начислит проценты, и испарения от этой радостной гипотезы заставили его почувствовать себя мореплавателем, только что утратившим последний обрывок паруса на утлом челне посреди открытого океана.

 Я не буду пытаться описать все пагубные взгляды Бэзила Рэнсома, ибо уверен, что читатель сам догадается о них по ходу повествования, поскольку они то и дело шаловливо и остроумно проглядывают в речах молодого человека. Справедливо будет отметить лишь, что они по природе своей были скорее стоическими и что, вследствие определенных размышлений, в социальных и политических вопросах он был реакционером. Я полагаю, он был довольно высокомерен, потому что ему очень нравилось осуждать свое поколение. Он считал его болтливым, ворчливым, истеричным, плаксивым, полным ложных идей и нездоровых расточительных привычек и связывающим понятие «расплата» только с магазином. Он восхищался последними идеями Томаса Карлейля[21] и с подозрением относился к посягательствам современной демократии. Я точно не знаю, как эти странные ереси укоренились в нем. У него была длинная родословная, идущая от роялистов и рыцарей, и временами им как будто завладевал дух какого-то достойного, но не слишком интеллектуального предка, этакого широколицего и длинноволосого воина, с более примитивными представлениями о мужестве, чем требует современное общество, и куда менее вариативными представлениями о человеческом счастье. Он любил свой род, преклонялся перед праотцами и искренне жалел своих будущих потомков. Говоря так, я отчасти предаю его, ведь он никогда не говорил об этих своих чувствах. Хотя он и считал свое поколение излишне болтливым, как я уже упоминал, сам он любил поговорить не меньше других. Но он умел придержать свой язык, если это было более эффектно, и обычно делал так, когда чего-то не понимал. Он провел много вечеров в пивном подвальчике, сдержанно покуривая трубку. Это продолжалось так долго, что стало показателем кризиса — полного и острого осмысления его жизненной ситуации. Это был самый дешевый из известных ему способов провести вечер. В этом конкретном заведении Schoppen[22] была действительно большой, а пиво очень хорошим. И так как хозяин и большинство посетителей были немцами и их язык был незнаком Бэзилу, он не участвовал ни в каких разговорах. Он смотрел на дым трубки и думал, думал так усердно, что ему начало казаться, что он исчерпал все возможные мысли. Когда он наконец решал уйти, то направлялся вниз по Третьей авеню до своего скромного жилища. Совсем недавно там у него была возможность развеяться. Маленькая актриса варьете, которая жила в том же доме и с которой у него установились самые близкие отношения, обычно в это время ужинала после представления, в комнате рядом со столовой, и он частенько заходил туда поболтать с ней. Но, к его величайшему сожалению, она недавно вышла замуж, и муж увез ее в свадебное путешествие, которое одновременно было гастролями. Поэтому Рэнсом несколько отяжелевшей поступью направился в свою комнатку, где на расшатанном письменном столе в гостиной нашел записку от миссис Луны. Не буду приводить ее in extenso[23], вполне довольно будет и бледного пересказа. Она упрекала его в пренебрежении и хотела знать, что с ним случилось. Неужели он стал такой важной персоной, которую заботят лишь судьбы мира? Она пеняла ему, что он изменился, и поинтересовалась причиной его холодности. Не будет ли он любезен, по крайней мере, сказать ей, когда и чем она так обидела его? Она всегда считала, что они симпатизируют друг другу, — ведь он так живо говорил об идеях, которых она сама придерживалась. Она любила умных людей, но сейчас рядом с ней не было ни одного. Она очень надеялась, что он зайдет навестить ее — как он делал это шесть месяцев назад — следующим вечером. И как бы сильно она ни согрешила перед ним, и как бы он сам ни изменился, она по-прежнему была его любящей кузиной Аделиной.

— Какого черта ей от меня надо на этот раз?! — С этим несколько грубым восклицанием он отбросил послание своей кузины Аделины.

Сей жест должен был означать, что он решил не придавать ее записке значения, однако на исходе следующего дня Рэнсом предстал перед Аделиной. Он знал, что она хочет все того же, что и год назад, — чтобы он приглядывал за ее собственностью и учил ее сына. Тогда он по доброте душевной согласился, тронутый таким доверием, но этот эксперимент вскоре провалился. Все дела миссис Луны были в руках доверенных лиц, которые очень хорошо следили за ними, и Рэнсом вскоре понял, что будет скорее помехой. Легкомыслие, с которым она подставляла его под насмешки со стороны законных опекунов ее состояния, открыло ему глаза на некоторые опасности родственных связей. Тем не менее он сказал себе, что может подрабатывать, уделяя час или два каждый день обучению ее маленького сына. Но это тоже оказалось иллюзией. Рэнсому пришлось выделить для этого вечернее время. Он заканчивал работу в пять часов и занимался своим юным подопечным до самого ужина. После нескольких недель он был бы счастлив получить отставку и убраться подобру-поздорову. То, что малыш Ньютон был необыкновенным ребенком, постоянно подчеркивала его мать, но, по наблюдениям Рэнсома, он отличался лишь необыкновенным отсутствием качеств, способных вызвать привязанность учителя к ученику. Он был воистину невыносимым ребенком и питал к латыни буквально физическую враждебность, которая проявлялась в яростных конвульсиях. Во время этих вспышек ярости он со злостью пинал все и всех — и бедного Рэнни, и свою мать, и мистера Эндрюса вкупе с мистером Стоддардом[24], и выдающихся римских мужей, и саму вселенную, которой, лежа на спине посреди ковра, демонстрировал свои резво мелькающие маленькие пятки. Миссис Луна имела обыкновение присутствовать на занятиях, и когда они подходили, а это так или иначе случалось каждый раз, к только что описанной мною стадии, она заступалась за свое взвинченное сокровище, напоминая Рэнсому, что все это следствие высокой чувствительности. Она просила дать ребенку немного отдохнуть, а остаток времени проводила за разговором с его наставником. Очень скоро ему стало казаться, что он не отрабатывает своего жалованья. Кроме того, его не привлекали денежные отношения с женщиной, которая даже не брала на себя труд скрывать от него, что ей нравится ставить его в зависимое положение. Рэнсом отказался от преподавания и вздохнул с облегчением, смутно ощущая, что ему удалось избежать опасности. Он не мог бы точно сказать, в чем она заключалась, и испытывал сентиментальное и провинциальное уважение к женщинам, которые не позволяли ему даже в мыслях дать конкретное определение этой опасности. Он предпочитал обращаться с женщинами со старомодной галантностью и предупредительностью, считал их нежными и наивными созданиями, которых Провидение определило под защиту сильного пола. У него не вызывала сомнения мысль, что при всех недостатках джентльмены с Юга славились своим рыцарством. Он был из тех, кто и теперь, в наш циничный век, мог произнести это слово с абсолютно серьезным лицом.

Но рыцарство не мешало ему считать, что женщины существенно уступают мужчинам, и он находил утомительным их упорный отказ признать, сколько мужчины для них сделали. У него были весьма определенные представления о месте женщин в природе, в обществе, и он нимало не сомневался, что они заслуживают определенной доли почтения. Рыцари с готовностью платили эту цену. Он признавал их права, не отказывал им в праве требовать щедрости и нежности от сильного пола. Выражение подобных чувств имело множество преимуществ для обоих полов, и испытывать их было проще к женщинам добрым и благодарным. Можно сказать, у него была более возвышенная концепция толерантности, чем у тех, кто желал видеть женщин среди законодателей. Когда я сказал, что он ненавидел активных и спорящих женщин и считал, что их мягкость и покорность были для мужчин вдохновением и поводом проявить себя с лучшей стороны, я описал состояние ума, который многие читатели, без сомнения, сочтут крайне незрелым. Однако оно помешало Бэзилу Рэнсому расставить точки над «i>, как говорят французы, когда он постепенно осознал, что миссис Луна влюблена в него. Этот процесс начался задолго до того, как он начал испытывать опасения. Он сразу понял, что она чрезвычайно фамильярная маленькая женщина, — она быстрее, чем все, кого он знал, вступила с ним в отношения настолько близкие, насколько это было позволительно. Но так как он не считал ее ни очень молодой, ни очень привлекательной, то не мог объяснить себе, почему ей пришло в голову выйти замуж — он не сомневался, что она хотела именно замуж, — за безвестного и бедного уроженца Миссисипи, вынужденного вдобавок содержать женщин из собственной семьи. Он не догадывался, что соответствовал тайному идеалу миссис Луны, которой нравилось поместное дворянство, даже не имеющее поместья, и которая всегда обожала мужчин с Юга. Своего родственника она считала хорошим, мужественным, меланхоличным и бескорыстным человеком, который согласится с ее взглядами на общественные события, проблемы поколения и вульгарность современности. По тому, как он говорил, она видела, что он консерватор, и это же слово было написано на ее собственном гербе. Она придерживалась этих взглядов из-за склада характера и одновременно в пику экстремальным взглядам сестры, которые той привили какие-то ужасные люди. На самом же деле Олив была выдающейся и проницательной женщиной, а Аделина представляла собой клубок противоречий, и худшим ее качеством была способность ошибаться в лучшую сторону. Она рассказывала Рэнсому об ущербности республик и о тревоге на лицах людей, которых она встречала, будучи за границей, об ужасных манерах продавцов и обслуги в тех краях, о надежде, что «старые добрые семьи» все-таки выстоят. Но он никогда не думал, что обсуждение подобных тем, которое в ее устах звучало очень забавно, имело целью привести его к алтарю. Меньше всего он мог предположить, что она будет равнодушна к его стесненности в средствах, на которую он неоднократно намекал. Этот факт плохо вязался с понятием деликатности и, напротив, заставлял ее с удовольствием думать о том, что Ньютон получил свою скромную долю наследства с условиями, которые доказывали, насколько дальновидным и великодушным был мистер Луна, так как он не включил в завещание ничего неприемлемого для нее, вроде вечного траура. В общем, поскольку, как я уже сказал, Ньютон имеет финансовую независимость, которая соответствует его характеру, а ее доходов более чем достаточно даже для двоих, она может позволить себе роскошь завести мужа, который будет жить за ее счет. Бэзил Рэнсом не мог понять всего этого, но он все же осознавал, что миссис Луна не просто так чуть ли не ежедневно пишет ему записочки, в которых предлагает проехаться в парк в неурочные часы, а когда он говорит, что должен заниматься своим бизнесом, отвечает:

— Ах, чума на этот ваш бизнес! Я устала от этого слова — в Америке только о нем и говорят. Есть возможности обойтись и без бизнеса, если только вы согласитесь их принять.

Он редко отвечал на ее записки, и ему крайне не нравилось, что, несмотря на свою любовь к формальностям и порядку, она ломилась в окно, если перед ней закрывали дверь. Поэтому он постепенно свел свои визиты на нет. Когда я думаю о его привычке быть крайне вежливым и предупредительным с женщинами, я понимаю, что только очень серьезные причины могли заставить его так холодно обойтись со своей не в меру дружелюбной кузиной. Тем не менее когда он получил ее укоризненное письмо, то после некоторых размышлений сказал себе, что, возможно, был несправедлив и даже жесток, и, легко поддавшись угрызениям совести, решил вновь наладить отношения.

 ГЛАВА 22

Оказавшись рядом с миссис Луной, в ее маленькой задней гостиной, под лампой, он почувствовал, что уже намного спокойней, чем раньше, относится к тому давлению, которое она невольно оказывала на него. Прошло уже несколько месяцев, а он так и не приблизился к тому успеху, на который возлагал такие надежды. И он понял, что хотя это вовсе не так возвышенно и мужественно, как ему представлялось, но в конечном итоге ему, похоже, придется отступить, признав свое поражение. Миссис Луна будто почувствовала что-то. Впервые в жизни она придержала язык. Она не закатила ему сцену, не потребовала объяснений, она приняла его, словно они расстались только вчера, с налетом загадочной меланхолии. Возможно, она решила, что не добьется от него того, на что надеялась, но сочла, что попытка остаться друзьями лучше, чем одиночество. Было похоже, что она хочет, чтобы он оценил ее старания. Она была покорна и полна сочувствия, она ждала его, отодвинула экран, заслонявший огонь в камине, заметила, что он выглядит очень уставшим, и позвонила, чтобы принесли чай. Она не расспрашивала его о делах, не допытывалась, каковы его успехи. Его поразила эта сдержанность. Как будто она догадалась, тонкое женское чутье подсказало ей, что в профессиональном плане ему нечем похвастаться. Простодушие Рэнсома не позволило усомниться в том, что Аделина изменилась в лучшую сторону. Они сидели при мягком свете лампы, огонь в камине уютно потрескивал, все окружающие предметы выдавали прикосновение заботливой женской руки и тонкий вкус, а комната была прекрасно обставлена и украшена. Миссис Луна пожаловалась на то, что очень нелегко устроиться в Америке, но Рэнсом помнил, что такое же впечатление создалось у него в доме ее сестры в Бостоне, и подумал, что у этих леди привычка жить в комфорте является семейной чертой. Зимним вечером здесь было лучше, чем в немецкой пивной, хозяйка дома угощала его превосходным чаем и была почти так же мила, как та актриса варьете. К исходу часа он уже чувствовал себя не то чтобы почти готовым жениться, но чуть ли не женатым. Ему грезились часы досуга, который для него заключался в изложении на бумаге мыслей о различных вопросах, с убедительностью, достойной стать выдающимся примером южного красноречия. Ему доставило удовольствие подумать о том, что, если редакторы отказываются печатать чьи-то произведения, можно без труда опубликовать их за свой счет.

В какой-то момент он почти поверил в это. Миссис Луна вязала, сидя напротив него, по другую сторону от камина. Ее белые руки делали резкое движение каждый раз, когда она захватывала петлю крючком, и кольца сияли и вспыхивали в свете очага. Она сидела, склонив голову немного набок, открывая полную шею и подбородок, и ее опущенные глаза, придававшие ей скромный вид, сосредоточились на работе. На некоторое время воцарилась тишина, и Аделина, которая определенно изменилась в лучшую сторону, казалось, тоже чувствовала очарование этой тишины и не желала ее нарушать. Бэзил Рэнсом осознавал все это и в то же время невольно строил предположения. Он думал: не это ли возможность получить лучшее от жизни? Он уже почти видел себя, чувствовал себя сидящим в этом кресле вечерами в будущем и читающим какую-нибудь интересную книгу в мягком свете лампы — у миссис Луны был талант создавать приятное освещение. Разве он не сможет так поступить, несмотря на преобладающие в современном обществе взгляды, и, взвесив все плюсы и опасности, не обращать внимания на неизбежную критику? Разве это не долг человека — жить в наиболее комфортных условиях из всех доступных? И чем дольше длилась тишина, чем дольше он обдумывал свой долг, тем больше убеждал себя, что законы нравственности требуют, чтобы он женился на миссис Луне. Она вдруг оторвала взгляд от вязания, их глаза встретились, и она улыбнулась. Он был почти уверен, что она догадалась, о чем он размышлял. Эта мысль поразила его внезапно, и поэтому он немного встревожился, когда миссис Луна сказала, как всегда, дружелюбно:

 — Для меня нет ничего лучше зимним вечером, чем уютный tete-a-tete[25] при свете огня. Мы совсем как Дарби и Джоан[26]. Как жаль, что чайник перестал петь!

Она произнесла эти слова с таким откровенным намеком, что он вздрогнул, едва заметно, но и этого было достаточно, чтобы развеять чары. И ему не осталось ничего, как спросить в ответ, в этот самый момент, с холодным сдержанным любопытством, есть ли новости от ее сестры и как долго мисс Чанселлор собирается оставаться в Европе.

— О, вы и правда не высовывали носа из своей норы! — воскликнула миссис Луна. — Олив вернулась шесть недель назад. По-вашему, она могла бы долго там вытерпеть?

— Я точно не знаю. Я никогда там не был, — ответил Рэнсом.

— Да, этим вы мне и нравитесь, — ласково заметила миссис Луна.

— Я рад, что вам будет на кого опереться, когда меня с вами не будет, — продолжил Рэнсом. — Мне казалось, вы много думали о Европе.

— Так и есть, но ведь это не все, — философски заметила миссис Луна. — Вам стоило бы съездить туда со мной, — сказала она несколько неожиданно.

— Любой бы уехал хоть на край света с такой неотразимой женщиной! — воскликнул Рэнсом, с интонацией, которую миссис Луна так не любила.

Это была всего лишь вежливая фраза из арсенала южанина — даже его акцент становился сильнее, когда он говорил подобные вещи, — и фраза эта ни к чему его не обязывала. Аделина не раз думала, что было бы лучше, не будь он так же чудовищно вежлив, как англичане. Она ответила, что края света ее не интересуют и ее волнуют только начала. Бэзил не обратил на это никакого внимания и вернулся к обсуждению Олив, спросив, чем она там занималась и многого ли они достигли.

— О конечно, она всех очаровала, — сказала миссис Луна. — С ее грацией, красотой и элегантностью — разве могло быть иначе?

— Но ей удалось найти сторонников, собрала ли она воинство, готовое выступить под ее знаменами?

— Я думаю, там она встретила немало сильных духом людей, немало старых дев, фанатиков и сварливых старух. Но я даже не представляю, чего она добилась, — чего-то, что они называют чудесами, я полагаю.

— Вы видели ее, после того как она вернулась? — спросил Бэзил Рэнсом.

— Как я могла увидеть ее? Я не жалуюсь на зрение, но все же не могу видеть отсюда Бостон. — И затем, объясняя, что именно в Бостоне Олив сошла на берег, миссис Луна спросила, как он себе представляет Олив с ее светскими привычками в компании представителей низших сословий. — Конечно, ей нравятся эти ужасные бостонские пароходы, почти так же, как нравятся простолюдины, рыжеволосые девчонки и нелепые доктрины.

Рэнсом помолчал немного и затем спросил:

— Вы имеете в виду ту довольно необычную молодую леди, которую я встретил в Бостоне год назад, в октябре? Как же ее звали? Мисс Таррант? Мисс Чанселлор все так же хорошо к ней относится?

— Боже милостивый! Вы разве не знаете, что она взяла ее с собой в Европу? Они поехали туда именно для того, чтобы взгляды девушки окончательно сформировались. Я разве не говорила вам минувшим летом? Вы тогда часто ко мне наведывались.

— О да, я помню, — задумчиво проговорил Рэнсом. — И она привезла ее обратно?

— Право, вы же не думаете, что она оставила ее там! Олив уверена, что мисс Таррант суждено изменить этот мир.

— Да, я помню, это вы мне тоже говорили. Теперь вспоминаю. И что, ее взгляды теперь сформированы?

— Я их не видела, так что не могу вам сказать.

— И вы не собираетесь съездить, чтобы увидеть...

— Увидеть, сформировались ли взгляды мисс Таррант? — перебила его миссис Луна. — Я съезжу, если вы этого так хотите. Я помню, как вы восхищались ею, когда только познакомились. А вы это помните?

Рэнсом поколебался с ответом:

— Я не могу сказать. Это было слишком давно.

— Не сомневаюсь. Значит, вот как вы теперь относитесь к женщинам! Бедная мисс Таррант, если она думала, что произвела на вас впечатление!

— Она не станет думать о таких вещах, если формированием ее взглядов занималась ваша сестра, — сказал Рэнсом. — Теперь я вспоминаю. Вы рассказывали мне, что они стали очень близки. И они собираются продолжать жить вместе до конца дней?

— Да, я думаю, — если только кому-то не придет в голову жениться на Верине.

— Верина — это ее имя? — спросил Рэнсом.

Миссис Луна оторвалась от вязания и посмотрела на него:

— Вот как! Вы и это забыли? Вы сами мне говорили, какое это красивое имя, тогда в Бостоне, когда мы прогуливались на холме.

Рэнсом заявил, что помнит ту прогулку, но абсолютно забыл, о чем он тогда говорил с ней. И она насмешливо предположила, что он сам не прочь жениться на Верине — так он в ней заинтересован. Рэнсом печально покачал головой и сказал, что сейчас он, увы, не в том положении, чтобы жениться. Миссис Луна тут же спросила, что он имеет в виду — уж не то ли, что он слишком беден?

— Нет, ничего подобного — я очень богат. У меня безумные доходы! — воскликнул молодой человек.

И, заметив интонацию, с которой он это сказал, и легкий румянец раздражения, проявившийся на его лице, миссис Луна мгновенно поняла, что перешла границу дозволенного. Она вспомнила, хотя ей следовало вспомнить об этом раньше, что он никогда не рассказывал ей о своих делах. Это было характерно для южан, и он был столь же гордым, сколь бедным. Она догадалась, что Бэзил Рэнсом будет презирать себя, если признается женщине, что не может заработать на жизнь. Такие вопросы женщин не касаются: их дело — жить за счет мужчин, заниматься домашними делами и быть очаровательными и благодарными. Для него такая беседа была почти неприличной. Миссис Луне стало ужасно жаль его, когда она поняла, что он сам отверг роскошь ее сострадания, и легкий, но заметный вздох, слетевший с ее губ, когда она вновь принялась за вязание, прозвучал на удивление беспомощно. Она сказала, что, конечно же, в курсе его великих талантов, — он мог добиться всего, чего хотел. И Бэзил Рэнсом на мгновение подумал, что, если бы она прямо попросила его на ней жениться, его южная гордость потребовала бы отказать ей. Если бы она должна была стать его женой, он вынужден был бы признаться, что слишком беден, чтобы вступать в брак, ибо в таком случае даже уроженец Юга должен отбросить условности. Но он не хотел ничего подобного и подумал, что лучшим продолжением разговора для него будет встать и уйти.

Однако спустя пять минут он понял, что уйти хочет еще меньше, чем жениться на миссис Луне. Ему хотелось услышать больше о девушке, которая жила с Олив Чанселлор. Что-то пробудилось в нем — прежнее любопытство, полузабытое воспоминание, — едва он услышал, что она вернулась в Америку. Он неправильно понял то, что сказала миссис Луна почти год назад о поездке сестры в Европу. Он решил, что она уедет надолго, что мисс Чанселлор, вероятно, хочет увезти маленькую пророчицу подальше от ее родителей, а возможно, и от стрел Амура. Значит, без сомнений, они хотели изучить женский вопрос, используя все возможности, которые могла предложить Европа. Он не много знал о Европе, но был уверен, что там вполне хватает возможностей. Отъезд мисс Чанселлор и ее молодой компаньонки уже вошел у него в ранг привычных, но довольно забавных воспоминаний. Его жизнь, в общем, не была богата событиями, и тот короткий эпизод с визитом к странной, умной и своенравной кузине, и вечер у мисс Бёрдсай, и проблеск света, повторившийся на следующий день, в лице странной, красивой, смешной рыжей молодой _improvisatrice_[27] разворачивался в его памяти подобно страницам интересной фантастической книги. Эти страницы поблекли, когда он узнал, что девушки уехали на неопределенное время в неизведанные земли. Известие об отъезде вывело их из его поля зрения, исказило перспективу, снизило их актуальность, так что в течение нескольких последних месяцев он слишком сильно беспокоился о своем деле и был слишком слаб духом и потому вовсе не думал о Верине Таррант.

Тот факт, что она вновь вернулась в Бостон, представлялся ему важным и приятным. Он понимал, что это странно с его стороны, и это понимание заставило его немного притвориться. Он не стал надевать шляпу, чтобы уйти, а продолжил сидеть на стуле, готовый быть учтивым с миссис Луной столько, сколько сможет. Он вспомнил, что все еще ни разу не спросил Аделину о Ньютоне, который в этот час поддался единственному влиянию, способному укротить его, и спал сном младенца, пусть и не слишком невинного. Рэнсом исправил эту досадную оплошность вопросом, побудившим хозяйку дома разливаться соловьем на предложенную тему. С тех пор как Рэнсом оставил их, у мальчика было множество учителей, и нельзя сказать, что его образование никак не продвигалось. Миссис Луна с гордостью рассказывала, как учителя сменяли друг друга: если мальчик не мог справиться с уроками, он расправлялся с учителями, и она была рада, что дала ему такую возможность. Рэнсом завершил этот дипломатический маневр спустя десять минут и вновь вернулся к молодым леди из Бостона. Он поинтересовался, почему, учитывая их агрессивную программу, ничего о них до сих пор не слышно и отголоски красноречия мисс Таррант пока не достигли его ушей? Неужели она еще не выступала на публике? Или просто не собиралась искать сторонников в Нью-Йорке? Он надеялся, что это не означает, что она решила сдаться.

— Летом, на Женской Конвенции, не было похоже, что она сдалась, — ответила миссис Луна. — Или об этом вы тоже забыли? Я не говорила вам, какую сенсацию она произвела там и что я слышала об этом из Бостона? Вы хотите сказать, что я не давала вам тот номер «Транскрипта» с репортажем о ее великой речи? Это было буквально перед их отплытием в Европу; она уехала с почестями, озаренная вспышками фейерверков.

Рэнсом протестующе заявил, что никогда прежде не слышал об этом, и после сопоставления дат обнаружилось, что это произошло как раз после его последнего визита к миссис Луне. Это, конечно же, дало ей повод сказать, что он обошелся с ней даже хуже, чем она помнила. Она была уверена, что у них уж был разговор о внезапно свалившейся на Верину славе. Очевидно, она его с кем-то спутала. Это было вполне возможно; он не строил иллюзий, будто занимает в ее мыслях какое-то особое место, тем более что она могла бы двадцать раз умереть, прежде чем он пришел бы к ней сам. Рэнсом не поверил, что мисс Таррант стала знаменитой. Ведь если бы она стала знаменитой, о ней должны были написать нью-йоркские газеты. Он не встречал там ее фотографий и вроде бы не сталкивался с каким-либо упоминанием о ее подвигах на Женской Конвенции в июне прошлого года. У нее, несомненно, была определенная репутация в родном городе, но это касается дела полуторагодовалой давности, и ведь уже тогда ожидалось, что она обретет национальную славу. Он был готов поверить, что Верина вызвала некоторый подъем в Бостоне, но он бы не придавал этому большого значения, пока во всех магазинах не начали бы продажу ее фотографий. Разумеется, такое дело требует времени, но он считал, что мисс Чанселлор собиралась продвигать ее быстрее.

Если он начал возражать ради того, чтобы заставить миссис Луну рассказать больше, то результат превзошел самые смелые его ожидания. Ему действительно не попадалась никакая информация о выступлениях Верины в июне прошлого года: иногда газеты казались ему такими идиотскими, что он целыми неделями даже не смотрел на них. Он узнал от миссис Луны, что это вовсе не Олив прислала ей тот номер «Транскрипта» и письма, в которых содержался подробный отчет об этой конвенции. Она была обязана этим некоему другу-мужчине, который описывал ей все, что происходило в Бостоне, и даже что каждый из его жителей ел на обед. Не то чтобы ей так уж хотелось все это знать, просто тот джентльмен, о котором она говорила, не знал, что еще придумать, чтобы ей понравиться. Бостонец не может себе представить, что кому-то не хочется знать подобные вещи, — у них это что-то вроде заискивания, во всяком случае у этого бедняги. Олив никогда не вдавалась в подробности о Верине. Она считала сестру слишком легкомысленной и знала, что Аделина не поймет, почему, выбирая себе сердечную подругу, она остановилась на представительнице самых низов общества. Верина была ловкой маленькой авантюристкой и не слишком выгодным приобретением. Но, без сомнения, она довольно красива, если кому-то нравятся волосы цвета кошенили. Что касается ее родителей, то они просто ужасны. Это все равно как если бы миссис Луна стала близкой подругой дочери своей педикюрши. Поэтому Олив, обнаружив эту страшную правду, решила, что своим поступком делает добро для всего человечества. Хотя, несмотря на ее желание поднять Верину из грязи в князи, о реальном классовом равенстве она думает с таким же презрением и омерзением, что и какая-нибудь старая герцогиня. Олив должна признать, что ненавидит обоих Таррантов-старших. Но тем не менее она разрешает Верине разъезжать туда-обратно между Чарльз-стрит и той ужасной дырой, в которой они живут, и Аделина знала от джентльмена, который так скрупулезно все ей описывал, что Верина проведет неделю-другую в Кембридже. Ее мать, которая недавно болела, хотела, чтобы Верина оставалась там на ночь. Миссис Луна также знала от своего корреспондента, что у Верины было, во всяком случае прошлой зимой, множество поклонников среди джентльменов. Аделина не могла сказать, как это соотносилось с идеей о независимости женщин, но была уверена, что это одна из причин, по которым Олив увезла Верину за границу. Она боялась, что Верина сдастся какому-нибудь мужчине, и хотела дать себе передышку. Конечно, такая капитуляция поставила бы в очень затруднительное положение молодую девушку, вещающую со сцены о том, что старые девы представляют собой высшую ступень эволюции. Аделина догадалась, что сейчас Олив полностью контролирует Верину, если только та не использует поездки в Кембридж как прикрытие для свиданий с мужчинами. Эту хитрую маленькую кокетку права женщин волнуют так же, как Панамский канал. Единственное право, которого она добивается, — это право взобраться повыше, чтобы мужчины могли смотреть на нее. Девчонка останется с Олив, пока та служит ее целям, поскольку Олив очень уважаемая женщина и может помочь ей выдвинуться и нейтрализовать ее низкое происхождение, не говоря уже о том, чтобы оплачивать все ее расходы и брать с собой в турне по Европе.

— Но попомните мои слова, — сказала миссис Луна, — она унизит Олив так, как еще никто этого не делал. Она сбежит с каким-нибудь дрессировщиком. Выйдет замуж за циркача! — И миссис Луна добавила, что это послужит хорошим уроком для Олив, но она будет очень страдать, так что берегитесь истерик!

Бэзил Рэнсом испытывал своеобразные эмоции, пока хозяйка дома высказывала эти коварные, но убедительные домыслы. Он внимательно все их выслушал, так как в них заключалась очень интересная для него информация. Но в то же время он понимал, что миссис Луна понятия не имеет, о чем говорит. Он видел Верину Таррант всего дважды, но ни за что не поверил бы, что она авантюристка, — хотя, конечно, было очень вероятно, что в конце концов она унизит мисс Чанселлор. Он мрачно усмехнулся, представив себе эту картину. Бэзилу нравилась мысль об этой своеобразной мести экстравагантной молодой женщине, которая пригласила его к себе лишь для того, чтобы дать пощечину. Но у него было странное ощущение, что он что-то упустил из-за своего незнания о другом выступлении той девушки, на Женской Конвенции. У него появилось смутное чувство, что его некоторым образом надули. Впрочем, жаловаться было не на что, ведь он все равно не смог бы приехать в Бостон, чтобы услышать выступление Верины. Но это показывало, что он даже частично и опосредованно не принял участия в событии, которое было так тесно связано с ней. Почему он должен был принять участие? Разве не было естественно, что все, связанное с нею, совершенно его не касалось? Этот вопрос пришел ему в голову уже по дороге домой. Но пока этот момент был впереди, и он терзался оттого, что не знал о ее относительной близости к нему — все еще где-то за горизонтом, но уже хотя бы не на другой половине земного шара, — и он до сих пор этого не почувствовал. Это ощущение личной потери, как я назвал его, стало вскоре предзнаменованием, что ему предстоит что-то исправить. Он вряд ли мог бы точно сказать, как он собирается это сделать, но эта мысль, доселе не оформившаяся, заставила его резко изменить план действий, который он принял четверть часа назад. Пока он думал об этом в молчании, миссис Луна одарила его еще одной загадочной улыбкой. Это заставило его вскочить на ноги. Картина перед его мысленным взором внезапно прояснилась: стало очевидно, что он вовсе не обязан жениться на миссис Луне, чтобы получить средства для продолжения своих изысканий. И он одернул себя, как если бы уже собирался это сделать.

— Вы же не уходите так скоро? Я еще не рассказала даже половины из того, что хотела! — воскликнула она.

Он взглянул на часы, увидел, что еще рано, прошелся по комнате и сел на другое место. Все это время она следовала за ним взглядом, пытаясь понять, что с ним происходит. Рэнсом предусмотрительно не стал спрашивать, что еще она собиралась ему рассказать, и, возможно, для того, чтобы избавить себя от этих подробностей, вдруг принялся говорить сам, свободно и быстро, с заметно изменившейся интонацией. Он пробыл у нее еще полчаса и вел себя очень галантно. Теперь, когда он так переменился, миссис Луна подумала, что он очень обаятельный мужчина. Он говорил без умолку, пока наконец не взял шляпу, всерьез решив откланяться. Он рассказывал о ситуации на Юге, его социальных особенностях, о разорениях, вызванных войной, о ветшающем дворянстве, о «пожирателях огня»[28], странных, дряхлых и нищих, но непримиримых, о пафосе и комичности всего этого. Эти рассказы заставляли ее то смеяться, то плакать, и в итоге она решила, что, задавшись целью, он, как никто другой, может обеспечить даме приятный вечер. Лишь много позже она спросила себя, почему он никогда до сих пор не задавался такой целью. Ей нравилась его старомодная галантность. Ее пристрастия кардинально отличались от пристрастий сестры, которую интересовал лишь низший класс и его попытки подняться. Аделина же питала слабость к падшей аристократии, которая, казалось, приходила в сильный упадок повсеместно. Разве не был Бэзил Рэнсом ее представителем? Не был ли он кем-то вроде французского gentilhomme de province[29] после революции? Или старого монархического emigre[30] из Лангедока? Словом, обедневшим патрицием, чье положение было достойным и трогательным и которому можно было оказать лишь ту помощь, что не задевала его чувствительную гордость.

— Пройдет еще десять лет, прежде чем вы снова придете? — спросила она, когда Бэзил Рэнсом пожелал ей доброй ночи. — Вы должны дать мне знать, так как я собираюсь перед вашим следующим визитом успеть съездить в Европу и вернуться обратно хотя бы за день до него.

Вместо ответа на эту колкость, Рэнсом сказал:

— Вы не собираетесь в ближайшее время в Бостон? Не планируете нанести сестре еще один визит?

Миссис Луна воззрилась на него:

— Вам-то какое до этого дело? Простите мою глупость, — добавила она. — Конечно, вы хотите, чтобы я убралась подальше. Спасибо вам большое!

— Я вовсе не хочу, чтобы вы убирались. Но я хочу услышать новости о мисс Олив.

— С чего бы это? Вы же знаете, что она вас терпеть не может! — И, прежде чем Рэнсом смог ответить, продолжила: — Я практически уверена, что, говоря о мисс Олив, вы имеете в виду мисс Верину! — В ее глазах мелькнул упрек, когда она говорила об этом порочном намерении. Затем воскликнула: — Бэзил Рэнсом, неужели вы влюблены в это создание?!

Он крайне натурально рассмеялся и добавил, чтобы испытать миссис Луну и одновременно объяснить реальное положение дел:

— Как это возможно? Ведь я видел ее всего два раза за всю свою жизнь.

— Если бы вы видели ее больше, мне бы не о чем было волноваться! Но это ваше странное желание отправить меня в Бостон! — продолжила она. — Меня не радует перспектива снова остановиться у Олив. К тому же эта девчонка занимает весь дом. Лучше поезжайте туда сами.

— Я бы с радостью так и сделал, — сказал Рэнсом.

— Может быть, вы хотите, чтобы я предложила Верине провести месяц у меня? Это бы помогло привлечь вас в мой дом, — чересчур провокационно заметила Аделина.

Рэнсом едва не ответил, что это было бы лучше всего, но вовремя одернул себя. Он еще никогда, даже в шутку, не позволял себе так грубо и невежливо разговаривать с дамой. Над женщинами он всегда подшучивал, используя только преувеличенную галантность.

— Прошу вас поверить, нет ничего такого, что я бы сделал для какой-либо женщины в этом мире и не сделал бы для вас, — сказал он, в последний раз целуя пухлую руку миссис Луны.

— Я не забуду этого и напомню вам при случае! — крикнула она ему вслед.

Но даже этот бурный обмен клятвами не заставил его усомниться в том, что он очень легко отделался. Он медленно шел в ярком свете зимней луны по Пятой авеню, на которую свернул с перекрестка у дома миссис Луны. Он останавливался на каждом углу, предаваясь медитации, и время от времени тихонько вздыхал. Это было неосознанное и непроизвольное выражение облегчения, как будто он попал под трамвай, но остался невредим. Он не задумывался над тем, что его спасло. Что бы это ни было, оно пробудило его, и теперь ему было стыдно за свой пессимизм. К тому времени, когда он достиг своего жилища, его амбиции и планы возродились. Он вспомнил, что всегда считал себя способным на многое, и пока не произошло ничего такого, что вынудило бы его сомневаться в этом. В любом случае он еще достаточно молод для второй попытки. Этим вечером он отправился в постель, насвистывая.

 ГЛАВА 23

Три недели спустя он стоял перед домом Олив Чанселлор, в нерешительности оглядываясь по сторонам. Он сказал миссис Луне, что для него будет большой радостью вновь посетить Бостон. Я бы сказал, что счастливый случай благоволил к нему, но мне кажется, не стоит называть случай счастливым, если его пришлось ждать так долго. Так или иначе, за ночью всегда приходит день, и всего через несколько дней после того грустного вечера, который, как я описывал, Рэнсом провел в своем немецком пивном погребке перед единственной, быстро опустевшей кружкой, думая о своем ничтожном будущем, он обнаружил, что мир по-прежнему нуждается в нем. Компания, как он называл это (хотя, по-моему, громко сказано), которой он помог заключить сделку в Бостоне много месяцев назад и которая тогда оценила, хотя и довольно скупо, его услуги — между ним и клиентом были некоторые трения, — увидев, очевидно, что может получить больше прибыли, чем он ожидал, вновь открыла дело и теперь просила Рэнсома опять приехать в город его кузины. Это дело потребовало больше времени, чем раньше, и в течение трех дней он уделял ему все свое внимание. На четвертый день он обнаружил, что вынужден еще задержаться, так как не готовы некоторые важные документы. Он решил отнестись к этой задержке как к празднику и задумался, чем можно заняться в Бостоне, чтобы придать утру праздничное настроение. Утро было идеальным для того, чтобы предаваться любым мечтам, чем он и занимался, слоняясь по улицам. Он остановился перед Мюзик-холлом и перед Тре-монт-Темплом, глядя на афиши в дверях: может быть, маленькая подруга мисс Чанселлор как раз сейчас будет выступать с обращением к согражданам? Но ее имя отсутствовало. В городе он не знал никого, кроме Олив Чанселлор, так что вопросов, кому нанести визит, не было. Он твердо решил, что никогда и близко к ней не подойдет. Она, без сомнения, выдающийся человек, но обошлась с ним слишком грубо, чтобы сохранять с ней отношения. Вежливость и даже более широкое понятие «рыцарство» не могли потребовать сверх того, что он уже сделал. Он уехал тогда, так и не сказав ей, что она мегера, и это было достаточно рыцарским поступком. Конечно, была еще Верина Таррант. Бэзил не видел причин лукавить, когда говорил о ней сам с собой, и потому позволил себе думать, что ему бы очень хотелось увидеть ее еще раз. Вполне возможно, она покажется ему на этот раз совсем другой. Впечатление, которое она произвела на него, было следствием обстоятельств и его тогдашнего настроения. В любом случае то очарование, которым она обладала тогда, могло быть уже вытравлено ее возросшей популярностью и активным влиянием его родственницы. Привлекательность, может быть, и исчезла, говорил он себе, но воспоминание о ней все еще живо. Тем печальнее, что он не мог повстречаться с Вериной (про себя он всегда звал ее по имени) и при этом не встретить Олив, а встреча с Олив была так нежелательна, что он едва ли смог бы пересилить себя. У Рэнсома было еще одно соображение, которое могло прийти в голову только мужчине: он верил, что мисс Чанселлор за те несколько часов поняла, насколько эта попытка познакомиться с ним была не в ее характере, и это вылилось в такое абсурдное отторжение, что ей было бы крайне неприятно вновь увидеть его на пороге своего дома. Он и сам должен был чувствовать, насколько неделикатно было принимать ее приглашение, хотя они не были знакомы лично, и нанести ей визит, который вряд ли даже по прошествии времени можно счесть менее оскорбительным. Она не подала ни малейшего знака сожаления или раскаяния, которые обычно характерны для женщин, — например, послав ему через сестру записку или даже книгу, фотографию, рождественскую открытку или газету по почте. Он чувствовал, что не может просто взять и позвонить ей в дверь. Он не знал, насколько уместной сочтет она его долговязую персону из Миссисипи, и это желание пощадить нежные чувства молодой леди, которую он вовсе не считал нежной, как нельзя лучше характеризовало его. Будучи всегда готовым легко прощать женщин, он был уверен, что вопрос взаимоотношений полов в данном конкретном случае требует пересмотра.

Тем не менее он стоял на одном месте на Чарльз-стрит уже полчаса. Он подумал, что, если он не может обратиться к Верине и при этом избежать общения с Олив, ему следует обойти это условие, обратившись к миссис Таррант. Правда, это не ее мать пригласила его, а сама девушка. И он был уверен, как любой настоящий американец, что мать всегда менее сговорчива и сильнее зависит от социальных предрассудков, чем дочь. Но он был на стадии, когда позволительно немного пересмотреть свои взгляды, и пустился в путь в направлении, где, как он знал, находится Кембридж, помня, что именно этот район фигурировал в приглашении мисс Таррант и что миссис Луна полностью подтвердила это. Разве она не сказала, что Верина часто наведывается туда на несколько дней, когда ее мать бывает больна и ей требуется забота? Неудивительно, если она в это время — было около часа пополудни — как раз предпримет одну из таких экспедиций. И вполне возможно, что он встретит ее в Кембридже. Попытаться, во всяком случае, стоило. Более того, Кембридж был вполне достоин посещения; не самый плохой способ провести этот праздничный день. Рэнсому пришло в голову, что Кембридж, должно быть, очень велик, а у него нет конкретного адреса. Эта мысль застала его в момент, когда он миновал дом Олив, который находился как раз по дороге к этому загадочному району. Отчасти по этой причине он и остановился там. На секунду он задался вопросом, почему бы ему не позвонить в дверь и не получить нужную информацию у прислуги, которая вполне способна ему ее дать. И едва он отверг этот метод за сомнительностью, как услышал, что внутренняя дверь открылась. Звук донесся через небольшое окошко, какими были оснащены все парадные подъезды домов на Чарльз-стрит: небольшой лестничный пролет скрывался за внешней дверью, верхняя половина которой, как правило, была стеклянной. Пройдет минута, прежде чем он увидит, кто выйдет из дома, и в эту минуту у него было время на то, чтобы развернуться и затем оглянуться снова, чтобы посмотреть, которая из двух обитательниц явится перед ним, хотя он мог ожидать, что они выйдут вдвоем или это будут вовсе не они.

Человек, совершавший исход из дома, направлял свои стопы крайне медленно, как будто давая ему время на побег. И затем стеклянные двери разверзлись и открыли его взору маленькую старушку. Рэнсом был разочарован: такое явление совершенно не отвечало его целям. Но в следующую минуту он воспрянул духом, так как понял, что уже видел эту леди ранее. Она остановилась на тротуаре и бездумно огляделась вокруг, как человек, который ждет омнибуса или трамвая. У нее был мрачноватый и слегка потерянный вид, как будто она носила свою одежду многие годы, но так и не смогла как следует изучить ее повадки. Большое великодушное лицо в клетке стекол огромных очков, которые, казалось, закрывали его полностью, и толстый потрепанный ранец, висящий сбоку так низко, будто она уже изрядно устала его нести. Рэнсом успел узнать ее — он был уверен, что в Бостоне нет второй такой женщины, как мисс Бёрдсай. Ее вечеринка, ее персона, восторженные отзывы мисс Чанселлор о ней очень прочно засели в его голове. И пока он стоял там, в глубокой настороженности, она подошла к нему, как будто они только вчера познакомились. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы сообразить, что она может сказать ему, где сейчас находится Верина Таррант и где живут ее родители, если в том возникнет нужда. Ее глаза остановились на нем, и когда она увидела, что он смотрит на нее, то не стала следовать обычному церемониалу (она давно уже порвала с подобными условностями) и отводить взгляд. По ее мнению, он в данный момент представлял собой наделенного разумом молодого горожанина, который наслаждался реализацией своих прав, одним из которых было право поглазеть. Скромность мисс Бёрдсай никогда не подвергалась сомнению, но мир был полон множества новых и свежих идей, мотивов и истин, которые могли придать смысл даже разглядыванию ее персоны. Рэнсом подошел к ней и, подняв шляпу, с улыбкой проговорил:

— Позвольте мне остановить для вас этот трамвай, мисс Бёрдсай?

Она лишь неопределенно посмотрела на него, не позволяя себе думать, что дело в ее славе. Она ковыляла по улицам Бостона пятьдесят лет, но никогда еще не получала столько знаков внимания от темноглазых молодых людей. Она бесстрастно взглянула на большой, ярко раскрашенный трамвай, звенящий по дороге к ним с Кембридж-роуд.

— Ну, я не против сесть в него, если он довезет меня домой, — ответила она. — Он едет в Саут-Энд?

Увидев мисс Бердсай, кондуктор остановил трамвай. Он мгновенно узнал в ней своего частого пассажира и довольно безапелляционно заявил:

— Хотите сесть — давайте быстрее, — но при этом продолжал стоять, угрожающе подняв руку, сжимающую шнур сигнального колокольчика.

— Вы должны оказать мне честь доставить вас домой, мадам. Я расскажу вам, кто я, — сказал Бэзил Рэнсом, повинуясь мгновенному порыву.

Он помог ей забраться в вагон, кондуктор братски поддержал ее спину, и в следующий момент молодой человек уже сидел напротив нее, а звон колокольчика возобновился. В это время дня вагон был практически пуст, так что он был в их полном распоряжении.

— Что ж, я знаю, что вы кем-то являетесь. Не думаю, что вы из здешних мест, — заявила мисс Бердсай, когда они отъехали.

— Я был однажды в вашем доме — по очень интересному случаю. Помните вечер, который вы организовали в октябре прошлого года, куда пришла мисс Чанселлор и другая молодая леди, которая произнесла чудесную речь?

— О да! Верина Таррант тогда здорово всех нас расшевелила! Там было очень много народу, я всех и не вспомню.

— Я был среди них, — сказал Бэзил Рэнсом. — Я пришел с мисс Чанселлор, с которой мы в дальнем родстве, и вы были очень, очень добры ко мне.

— Что же я сделала? — искренне заинтересовалась мисс Бёрдсай. Но еще до того, как он ответил, она узнала его. — Теперь я вспомнила вас и то, как вас привела Олив! Вы джентльмен с Юга — она после рассказала мне о вас. Вы не одобряете нашу великую борьбу — вы хотите, чтобы мы продолжили прозябать. — Старая леди говорила очень мягко, как будто уже очень давно делала это со страстью и обидой. Затем она добавила: — Что ж, я думаю, нам не могут симпатизировать все.

— Разве я не выразил свою симпатию, когда сел в этот вагон, чтобы проводить вас — одного из главных агитаторов? — со смехом спросил Рэнсом.

— То есть вы кое-что извлекли из собрания?

— Да, и очень многое. Я не настолько плох, как думает обо мне мисс Чанселлор.

— О, я предполагаю, у вас свои идеи, — сказала мисс Бёрдсай. — Конечно, у южан довольно специфические взгляды. Я думаю, они сохранили больше, чем кажется на первый взгляд. Надеюсь, вы не поедете слишком далеко, — я знаю, как доехать до дома через Бостон.

— Даже не возражайте — считайте, что я слишком вежлив, — ответил Рэнсом. — Я хочу спросить у вас кое о чем.

Мисс Бердсай вновь взглянула на него:

— О да, теперь я понимаю. Вы о чем-то говорили с доктором Пренс.

— Это было очень поучительно! — воскликнул Рэнсом. — Я надеюсь, доктор Пренс в добром здравии?

— Она следит за здоровьем всех, кроме себя, — ответила мисс Бердсай с улыбкой. — Когда я говорю ей об этом, она отвечает, что там не за чем следить. Говорит, она единственная женщина в Бостоне, у которой нет своего врача. Она решила, что никогда не будет пациентом, и, видимо, единственный способ это выполнить заключался в том, чтобы самой стать врачом. Она пытается заставить меня спать. Это ее основное занятие сейчас.

— Разве вы совсем не спите? — спросил Рэнсом почти нежно.

— Ну, совсем немного. Но к тому моменту, когда я ложусь спать, мне уже пора вставать. Я не могу спать, когда мне хочется жить.

— Вам нужно съездить на Юг, — сказал молодой человек. — Его вялая атмосфера мгновенно усыпит вас!

— Я не хочу быть вялой, — сказала мисс Бёрдсай. — Кроме того, я уже бывала на Юге, и не могу сказать, что мне довелось там много спать. Они всегда были вокруг меня!

— Вы имеете в виду негров?

— Да. В те времена я не могла думать ни о чем другом. Я несла им Библию.

Рэнсом помолчал. Затем сказал, тщательно подбирая слова:

— Я хотел бы послушать об этом!

— К счастью, мы там больше не требуемся. Мы нужнее в других местах. — И мисс Бёрдсай взглянула на него с легкой озорной улыбкой, как будто он знал, что она имеет в виду.

— Вы имеете в виду других рабов! — воскликнул он со смехом. — Им вы можете нести все Библии, которые захотите.

— Я хочу нести им свод законов. Вот Библия нашего времени.

Рэнсом обнаружил, что ему очень нравится мисс Бёрдсай, и поэтому абсолютно искренне и без тени лицемерия сказал:

— Куда бы вы ни пошли, мадам, не важно, что вы будете нести людям. Вы в любом случае несете им вашу доброту.

Она помолчала с минуту и затем пробормотала:

— Олив так мне о вас и говорила.

— Боюсь, она сказала обо мне мало хорошего.

— Что ж, я уверена, она полагает, что права.

— Полагает? — сказал Рэнсом. — Нет, она абсолютно в этом не сомневается! Кстати, надеюсь, она тоже в порядке.

Мисс Бёрдсай снова внимательно посмотрела на него:

— Разве вы ее не видели? Вы не собираетесь зайти к ней?

— О нет, я не думал к ней заходить! Я случайно проходил мимо ее дома, когда встретил вас.

— Возможно, вы теперь живете здесь, — сказала мисс Бёрдсай. А когда он опроверг это предположение, добавила тоном, выдававшим, что ее расположила к нему такая откровенность: — Может, все же следовало зайти к ней?

— Это не доставило бы мисс Чанселлор удовольствия, — возразил Бэзил Рэнсом. — Она сочла бы меня врагом в ее стане.

— Что ж, она очень смелая.

— Точно. А я очень робкий.

— Вам ведь уже раз доводилось сражаться?

— Да. Но для этого была веская причина!

Рэнсом сказал это с намеком на великую Сецессию[31], думая, что такое сравнение будет довольно забавным. Но мисс Бёрдсай восприняла это слишком серьезно и надолго замолчала, как будто демонстрируя, что далека от того, чтобы обсуждать события прошлого. Молодой человек понимал, что является причиной этого молчания, и ему было очень жаль. Ведь при всем безразличии южанина к угнетению женщин, он сел в этот фургон, чтобы заставить ее разговориться. В общем и целом он хотел узнать новости о Верине Таррант. Он собирался вывести мисс Бёрдсай на эту тему. Ему не хотелось заводить разговор об этом самостоятельно, и он немного подождал, в надежде, что она заговорит снова. В конце концов, когда он почти решился задать вопрос прямо, она предупредила его, сказав тоном, подтверждающим, что они оба мыслили в одном направлении:

— Неужели мисс Таррант совсем не впечатлила вас тем вечером?!

— Конечно впечатлила! — с готовностью сказал Рэнсом. — Я счел ее просто очаровательной!

— И очень рассудительной, не так ли?

— Боже правый, мадам! Я считаю, что у женщин нет причин быть рассудительными!

Его собеседница медленно и мягко повернулась к нему, и в стеклах ее очков блестели огромные слезинки.

— Значит, вы считаете нас просто красивыми пустышками?

Этот вопрос из уст почтенной мисс Бёрдсай едва не заставил

Рэнсома рассмеяться. Но он быстро справился с собой и с большим чувством ответил:

— Я считаю вас самым ценным, что есть в жизни, единственным, ради чего стоит жить!

— Ради чего стоит жить вам! А как быть нам? — спросила мисс Бёрдсай.

— Если бы всеми женщинами восхищались так, как я восхищаюсь вами! Мисс Таррант, о которой мы только что говорили, повлияла на меня, как вы это назвали, именно так — я теперь куда более высокого мнения о представительницах пола, которые произвели на свет такую замечательную молодую леди.

— Что бы о ней ни думали, похоже, у нее настоящий дар, — сказала мисс Бёрдсай.

— Она часто выступает? Есть ли у меня надежда услышать ее сегодня?

— Она выступает довольно часто и по всей округе — от Фармингэма до Биллерики. Такое впечатление, что она собирается с силами, чтобы прорваться в Бостон, подобно волне. Фактически она уже это сделала прошлым летом. Она очень продвинулась после ее огромного успеха на Конвенции.

— А! Так она имела там большой успех? — осторожно спросил Рэнсом.

Мисс Бёрдсай заколебалась, стараясь удержать свой ответ в границах справедливой оценки.

— Что ж, — сказала она с нежностью и сделала долгую паузу. — Я не видела ничего подобного с тех пор, как побывала на выступлении Элизы П. Мозли.

— Как жаль, что она нигде не выступает сегодня! — воскликнул Рэнсом.

— О, сегодня она в Кембридже. Олив Чанселлор упомянула об этом.

— Она там будет выступать?

— Нет. Она поехала к себе домой.

— Я думал, она теперь живет на Чарльз-стрит...

— Не совсем. Там ее резиденция — основная, с тех пор как она объединилась с вашей кузиной. Мисс Чанселлор ведь ваша кузина?

— Мы не придаем значения нашему родству, — сказал Рэнсом с улыбкой. — Они очень близки, эти две молодые леди?

— Вы бы не задали такого вопроса, если бы видели мисс Чанселлор, когда Верина произносит речь. Как будто каждое слово нанизывается на струны ее сердца. Она отзывается эхом на каждое ее слово. Это очень тесный и очень красивый союз, и мы думаем, что именно в этом все дело. Они работают вместе для всеобщего блага!

— Я надеюсь, — заметил Рэнсом. — Но, несмотря на это, мисс Таррант проводит часть времени с отцом и матерью.

— Да, ее хватает на всех. Если бы вы побывали у нее дома, вы бы увидели, что она настоящая дочь. Ее жизнь прекрасна! — сказала мисс Бёрдсай.

— Побывать у нее дома? Это именно то, чего я хотел! — сказал Рэнсом, чувствуя, что может получить желаемое без угрызений совести, которые мучили его поначалу. — Я не забыл, что она приглашала меня, когда мы виделись в последний раз.

— О, конечно, она принимает много посетителей, — сказала мисс Бёрдсай без особого одобрения.

— Да, она, должно быть, привыкла к поклонникам. А где именно в Кембридже живет ее семья?

— О, на одной из таких маленьких улочек, у которых как будто не бывает названий. Но они их как-то называют, как-то называют, — размышляла она вслух.

Этот процесс был прерван резким замечанием кондуктора:

— Похоже, здесь вам нужно пересесть. Выходите и садитесь на синий трамвай.

Славная леди вернулась к реальности, и Рэнсом помог ей выйти из вагона, как и прежде, при поддержке кондуктора. Им предстояло ждать трамвай на углу улицы. Угол был тихий, а день располагал к ожиданию. Рэнсом, разумеется, ждал вместе со своей человеколюбивой попутчицей, хотя сейчас она более решительно противилась тому, чтобы джентльмен с Юга пытался открыть старой аболиционистке тайны Бостона. Он обещал уйти, когда будет уверен, что она села в свой трамвай, и некоторое время они стояли на солнце, спиной к аптеке, и она, как он предполагал, снова попыталась припомнить пазвание улицы, где жил доктор Таррант.

— Я думаю, если вы спросите доктора Тарранта, вам любой подскажет, — сказала она. И тут же неожиданно вспомнила адрес резиденции гипнолога: — Монаднок-Плейс. Но вам все равно придется спрашивать, где это, так что разницы нет, — продолжила она. И после добавила дружелюбно: — Вы ведь собираетесь навестить и свою кузину, верно?

— Нет, по возможности.

Мисс Бердсай едва заметно вздохнула:

— Что ж, я надеюсь, каждый должен стремиться к своему идеалу. Олив Чанселлор так и делает. Она очень благородный человек.

— О да, удивительная натура.

— Вы ведь знаете, что их мнения совпадают — ее и Верины, — спокойно продолжила мисс Бердсай. — Разве для вас они не одинаковы?

— Моя дорогая мадам, — сказал Рэнсом, — разве женщина состоит из одних только мнений? Начнем с того, что милое лицо мисс Таррант мне нравится гораздо больше.

— Да, она действительно хорошенькая.

И мисс Бёрдсай вновь вздохнула, как будто ей представили некую теорию — а именно насчет женских мнений, — в которой она не могла в силу возраста почти ничего понять. Это был, наверное, первый раз, когда она ощутила свой возраст.

— Вот и синий трамвай, — сказала она с кротким облегчением.

— У нас еще есть время, пока он подъезжает. Более того, я не верю, что на самом деле мисс Таррант разделяет эти взгляды, — добавил Рэнсом.

— Вы не должны думать, что она недостаточно крепка в своих убеждениях! — оживленно воскликнула его собеседница. — Если вы не считаете ее искренней, вы сильно ошибаетесь. Эти взгляды — ее жизнь.

— Что ж, я могу перенять их от нее, — сказал с улыбкой Рэнсом.

Мисс Бёрдсай тем временем высматривала свой синий трамвай, который замешкался на полпути. Но в этот момент она перевела взгляд на Рэнсома и торжественно рассмотрела его сквозь окна своих огромных очков.

— Я не удивлюсь, если она это сделает! Да, это было бы неплохо. Сомневаюсь, что вы сможете устоять перед ней. Она уже многих изменила.

— Понимаю... Без сомнения, она изменит и меня, — сказал Рэнсом и внезапно решил добавить: — Кстати, мисс Бёрдсай, возможно, вы будете так любезны не говорить моей кузине о нашей с вами встрече, когда увидите ее снова. Я очень рад, что мне не пришлось обращаться к ней, но мне бы не хотелось, чтобы она думала, будто я растрезвонил всему городу о своем пренебрежительном намерении обойтись без нее. Я не хотел бы оскорбить ее, и ей лучше не знать, что я был в Бостоне. Если вы ей не скажете, никто другой не скажет.

— Вы хотите, чтобы я скрывала? — пробормотала, слегка задыхаясь, мисс Бёрдсай.

— Нет, я не хочу, чтобы вы скрывали что-либо. Я просто хочу, чтобы вы отпустили ситуацию и ничего не говорили.

— Ну, я никогда не делала ничего подобного.

— Подобного чему? — Рэнсом был отчасти раздосадован, отчасти тронут ее неспособностью понять его, и ее сопротивление заставило его объясниться несколько прямее: — То, о чем я вас прошу, очень просто. Или вы обязаны докладывать мисс Чанселлор обо всем, что с вами происходит?

Его вопрос слегка шокировал бедную добросердечную старую леди.

— Но я вижу ее очень часто, и мы о многом говорим. И потом — разве Верина не расскажет ей?

— Я думал об этом, и надеюсь, что нет.

— Она говорит ей практически все. Они очень близки.

— Она не захочет ранить ее чувства, — резонно заметил Рэнсом.

— Что ж, вы внимательны... — Мисс Бёрдсай продолжала смотреть прямо на него. — Жаль, что вам чуждо сочувствие.

— Как я уже сказал, мисс Таррант заставит меня измениться. И возможно, сейчас перед вами будущий новообращенный, — продолжил Рэнсом, боюсь, даже не вознеся небесам короткой молитвы о прощении этой лжи.

— Я была бы счастлива знать, что так оно и есть, — после того, как я сказала вам ее адрес во время нашей тайной встречи. — Лицо мисс Бёрдсай озарила бесконечно мягкая улыбка, и она добавила: — Я думаю, такова ваша судьба. Она уже изменила многих. Да, она заставит вас измениться.

— Я дам вам знать, как только это случится, — сказал Бэзил Рэнсом. — А вот, наконец, и ваш трамвай.

— Что ж, я верю в победу истины. И я не скажу ничего. — И она позволила молодому человеку проводить ее к трамваю, который остановился на углу.

— Очень надеюсь встретить вас снова, — сказал он.

— Что ж, я всегда где-то на улицах Бостона.

И пока, приподнимая и подталкивая ее, он помогал ей протиснуться в переполненный тамбур, она слегка повернулась к нему и повторила:

— Она поразит вас! Если это должно остаться в тайне, я сохраню ее.

Рэнсом понял, что она готова быть его сообщницей. Он приподнял шляпу и помахал ей на прощание, но она его не видела. Она протискивалась дальше в вагон и обнаружила, что в это время он полон и ей негде сесть. Однако он не сомневался, что любой мужчина уступит свое место такой чистой и достойной пожилой даме. 

 ГЛАВА 24

Примерно час спустя Рэнсом стоял в гостиной загородной резиденции доктора Тарранта, Монаднок-Плейс. Он послал молоденькую служанку сообщить хозяйкам дома о его появлении. Она вернулась после долгого отсутствия и сказала, что мисс Тар-рант скоро спустится к нему. Бэзил решил занять себя, по своему обыкновению, первой попавшейся книгой, которая лежала на столе рядом со старым журналом и небольшой подставкой в японском стиле, в которой находились карточки доктора Тарранта, рекламирующие его целительские способности. Он провел десять минут, листая страницы. Это была биография миссис Ады Т. П. Фоут, известного медиума, украшенная портретом дамы с удивленным выражением лица и бесчисленными кудряшками. Прочитав несколько страниц, Рэнсом сказал себе, что, хотя литература Юга постоянно подвергалась насмешкам, этот образчик литературы Севера заслуживал их не меньше! И бросил книгу на стол, задаваясь вопросом, неужели мисс Таррант выросла на подобной литературе. Других книг поблизости не было видно, а этот журнал он уже читал, так что ему совершенно нечем было заняться в ожидании хозяев дома, кроме как оглядывать светлую, пустую и бедную комнатенку, настолько жаркую, что ему захотелось открыть окно. Рэнсом, как я уже уноминал, не придавал большого значения комфорту и обычно почти не обращал внимания на то, как люди обставляют свои дома, — разве что когда ему что-то особенно нравилось. Но после того, что он увидел у доктора Тарранта, он понял: нет ничего удивительного в том, что Верина предпочитает жить с Олив Чанселлор. Он даже задумался, не была ли права миссис Луна, говоря о меркантильности и неискренности Верины. Прежде чем она появилась, прошло достаточно времени, чтобы он успел вспомнить, что совершенно ничего о ней не знает, и даже отметить, что его появление в ее доме в Кембридже, после того как полтора года назад

он получил от нее весьма условное приглашение, само по себе очень странно. В конце концов, ведь у него было всего несколько часов свободного времени в Бостоне, которыми он мог бы распорядиться иначе. В любом случае она не отказалась Припять его, хотя могла бы это сделать. Более того, она явно старательно прихорашивалась ради него, так как он слышал быстрые шаги над своей головой и даже, благодаря тонким перегородкам между этажами в Монаднок-Плейс, звук открываемых и закрываемых шкафов. Кто-то там порхал, как говорили в Миссисипи. Наконец ступени заскрипели под легкими шагами, и в следующий момент в комнату вошла ослепительная леди.

Она запомнилась ему очень хорошенькой. Сейчас, хотя она изменилась и повзрослела, маленькая пророчица была даже милее. Ее восхитительные волосы, казалось, светились, линии щек и подбородка поражали своей чистотой, глаза и губы сияли приветливой улыбкой. Прежде она явилась перед ним как вспышка света, но сейчас как будто осветила собой всю комнату, сделав все окружающие предметы не имеющими значения. Она опустилась на потрепанную софу с чарующей грацией, как будто нимфа, утопающая в леопардовой шкуре, и ее сладкий голос заставил его с нетерпением ждать, когда она заговорит вновь. Он вскоре понял, что этот блеск появился у нее благодаря успеху. Она все еще оставалась юной и нежной, но в ее ушах все время звучал гром аплодисментов. Однако ее взгляд был по-прежнему прямым и искренним — эта открытость напоминала ему ее прежнюю, и на ум приходили места вроде далеких монастырей или долин Аркадии. С другой стороны, она была ярко и нарядно одета, и, как всегда, в ее одежде было что-то от карнавального костюма, правда сейчас этот костюм был дорогим и менее вызывающим. Но он соответствовал ей, ее духу, ее привычному самовыражению. Если у мисс Бёрдсай и после, на Чарльз-стрит, ее можно было принять за канатную плясунью, сегодня она превратила в свою сцену скромную маленькую комнатку в Монаднок-Плейс, как примадонна способна превратить в сцену размалеванный холст и пыльные доски. Она говорила с Бэзилом Рэнсомом так, будто они виделись неделю назад, и прекрасно помнила его заслуги, хотя и позволила ему объяснить в его привычной церемонной манере, почему он решился нанести ей визит, несмотря на то, что они едва знакомы, и на то, что она могла уже давно позабыть о своем приглашении. Однако его объяснение, по сути, ничего не объясняло, и единственной причиной его прихода по-прежнему было простое желание увидеть ее. Но ему не хватило смелости признаться в этом, и потому он напомнил ей об их встрече у мисс Чанселлор, где она сказала, что будет рада видеть его у себя.

— О да, я прекрасно это помню, и я также помню, что видела вас до этого у мисс Бёрдсай. Тогда я произнесла речь — вы помните? Это было восхитительно.

— Да, это и правда было восхитительно, — сказал Бэзил Рэнсом.

— Я имею в виду не речь, а само событие. Именно там я познакомилась с мисс Чанселлор. Я не знаю, известно ли вам, как мы с ней работаем вместе. Она очень многое сделала для меня.

— Вы еще выступаете с лекциями? — спросил Рэнсом и смутился, поняв, насколько неуместный вопрос задал.

— Еще? Ну, я надеюсь на это. Это все, что я умею делать! Это моя жизнь — или то, чем она станет. И для мисс Чанселлор тоже. Мы решили сделать кое-что.

— И она тоже выступает с речами?

— Она создает мои — лучшие их части, по крайней мере. Она говорит мне, что я должна сказать, — настоящие, сильные вещи. Поэтому речи настолько же мои, насколько и ее! — сказала эта талантливая девушка с долей смешного самодовольства.

— Я бы хотел послушать вас снова, — заметил Бэзил Рэнсом.

— Значит, вам следует прийти как-нибудь. У вас будет множество возможностей для этого. Мы собираемся продвигаться от триумфа к триумфу.

Ее открытость, ее самолюбование, налет публичности, смесь ребячества и уверенности удивили и озадачили ее посетителя, который почувствовал, что если он пришел для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, то сейчас рискует уйти скорее еще более заинтригованным, нежели удовлетворенным. Она добавила дружелюбным, веселым и доверительным тоном, каким, должно быть, счастливые девушки, увенчанные цветами, разговаривали с загорелыми юношами в золотом веке:

— Мне хорошо знакомо ваше имя. Мисс Чанселлор рассказала мне о вас всё.

— Всё обо мне? — Рэнсом поднял свои черные брови. — Как это возможно? Она ничего обо мне не знает!

— Ну, она сказала мне, что вы великий враг нашего движения. Разве это не так? Мне кажется, вы высказали некоторое неприятие, когда я встретила вас в ее доме.

— Если вы считаете меня врагом, то принять меня было очень мило с вашей стороны.

— О, множество мужчин хотят увидеться со мной, — сказала Верина спокойно и искренне. — Некоторые просто из любопытства. Некоторые приходят, потому что слышали обо мне или побывали на какой-то встрече и заинтересовались. Все интересуются.

— И вы побывали в Европе, — неожиданно заметил Рэнсом.

— О да, мы поехали туда, чтобы узнать, насколько далеко они ушли вперед. Это было потрясающее время — мы встретились со всеми лидерами.

— С лидерами? — отозвался Рэнсом.

— Женской эмансипации. Среди них есть и мужчины, и женщины. Олив великолепно принимали во всех странах, и мы пообщались со всеми важными людьми и узнали много полезного. А сама Европа! — И молодая леди сделала паузу, улыбнувшись ему, и радостно вздохнула, как будто не могла выразить словами все, что хотела бы.

— Я полагаю, там очень интересно, — подбодрил ее Рэнсом.

— Просто мечта!

— И далеко ли они ушли вперед?

— О, мисс Чанселлор думает, что да. Многое из того, что мы видели, очень удивило ее, и она решила, что, похоже, была несправедлива по отношению к Европе — она придерживается таких широких взглядов, широких, как море! Я же склоняюсь к мысли, что в целом мы лучше умеем организовать шоу. В основе движения у них лежит общая культурная основа, а она в Европе выше, чем у нас, — в широком смысле. С другой стороны, моральное, социальное и личное положение женщин у нас здесь, мне кажется, лучше. Я имею в виду по отношению — или в соотношении — с фазой социального развития общества в целом. Должна добавить, что там мы встретили несколько действительно достойных людей. В Англии мы познакомились с прекрасными женщинами, очень культурными и с огромными организаторскими способностями. Во Франции мы встретили нескольких удивительно впечатляющих личностей. Мы провели восхитительный вечер с известной Мари Вернёй, которая, вы знаете, была освобождена из тюрьмы всего за несколько недель до этого. В общем, у нас сложилось впечатление, что за нами будущее, — это только вопрос времени. Но везде мы слышали лишь один вопль: «Сколько еще ждать, о господи, сколько еще ждать?»

Бэзил Рэнсом выслушал это внушительное заявление с чувством, которое, пока легкомысленные высказывания мисс Тар-рант текли своим чередом, переросло в веселье, замершее от страха упустить что-то из этой речи. Сидящая перед ним красивая девушка действительно довольно комично выглядела, отвечая на обычный вежливый вопрос красноречивой тирадой, как будто это был самый естественный ответ. Неужели она забыла, где находится, или же просто принимала его за толпу слушателей? Она использовала те же обороты и интонации и даже те же жесты, что и выступая на сцене. И самое странное, что при всем этом она не выглядела нелепо. Она не была странной, она была восхитительна, не была догматичной, но была гениальна. Неудивительно, что она имеет успех, если произносить речи для нее так же естественно, как для птицы — петь! Рэнсом понимал, что она прекрасно умела построить публичное выступление. Он не знал, как вести себя с ней, с этим поразительным юным феноменом. Ему живо вспомнилось, как она выступала тогда у мисс Бёрдсай. Через несколько мгновений после того, как она кончила говорить, он осознал, что выражение его лица явно представляет собой широчайшую ухмылку. Он сменил позу и сказал первое, что пришло ему в голову:

— Я полагаю, вы теперь обходитесь без вашего отца.

— Без моего отца?

— Он помог вам настроиться, когда я слышал вас в первый раз.

— О, я поняла. Вы думаете, что я уже читаю вам лекцию! — И она добродушно рассмеялась. — Мне говорили, что я разговариваю, как произношу речи, но мне кажется, что я произношу речи так же, как разговариваю. Но не думайте о том, что я видела и слышала в Европе. Это просто начало речи, которую я сейчас готовлю. Да, я больше не завишу от отца, — продолжила она, и Рэнсом почувствовал, что его смущение из-за того, что он высказался слишком саркастично, растаяло, оттого что она явно не обратила на это внимания. — В любом случае он считает, что его пациенты занимают слишком много его времени. Но я обязана ему всем. Если бы не он, никто бы так и не узнал, что у меня есть дар, — даже я сама. Он помог мне начать, и теперь я продолжаю это сама.

— Вы прекрасно продолжаете, — сказал Рэнсом, желая сказать ей что-то приятное или даже в меру нежное, но оказавшийся в затруднении, так как не мог сказать ничего, что не прозвучало бы как насмешка. Впрочем, в ее голосе не было обиды, когда она сказала ему, быстро, как человек, стремящийся исправить случайную оплошность:

— С вашей стороны очень мило приехать в такую даль.

Говорить подобные вещи Рэнсому всегда было небезопасно, поскольку возмездие следовало мгновенно:

— Неужто вы полагаете, что путешествие может быть слишком долгим и изнурительным, если в конце ожидается такое удовольствие? — И это было еще не самое худшее, что он мог ответить.

— Что ж, люди и правда приезжают из других городов, — ответила Верина без ложной скромности, но с притворной гордостью. — Вы знаете Кембридж?

— Я здесь впервые.

— Но, я полагаю, вы слышали об университете. Он очень известен.

— Да, даже в Миссисипи. Я думаю, он очень хорош.

— Я тоже так полагаю, — сказала Верина. — Но не ждите, что я буду с восхищением говорить об учреждении, двери которого закрыты для представительниц моего пола.

— То есть вы выступаете за общее образование?

— Я выступаю за равные права, равные возможности, равные привилегии. Как и мисс Чанселлор, — добавила Верина, явно чувствуя, что этому утверждению недостает авторитетности.

— О, я думал, что она желает лишь противоположного неравноправия — просто лишить мужчин сразу всех прав, — сказал Рэнсом.

— Что ж, она считает, что они перед нами в большом долгу. Я и правда говорю ей иногда, что она хочет не столько справедливости, сколько мести. Думаю, она признает это, — продолжила Верина с важностью.

Этот предмет, однако, мало занимал ее, и, прежде чем Рэнсом успел как-то прокомментировать ее слова, она продолжила совсем другим тоном:

— Вы ведь не хотите сказать, что живете в Миссисипи сейчас? Мисс Чанселлор говорила мне, когда вы были в Бостоне в прошлый раз, что вы поселились в Нью-Йорке.

Она напомнила ему его собственные слова и, когда он согласился с ее замечанием, спросила, не решил ли он совсем отречься от Юга.

— Отречься от него — бедного, милого, опустошенного старого Юга! Не дай бог! — воскликнул Бэзил Рэнсом.

Она посмотрела на него с большой нежностью:

— Полагаю, для вас естественно любить свой дом. Боюсь, что я свой не слишком жалую. Я была здесь так долго такой незначительной. Мисс Чанселлор просто поглотила меня — без сомнений. Но мне жаль, что я не была с ней сегодня.

Рэнсом не ответил на это. Он не мог сказать мисс Таррант, что если бы она там была, то он не встретился бы с ней. Это вовсе не означало, что он не способен на лицемерие: после того, как она спросила, виделся ли он со своей кузиной прошлым вечером, и он ответил, что вовсе с ней не виделся, и она на это воскликнула так прямодушно, что даже сама покраснела: «Ах, только не говорите, что вы так и не простили ее!» — после всего этого он с самым невинным видом поинтересовался:

— Не простил за что?

Верина ответила, все больше краснея от своих слов:

— Ну, я видела, что она чувствовала тогда, в ее доме.

— Что она чувствовала? — спросил Бэзил Рэнсом по-мужски провокационно.

Я не знаю, удалось ли ему действительно спровоцировать Верину, но она ответила с большим пылом, хотя и непоследовательно:

— Вы знаете, вы же вылили на нас поток презрения, и даже больше. Я видела, как это задело Олив. Так вы совсем не собираетесь к ней зайти?

— О, я подумаю об этом. Я пробуду здесь всего три или четыре дня, — сказал Рэнсом, улыбнувшись, как обычно улыбаются мужчины, когда совершенно недовольны.

Вполне возможно, что Верина все же поддалась на провокацию, так как злиться вовсе не умела, ибо уже через минуту она осторожно заметила:

— Что ж, возможно, даже хорошо, что вы не пойдете, если вы совсем не изменились.

— Я совсем не изменился, — сказал молодой человек, все еще улыбаясь. Он сидел, положив локти на подлокотники, слегка приподняв плечи и сцепив свои смуглые руки в замок перед собой.

— Мне приходилось принимать посетителей, которые были враждебно настроены, — сообщила Верина, как будто эта новость ничем не могла встревожить ее. Затем она добавила: — В таком случае как вы узнали, что я буду здесь?

— Мисс Бёрдсай сказала мне.

— О, я очень рада, что вы заехали повидать ее! — воскликнула девушка.

— Я не ездил к ней. Я встретил ее на улице, когда она выходила от мисс Чанселлор. Я поговорил с ней и немного проводил. Я пошел с ней, так как знал, что это по дороге к Кембриджу, а я все равно собирался повидать вас — если повезет.

— Если повезет? — повторила Верина.

— Да. Миссис Луна, в Нью-Йорке, сказала мне, что вы иногда бываете здесь, и я решил хотя бы попытаться найти вас.

Следует сказать читателю, что Верине было очень приятно узнать, что ее посетитель совершил такое нелегкое паломничество (она хорошо знала, как бостонцы относятся к зимним путешествиям в академический нригород), при этом всего лишь с надеждой на удачу. Но это чувство было смешано с осознанием, что ситуация в целом оказалась сложнее, чем все, с чем она обычно сталкивалась. Было что-то неправильное и оскорбительное в том, что женщине, с которой его связывали кровные узы, Рэнсом предпочел ее, никоим образом с ним не связанную. Она уже достаточно хорошо знала Олив Чанселлор, чтобы не хотеть рассказывать ей об этом, поскольку не могла представить, как объяснит, что провела час с мистером Рэнсомом во время его краткого визита в Бостон. Она проводила время с другими джентльменами, которых Олив даже не видела. Но тогда ее подруга знала, что она это делает, и не беспокоилась, во всяком случае не так сильно, как стала бы, узнай она об этом случае. А Верина ясно понимала, что Олив будет беспокоиться. Она говорила о мистере Беррейдже, и о мистере Пардоне, и даже о некоторых джентльменах в Европе, но никогда, за исключением нескольких дней полтора года назад, не говорила о мистере Рэнсоме.

Верина прекрасно помнила его после тех двух формальных встреч, таких же поверхностных, как и последовавшие за ними беседы. Иногда она думала о нем и задавалась вопросом, понравился бы он ей, если бы она узнала его лучше. Сейчас, к исходу двадцати минут, она знала его лучше и находила его довольно занятным и все таким же любезным. В любом случае он уже здесь, и ей не хотелось, чтобы этот визит был испорчен. Поэтому при упоминании миссис Луны она почувствовала облегчение:

— О, действительно. Миссис Луна — разве она не замечательная?

Рэнсом поколебался:

— Хм, нет, я так не думаю.

— Она должна вам нравиться — ведь она ненавидит наше движение!

И Верина засыпала его вопросами о великолепной Аделине. Как часто он ее видел, часто ли она выходит в свет, нравится ли ей в Нью-Йорке, считает ли он ее привлекательной. Он отвечал столько, сколько мог, но вскоре подумал, что пришел в Монаднок-Плейс не для того, чтобы говорить о миссис Луне. В связи с этим, чтобы сменить тему, он заговорил о родителях Верины, выразив сожаление, что миссис Таррант больна, и опасение, что из-за этого он не будет иметь удовольствия увидеть ее сегодня.

— Она уже чувствует себя намного лучше, — сказала Верина, — но сейчас она лежит в постели. Она любит прилечь, когда ей нечем заняться. Мама очень своеобразная, — добавила она тут же. — Она может прилечь, если ей хорошо или она счастлива, и провести весь день на ногах, когда больна, — просто бродить по всему дому. Если вы все время слышите ее шаги на лестнице, можете не сомневаться, что она очень плоха. Она с большим интересом послушает, что я расскажу о вас, когда вы уйдете.

Рэнсом взглянул на свои часы:

— Надеюсь, я не слишком вас задерживаю — не отнимаю вас у нее надолго.

— О нет, она любит посетителей, даже если не спускается к ним. Если бы ей не требовалось так много времени на то, чтобы встать, она бы уже была здесь. Полагаю, вы думаете, что она очень скучала по мне, пока я была занята. Что ж, так оно и было, но она знает, что это для моего же блага. Она готова на любую жертву ради любви.

В ответ на это Рэнсом, повинуясь мимолетному порыву, спросил:

— А вы? Готовы ли вы?

Верина воззрилась на него своим безмятежным взглядом:

— На жертву ради любви? — Она немного подумала и сказала: — Я не думаю, что могу об этом говорить, ведь меня никогда не просили о подобном. Я даже не помню, чтобы мне приходилось чем-то жертвовать — чем-то важным, во всяком случае.

— Боже! Да у вас, похоже, счастливая жизнь!

— Я всегда была очень удачливой, я знаю это. Я не знаю, что делать, когда думаю, как сильно некоторые женщины — большинство женщин — страдают. Но я не должна говорить об этом, — продолжила она и снова улыбнулась, — если вы противник нашего движения, вы не захотите слушать о страданиях женщин!

— Страдания женщин — это страдания всего человечества, — ответил Рэнсом. — Вы думаете, хоть одно движение способно прекратить их, читая нравоучения пусть даже до скончания времен? Мы рождены, чтобы страдать, и должны переносить страдания с достоинством.

— О, я восхищаюсь героизмом! — вставила Верина.

— А что касается женщин, — продолжил Рэнсом, — у них есть источник радости, недоступный нам, — уверенность в том, что само их существование уменьшает наши страдания наполовину.

Верина подумала, что это сказано очень красиво, но не была уверена, что это не пустая софистика. Ей бы хотелось услышать мнение Олив об этом. Но так как сейчас это было невозможно, она отложила этот вопрос, тем более что мистер Рэнсом пришел к ней, минуя Олив, и это ее немало беспокоило. Она невпопад спросила молодого человека, знает ли он кого-то еще в Кембридже.

— Ни одной души. Как я уже говорил, я никогда здесь не был. Лишь мысли о вас привели меня сюда. И только эта дивная беседа будет отныне ассоциироваться у меня с этим местом.

— Как жаль, что вы не можете получить больше, — задумчиво проговорила Верина.

— Больше этой беседы? Я был бы невыразимо счастлив!

— Больше ассоциаций. Вы видели колледжи по дороге сюда?

— Я мельком видел какое-то большое строение и несколько крупных зданий. Возможно, я рассмотрю их лучше на обратном пути в Бостон.

— О да, вы должны осмотреть их — они стали заметно интереснее за последнее время. Конечно, самое интересное происходит внутри. Но там есть прекрасные образцы архитектуры, конечно, если вы не знакомы с европейскими. — Она помедлила, взглянув на него сияющими глазами, и продолжила быстро, как человек, решившийся перепрыгнуть через препятствие: — Если вы захотите прогуляться немного, я с удовольствием покажу вам здесь все.

— Прогуляться здесь с вами и вы будете моей провожатой? — проговорил Рэнсом. — Моя дорогая мисс Таррант, это будет величайшей честью и величайшим счастьем всей моей жизни. Какая восхитительная мысль — и до чего прекрасный гид!

Верина поднялась. Ей нужно выйти за шляпкой. Ему придется подождать немного. Предложение прогуляться источало такую искренность и дружелюбие, что заставило Рэнсома удивляться новым ощущениям. Он даже не представлял себе, что, предложив эту прогулку после долгих колебаний и тщательного раздумья, она вдруг почувствовала себя странно безрассудной. Ею двигало мимолетное побуждение, и она просто повиновалась ему. Она чувствовала себя, как девушка, впервые решившаяся на нескромный поступок. Многие ее поступки другие люди могли счесть нескромными, но сама она их таковыми не считала. Она поступала так из добрых побуждений и безо всякого трепета. Это на первый взгляд простодушное предложение пройтись по территории колледжа с мистером Рэнсомом на самом деле имело другие цели. Оно усугубляло двусмысленность ее положения, к тому же она предвидела кое-что, о чем я должен сказать здесь отдельно. Если Олив не должна была узнать о том, что она виделась с ним, то это продолжение их беседы должно было храниться в еще более глубокой тайне. И все-таки, осознавая, как этот чудовищный маленький секрет растет, она не чувствовала себя виноватой, идя на прогулку с кузеном Олив. Как я уже сказал, она нервничала. Она отправилась за шляпкой, но в дверях остановилась и развернулась, представ перед ним с пылающими пятнышками румянца на щеках.

— Я предложила это, поскольку считаю, что должна сделать что-то для вас — в ответ, — сказала она. — Что толку просто сидеть здесь со мной. И у нас ничего нет, кроме нашего гостеприимства. А день, похоже, просто восхитительный.

После того как она вышла, в воздухе еще некоторое время витал аромат невысказанной просьбы, оставленный этой скромной и прелестной попыткой объясниться. Рэнсом прохаживался по комнате взад и вперед, засунув руки в карманы, и даже не пытался вновь взять книгу о миссис Фот. Он убивал время, раздумывая над тем, какие жестокие перипетии судьбы сделали так, что это чарующее создание разглагольствует перед публикой и живет на содержании у Олив Чанселлор, а также над тем, можно ли назвать пустомелей и втирушей такого интересного человека. Ко всему прочему, она еще и потрясающе красива. Они покинули дом, и по пути он вспомнил, что спрашивал себя, проснувшись этим утром, как он может отметить такое сочетание досуга и эфирного покоя — покоя, который сегодня, казалось, пронизывал его самого. Сейчас он нашел ответ на этот вопрос. То, что он делал сейчас, и было, без сомнения, лучшим способом устроить себе праздник. 

 ГЛАВА 25

Они миновали две или три узкие короткие улочки. Деревянные домики и дощатые настилы во дворах выглядели так, будто их соорудил здешний плотник и его подмастерье, — невзрачный, безмолвный, пустой крошечный район. Затем вышли на длинный проспект с широким тротуаром из аккуратной красной брусчатки, которую по обе стороны украшали новенькие виллы. Коттеджи сияли свежей краской в прозрачном воздухе; у некоторых были купола и смотровые площадки па крышах, колонны и портики, украшенные лепниной, подвесками, карнизами и резьбой. Как правило, они стояли на высоких фундаментах, возвышавших их над оградой и над всем миром. Рэнсом заметил, что посеребренные номера домов, прикрепленные к стеклу над дверью, имеют ту же форму, что и в квартале, где живет мисс Бёрдсай, и достаточно велики, чтобы их могли разглядеть люди, едущие посередине проспекта в редких конках. Эти сверкающие таблички были единственной общей чертой домов по обе стороны улицы. По этой просторной улице сейчас двигалась лишь одна конка, несколько оживляя пейзаж, который Рэнсом, оказавшийся в этом месте впервые, счел очень впечатляющим. Следуя за Вериной, он спросил о прошлогодней Женской Конвенции, каковы были результаты работы и была ли она довольна ими.

— Какое вам дело до результатов нашей работы? — сказала девушка. — Вы нисколько ею не интересуетесь.

— Вы ошибаетесь. Мне она не нравится, но я очень боюсь ее.

В ответ на это Верина искренне рассмеялась:

— Едва ли вы так уж сильно боитесь.

— Самые храбрые мужчины боялись женщин. Скажите, вам хотя бы нравится то, что вы делаете? Мне говорили, вы произвели здесь настоящую сенсацию — вы теперь знаменитость.

Верина никогда не сомневалась в своих способностях и своем красноречии. Она приняла его слова серьезно и без тени протеста, как и подобало воплощению Минервы.

— Верно, я привлекла большое внимание. Как и хотела Олив — это открывает путь для нашей дальнейшей работы. Я уверена, что мне удалось тронуть многих из тех, до кого невозможно было достучаться иначе. Они считают, это моя главная способность — привлечь и удержать аутсайдеров. Тех, у кого есть предубеждения, тех, кто ни над чем не задумывается и не начинает беспокоиться, пока ситуация кажется нормальной. Я привлекла их внимание.

— Как раз к этому классу я и отношусь, — сказал Рэнсом. — Чем я не аутсайдер? Мне интересно, сможете ли вы тронуть меня, привлечь мое внимание!

Верина немного помолчала. Пока они шли, он слышал тихий стук ее туфель по гладкой брусчатке. Затем она ответила, глядя прямо перед собой:

— Я думаю, я уже немного привлекла ваше внимание.

— Несомненно! Вы вызвали у меня сильнейшее желание поспорить с вами.

— Что ж, это хороший знак.

— Думаю, это было захватывающе, — я имею в виду вашу Конвенцию, — тут же продолжил Рэнсом. — Вам будет ее не хватать, если общество вернется к древнему строю.

— Древний строй, время, когда женщин резали как овец! О, эта неделя в июне прошла восхитительно! Приехали делегаты из каждого штата и из каждого города, мы жили в гуще людей и идей. Стояла удивительная погода, и великие мысли и прекрасные высказывания витали вокруг, как светлячки. В доме Олив остановились шесть умнейших известных женщин — по две в комнате. И летними вечерами мы сидели перед открытыми окнами в ее гостиной, глядя на бухту, на огни, скользящие по воде, и говорили об утренних делах, о речах, о событиях, о свежем вкладе в дело. У нас было несколько чрезвычайно серьезных обсуждений, которые было бы неплохо услышать вам или любому мужчине, который не считает, что мы можем обсуждать важные вопросы. И нам всегда было чем освежиться — мы ели мороженое в невероятных количествах! — сказала Верина, у которой ноты веселья чередовались с серьезностью, почти экзальтацией, что Бэзил Рэнсом находил чрезвычайно оригинальным и увлекательным. — Это были потрясающие вечера! — добавила она между смехом и вздохом.

Ее описание Конвенции позволило ему живо представить себе эту картину: душный зал, полный, по его мнению, авантюристов, слушающих раскрасневшихся женщин в шляпках с развязанными лентами, надрывающих свои тонкие голоса столь же пронзительно, сколь и бесполезно. Это разозлило его, разозлило тем более, что он не мог понять, как это очаровательное создание, идущее рядом с ним, могло смешаться с толпой подобных людей, толкаться с ними локтями, присоединяться к их соперничеству, к их жалким комментариям и хлопкам и возгласам в этом многословном, бездумном повторении одной и той же чепухи. Хуже всего была мысль, что она настолько точно отразила идеи этого собрания, что была отмечена благодарностью охрипших крикунов и вознесена ими над этим вульгарным сообществом как королева бала. Много позже он пришел к выводу, что его гнев был ничем не обоснован, поскольку это не его дело, каким образом мисс Таррант тратит свою энергию, к тому же не приходилось ждать от нее ничего иного. Но пока еще он не пришел к этому выводу и видел лишь, что его собеседница ужасно заблуждается.

— Мисс Таррант, — сказал он крайне серьезно, — мне больно говорить об этом, но похоже, вы просто испорчены.

— Испорчена? Сами вы испорчены!

— О, я знаю, какие женщины гостили в доме мисс Чанселлор и что за группу вы представляли собой, когда любовались Бэк-Бэем! Мне очень тяжело думать об этом.

— Мы представляли собой милую, интересную группу, и будь у нас свободная минута, мы бы сфотографировались, — сказала Верина.

Это заставило его спросить, приходилось ли ей когда-либо фотографироваться. И она ответила, что, когда вернулась из Европы, позировала фотографу и в некоторых магазинах Бостона сейчас можно найти ее портрет. Она рассказала об этом просто, без ложной скромности и с долей уважения к этому событию, как будто оно может иметь какое-то значение. И когда он сказал, что должен купить одну из этих фотографий, как только вернется в город, ответила лишь:

— Что ж, выбирайте лучшую!

Он надеялся, что она предложит подарить ему свою фотографию с автографом — такое приобретение было бы для него приятнее всего. Но, похоже, это не пришло ей в голову в тот момент, а после она уже думала о чем-то другом. И восклицание, внезапно сорвавшееся с ее губ в тишине, подтвердило это:

— Что ж, это доказывает, что я приношу большую пользу!

И в ответ на его недоуменный взгляд пояснила, что имеет в виду свой небывалый успех на Конвенции.

— Он доказывает, что я приношу большую пользу, — повторила она, — и это все, что имеет для меня значение!

— Польза хорошенькой женщины в том, чтобы составить счастье честного мужчины, — сказал Рэнсом с назидательностью, которой предпочел бы избежать.

Это замечание заставило ее остановиться посреди тротуара, глядя на него сверкающими глазами.

— Послушайте-ка, мистер Рэнсом, знаете, что я только что поняла? — воскликнула она. — Ваш интерес ко мне вовсе не соперничество — ни капли! Это личный интерес!

Она все же была невероятной девушкой. Она могла сказать такие слова без следа смущения на лице и без малейшего кокетства или любой другой попытки заставить молодого человека сказать больше.

— Мой интерес к вам... мой интерес к вам... — начал он. Затем смешался и внезапно выпалил: — От этого вашего открытия он не стал меньше!

— Что же, это и к лучшему, — продолжила она, — значит, нам не нужно спорить.

Он засмеялся над тем, как она урегулировала этот вопрос. В этот момент они подошли к разномастной группе зданий: часовен, общежитий, библиотек, залов, которые, рассеянные среди стройных деревьев, на пространстве, защищенном лишь низенькой изгородью (ибо Гарварду неведомы бдительность и достоинство высоких стен и охраняемых врат), представляли собой величайший университет штата Массачусетс. Окрестности колледжа пересекало множество узеньких дорожек, по которым в определенные часы дня порхали из одного здания в другое тысячи студентов с книгами под мышками. Верина знала здесь каждую тропинку, как она сказала своему спутнику. Она не впервые приводила восхищенного посетителя полюбоваться образцами местной архитектуры. Бэзил Рэнсом, следовавший за ней от одного здания к другому, восхищался ими всеми, а некоторые счел чрезвычайно странными и заслуживающими внимания. Совершенные линии зданий из старого красного кирпича особенно радовали его глаз. Послеполуденное солнце желтело на их гостеприимных фасадах. Из окон выглядывали цветочные горшки и яркие шторы. На всем была печать схоластического покоя, и молодой миссисипец чувствовал дыхание традиций и древности.

— Вот место, где мне следовало быть, — сказал он своему очаровательному гиду. — Я бы прекрасно провел время, если бы у меня была возможность учиться здесь.

— Да. Я думаю, вы чувствуете себя как дома везде, где собраны древние предрассудки, — ответила она не без лукавства. — Судя по тому каких взглядов вы придерживаетесь в отношении нашего движения, вы разделяете суеверия старых книжников. Вам следовало бы учиться в одном из тех действительно средневековых университетов, которые мы видели по ту сторону океана, в Оксфорде, или в Гёттингене, или в Падуе. Вы бы прямо-таки слились с их духом.

— Ну, я не так уж много знаю об этих старых прибежищах, — ответил Рэнсом. — Я думаю, для меня было бы вполне достаточно этого. Кроме того, у него есть преимущество — ваш дом находится неподалеку.

— О, я не думаю, что в таком случае мы бы часто видели вас в моем доме! Сейчас вы посетили нас, поскольку живете в Нью-Йорке, но если бы вы жили здесь, то не сделали бы этого. Так всегда бывает. - И с этим философским замечанием Верина устремилась к библиотеке, в которую ввела своего спутника с видом человека, имеющего доступ к святыне.

Это здание, уменьшенная копия Королевской часовни большого Кембриджа, оказалось весьма впечатляющим. И чем дольше Рэнсом стоял там, в светлой, теплой тишине, будто пропитанной запахом старой типографской краски и потрепанных переплетов, и смотрел на высокие светлые своды над безмолвными и полными книг галереями, кабинетами, и столами, и застекленными стеллажами, в которых таинственно блестели редкие сокровища, на бюсты благотворителей и портреты великих людей, на склоненные головы работающих студентов, чем дольше слушал тихий скрип под ногами проходящих посыльных — тем сильнее впитывал в себя все богатство и мудрость этого места, тем болезненнее сожалел об упущенной возможности. Но он воздержался от того, чтобы выразить свое сожаление вслух, так как оно было слишком личным. Верина тем временем представила его молодой леди, своей подруге, которая, как она объяснила, работает над каталогом. Мисс Кэтчинг коротко представилась, поприветствовав Верину тихо, но сердечно, и вскоре принялась объяснять Рэнсому тайны каталога, который состоял из множества маленьких карточек, расположенных в алфавитном порядке в огромных шкафах с выдвижными ящиками. Рэнсом очень заинтересовался и, следуя вместе с Вериной за мисс Кэтчинг, которая милостиво согласилась показать здание во всем великолепии, отметил про себя натуральные локоны девушки и ее изысканную нервозность и пришел к выводу, что она — типичная женщина Новой Англии. Верина сообщила ему, что подруга тоже принадлежит к их движению, и в какой-то момент он испугался, что его спутница выдаст его за одного из их гонителей. Но в манерах мисс Кэтчинг и в атмосфере высоких залов было что-то такое, что делало неуместными громкие шутки, и, кроме того, если бы ей даже предоставили эту информацию, она бы не знала, под какой буквой ее поместить в каталог.

— Здесь осталось еще одно место, но привести туда южанина было бы бестактностью, — сказала Верина затем. — Я имею в виду великолепное здание, которое возвышается над другими, — то большое здание с красивыми башенками, видными отовсюду.

Но Бэзил Рэнсом был наслышан о великом Мемориал-холле[32] и знал, что за воспоминания тот хранит, и особенно боялся тех ощущений, что должен был испытывать там. Богато украшенное, возвышающееся над другими здание было прекраснейшим произведением архитектуры, которое он когда-либо видел, и возбуждало в нем все большее любопытство вот уже полчаса. Он думал, что в нем многовато кирпичей, но это крепкое, точеное, украшенное башнями, горделивое здание не походило ни на одно из виденных им прежде. Оно не казалось потрепанным — оно выглядело солидным, это здание, занимавшее огромную площадь и словно источавшее величие в зимнем воздухе. Оно стояло на собственном треугольнике зеленого газона в отдалении от остальных построек колледжа. Когда они подошли к нему, Верина вдруг остановилась, решив снять с себя ответственность:

— Учтите, если вам не понравится то, что там внутри, я здесь ни при чем.

Он посмотрел на нее с улыбкой:

— Там есть что-то против Миссисипи?

— Ну, нет, не думаю, что он упоминается. Но там превозносятся наши павшие солдаты.

— Наверное, там сказано, что они были храбрыми.

— Да, на латыни.

— Что ж, они такими и были — в этом я кое-что понимаю, — сказал Бэзил Рэнсом. — Мне должно хватить смелости увидеть их — ведь это не в первый раз.

И они поднялись по низким ступеням и вошли в высокие двери. Мемориал-холл Гарварда состоит из трех основных частей: одна из них — театр, который служит для академических церемоний; другая — огромная трапезная с деревянной крышей, увешанная портретами и освещенная витражами, подобно залам Оксфордского колледжа; и третья часть, самая интересная, — высокий, затемненный и строгий зал, посвященный сынам университета, павшим в долгой Гражданской войне. Рэнсом и его спутница бродили из одной части здания в другую и останавливались несколько раз перед наиболее впечатляющими достопримечательностями. Но дольше всего задержались они перед рядами белых табличек, каждая из которых в своей гордой и печальной чистоте содержала имя студента-воина. Это место — одновременно благородное и торжественное, и невозможно не ощутить там душевный подъем. Оно служит долгу и чести, рассказывает о жертве и примере для подражания, оно подобно храму юности, мужества, самоотверженности. Большинство из них были молоды, все они были в расцвете сил, и все они погибли. Эта простая мысль витает перед посетителем и заставляет его с нежностью читать каждое имя и название — имена зачастую без каких-либо дополнений и названия забытых битв на Юге. Для Рэнсома все это не было ни вызовом, ни насмешкой. Он чувствовал к ним уважение, чувствовал красоту этого места. Он умел быть великодушным врагом и забыл в этот момент обо всем, что разделяло два лагеря, две стороны. Простые эмоции его боевого прошлого вновь вернулись к нему, и здание, окружавшее его сейчас, казалось воплощением этой памяти. Оно простиралось одинаково над друзьями и врагами, над жертвами поражения и сынами триумфа.

— Здесь очень красиво, но я думаю, что это просто ужасно! — Замечание Верины вернуло его в настоящее. — Это настоящий грех — возвести такое здание, чтобы прославить колоссальное кровопролитие. Если бы оно не было таким величественным, я бы сровняла его с землей.

— Восхитительная женская логика! — ответил Рэнсом. — Если женщины, взявшись за дело, борются так же, как рассуждают, то, конечно, и для них мы тоже должны будем возводить мемориалы.

Верина возразила, что если они будут рассуждать правильно, то им не придется бороться: они установят царство мира.

— Но это место тоже довольно умиротворяющее, — добавила она, оглядываясь вокруг.

И она присела на низкий каменный выступ, как будто наслаждаясь видом. Рэнсом оставил ее одну на несколько минут. Он хотел снова взглянуть на таблички с подписями, снова прочесть названия разных кампаний, ведь в некоторых из них он и сам принимал участие. Когда он вернулся к Верине, она встретила его внезапным вопросом, никак не вязавшимся с торжественностью обстановки:

— Если мисс Бёрдсай знает, что вы отправились навестить меня, не может ли она просто рассказать об этом Олив? И не решит ли Олив, что вы ею пренебрегаете?

— Мне безразличны ее решения. В любом случае, я попросил мисс Бёрдсай сделать одолжение и не упоминать, что она встретила меня, — добавил Рэнсом.

Верина помолчала.

— Ваша логика ничем не хуже женской. Перемените свое решение и зайдите к ней сейчас, — продолжила она. — Она, скорее всего, будет дома к тому моменту, как вы доберетесь до Чарльз-стрит. Если она вела себя немного странно, немного жестко с вами тогда, а поверьте, я знаю, как это могло быть, сегодня все будет иначе.

— Почему же будет иначе?

— О, она будет куда спокойнее, добрее, мягче.

— Я не верю в это, — сказал Рэнсом, и его скептицизм не был менее убедительным из-за того, что он слегка улыбнулся при этом.

— Она сейчас намного счастливее — она сможет не обращать на вас внимания.

— Не обращать на меня внимания? Славный мотив для мужчины отправиться навестить женщину!

— О, она будет более обходительной, потому что чувствует, что преуспела.

— Вы хотите сказать, потому что принесла успех вам? О, я не сомневаюсь, это избавило ее от мрачности, и вы заметно изменили ее к лучшему. Но здесь я получил дивные впечатления, и я не хотел бы, чтобы их по вашей воле заслонили собой другие — куда менее дивные.

— Что ж, в любом случае она обязательно узнает, что вы были здесь, — ответила Верина.

— Как она узнает, если только вы ей не скажете?

— Я рассказываю ей обо всем, — сказала девушка и вдруг покраснела.

Он стоял перед ней, очерчивая узор мозаики под ногами своей тростью, и внезапно осознал, что в этот миг они стали ближе друг к другу. Они говорили на темы, никак не вязавшиеся с окружавшими их героическими символами, но предмет их разговора вдруг стал таким значительным, что им не требовалось оправдания, чтобы обсуждать его здесь. Возможность, что его визит мог бы сделаться их общей тайной, вызывала у обоих совершенно разные чувства. Попросить ее сохранить секрет казалось Рэнсому вольностью, и более того, его не заботило, сделает ли она это. Но если бы она согласилась, такая благосклонность позволила бы ему счесть свою экспедицию успешной.

— О, тогда вы можете рассказать ей об этом! — ответил он.

— Если я не расскажу, это будет первой... — И Верина оборвала себя.

— Вы должны уладить этот вопрос со своей совестью, — заметил Рэнсом со смехом.

Они вышли из зала, проследовали вниз по ступеням и покинули Дельту — так назывался этот район колледжа. День клонился к закату, но воздух был напоен розовой свежестью, и чувствовался прохладный чистый аромат, легкое дыхание весны.

— Что ж, я не скажу Олив, если мы расстанемся здесь, — сказала Верина, остановившись на дорожке и протягивая руку на прощание.

— Я не понимаю. Мы ведь уже встретились. Кроме того, разве вы не сказали, что должны рассказать? — добавил Рэнсом.

Играя с ней таким образом, наслаждаясь ее видимой неуверенностью, он немного стыдился мужской жестокости, заставлявшей его подвергать проверке ее доброту, казалось не имевшую границ. Без малейших признаков возмущения она ответила:

— Я хочу свободно поступать так, как я считаю нужным. И если вы хотите, чтобы я оставила это при себе, то не должно быть ничего большего, — не должно быть, мистер Рэнсом, действительно не должно.

— Ничего большего? А что такое может случиться, если я просто провожу вас домой?

— Я должна идти одна, я должна поспешить к матери, — только и сказала она в ответ. И снова протянула руку, которую он прежде не пожал.

Конечно, сейчас он пожал ее и даже задержал в своей на некоторое время. Ему не хотелось просто так уходить, и он придумывал причины для задержки.

— Мисс Бердсай сказала, что вы измените меня, но пока вы этого не сделали, — сказал он.

— Вы пока не можете знать точно. Подождите немного. Мое влияние довольно своеобразно. Оно может проявиться спустя очень продолжительное время! — Верина произнесла это с шутливой торжественностью, а затем быстро и уже серьезно спросила: — Вы хотите сказать, что мисс Бёрдсай пообещала вам это?

— О да! К слову, о влиянии. Вы бы видели, как мы с ней поладили.

— Значит, ничего хорошего не выйдет, если я расскажу Олив о вашем визите?

— Видите ли, я думаю, она надеется, что вы этого не сделаете. Она считает, что вы собираетесь изменить меня в частном порядке и я внезапно вырвусь из темноты Миссисипи, как подобает первоклассному новообращенному: очень эффектно и драматично.

Верина поражала Бэзила Рэнсома своей прямотой, но временами ее откровенность казалась ему притворной.

— Если бы я думала, что такое возможно, я бы, может, сделала исключение, — заметила она таким тоном, будто подобный исход был действительно возможен.

— О, мисс Таррант, вы в любом случае достаточно измените меня, — сказал молодой человек.

— Достаточно? Что вы имеете в виду?

— Достаточно, чтобы сделать меня очень несчастным.

Она посмотрела на него, видимо не понимая, о чем речь. Но затем бросила ему упрек, развернулась и ушла по направлению к дому. Упрек заключался в том, что, если он будет несчастлив, это послужит ему хорошим уроком, — слова, которые ни к чему ее не обязывали. Когда он вернулся в Бостон, он понял, что ему безумно любопытно, выдаст ли она его мисс Чанселлор, как собиралась. Он мог бы узнать об этом через миссис Луну, любопытства ради он даже смирился бы с очередным визитом к ней. Олив напишет об этом сестре, и Аделина перескажет ее жалобу. Возможно, даже сама закатит ему сцену — и это будет одной из составляющих его несчастья, о котором он говорил Верине Таррант.

 ГЛАВА 26

«Дом миссис Генри Беррейдж, вечером в среду, двадцать шестого марта, в девять тридцать», — гласила карточка, ставшая причиной появления Бэзила Рэнсома в указанный вечер в доме леди, о которой он никогда прежде не слышал. Что именно привело к этому, будет понятнее, если я поясню, что, помимо прочего, в левом нижнем углу карточка содержала приписку: «Выступление Верины Таррант». Рэнсом решил (к такому решению главным образом его подтолкнул вид и аромат тисненой бумаги), что миссис Беррейдж принадлежит к местной аристократии, и для него было большим сюрпризом оказаться причисленным к ней. Он задавался вопросом, что могло побудить обитательницу высших сфер послать ему приглашение. Затем он сказал себе, что, очевидно, Верина Таррант просто попросила об этом. Миссис Генри Беррейдж, кем бы она ни была, спросила, не хочет ли Верина пригласить кого-то из личных друзей, и она ответила: «О да!» — и назвала его в числе счастливчиков. Она могла дать миссис Беррейдж его адрес — он содержался в коротком письме, которое Рэнсом отправил в Монаднок-Плейс вскоре после возвращения из Бостона и в котором еще раз благодарил мисс Таррант за незабываемую прогулку по Кембриджу. Она до сих пор не ответила на то письмо, но приглашение миссис Беррейдж уже было неплохим ответом. Достойным ответом на такое послание был тот факт, что вечером двадцать шестого марта он сел на трамвай, который должен был доставить его к дому миссис Беррейдж. Он почти никогда не посещал поздних вечеринок, поскольку, благодаря миссис Луне, знал практически всех, кто их устраивал, и старался их избегать. И он был уверен, что это светское мероприятие не будет иметь ничего общего с полуночным собранием у мисс Бёрдсай. Но он был готов вынести любой социальный дискомфорт, только бы увидеть выступление Верины Таррант. А выступление, несомненно, будет, что подтверждалось прилагаемым к приглашению билетом, который он положил в карман, готовясь предъявить его на входе. Я должен пояснить читателю, что желание Бэзила Рэнсома присутствовать на выступлении мисс Таррант нисколько не умалял тот факт, что он не принимал ее взгляды и считал их ничтожной выдумкой. После своего визита в Кембридж он стал лучше понимать ее, увидел, что она ведет себя честно и естественно. Да, в ее жилах текла дурная кровь шарлатана, и ее занимала смешная идея, что молоденькая девушка может руководить целым движением. Но ее энтузиазм был искренним, ее иллюзии чистейшими, а эта мания искусственно взращивалась в ней людьми, которые собирались ее использовать и которых Бэзил Рэнсом считал сумасшедшими. Она была трогательной невинной жертвой, не осознававшей тех губительных сил, которые стремились уничтожить ее. И эта мысль об уничтожении в сознании молодого человека была неразрывно связана с мыслью о спасении. Для него она была единственной, кому он мог открыть бесконечный кредит своего сострадания. Он жаждал страданий и был готов упиваться ими.

К тому моменту, когда он переступил порог дома миссис Беррейдж, он окончательно укрепился в мысли, что попал в высшее общество. Высшее общество воплотилось в дородной пожилой некрасивой даме, одетой в чересчур декольтированное платье кричащих тонов и сияющей драгоценными камнями, которая стояла у двери и пожимала руки всем входящим. Рэнсом поклонился ей, как подобает южанину, и она сказала, что счастлива видеть его. Прочие визитеры напирали сзади, и он поддался давлению и оказался в огромном салоне, полном света, цветов и людей, где было еще больше сияющих и улыбающихся дам с глубокими декольте. Это и в самом деле было высшее общество, так как он никогда не встречал никого из присутствующих. Стены зала были покрыты картинами — и даже потолок был расписан и обрамлен. Люди слегка толкали друг друга, передвигаясь по залу, и разглядывали друг друга с разными выражениями на лицах: иногда ласковыми, иногда безразличными или даже жестокими, как казалось Рэнсому. Все это время от времени сопровождалось кивками и гримасами, неясными шепотами и смешками. Он продвигался все дальше и дальше вперед и увидел еще одну комнату, в которой было сооружено подобие небольшой сцены, закрытой красной тканью, и стояла внушительная коллекция стульев, построенных в ряды. Он начал опасаться, что люди смотрят на него так же, как друг на друга, и даже больше, чем друг на друга, и задумался, действительно ли он так сильно выделяется своей внешностью. Он не знал, насколько его голова возвышается над другими головами, равно как и не догадывался, что его загорелая кожа, угольные глаза и львиная грива прямых черных волос, которую я упоминал на первых страницах этой повести, выделяли его из толпы настолько, что в высшем обществе он превращался в достойную тему для беседы. Но сейчас были и другие темы для обсуждения, что доказывал фрагмент разговора двух дам, достигший его ушей, пока он в нерешительности стоял, пытаясь понять, где может находиться Верина Таррант.

— Вы состоите в «Клубе»? — говорила одна дама другой. — Я не знала, что вы присоединились.

— Вовсе нет. И ничто не заставит меня это сделать.

— Это несправедливо. Вы пришли ради развлечения и не собираетесь разделить ответственность!

— О, вы это называете развлечением! — воскликнула вторая дама.

— Тогда вам не следует больше нас обременять, или я больше никогда не приглашу вас, — сказала первая.

— Что ж, я думала, что это многообещающая встреча, только и всего. Теперь буду знать. А эта женщина, она не из Бостона?

— Да, кажется, они пригласили ее специально для этого.

— Вы, должно быть, совсем в отчаянном положении, если вынуждены искать развлечений в Бостоне.

— Здесь точно такое же общество, и я никогда не слышала, чтобы они приглашали кого-то из Нью-Йорка.

— Конечно нет, ведь они уверены, что у них есть все. Но разве не ужасно вечно думать о том, от чего вы отказались?

— Вовсе нет. Я собираюсь пригласить профессора Гогенхейма — он расскажет все о Талмуде. Вы должны прийти.

— Что ж, я приду, — ответила вторая дама, — но ничто не заставит меня вступить в это общество.

Что бы ни означал этот загадочный круговорот разговора, Рэнсом соглашался со второй леди, что постоянное членство где бы то ни было — это кошмар, и восхищался ее независимостью в этом мире притворства. Значительная часть собравшихся уже переместилась в другую комнату — люди начали занимать стулья, располагаясь перед пустой сценой. Он подошел к широким дверям и увидел, что комната представляла собой музыкальный зал, с полированным полом и мраморными бюстами композиторов. Однако он не стал входить, так как постеснялся бы сесть, к тому же он видел, что дамы располагаются первыми. Он повернул обратно в первую комнату, решив дождаться, пока аудитория разместится окончательно, и подумывая о том, что если ему придется смотреть из-за чужих спин, то потребуется изо всех сил вытягивать шею. Неожиданно он увидел Олив Чанселлор. Она сидела немного в отдалении, в углу комнаты, и смотрела прямо на него. Но как только она поняла, что он видит ее, то опустила глаза, сделав вид, что не узнает его. Рэнсом поколебался, но все же направился прямо к ней. Он помнил, что если Верина Таррант здесь, то и она будет здесь. Инстинкт подсказывал ему, что мисс Чанселлор не позволила бы своей дорогой подруге отправиться в Нью-Йорк без нее. Возможно, она пыталась избегать его — особенно если знала, что он пренебрег ее обществом несколько недель назад в Бостоне. Но, пока не будет доказано обратное, он должен был считать, что она захочет поговорить с ним. Хотя он видел ее лишь дважды, он отлично помнил, насколько робкой она может быть, и подумал, что, возможно, приступ застенчивости застал ее именно в этот момент.

Подойдя к ней, он понял, что не ошибся в своем предположении. Олив побледнела от смущения и явно чувствовала себя очень неуютно. Она не отреагировала на его предложение рукопожатия, и было видно, что она ни за что не повторит эту процедуру еще раз. Она смотрела на него, пока он говорил с ней, и ее губы шевелились, но лицо оставалось очень печальным, а глаза сияли почти лихорадочным блеском. Она явно удалилась в этот угол для того, чтобы быть подальше от происходящего. Маленький диванчик, на котором она сидела, имел форму, которую во Франции называют causeuse[33]. На нем оставалось место еще для одного человека, и Рэнсом весело спросил, можно ли ему сесть рядом с ней. Когда он сел, она повернулась к нему всем телом, за исключением глаз, затем закрыла и вновь открыла свой веер, ожидая, когда пройдет приступ робости. Рэнсом же не стал ждать и шутливым тоном спросил, приехала ли она в Нью-Йорк для того, чтобы поднять народ. Она оглядела комнату. Перед их глазами предстали главным образом спины гостей миссис Беррейдж, а их убежище было частично скрыто пирамидой из цветов, которая произрастала из пьедестала рядом с Олив и распространяла нежный аромат.

— Вы называете это «народом»? — спросила она.

— Нисколько. Я понятия не имею, кто эти люди и даже кто такая миссис Генри Беррейдж. Я просто получил приглашение.

Мисс Чанселлор промолчала на его последнее замечание. Она только сказала немного погодя:

— Вы всегда идете туда, куда вас приглашают?

— О, разумеется, если есть надежда, что я увижу там вас, — галантно ответил молодой человек. — В моем приглашении было указано, что мисс Таррант произнесет речь, а я знаю, что где она, там и вы. Я слышал от миссис Луны, что вы неразлучны.

— Да, мы неразлучны. Именно поэтому я сейчас здесь.

— Вы собираетесь взбудоражить высшее общество?

Олив некоторое время сидела, опустив глаза. Затем быстро взглянула на своего собеседника:

— Это часть нашей жизни — идти туда, где мы можем быть нужны, и нести наше учение. Мы приучили себя сдерживать неприязнь и отвращение.

— О, я думаю, здесь очень мило, — сказал Рэнсом. — Красивый дом, красивые лица. В Миссисипи нет ничего подобного.

На каждую его реплику Олив отвечала продолжительным молчанием, но робость, похоже, уже начала покидать ее.

— Вы добились успеха в Нью-Йорке? Вам нравится здесь? — вдруг спросила она, придав тону оттенок меланхолии, как будто задать этот вопрос было ее тяжким долгом.

— О, успех! Я не настолько успешен, как вы и мисс Таррант. Поскольку, на мой варварский взгляд, быть героинями такого вечера — знак большого успеха.

— Я похожа на героиню вечера? — спросила Олив Чанселлор без тени иронии, но из-за этого вопрос прозвучал почти комично.

— Вы были бы ею, если бы не прятались. Разве вы не собираетесь пойти в другую комнату и послушать речь? Там уже все готово.

— Я пойду, когда меня уведомят об этом — когда меня пригласят.

Хотя сказано это было довольно величественным тоном, Рэнсом видел, что что-то здесь не так, что она чувствует себя брошенной. Увидев, что она так же обидчива по отношению к другим, как и к нему, он почувствовал, что готов простить ее, и примирительно сказал:

— О, у вас достаточно времени — половина мест еще не занята.

Она не дала прямого ответа на это, но спросила его о матери и сестрах и о новостях с Юга.

— Есть ли у них там хоть какие-то радости? — спросила она так, будто не хотела, чтобы он утруждал себя, притворяясь, что радости есть.

Он пренебрег этим предостережением, сказав, что у них всегда была одна радость, которая состояла в том, чтобы не ждать многого от жизни и стараться подстраиваться под обстоятельства. Она слушала его очень сдержанно и, по-видимому подумав, что он пытается преподать ей урок, внезапно прервала его:

— Вы просто думаете, что в их жизни все определено заранее, и больше ничего не желаете знать об этом!

Рэнсом удивленно посмотрел на нее, подумав, что эта леди всегда найдет, чем его удивить.

— Ах, не будьте так жестоки, — сказал он со своим мягким южным акцентом. — Разве вы не помните, как обошлись со мной, когда я приехал к вам в Бостон?

— Вы заковали нас в цепи и теперь, когда мы корчимся в агонии, обвиняете в том, что мы недостаточно милы с вами! — такие слова, нисколько не убавившие удивление Рэнсома, были ее ответом на его примирительную речь.

Она видела, что он глубоко озадачен и вот-вот рассмеется над ней, как полтора года назад, — она помнила этот день, как будто это было вчера. И чтобы не допустить этого любой ценой, она тут же продолжила:

— Если вы послушаете мисс Таррант, то поймете, о чем я.

— О, мисс Таррант, мисс Таррант! — И Бэзил Рэнсом наконец рассмеялся.

Она заметила его иронию и теперь пристально смотрела на него, а от ее смущения не осталось и следа.

— Что вы знаете о ней? Вы видели ее?

Рэнсом встретился с ней глазами, и какое-то время они внимательно изучали друг друга. Знает ли она о его беседе с Вериной месяц назад и не хочет ли она заставить его признаться, что он был в Бостоне и не стал заходить на Чарльз-стрит? Он видел по ее лицу, что она что-то подозревает, но она всегда что-то подозревала, если дело касалось Верины. Он мог бы рассказать о той беседе и долгой прогулке с мисс Таррант, но подумал, что, если Верина не выдала его, с его стороны будет очень большой ошибкой предать ее.

— Разве вы не помните, что я слышал ее речь тогда, у мисс Бёрдсай? — просто сказал он. — И на следующий день встретил ее у вас.

— С тех пор она заметно изменилась, — сухо ответила Олив, и Рэнсом понял, что Верина ничего ей не сказала.

В этот момент какой-то джентльмен пробился к ним сквозь толпу гостей миссис Беррейдж и обратился к Олив:

— Если вы окажете мне честь и возьмете мою руку, я обеспечу вам лучшее место в соседней комнате. Мисс Таррант уже скоро появится. Я проводил ее в картинную галерею — там находится несколько картин, которые она хотела увидеть. Сейчас она с моей матерью, — добавил он, как будто мрачное лицо мисс Чанселлор выражало что-то похожее на беспокойство о судьбе подруги. — Она сказала, что немного нервничает, так что я подумал, что ей полезно будет прогуляться.

— Впервые слышу что-то подобное! — сказала Олив Чанселлор, готовясь сдаться на милость своего проводника.

Он сказал, что оставил для нее лучшее место. Он явно хотел расположить ее к себе и обращался с ней как с очень важной персоной. Прежде чем увести ее, он пожал руку Бэзилу Рэнсому и сказал, что очень рад видеть его. Рэнсом понял, что это, должно быть, хозяин дома, хотя он едва ли мог быть сыном той дородной дамы, стоявшей на входе. Он был свеж, молод, хорош собой и очень дружелюбен. Он посоветовал Рэнсому не откладывая найти себе место в соседней комнате, так как если он никогда не слышал мисс Таррант, то его ждет величайшее наслаждение в его жизни.

— О, мистер Рэнсом пришел лишь затем, чтобы обсуждать свои предрассудки, — сказала мисс Чанселлор, поворачиваясь спиной к своему родственнику.

Он не стал пытаться протиснуться в музыкальный зал и остался стоять в дверях вместе с несколькими джентльменами. Все места были заняты, за исключением одного, прямо перед сценой, к которому направилась мисс Чанселлор со своим спутником, протискиваясь мимо людей, стоявших вдоль стен. Все обратили внимание на появление мисс Чанселлор, и Рэнсом слышал, как один джентльмен рядом с ним сказал другому:

— Я думаю, она тоже из этих.

Он поискал глазами Верину, но она, похоже, еще не появилась. Внезапно он почувствовал, как кто-то нежно похлопал его по спине, и, обернувшись, увидел миссис Луну, тычущую в него веером.

 ГЛАВА 27

— Вы не хотите общаться со мной в моем доме — и к этому я уже почти привыкла. Но если вы собираетесь игнорировать меня на людях, я думаю, вы могли бы заранее предупредить об этом.

Она говорила с игривой насмешкой, но сейчас он знал, как себя вести. Она была одета в желтое и выглядела очень решительной и веселой. Он поражался ее безошибочному инстинкту, позволявшему находить его слабые места. Передняя была абсолютно пуста. Она вошла через заднюю дверь и обнаружила открытое поле для действий. Он предложил подыскать ей место, откуда она могла бы видеть и слышать мисс Таррант, или даже достать для нее стул, чтобы она могла, стоя на нем, смотреть через головы мужчин, собравшихся в дверях. Это предложение она встретила вопросом:

— Вы думаете, я пришла сюда ради этой балаболки? Разве я не говорила, что я о ней думаю?

— Ну, вы точно пришли сюда не ради меня, — сказал Рэнсом, предвидя подобные инсинуации, — так как вряд ли знали, что я буду здесь.

— Я догадалась, что вы будете, — у меня было предчувствие! — заявила миссис Луна и посмотрела на него ищущим и осуждающим взглядом. — Я знаю, зачем вы пришли! — вдруг вскрикнула она. — Вы никогда не говорили, что знакомы с миссис Беррейдж!

— Я не знаком с ней. Я никогда не слышал о ней до того, как она пригласила меня.

— Тогда почему, скажите на милость, она пригласила вас?

Рэнсом понял, что немного поспешил с ответом. Он быстро сообразил, что лучше бы ему не вдаваться в подробности. Но так же быстро он сумел скрыть свою ошибку:

— Я думаю, ваша сестра была так любезна, что попросила выслать мне приглашение.

— Моя сестра? Скажите еще — моя бабушка! Я знаю, как сильно Олив вас любит. Мистер Рэнсом, вы так загадочны.

Она отвела его вглубь комнаты, подальше от ушей скопившейся в дверях группы, и он подумал, что она решила устроить лично для себя небольшой аттракцион в передней гостиной, в противовес речи мисс Таррант.

— Пожалуйста, присядьте здесь на минуту. Нас тут никто не побеспокоит. Я хочу сказать вам кое-что особенное.

Она вела его к небольшой софе в углу, где он говорил с Олив несколько минут назад, и он следовал за ней с большой неохотой, заранее жалея о времени, которое предстояло уделить ей. Он уже позабыл, что когда-то задумывался о том, чтобы провести остаток жизни в ее обществе, и, глядя на часы, заметил:

— Я не собираюсь пропустить все самое интересное, сидя здесь.

В следующее мгновение он почувствовал, что ему не следовало так говорить. Но он был раздражен, смущен и не мог ничего с собой поделать. Отказывать даме в просьбе было не в характере галантного южанина, но он никогда еще не оказывался в ситуации, когда такая просьба настолько сильно противоречила его собственным желаниям, как сейчас. Он был в затруднительном положении, так как миссис Луна, по всей видимости, собиралась удерживать его здесь столько, сколько сможет. Она оглядела комнату, все больше радуясь тому, что они предоставлены сами себе, и какое-то время ничего не говорила о том, насколько странно было встретить его здесь. Напротив, она явно развеселилась и заметила, что теперь он попался и они не отпустят его просто так, они заставят его развлекать их, вынудят прочитать лекцию — например, «Блеск и нищета южанок» или «Социальные особенности Миссисипи» — перед всем их «Клубом по средам».

— Что еще за «Клуб по средам»? Кажется, те дамы говорили о нем, — сказал Рэнсом.

— Я не знаю, каких дам вы имеете в виду, но «Клуб по средам» — это здесь и сейчас. Я не хочу сказать, что мы с вами теперь в него входим, как те несчастные люди в соседней комнате. Это Нью-Йорк, пытающийся быть Бостоном. Это культура, подобающая столице. Вы можете не соглашаться, но так оно и есть. А вот и пауза: они все замолкли, будет слышно, даже если там булавка упадет. Там что, кто-то предлагает вознести молитву? Как, должно быть, радуется Олив, что ее принимают всерьез! Они создали ассоциацию и собираются друг у друга каждую неделю, смотрят чье-нибудь выступление, или читают газету, или обсуждают что-нибудь. И чем мрачнее и страшнее предмет обсуждения, тем больше они думают над тем, как его исправить. Они считают, что таким образом могут сделать нью-йоркское общество более интеллектуальным. Они приняли закон против роскоши — он касается ужина, они ограничиваются чем-то вроде спартанской похлебки[34]. Когда ее готовят их французские повара, она не так уж плоха. Миссис Беррейдж — одна из основных их последователей и, полагаю, даже одна из основателей. Когда же пришла ее очередь принимать у себя собрание — а они собираются у каждого по одному разу за зиму, — мне сказали, что у нее обычно можно услышать прекрасную музыку. Но такое общество может испортить любую музыку. И миссис Беррейдж пришла в голову экстраординарная мысль — (надо было слышать, каким тоном миссис Луна произнесла это прилагательное) — послать в Бостон за этой девушкой. Конечно, это ее сын подал такую идею. Он прожил несколько лет в Кембридже — вы же знаете, что Верина оттуда, — и часто бывал у нее. Сейчас, когда он уже там не живет, ему представилась возможность пригласить ее сюда. Она приходит к его матери только вместе с Олив. Я просила их остановиться у меня, но Олив величественно отказала. Она сказала, что они хотели бы жить там, куда смогут свободно приглашать «сочувствующих друзей». Так что они поселились в каком-то подобии новоиерусалимского интерната на Десятой улице. Олив считает, что они должны бывать в таких местах. Я была очень удивлена, что она позволит Верине оказаться в подобном обществе. Но она сказала, что они решили не упускать ни одной возможности посеять семя истины, не важно, в салоне или в мастерской, и что если даже один человек примет их идеи, то их появление там будет оправданно. Вот что они здесь делают — сеют семя. Но вы не должны стать тем, кто примет их идеи, об этом я позабочусь. Вы уже видели мою милую сестру? Как она ведет себя, когда собирается выступать против излишеств! Она выглядит так, будто думает, что здесь бесплодная почва и она пришла оживить ее. Не думаю, что она считает, будто хороший костюм является залогом успеха. Должна признаться, со стороны миссис Беррейдж пригласить Верину Таррант — неудачный выход из положения. Лучше уж какая-нибудь пошлая музыка. Почему было не послать за балериной из Нибло[35] — если ей так хочется, чтобы перед ними скакала молодая женщина? Им безразличны идеи Олив, .они всё еще здесь только потому, что у Верины такие странные волосы, сияющие глаза и она ведет себя как ассистентка фокусника. Я никогда не понимала, как Олив может мириться с тем, какая безвкусная у Верины одежда. Я думаю, все потому, что она так ужасно сшита. Вы как будто мне не верите — уверяю вас, крой просто революционный. И это бальзам на душу Олив.

Рэнсом с удивлением услышал, что ей кажется, будто он ей не верит, так как после первоначального чувства протеста вдруг оказалось, что он с большим интересом слушает ее рассказ об обстоятельствах визита мисс Таррант в Нью-Йорк. Немного погодя, как следует обдумав услышанное, он спросил:

— Сын хозяйки этого дома, случайно, не тот симпатичный молодой человек, очень вежливый, в белом жилете?

— Я не знаю, какого цвета его жилет, но он обычно ведет себя довольно подобострастно. Верина из-за этого решила, что он влюблен в нее.

— Вероятно, так оно и есть, — сказал Рэнсом. — Вы же сказали, что это была его идея — пригласить ее сюда.

— О, скорее он любит пофлиртовать.

— Возможно, она заставила его измениться.

— Не в ту сторону, в которую ей хотелось бы, как мне кажется. У его семьи огромное состояние, и однажды он станет его полноправным владельцем.

— Вы хотите сказать, что она собирается связать его брачными узами? — спросил Рэнсом с присущей южанам апатичностью.

— Я думаю, она считает брак изжившим себя предрассудком. Но бывают случаи, когда нет ничего лучше брака. Например, когда молодого джентльмена зовут Беррейдж, а молодую леди — Таррант. Я вовсе не в восторге от Беррейджа. Но я думаю, она давно бы захватила в плен этого благородного отпрыска, если бы не Олив. Олив стоит между ними — она хочет сохранить их сестринство и сохранить ее, прежде всего, для себя самой. Конечно, она и слышать не желает о ее замужестве и уже ставит палки в колеса. Она привезла ее в Нью-Йорк, и это может показаться опровержением моих слов. Но девушка очень старается, она вынуждена потакать ей, иногда вразумлять, короче говоря, выбрасывать что-то за борт, чтобы спасти оставшееся. Глядя на мистера Беррейджа, вы можете сказать, что у этого джентльмена довольно плохой вкус. Но здесь не о чем спорить, поскольку леди тоже достаточно безвкусна. А ведь она леди, бедняжка Олив. Вы в этом можете убедиться сегодня. Она одета как торговка книгами, но здесь она самая утонченная. Верина на ее фоне выглядит как ходячая реклама.

Когда миссис Луна замолчала, Бэзил Рэнсом стал опасаться, что в соседней комнате Верина уже начала свою речь. Звук ее чистого, светлого, звонкого голоса, идеального голоса для обращения к публике, донесся до них издалека. Его желание встать так, чтобы можно было как следует слышать и в придачу видеть ее, заставило его дернуться на месте, и это движение вызвало у его собеседницы издевательский смешок. Но она не сказала: «Идите, идите, наивный вы человек, мне жаль вас!» Она лишь несколько дерзко заметила, что ему, конечно же, достанет галантности не оставлять леди абсолютно одну в публичном месте — так миссис Луна изволила окрестить гостиную миссис Беррейдж, — особенно после того, как она попросила его остаться с ней. Благодаря предрассудкам Миссисипи она получила от бедного Рэнсома желаемое. В его личном кодексе чести было непростительной грубостью прекратить беседу с леди во время вечеринки до того, как на его место придет другой джентльмен. Это было все равно что оскорбить даму. Все джентльмены, присутствовавшие у миссис Беррейдж, в эту минуту были слишком заняты. Не было ни малейшей надежды, что кто-то из них придет ему на помощь. Он не мог оставить миссис Луну и не мог остаться с ней и пропустить то, ради чего пришел сюда.

— Позвольте мне хотя бы найти вам место там, в проходе. Вы можете встать на стул и опереться на меня.

— Большое спасибо. Но я лучше продолжу опираться на эту софу. И я слишком устала, чтобы стоять на стульях. Кроме того, я бы очень не хотела, чтобы Верина или Олив видели меня выглядывающей поверх голов — как будто мне есть дело до их умозаключений!

— Еще не время делать какие-то умозаключения, — очень сухо сказал Рэнсом. И сел перед ней, уперев локти в колени, глядя в пол и пылая румянцем на желтоватых щеках.

— Всегда не время для того, чтобы говорить такие вещи, — заметила миссис Луна, поправляя кружева на платье.

— Откуда вы знаете, что она говорит?

— Я могу сказать это по тому, как она повышает и понижает голос. Это так глупо звучит.

Рэнсом просидел там еще пять минут, которые, как он чувствовал, ангел-хранитель должен бы записать на его счет, и спросил себя, как миссис Луна может быть настолько самодовольной, чтобы не видеть, что сейчас заставляет его ее ненавидеть. Но она была достаточно самодовольной для чего угодно. Он старался казаться безразличным и уже начинал сомневаться в правильности ценностей Миссисипи. Подобную ситуацию он предвидеть не мог.

— Ясно как день, что мистер Беррейдж женился бы на ней, если бы смог, — сказал он еще через минуту.

Он тщательно продумал это замечание, чтобы скрыть свои истинные переживания. Однако ответа от его собеседницы не последовало, и через некоторое время он повернул голову и взглянул на нее. То, что промелькнуло между ними в этот момент, заставило ее резко сказать:

— Мистер Рэнсом, моя сестра не посылала вам приглашение сюда. Оно ведь пришло от Верины Тарраит?

— Не имею ни малейшего представления.

— Но ведь вы не были знакомы с миссис Беррейдж. Кто же еще мог послать его вам?

— Если его отправила мисс Таррант, я должен хотя бы поблагодарить ее за это и послушать речь.

— Если вы подниметесь с этой софы, я расскажу Олив о своих подозрениях. И тогда она точно увезет Верину в Китай — или еще куда-нибудь подальше от вас.

— Помилуйте, что же вы такое подозреваете?

— Что вы с ней переписываетесь.

— Говорите ей, что захотите, миссис Луна, — сказал молодой человек с мрачной покорностью.

— Я вижу, вы не отрицаете этого.

— Я никогда не опровергаю сказанное дамой.

— Посмотрим, смогу ли я заставить вас солгать. Вы не встречались с мисс Таррант?

— Где я мог бы встретить ее? Я не могу видеть отсюда Бостон, как вы сказали на днях.

— А не было ли у вас тайных встреч?

Рэнсом чуть заметно вздрогнул, но, чтобы скрыть это, в следующее мгновение поднялся.

— Они перестанут быть тайными, если я расскажу о них вам.

Глядя на нее сверху вниз, он понял, что она сказала это наугад, а вовсе не потому, что знала наверняка. И она сейчас показалась ему пустой, эгоистичной, жадной и гнусной.

— Что ж, я должна поднять тревогу, — продолжила она. — Я имею в виду, если вы меня покидаете. Разве так джентльмен с Юга должен обращаться с леди? Сделайте, как я хочу, и я отпущу вас!

— Вы не сможете отпустить меня, я останусь с вами.

— Это такая тяжкая повинность? Никогда не слышала подобной грубости! — воскликнула миссис Луна. — Впрочем, все равно я собиралась задержать вас настолько, насколько смогу!

Рэнсом чувствовал, что она должна быть не права, но в то же время ему показалось, что правда на ее стороне, и это было невыносимо. Все это время он испытывал танталовы муки, слыша золотой голосок Верины, будучи не в силах разобрать, что она говорит. Это все, видимо, надоело миссис Луне. Она достигла той степени женской склочности, когда женщина капризничает ради самого процесса, даже если предвидит плохие последствия.

— Вы потеряли голову, — сказал он с облегчением, глядя на нее сверху.

— Не будете ли вы так любезны принести мне чаю?

— Вы сказали это, только чтобы обременить меня. — Он с трудом мог говорить: громкие аплодисменты, хлопки множества рук и крики множества ртов «brava, brava!» донеслись до них и стихли. Все в Рэнсоме содрогнулось, он отбросил всякие сомнения и, церемонно заметив миссис Луне, что боится, что вынужден покинуть ее и тем самым навлечь на себя ее неудовольствие, повернулся к ней спиной и зашагал прочь, к открытой двери музыкального зала.

— Меня еще никогда так не оскорбляли! — услышал он ее резкий возглас.

Взглянув на нее со своего места, он увидел, что она все так же сидит на софе — одна в этой освещенной лампой пустыне — и мстительно сверлит глазами пространство. Что ж, если он ей так нужен, она может подойти к нему сама. Он поможет ей стоять на пуфике, так чтобы ей было хорошо видно. Но миссис Луна была непреклонна, и уже через минуту он увидел, как она величественно покидает свое место. Больше в тот вечер он ее не видел.

 ГЛАВА 28

С того места, где он стоял, позади обратившихся в слух мужчин, ему было прекрасно видно музыкальный зал. Верина Таррант поднялась на маленькую сцену. Она была в белом платье с украшенным цветами лифом. В свете ламп красная ткань у ее ног казалась еще ярче. Верина двигалась свободно, но жестикулировала очень сдержанно. Перед ней не было кафедры, в ее руках не было никаких записей, но она стояла там подобно актрисе или оперной певице на сцене. Было очень рискованно для юной провинциальной девушки попытаться пленить сотню пресыщенных ньюйоркцев, всего лишь открыв им свои идеи, но временами Бэзил Рэнсом чувствовал, что у него захватывает дыхание, как будто она выступает с номером на трапеции высоко над его головой. Да, каждый, кто слышал Верину, чувствовал, что она великолепно владеет своими способностями, темой, аудиторией. И он достаточно хорошо помнил ее выступление у мисс Бёрдсай, чтобы оценить, какой большой путь она прошла с тех пор. Это выступление было более законченным, а ее речь более уверенной. Голос тоже стал заметно лучше. Рэнсом уже забыл, как она прекрасна, когда использует его в полную силу. Ее голос, чистый и глубокий и при этом такой молодой и естественный, сам по себе был сокровищем. И ничего удивительного в том, что они подняли такую шумиху вокруг нее на Женской Конвенции, если она наполнила их отвратительный зал такой прекрасной музыкой.

Когда-то давно он читал об итальянской _improvisatrice_. Теперь перед ним была ее американская версия, на этот раз обличающая, — Коринна Новой Англии[36], с миссией вместо лиры. Самым прекрасным в ней была серьезность, то, как ее глаза оглядывали «благородную публику», как будто она хотела превратить их всех в одно чувствующее существо, как будто единственное, чего она хотела, — это рассказать правду так, чтобы она не вызывала сомнений. Она была проста и очаровательна, и каждый ее взгляд, каждое движение пронизывала чистейшая огненная страсть. Ей действительно удалось своей речью превратить всех слушателей в единый организм, неотрывно следящий за каждым ее движением. Когда она улыбалась, все улыбались в ответ, когда она была серьезна, все были безмолвны и неподвижны. Было очевидно, что развлечение, которое предложила сегодня своим друзьям миссис Беррейдж, войдет в анналы «Клуба по средам». Бэзилу Рэнсому было приятно думать, что Верина заметила его. Ее взгляд непрестанно блуждал по залу, и нельзя было сказать, что она где-то задерживала его надолго. Впрочем, он все же поймал на себе один стремительный взгляд, как будто она удостоверилась в том, что он ответил на ее приглашение. Хотя он и считал тему ее выступления нелепой, сама она, по его мнению, была невероятно очаровательна. Простояв там четверть часа, он начал сомневаться, что смог бы повторить хотя бы одно слово из ее речи. Он определенно не слушал ее, хотя с наслаждением внимал звукам ее голоса. И тут он заметил Олив Чанселлор. Она сидела далеко впереди, слева от сцены, спиной к нему. Но он мог видеть ее острый профиль, слегка склоненный в абсолютной неподвижности. Даже на таком расстоянии он заметил, что она замерла от восторга, от ощущения триумфа. Олив не реагировала даже на порывистые попытки некоторых слушателей аплодировать. Воздух был напоен успехом, и она вкушала его, наслаждалась им. Успех Верины был ее успехом, и Рэнсом был уверен, что до полного триумфа ей не хватало лишь, чтобы он оказался в поле ее зрения и она могла насладиться его смущением и очарованностью, могла сказать ему своим холодным взглядом: «Вы все еще думаете, что наше движение не является мощной силой? Все еще думаете, что женщины должны быть рабами?» На самом деле он не чувствовал ни малейшего смущения. На его убеждения никак не повлияло то, что Верина Таррант привлекла его внимание намного сильнее, чем он ожидал. Смысл ее слов наконец начал доходить до его прежде ослепленного прекрасным видением сознания. Фразы обретали смысл, превращаясь в воз- звание к тем, кто до сих пор противился благословенному влиянию истины. Большинство из них принадлежали лживым циничный! мужчинам, которые были такими двуличными бездельниками, такими бессердечными и безмозглыми, что их мнение по какому бы то ни было вопросу не имело ни малейшего значения. На них держалась древняя тирания, и это было ужасно. Но были и другие, чьи предрассудки были сильнее и опирались на образование и доводы. К ним она хотела обратиться отдельно, чтобы заставить свернуть с ложного пути, им хотела сказать: «Посмотрите, вы все ошибаетесь. Вы станете намного счастливее, когда мне удастся переубедить вас. Только дайте мне пять минут», а также: «Просто присядьте и позвольте мне задать простой вопрос. Вы считаете, что общество может стать лучше, если оно изначально построено на ошибочных идеалах?» Этот простой вопрос и хотела задать Верина, и Бэзил на другом конце комнаты посмеивался над ней с веселой нежностью, поняв, что она считает этот вопрос трудным. Он бы не испугался, если бы она спросила его об этом, и он был готов просидеть перед ней столько минут, сколько ей будет угодно.

Он, без сомнения, был одним из тех насмешников, к которым она обращалась с такими словами:

— Знаете, что меня в вас поражает? То, что вы, мужчины, умираете от голода, когда в вашем доме есть погреб, полный хлеба, мяса и вина, или как слепцы позволяете запереть себя в долговую тюрьму, хотя у вас в кармане лежат ключи от сокровищниц и сундуков, наполненных до краев золотом и серебром. Мясо и вино, золото и серебро, — продолжала Верина, — это подавляемые и пропадающие втуне силы, бесценное и превосходное лекарство, которого общество бездумно лишает себя, — это гениальность, интеллект, вдохновение женщин, Общество с каждым днем приближается к гибели из-за старых предубеждений, к которым тщетно обращается, в то время как в его руках находится эликсир жизни. Позвольте ему выпить его до дна, и оно вернется к процветанию, обновленное и сияющее, оно вновь обретет молодость. Сердце, само сердце остыло, и лишь прикосновение женщины может согреть его, заставить биться вновь. Это мы — сердце человечества, и позвольте нам смело утверждать это! Жизнь общества во всем мире движется по замкнутому кругу — кругу эгоизма, злобы, жестокости, зависти, жадности, слепого стремления сделать что-то для избранных за счет остальных, вместо того чтобы делать все и для всех. Но всех ли? Кто посмеет сказать «все», когда нас не принимают в расчет? Мы неотъемлемая, великая, бесценная часть мира. Дайте нам шанс, и вы увидите это — вы удивитесь, как общество вообще смогло просуществовать так долго без нас, — когда могло бы уже продвинуться намного дальше в своем развитии. Вот что я прежде всего хочу донести до тех, кто все еще сомневается, кто втягивает голову в плечи и повторяет строгие пустые формулы, такие же сухие, как разбитая фляга в пустыне. Я здесь не для того, чтобы обвинять или чтобы сделать глубже пропасть, которая уже выросла между полами, и я не считаю, что мужчины и женщины — враги от природы. Я выступаю лишь за равенство. Потому я не буду говорить о том, что мужчины легче всего принимают утверждения, которые сулят им выгоду и удобство. Я лишь скажу, что если бы это было не так, то наша цель давно уже была бы достигнута. Если бы они понимали все так же быстро, как женщины, если бы у них был не только разум, но и сердце, мир сейчас был бы совершенно другим. И я уверяю вас, нам горше всего оттого, что мы прекрасно видим это, но ничего не можем сделать! Уважаемые джентльмены, если бы я только могла дать вам увидеть, каким прекрасным, светлым и восхитительным стал бы сад жизни, если бы вы только позволили нам помочь вам ухаживать за ним! Вам бы так понравилось прогуливаться по нему, и вы бы встретили там такие цветы, и деревья, и травы, что подумали бы, что оказались в Эдеме. Вот что я хочу донести до каждого из вас, лично, персонально, — картину мира, которую все время вижу перед собой, мира исцеленного, измененного новой моралью. Там, где сейчас есть лишь грубая сила и грязная конкуренция, в нем будет щедрость, нежность и сочувствие. Но вы по-прежнему поражаете меня тем, что не замечаете собственной выгоды! Некоторые из вас говорят, что мы уже имеем все влияние, которое только возможно, и говорят это так, будто мы должны быть благодарны даже за то, что нам позволено дышать. Но ответьте, кто знает, чего мы хотим, кроме нас самих? Мы хотим лишь свободы. Мы хотим, чтобы открылась дверь клетки, в которой нас держали многие века. Вы говорите, что это очень удобная, уютная, красивая клетка, с милыми стеклянными стенами, которые позволяют нам видеть все вокруг, и все, что вы хотите за нее, — позволить вам тихо закрыть ее на ключ. Но на это я отвечу вам просто. Дорогие джентльмены, вы никогда не бывали в клетке и не имеете ни малейшего представления о том, каково это!

Летописец, собравший воедино эти свидетельства, не считает нужным далее цитировать красноречивые слова Верины, тем более что Бэзил Рэнсом, услышав все это, пришел к определенному умозаключению. Он оценил ее способности выступать на публике, ее навыки в ведении дискуссии и выяснил суть предлагаемых реформ. Ее речь сама по себе была не более ценна, чем милое эссе, заученное наизусть и рассказанное красивой девочкой в школьном классе. Она была слабой, несвязной, непоследовательной и общей, хотя и достаточно яркой в приглушенном свете ламп миссис Беррейдж. Если подойти к ней серьезно, то она недостойна была ни того, чтобы на нее ответить, ни того, чтобы с ней поспорить, и Бэзил Рэнсом подумал, что лишь благодаря тому, что на дворе стоит такой сумасшедший век, подобное представление может быть принято за интеллектуальное усилие и попытку привнести ясность в вопрос. Он спрашивал себя, что бы он — или кто угодно другой — подумал, если бы мисс Чанселлор или даже миссис Луна стояла сейчас на сцене вместо нынешнего оратора. Он чувствовал, что личность говорящего имеет огромное значение, отчасти потому, что голос Верины был не таким, как у Олив или Аделины, отчасти потому, что Верина была несказанно красива, и, что еще важнее для него, потому, что в этот момент, стоя там, он осознал, что влюблен в нее. Он ничем не выдал этого озарения, он просто стоял, глядя на открывшуюся ему картину, хотя комната начала покачиваться у него перед глазами, как и фигура Верины. Это не сделало смысл ее речи яснее для него: он лишь чувствовал ее присутствие, наслаждался звуками ее голоса. При этом он продолжал оценивать ее и нашел, что у нее очень слабая аргументация и она слишком многословна. Для него было наслаждением думать, что ее успех является лишь следствием того, что общество сбито с толку, и ее миссия не более чем фарс, быстротечная мода, глупая иллюзия, и что на самом деле она предназначена для чего-то совершенно иного — для семьи, для него, для любви. Он перестал следить за ее выступлением и понял, что оно окончено и что оно успешно, лишь когда комнату заполнили бурные аплодисменты, гул голосов и звук отодвигаемых стульев. Присутствующие хлынули, захватив течением и его, в соседнюю комнату, где был накрыт стол. Признаки роскоши, упомянутые миссис Луной, здесь, похоже, были воплощены в блеске хрусталя и серебра и в ярких оттенках таинственных яств и аппетитных желе. Он потерял из виду Верину, унесенную куда-то в облаке комплиментов, и подумал с отеческим беспокойством, что после такой продолжительной речи она, должно быть, очень проголодалась, и надеялся, что кто-нибудь догадается принести ей еду. Едва отойдя от стола — желание поужинать лучше, чем обычно, вовсе не было для него на первом месте, — он буквально столкнулся с мисс Таррант, идущей под руку с молодым человеком, в котором он узнал хозяина дома — улыбающегося нарядного юношу, который час назад прервал его беседу с Олив. Он вел ее к столу, а люди расступались перед ними, сопровождая Верину восхищенными возгласами и взглядами. Она была прекрасна, и они были прекрасной парой. Увидев его, она протянула ему левую руку — другую держал мистер Беррейдж — и сказала:

— Итак, теперь вы поверили?

— Нет, ни единому слову! — ответил Рэнсом весело и добродушно. — Но это совершенно не важно.

— О, это очень важно для меня! — воскликнула Верина.

— Я имел в виду — для меня. Мне совершенно не важно, согласен ли я с вами, — сказал Рэнсом, искоса поглядывая на молодого мистера Беррейджа, который отделился от них, чтобы принести Верине угощение.

— Ах, ну раз вы такой равнодушный!

— Это не потому, что я равнодушный! — Он посмотрел ей прямо в глаза, выражение которых тут же изменилось.

Она принялась жаловаться своему спутнику, который принес ей тарелочку с чем-то очень аппетитным, что мистер Рэнсом отличается от других, что он самый сложный субъект из всех, с кем ей приходилось сталкиваться. Генри Беррейдж улыбнулся Рэнсому, показывая, что помнит их разговор, а южанин сказал себе, что неудивительно, если между этими двумя молодыми успешными красивыми людьми уже возник вопрос о свадьбе, как донесла ему миссис Луна. Мистер Беррейдж был успешен, и это сквозило в его взгляде, но успешен не из-за твердого характера или значительного ума, а потому, что он богат, галантен, красив, весел, очарователен и носит восхитительную камелию в петлице. И он был уверен в том, что успех к Верине пришел по чистой случайности, о чем свидетельствовал тон, которым он воскликнул:

— Только не говорите, что эта речь в вас ничего не изменила! Я считаю, что мисс Таррант способна преодолеть любые трудности. — Он был так самодоволен и так убежден в своей правоте, что для него не имело никакого значения, что думают другие. Во всяком случае, так решил Бэзил Рэнсом.

— О! Я не сказал, что она меня не изменила! — заметил южанин.

— Изменила, но не в нужную сторону! — сказала Верина. — Впрочем, это не важно. Вы все равно останетесь позади.

— Если и так, то вам придется вернуться, чтобы утешить меня.

— Вернуться? Я никогда не возвращаюсь! — весело ответила девушка.

— Вы сделаете это впервые! — ответил Рэнсом, чувствуя, что его попытка продолжить шутку внезапно обернулась выражением почтения.

— О, это слишком самонадеянно! — воскликнул мистер Беррейдж и отвернулся, чтобы взять стакан воды для Верины, которая отказалась от шампанского, сказав, что никогда в жизни его не пила и у нее оно ассоциируется с чем-то незаконным.

В доме Олив не было вина, за исключением старой мадеры и кларета ее отца, достоинства которых Рэнсом оценил во время обеда у нее.

— Неужели он верит во все эти глупости? — вопросил Рэнсом, прекрасно представляя, чем на самом деле было вызвано обвинение в самонадеянности от мистера Беррейджа.

— О да, он без ума от нашего движения, — ответила Верина. — Он один из моих самых многообещающих новообращенных.

— И разве вы не презираете его за это?

— Презираю его? Вы думаете, я так легко меняю свое мнение?

— Что ж, мне кажется, я скоро увижу, как вы начнете его менять, — заметил Рэнсом тоном, который продемонстрировал бы Генри Беррейджу, услышь он эти слова, что упомянутая им самонадеянность перешла в самодовольную глупость.

На Верину, впрочем, это не произвело ни малейшего впечатления, и она сказала без намека на обиду:

— Хорошо, если вы думаете вернуть меня на пятьсот лет назад, я надеюсь, что вы хотя бы не скажете об этом мисс Бёрдсай. — И так как Рэнсом не сразу понял смысл ее слов, она продолжила: — Знаете, она уверена, что все будет совершенно иначе. Я навестила ее после вашего визита в Кембридж — почти сразу же.

— Милая старая леди — я надеюсь, с ней все хорошо, — сказал молодой человек.

— По крайней мере, она чрезвычайно заинтересована.

— Она ведь всегда в чем-нибудь да заинтересована, не так ли?

— Да, но на этот раз это касается наших отношений — наших с вами, — ответила Верина, как одна только Верина могла ответить. — Вам стоило бы увидеть, как она увлечена ими. Она верит, что все это сослужит вам хорошую службу.

— Что сослужит, мисс Таррант?

— То, о чем я ей сказала. Она уверена, что вы собираетесь стать одним из наших лидеров, что вы отлично умеете решать сложные вопросы и влиять на массы, что вы будете ярым бордом за наше восхождение и рано или поздно подниметесь к вершинам как один из наших поборников, и все это благодаря мне.

Рэнсом стоял, с улыбкой глядя на нее. В глубоком сиянии его глаз отражалось осознание недостижимости подобных лавров независимо от влияния Верины.

— И вы не хотите, чтобы я разубеждал ее?

— Я не хочу, чтобы вы лицемерили, — если только вы на самом деле не примете нашу сторону. Но я думаю, что было бы мило позволить уважаемой пожилой даме просто предаваться своим иллюзиям. Возможно, ей осталось совсем недолго. Как-то она сказала мне, что готова отправиться на покой, так что ваша свобода не слишком пострадает. Для нее это очень романтично — что вы южанин и прочее, и не слишком сочувствуете бостонским идеям, и вы встретили ее на улице и позволили ей узнать вас ближе. Она не верит, что я не смогу изменить вас.

— Не бойтесь, мисс Таррант, она будет полностью удовлетворена, — сказал Рэнсом со смешком, который, как он видел, она поняла лишь отчасти. От пояснений его избавило возвращение мистера Беррейджа, который доставил не только стакан воды для Верины, но и гладколицего румяного улыбающегося старого джентльмена в вельветовом жилете и с красиво зачесанными тонкими седыми волосами, которого он представил Верине. Рэнсом узнал в нем богатого и почтенного человека, известного своей гражданской сознательностью и широкой благотворительной деятельностью. Рэнсом прожил в Нью-Йорке достаточно долго, чтобы понимать, что одобрение этого человека является гарантом успеха, и отвернулся с тихим вздохом, вспомнив, что сам он относится к низшему классу. Он отвернулся, поскольку, как мы знаем, был приучен к тому, что так должен поступать джентльмен, беседовавший с дамой, после того как ей представили нового джентльмена. Однако через минуту, оглянувшись, он увидел, что молодой мистер Беррейдж явно не собирается оставить Верину наедине с выдающимся филантропом. Он подумал, что ему лучше пойти домой: он не знал, что может случиться на подобной вечеринке после того, как основная часть уже окончена. Однако через некоторое время он отказался от этой идеи, так как подумал, что у него еще может появиться шанс поговорить с Вериной. В любом случае он считал, что прежде всего обязан попрощаться с миссис Беррейдж. Ему хотелось знать, где остановилась Верина: он думал о том, чтобы встретиться с ней наедине, а не в столовой, полной миллионеров. Он решил, что хозяйка дома может знать это, и если ему удастся побороть свою робость и спросить ее, то она скажет ему. Он оглядел столовую, прошелся по нескольким гостиным, полным людей, и наконец снова заглянул в музыкальный зал. В нем было всего полдюжины пар, рассредоточенных между рядами опустевших стульев. Там он и увидел миссис Беррейдж, беседующую с Олив Чанселлор, которая, похоже, даже не двинулась со своего места перед сценой, где совсем недавно состоялся триумф Верины. Он настолько не ожидал встретить Олив, что даже опешил на мгновение, но быстро собрался, как подобает уроженцу Миссисипи. Он чувствовал, что Олив заметила его. Она смотрела на него так, будто надеялась, что никогда больше его не увидит. Миссис Беррейдж встала, когда он с поклоном пожелал ей доброй ночи, и Олив последовала ее примеру.

— Я так рада, что вы пришли. Она удивительная, не так ли? Она может сделать все, что захочет.

В первый момент он подумал, что пожилая леди испытывает к нему искреннее уважение. После короткого торжествующего молчания он сказал крайне осторожно:

— Да, мадам, я думаю, мне еще никогда не доводилось присутствовать на таком выступлении, которое очаровало бы меня настолько же, насколько сегодняшнее.

— Я рада, что вам понравилось. Я не знала, что и придумать, а это было многообещающим мероприятием для меня и для мисс Таррант. Мисс Чанселлор рассказывала мне, как они вместе работают, — это действительно прекрасно. Мисс Чанселлор — большой друг и коллега мисс Таррант. Мисс Таррант уверила меня, что ничего не может делать без нее. — После этого объяснения, повернувшись к Олив, миссис Беррейдж проворковала: — Позвольте мне представить вам мистера... представить мистера...

Но она забыла имя бедного Рэнсома, забыла, кто попросил отправить ему приглашение, и, поняв это, он пришел ей на помощь, объяснив, что он приходится кем-то вроде двоюродного брата мисс Олив, если только она не отреклась от него, и знает, какое впечатляющее партнерство представляет собой союз этих двух молодых леди.

— Я восхищаюсь вашим предприятием, а значит, и вами тоже, — сказал он с улыбкой своей родственнице.

— Вы восхищаетесь? Признаюсь, я не понимаю вас, — мгновенно отозвалась Олив.

— Что ж, сказать по правде, не только я!

— О да, конечно, я знаю. Именно поэтому... именно поэтому...

Речь миссис Беррейдж, собиравшейся сгладить трения между молодым человеком и ее собеседницей, также осталась незаконченной. Она хотела сказать, что именно поэтому он пришел сюда, но вовремя остановила себя, так как это было и без того очевидно. Бэзил Рэнсом видел, что такая женщина, как она, вполне способна перенести подобную неловкость, и почувствовал к ней еще большее уважение. Она была живой, свойской, немного нетерпеливой, и если бы она говорила не так быстро и в ней было больше мягкости, присущей матронам Юга, она напомнила бы ему тот тип женщин, которых он видел в прежние времена, еще до перемен на его родине, — умных, сильных, гостеприимных собственниц, вдов или старых дев, самостоятельно управлявших целыми плантациями.

— Раз вы ее кузен, то вместо того, чтобы уходить, принесите ей что-нибудь, чтобы она могла поужинать, — продолжила она с неуместным энтузиазмом.

В этот момент Олив внезапно села.

— Я очень благодарна вам, но я никогда не ужинаю. Я останусь в этой комнате — она мне нравится.

— Тогда позвольте мне прислать вам что-нибудь сюда или позвольте мистеру... вашему кузену остаться с вами.

Олив посмотрела на миссис Беррейдж странным умоляющим взглядом:

— Я очень устала, я хочу отдохнуть. Такие события очень меня утомляют.

—Ах, конечно, я представляю. Что ж, тогда побудьте немного в тишине, а я скоро вернусь к вам. — И, улыбнувшись на прощание Бэзилу Рэнсому, миссис Беррейдж удалилась.

Бэзил задержался немного, хотя видел, что Олив очень хочет избавиться от него.

— Я не побеспокою вас больше, чем потребует ответ на один мой вопрос, — сказал он. — Где вы остановились? Я хотел бы зайти повидать мисс Таррант. Я не говорю, что хотел бы повидать вас, поскольку не думаю, что это доставит вам удовольствие.

Он подумал, что мог бы получить их адрес у миссис Луны, — он лишь смутно представлял себе, где находится Десятая улица. Однако, так как он грубо обошелся с ней, она наверняка ему откажет. Но внезапно ему пришло в голову просто и открыто спросить об этом саму Олив. Он не мог прийти к Верине втайне от Олив, и она могла быть против. Он не видел ничего особенного в том, что они живут вместе, но ему пришло в голову, что мисс Чанселлор так невзлюбила его, потому что боялась, что он им помешает. И было ясно, что он может помешать. Впрочем, даже лучше спросить ее, чем кого-либо другого. По крайней мере, его вмешательство произойдет в соответствии с обычаями света.

Олив не обратила внимания на его замечание насчет того, как она отреагирует на его визит. Но почти тут же спросила, почему он считает необходимым встретиться с мисс Вериной Таррант.

— Вы ведь знаете, что вас недолюбливают, — добавила она тоном, в котором звучала такая мольба, что он не стал пытаться доказывать, что это не так.

Я не знаю, тронуло ли это Бэзила, но он сказал насколько мог примирительно:

— Я хотел бы поблагодарить ее за все то интересное, что узнал от нее сегодня.

— Если вы считаете проявлением благодарности то, что придете посмеяться над ней, что ж, она совершенно беззащитна перед вами. Думаю, вам приятно будет узнать это.

— Дорогая мисс Чанселлор, разве не вы ее защита — делая батарея ружей! — воскликнул Рэнсом.

— Но ведь она не принадлежит мне! — воскликнула в ответ Олив, вскакивая на ноги.

Она огляделась, как будто он слишком сильно надавил на нее; она задыхалась, как загнанное животное.

— Ваша защита заключается в том, что у вас иммунитет от нападения. Возможно, если вы не хотите сказать мне, где вы остановились, вы будете так добры и попросите саму мисс Таррант сделать это? Она ведь может прислать мне свою карточку с адресом?

— Мы живем на западе Десятой улицы, — сказала Олив и назвала номер. — Разумеется, вы вольны прийти, если хотите.

— О конечно же, волен! Почему бы и нет? Но я крайне признателен вам за эти сведения. Я попрошу ее прогуляться со мной, так что вы нас даже не увидите. — И он отвернулся от нее, чувствуя, что это просто невыносимо — ее манера заставлять его чувствовать, что он не прав.

Если женщины собирались именно так добиваться своих прав, то у них в руках огромная сила!

 ГЛАВА 29

На следующий день миссис Луна оказалась ранней пташкой, и ее сестра не могла понять, чем она обязана высочайшему визиту в одиннадцать утра. Впрочем, причина очень скоро открылась, когда Аделина поинтересовалась у Олив, не она ли обеспечила Бэзилу Рэнсому приглашение к миссис Беррейдж.

— Я? С какой стати мне это делать? — спросила Олив, почувствовав укол понимания, что его пригласила не Аделина, как она полагала.

— Я не знаю — ты же позвала его.

— Аделина Луна, когда такое было?! — воскликнула мисс Чанселлор, глядя на сестру убийственным взглядом.

— Только не говори, что ты забыла, как пригласила его к себе полтора года назад!

— Я не звала его — я лишь сказала, что если он окажется там, то может зайти.

— Да, я помню, как это было: он оказался там, и затем выяснилось, что ты его ненавидишь и пытаешься от него избавиться.

Мисс Чанселлор, как я уже сказал, поняла, почему Аделина пришла к ней в это время, вместо того, чтобы, как обычно, писать письма, и особенно после того, как получила накануне все необходимое ей внимание. Она пришла затем, чтобы выместить свое дурное настроение, которое, как Олив знала по опыту, часто толкало ее на необдуманные поступки. Ей казалось, что Аделина довольно сильно расстроена тем, что ей не удалось связать Бэзила Рэнсома узами брака, хотя она и сама рассчитывала на это, еще когда эти двое познакомились у нее на глазах в доме на Чарльз-стрит. Тогда миссис Луна, казалось, собиралась взять с него столько, сколько сможет, если это не потребует больших усилий с ее стороны. Олив спокойно приняла бы его в качестве шурина, поскольку в таком случае вред, который он мог бы принести, был бы довольно ограниченным и предсказуемым. Сейчас осязаемое присутствие в ее жизни этого молодого южанина могло навредить ей куда больше.

-- Я написала ему тогда по очень конкретной причине, — сказала она. — Я думала, что нашей матери хотелось бы, чтобы мы с ним познакомились. Но это было ошибкой.

— Откуда ты знаешь, что это ошибка? Готова поспорить, матери он бы понравился.

— Я имею в виду свое поведение. Я позволила своему представлению о долге слишком надавить на меня. Всегда позволяю. Долг должен быть очевидным, не следует самой гоняться за ним.

— Было ли очевидно, что ты в итоге окажешься здесь? — спросила миссис Луна, которая определенно была не в лучшем настроении.

Олив некоторое время изучала носки своих туфель.

— Я думала, что к этому времени ты выйдешь за него замуж, — просто ответила она.

— Выходи за него сама! С чего тебе в голову пришла такая идея?

— В первый раз ты мне написала о нем очень много. Ты писала, что он чрезвычайно внимателен и нравится тебе.

— Его желания — это одно, а мои — совсем другое. Я ведь не могу выходить за каждого мужчину, который за мной ухаживает и следует за мной по пятам? Иначе я бы уже стала мормонкой! — сказала миссис Луна.

Олив не стала спорить и просто сказала:

— Я была уверена, что это ты послала ему приглашение.

— Я, дорогая моя? Это совсем не соответствует моему отношению к нему.

— Значит, это она его послала.

— Кого ты имеешь в виду, говоря «она»?

— Миссис Беррейдж, конечно.

— Я подумала, ты говоришь о Верине, — вскользь заметила миссис Луна.

— Верина — ему? Но с какой стати? — Олив одарила сестру холодным взглядом, миссис Луна хорошо знала, что это за взгляд.

— А почему бы и нет — раз уж они знакомы?

— Она видела его лишь дважды до вчерашнего вечера. Вчера они встретились в третий раз, и она с ним поговорила.

— Это она так сказала?

— Она рассказывает мне все.

— Ты так уверена?

— Аделина Луна, что ты имеешь в виду? — пробормотала мисс Чанселлор.

— Ты так уверена, что вчера они встретились только в третий раз? — продолжила мисс Луна.

Олив вскинула голову и оглядела сестру от шляпки до подола платья:

— Ты не имеешь права делать такие намеки, пока не знаешь наверняка!

— О, я-то знаю — я в любом случае знаю побольше тебя!

И миссис Луна, сидя рядом со своей вдруг замкнувшейся сестрой у окна большой жаркой темной гостиной интерната на Десятой улице, где перед камином лежал коврик с изображением ньюфаундленда, спасающего тонущего ребенка, а стены украшал ряд цветных литографий, поделилась с ней ощущением, которое возникло у нее вчера, — ощущением, что Бэзил Рэнсом искренне заинтересовался Вериной Таррант. Должно быть, это Верина уговорила миссис Беррейдж послать ему приглашение и попросила не рассказывать об этом Олив, иначе Олив бы помнила об этом — разве нет? Не стоило и говорить, что миссис Беррейдж сама послала ему приглашение, она ведь даже не знала о его существовании. Бэзил Рэнсом сам сказал, что не был знаком с миссис Беррейдж. Миссис Луна в курсе, с кем он был знаком, а с кем не был, или, во всяком случае, могла с уверенностью сказать, что члены «Клуба по средам» не относятся к тому типу людей, с которыми Бэзил Рэнсом водит знакомство. Одна из причин, почему она не хотела вступать с ним в более близкие отношения, как раз и заключалась в его крайнем недружелюбии. Предположение, что только Верина могла послать ему приглашение, было самым вероятным. В любом случае Олив может легко узнать это у нее или, если она боится, что та скажет неправду, спросить у миссис Беррейдж. Вполне возможно, что Верина застала миссис Беррейдж врасплох своей просьбой и та сама придумала какое-то объяснение. Поэтому Олив лучше поверить, что Верина скрыла, что он будет присутствовать на собрании, и у нее на то были свои причины.

Боюсь, вчерашнее замечание Рэнсома о том, что миссис Луна потеряла голову, было недалеко от истины. Потому что если бы она не была в этот момент ослеплена злостью, то поняла бы, в какой ужас привела свою сестру, походя обвинив во лжи разом Верину и миссис Беррейдж. Неужели люди лгут так, как утверждает миссис Луна? Олив старалась никогда не лгать и полагала, что люди, которые ей нравятся, поступают так же. Она не могла поверить, что Верина намеренно обманула ее. Возможно, миссис Луна в более спокойный час догадалась, что Олив решит, будто причиной увлечения Бэзила Рэнсома Вериной служит его размолвка с Аделиной. Так она и старалась сейчас представить дело мисс Чанселлор. Олив внимательно слушала, отчетливо чувствуя опасность, для чего ей вовсе не требовались откровения Аделины, так как это чувство посетило ее еще вчера. Также она видела, что Аделина выдумала эту размолвку. Мистер Рэнсом был явно увлечен Вериной, но жестокосердие миссис Луны тут было ни при чем. Олив поняла, что отношения в данном случае складываются куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Она не стала озвучивать свою версию, согласно которой Аделина по непонятным причинам пыталась завлечь Бэзила Рэнсома и потерпела неудачу, затем, видя, что он обратил внимание на Верину, обозлилась и решила навредить и ему, и девушке. И она могла этого добиться, если бы заставила Олив вмешаться. У Олив было огромное желание вмешаться, но вовсе не из-за того, что ее волновало унижение Аделины. Не могу поручиться, что Олив не считала фиаско сестры еще одним примером ее абсолютной никчемности и не презирала ее за это. Она понимала, что желание завлечь мужчину вполне естественно, и в то же время считала, что очень неблагородно не признаваться в попытке это сделать в случае поражения. Эти выводы Олив оставила при себе, но все же заявила сестре, что не понимает, в чем ущемлены интересы Аделины в таком случае. Как ей могло повредить то, что он переключил свое внимание на Верину? Что ей за дело до Верины?

— О, Олив Чанселлор, как ты можешь задавать такие вопросы? — смело ответила миссис Луна. — Ведь Верина — все для тебя, а ты все для меня. И не сделает ли тебя несчастной попытка — удачная попытка — забрать у тебя Верину? Неужели ты думаешь, что я не буду сочувствовать тебе и так же страдать?

Я уже говорил, что Олив старалась никогда не лгать, но при этом она старалась держать правду при себе, если это позволяло не усугублять ситуацию. Поэтому она не сказала: «Боже мой, Аделина, ну и чушь! Ты сама знаешь, что ненавидишь Верину, и будешь только рада, если она исчезнет!» Она ответила лишь:

— Что ж, я понимаю, хотя это очень спорно.

Она хорошо понимала, что миссис Луна была готова помочь ей помешать Бэзилу Рэнсому добиться своей цели. И тот факт, что ее помощь продиктована злобой, а не нежными чувствами по отношению к сестре и ее подруге, не делал это подспорье менее желательным перед лицом реальной опасности. У Олив были дурные предчувствия, впрочем они у нее были всегда. Но возможно, Аделина что-то видела, и что, ради всего святого, она имела в виду, говоря о тайных встречах Верины? Когда она спросила об этом, миссис Луна сказала лишь, что это не точная информация и в любом случае она не шпионит за ним, но прошлой ночью он при ней открыто восторгался этой девушкой и тем, как она держится перед публикой. Конечно, ему не по душе ее идеи, но он достаточно самоуверен, чтобы считать, что она от них откажется. Возможно, он просто пытался уязвить ее — как будто ей есть до этого дело! Все будет зависеть от самой девушки. Конечно, если есть вероятность, что Верина попадется на его удочку, Аделина должна посоветовать Олив быть внимательнее; просто обязана поделиться своими впечатлениями, независимо от того, получит ли за это хоть какую-то благодарность. Она лишь хотела предостеречь, и только Олив могла принять такую информацию настолько прохладно, чем страшно разочаровала ее.

Этот упрек вовсе не уменьшил холодность мисс Чанселлор. Она прекрасно понимала, что никогда не показывала Аделине, насколько важно для нее было спасти Верину от такой опасности, и никогда не рассматривала ее в качестве хранительницы своей подруги. Поэтому ее ошеломило откровенное предложение миссис Луны сообща расстроить планы Верины. Олив призвала на помощь все свое хладнокровие, чтобы развеять это впечатление, и хотя таким образом могла навлечь на себя гнев сестры, она лучше разочарует ее, чем окажется в ее власти, — тем более понимая, что Аделина хочет извлечь из этого дела какую-то выгоду для себя!

 ГЛАВА 30

Миссис Луна была бы еще меньше удовлетворена тем, как Олив восприняла предложенную помощь, если бы знала, сколько секретов могла поведать ей эта скрытная молодая женщина в ответ. Вся жизнь Олив служила поводом для сплетен. Она почувствовала это, когда наконец уединилась в своей комнате после визита сестры. У нее было время на раздумья: Верина ушла с мистером Беррейджем, который прошлым вечером пригласил ее прокатиться рано поутру. У Олив и Верины были дела пополудни, главное из которых — встреча с группой верных людей в доме одного из местных лидеров. Олив умчит Верину туда сразу же после ланча. Она тешилась мыслью, что сумеет организовать их время так, что когда бы ни зашел Бэзил Рэнсом, ему не удастся застать их дома. Она прекрасно помнила, что ей пришлось сообщить ему их адрес в тот вечер у миссис Беррейдж. Она также собиралась попросить Верину вернуться с ней в Бостон как можно скорее — а именно завтра утром. Был разговор о том, чтобы после отъезда Олив она осталась на несколько дней у миссис Беррейдж. Но Верина немедленно отказалась от этого предложения, увидев, как сильно оно взволновало ее подругу. Олив приняла эту жертву, и их визит в Нью-Йорк был в итоге урезан до четырех дней, один из которых, когда, по ее мнению, Бэзил Рэнсом должен был посетить их, мисс Чанселлор тоже собиралась отсечь. Она еще не сказала об этом Верине. Она немного колебалась, чувствуя уколы совести из-за уступок, на которые подруга уже пошла ради нее. Верина шла на уступки с такой щедростью, что сердце замирало от восхищения даже у тех, кто просил о них. И ни разу на памяти Олив она не попросила ничего взамен, независимо от усилий, которые требовались для выполнения ее обещаний. Ей очень понравилась идея провести неделю под крышей дома миссис Беррейдж. Она сказала, что ее мать умрет счастливой, зная об этом, хотя, конечно, пока ничто не предвещало, что миссис Таррант собирается умирать. Однако, увидев, как холодно Олив отнеслась к этому, как она колебалась и обдумывала это предложение, Верина с самой милой улыбкой пообещала отказаться. Олив знала, что это означает для нее, насколько сильна в ней тяга к удовольствиям, несмотря на увлечение их общей целью, их делом жизни, которое сейчас, как она чувствовала, перешло в стадию реализации. И уколы совести были так чувствительны оттого, что Олив требовала еще одного акта отречения, зная, что сейчас им нечего опасаться и Верина уже доказала свою благонадежность.

Тем не менее Олив кляла себя слепой идиоткой за то, что согласилась привезти Верину в Нью-Йорк даже так ненадолго. Верина прыгала от радости, получив неожиданное приглашение от миссис Беррейдж, — странная идея для человека с такими приземленными интересами, но все же выглядело это довольно убедительно. Первой реакцией Олив был, как всегда, инстинктивный страх. Но позже она отвергла его как недостойный. Она решила, хотя ничего нового в этом решении не было, что ради выполнения своей миссии они должны быть готовы столкнуться с чем угодно. Это прекрасная возможность сделать вклад в репутацию и авторитет Верины, ради чего можно отбросить смутные сомнения. Обычные страхи и опасения Олив к тому времени канули в небытие. Бэзил Рэнсом уже сто лет не подавал признаков жизни, и Генри Беррейдж, без сомнений, успокоился еще до того, как они отбыли в Европу. Если его мать решила, что может использовать Верину для развлечения гостей на своей большой вечеринке, она, по крайней мере, действовала из добрых побуждений, поскольку хотела, чтобы он женился на дочери Селы Тарранта, не больше, чем в прошлом году. И потому они должны были сделать доброе дело для блуждающих во тьме, в самой глубокой тьме высшего общества. Возможно, они разозлят их, но и это пойдет им на пользу. К тому же самолюбие Олив не могла не тешить мысль о том, чтобы появиться в кругу наиболее уважаемых жителей Нью-Йорка в качестве светской дамы, важной представительницы Бостона, вдохновителя, коллеги и помощницы одной из самых оригинальных девушек своего времени. И менее всего она ожидала встретить у миссис Беррейдж Бэзила Рэнсома. Она верила, что они без труда смогут провести четыре дня в городе, население которого составляет более миллиона человек, и обойтись без подобного столкновения. Но все же оно произошло, хотя и не предвещало никаких серьезных последствий. И, стиснув зубы, Олив заставила себя встряхнуться, хоть это и далось ей тяжело. Ничего, она выкарабкается из этой ловушки судьбы, отделавшись разве что легким испугом. Генри Беррейдж был очень предупредителен, но она по какой-то причине больше не боялась его. Разумеется, ему пришлось быть очень вежливым с ними, после того как его мать заставила их буквально сорваться с места и приехать. Олив думала о нем как об их защитнике. Ведь, как она вспомнила теперь с облегчением, после его утренней поездки с Вериной в Центральный парк и посещения Музея искусств этим же вечером они собирались поужинать с ним в «Дельмонико»[37] (он должен был пригласить еще одного джентльмена) и после отправиться в оперу. И, представив себе, что почувствует Бэзил Рэнсом, явившись на Десятую улицу и обнаружив, что они упорхнули, а также не испытывая особого рвения тут же оказаться в бостонском поезде, она достаточно спокойно дала мистеру Рэнсому их адрес.

 Верина вошла к ней в комнату незадолго до ланча, чтобы сказать, что уже вернулась. И пока они сидели там, в ожидании гонга, призывающего к трапезе, она рассказывала подруге о своих приключениях с мистером Беррейджем, расписывая красоту парка, великолепие музея, а также удивительную осведомленность молодого человека обо всех экспонатах, которые там содержатся, резвость его лошадей, мягкость его английской двуколки, удовольствие от быстрой езды по твердым как мрамор дорогам, развлечения, которые он обещал им этим вечером. Олив слушала ее, храня напряженное молчание. Она видела, как сильно Верина увлечена, и, конечно же, не позволила бы ей зайти так далеко, если бы не знала о том, что это просто фаза, через которую та должна пройти.

 — Мистер Беррейдж намекал на любовь к тебе? — спросила наконец мисс Чанселлор без тени улыбки.

 Верина сняла шляпку, чтобы поправить перо, и когда она вновь надела ее на голову, то поднятые руки образовали рамку вокруг лица. Она сказала:

— Да, я думаю, это было ради любви.

Олив ожидала, что она расскажет больше, расскажет, как она вела себя с ним, как поставила его на место, дала ему понять, что этот вопрос решен уже очень давно. Но Верина не стала распространяться на эту тему, а Олив не настаивала, сознавая, что в таких отношениях, какие сложились между ними, требуется уважать свободу каждой стороны. Она никогда не нарушала свободу Верины и, разумеется, не собиралась делать это сейчас. Ей было интереспо, намерен ли Генри Беррейдж начать все сначала и возможно ли, что его мать, приглашая их, действовала в его интересах. Лишь одно было хорошо: слушая его весь вечер, Верина не могла говорить с Бэзилом Рэнсомом. А мистер Беррейдж, сажая их в экипаж вчера, сказал, что теперь полностью обратился в их веру. Но Олив вновь одолевало чувство беспомощности и уныние, и она задавалась вопросом, почему Верина должна слушать кого-то еще, кроме Олив Чанселлор. Когда она увидела, какой радостной ее подруга вернулась с прогулки, то вспомнила, что единственное слабое место Верины она обозначила сама, когда они только начали жить вместе. Тогда она сказала: «Я открою тебе, в чем твоя проблема: ты не ненавидишь мужчин как класс!» И Верина ответила на это: «Что ж, нет, я не ненавижу мужчин, когда они приятны!» Как будто концентрированная жестокость может быть приятной! Олив ненавидела их тем больше, чем приятней они были. Немного погодя, уже покончив с воспоминаниями, она заметила, говоря о Генри Беррейдже:

— Он не имеет права! Это недостойно, после всего, что он заставил тебя чувствовать тогда в Кембридже, когда изводил и мучил тебя.

— О, я не показала ему, что я чувствую, — весело сказала Верина. — Я учусь притворяться, — добавила она тут же. — Думаю, тебе тоже приходится это делать. Я притворяюсь, что ничего не замечаю.

В этот момент прозвучал гонг, и две молодые женщины прикрыли уши, глядя друг на друга — Верина с улыбкой, а Олив с выражением стоического терпения. Когда они вновь смогли разговаривать, последняя внезапно спросила:

— Как получилось, что миссис Беррейдж пригласила мистера Рэнсома на тот вечер? Он сказал Аделине, что никогда прежде ее не видел.

— О, я попросила ее отправить ему приглашение — после того, как она написала мне, чтобы поблагодарить, когда мы окончательно решили приехать. Она спросила меня в письме, есть ли у меня друзья в городе, которым я хотела бы отправить приглашения, и я упомянула мистера Рэнсома.

Верина сказала это, не колеблясь ни секунды, и единственным признаком ее смущения было то, что она поднялась со стула, таким образом уходя от внимательного взгляда Олив. Она легко справилась с замешательством, потому что была рада возможности сказать об этом. Она хотела быть как можно проще в отношениях с подругой, и, разумеется, это стало сложнее с тех пор, как она начала скрывать кое-что от нее. Она хотела по возможности скрывать как можно меньше и чувствовала, что исправляет свою вину, отвечая на вопрос Олив так быстро.

— Ты даже не сказала мне об этом, — тихо заметила мисс Чанселлор.

— Я не хотела этого делать. Я знаю, что он тебе не нравится, и подумала, что это причинит тебе боль. Но я хотела, чтобы он был там, — хотела, чтобы он услышал это.

— Какое это имеет значение — зачем тебе беспокоиться о нем?

— О, потому что он так серьезно настроен против нас!

— Откуда ты знаешь это, Верина?

В этот момент Верина заколебалась. В конце концов, не так-то просто оказалось скрывать как можно меньше. Похоже, что следует либо говорить все, либо все скрывать. Пока что она утаивала визит Бэзила Рэнсома в Монаднок-Плейс за недомолвками и умолчаниями, и это был ее единственный секрет. Она надеялась, что Олив не станет давить на нее своими расспросами. К тому же теперь, когда ее секрет оказался под угрозой, она почувствовала, что он стал ей очень дорог. Она мысленно взмолилась, чтобы Олив не давила на нее. Ведь было ужасно, просто невозможно пытаться защитить себя, прибегнув ко лжи. Тем не менее она должна была что-то ответить, и то, что она воскликнула, гораздо быстрее, чем могло бы показаться читающему описанные мною размышления, похоже, было принято за правду:

— О, просто у него на лице все написано! Он же вылитый реакционер!

Верина прошла к туалетному зеркалу, чтобы убедиться, что надела шляпку как следует, и Олив медленно поднялась, как человек, который совершенно не голоден.

— Реакционер он или нет — ради всего святого, забудь о нем! — таков был ответ мисс Чанселлор, и Верина чувствовала, что она сказала не все, что хотела.

Она надеялась, что та согласится пойти на ланч, поскольку сама была откровенно голодна. Она даже боялась, что у Олив появилась мысль, которую та боится высказать, опасаясь страшных последствий.

— В конце концов, Верина, ты же знаешь, что это не наша настоящая жизнь, это не наша работа, — продолжила Олив.

— О нет, конечно же нет, — сказала Верина, даже не пытаясь притворяться, что не знает, что имеет в виду Олив. Однако тут же спросила: — Ты имеешь в виду общение с мистером Бер-рейджем?

— Не только это, — резко сказала Олив, глядя на нее. — Откуда ты узнала его адрес?

— Чей адрес?

— Мистера Рэнсома — чтобы миссис Беррейдж могла пригласить его?

Мгновение они простояли, глядя друг на друга.

— Он был в его письме.

После этих слов лицо Олив приобрело такое выражение, что ее подруга тут же кинулась к ней и взяла за руку. Но тон оказался вовсе не таким, как ожидала Верина, когда Олив ответила с холодным удивлением.

— О, так вы переписываетесь! — сказала она с огромным усилием воли.

— Он написал мне один раз — я не говорила тебе, — ответила Верина с улыбкой.

Она чувствовала, как странно тревожные глаза подруги пытаются заглянуть глубоко в ее душу. Еще немного, и они достигнут самого дна. Что ж, пусть, она уже не так сильно переживает за свой секрет. Но Верина так и не узнала, что поняла Олив: та лишь сказала, что им пора идти вниз. Когда они спускались по лестнице, она взяла мисс Чанселлор за руку и почувствовала, что та дрожит.

Безусловно, в Нью-Йорке было много людей, заинтересованных в их движении, и Олив заранее запланировала визиты, которые заняли весь день. Все хотели встретиться с ними и дать возможность другим тоже с ними встретиться. Главным местом, которое им нужно было посетить сегодня, оказался дом миссис Кроучер на Пятьдесят шестой улице, где было организовано неофициальное собрание группы сочувствующих, которые не могли простить ей, что она выступала вчера перед кругом, куда им не было доступа. Разумеется, эти люди сильно отличались от тех, к кому она обращалась у миссис Беррейдж, и Верина тяжело вздохнула про себя, подумав беспомощно, что в этом большом и сложном мире так много всего. От нее требовалось повторить речь, на этот раз для единомышленников. Она ж ответила, что Олив сама занималась организацией и что та речь должна была привлечь внимание людей неподготовленных, тогда как друзья миссис Кроучер, хотелось бы надеяться, пребывают на более высокой ступени. Она была очень осторожна, понимая, что Олив сейчас стремится как можно скорее покинуть город, и не хотела сказать ничего, что заставило бы их задержаться. Почувствовав ее дрожь, пока они спускались к ланчу, Верина с болью поняла, как подруга привязана к ней и как сильно она будет страдать от малейших изменений. Первое, что Верина сказала, когда они отправились в экипаже наносить визиты, было то, что ее переписка с мистером Рэнсомом, как назвала это подруга, состояла всего лишь из одного его письма. К тому же очень короткого. Оно пришло чуть больше месяца назад. Олив знает, что она получает письма от джентльменов, и она не понимает, почему должна придавать такое большое значение этому посланию. Мисс Чан-селлор сидела, откинувшись на подушки, неподвижная и очень мрачная, и следила за девушкой одними глазами.

— Ты сама придаешь ему большое значение. Иначе ты сказала бы мне.

— Я знала, что тебе это не понравится, потому что тебе не нравится он.

— Я не думаю о нем, — сказала Олив. — Он ничего для меня не значит. — Затем она неожиданно добавила: — Ты считаешь, я избегаю того, что мне не нравится?

Верина не могла сказать, что так оно и есть, хотя непохоже, что Олив права, утверждая, будто ничего не принимает близко к сердцу: то, как она полулежала рядом с ней, бледная и слабая, словно раненое животное, определенно доказывало обратное.

— Ты просто пугаешь меня, страдая так сильно, — ответила она немного погодя.

Мисс Чанселлор поначалу ничего не ответила на это, но вскоре сказала, с той же .интонацией:

— Да, ты можешь заставить меня.

Верина взяла ее за руку:

— Я никогда не сделаю этого, пока не пройду через это сама.

— Ты не создана для страданий — ты создана для удовольствия, — сказала Олив почти тем же тоном, каким когда-то говорила ей, что ее проблема в том, что она не ненавидит мужчин как класс, — тоном, говорившим, что противоположное поведение было намного более естественным и, возможно, более достойным.

Наверное, так оно и есть, но Верина не могла найти себе оправдания. Она чувствовала это, глядя в окно экипажа на яркий, прекрасный город, где все казалось таким огромным, где все находилось в движении, магазины сияли роскошью, женщины одевались так необычно, и знала, что все эти вещи будоражат ее любопытство и все ее существо.

— Что ж, думаю, мне нечего возразить, — заметила она, глядя на Олив с нежностью и невыразимой жалостью.

Та поднесла ее руку к своим губам и задержала на мгновение. Этим движением она как бы говорила: как я могу не бояться потерять тебя, когда ты так мила и послушна? Эти слова, однако, так и не были произнесены вслух. Олив сказала нечто другое:

— Верина, я не понимаю, почему он написал тебе.

— Он написал мне, потому что я ему нравлюсь. Возможно, ты скажешь, что не понимаешь, почему я ему нравлюсь, — продолжила девушка со смехом. — Я понравилась ему с первого раза, когда он меня увидел.

— О, еще тогда! — пробормотала Олив.

— И еще больше со второго.

— Он сказал тебе это в письме? — спросила мисс Чанселлор.

— Да, моя дорогая, он сказал это. Разве что выразился намного изящнее. — Верина была очень рада, что сказала об этом, ведь письмо Бэзила Рэнсома действительно оправдывало ее.

— Я это предвидела — это я и предсказывала! — воскликнула Олив, закрывая глаза.

— Ты ведь, кажется, сказала, что не ненавидишь его.

— Это не ненависть — только ужас. Это все, что есть между вами?

— Как, Олив Чанселлор, что ты такое думаешь? — спросила Верина, чувствуя себя страшной трусихой.

Через пять минут она сказала Олив, что, если ей это доставит удовольствие, они могут покинуть Нью-Йорк завтра утром, не дожидаясь четвертого дня. И, сделав это, она почувствовала себя намного лучше, особенно когда увидела, с какой благодарностью Олив посмотрела на нее, с какой готовностью ответила на это предложение, сказав:

— Конечно, если ты действительно понимаешь, что это все не для нас — что это не наша настоящая жизнь! — И с этими словами и с невероятно слабым неопределенным поцелуем, как будто боясь, что подруга будет ему противиться, она приняла эту жертву.

В конце концов, один день ничего не значит. Так было решено, что они уезжают. Верина не могла закрыть глаза на то, что целый месяц была с подругой не до конца откровенной, и потому, даже если она будет жалеть, что их поездка в Нью-Йорк оказалась еще короче, чем предполагалось, даже если из-за этого она не сможет встретиться с Бэзилом Рэнсомом, это все равно будет лучше, чем рассказать Олив, что письмо — это не все, что было между ними. Что был еще его визит, и их долгий разговор, и еще прогулка, которые она скрывала так долго. И что такого она упустит, не встретившись с Рэнсомом? Неужели так приятно общаться с джентльменом, который только и хочет, что дать тебе знать, — а почему он этого хочет так сильно, Верина не могла понять, — что считает тебя глупышкой? Олив возила ее с места на место, и в конце концов она забыла обо всем, кроме настоящего времени, громадности и разнообразия Нью-Йорка, и удовольствия от езды в карете с шелковыми подушками, и новых лиц, и выражений любопытства и симпатии, уверений, что ею интересуются и следуют за ней. К этому примешивалось сладкое предвкушение ужина в «Дельмонико» и немецкой оперы. В Верине было достаточно эпикурейства, чтобы при таких обстоятельствах жить сегодняшним днем. 

 ГЛАВА 31

Вернувшись со своей спутницей в апартаменты на Десятой улице, Верина увидела на столике в передней две записки. Одна из них, как она поняла, была адресована мисс Чанселлор, а другая — ей. Они были написаны разным почерком, но оба почерка она узнала. Олив стояла позади нее на ступенях и просила кучера прислать за ними экипаж через полчаса — они оставили себе время только на то, чтобы переодеться. Так что Верина просто взяла свою записку и поднялась к себе в комнату. По пути она подумала, что все время знала, что эта записка будет там, и чувствовала себя немного предательницей. Если она могла весь день колесить по Нью-Йорку и забыть о том, что впереди ее ждут трудности, это не меняло того, что трудности действительно возникнут и в любой момент могут заявить о себе, — и решить их, просто уехав обратно в Бостон, невозможно. Через полчаса, когда она ехала по чересчур людной в этот день Пятой авеню вместе с Олив, разглаживая свои светлые перчатки, мечтая о том, чтобы ее веер был немного изящнее, и любуясь ярко освещенными улицами, никто не смог бы доказать, что своим талантом и неординарностью она обязана тому, что в ее венах течет кровь Таррантов. Когда дамы подъехали к одному из знаменитых ресторанов, у дверей которого их обещал встретить мистер Беррейдж, Верина весело и непринужденно сообщила Олив, что мистер Рэнсом заходил, пока их не было дома, и оставил записку, в которой было множество комплиментов для мисс Чанселлор.

— Это исключительно ваше личное дело, моя дорогая, — ответила Олив, с меланхоличным вздохом оглядывая Четырнадцатую улицу, которую они в этот момент проезжали.

Для Верины не было новостью, что при своем стремлении к справедливости во всем в некоторых случаях Олив просто ничего не могла с собой поделать. Она подумала, что со стороны подруги было уже поздно говорить, что письма Бэзила Рэнсома касаются только той, кому они адресованы. Ведь еще вчера во время их поездки его родственница продемонстрировала обратное. Верина решила, что подруга должна узнать все, что ей следовало знать об этом письме. Спрашивая себя, не будет ли хуже, если она расскажет больше, чем та хочет знать, Верина продолжила:

— Он принес его с собой, — видимо, написал заранее, на случай если не застанет меня. Он просит о встрече завтра — говорит, что хочет о многом поговорить. Предлагает увидеться в одиннадцать утра и надеется, что мне будет удобно встретиться с ним в это время. Он думает, что в это время дня у меня не будет важных дел. Конечно, наше возвращение в Бостон все меняет, — спокойно добавила Верина.

Мисс Чанселлор немного помолчала и затем ответила:

— Да, если только ты не пригласишь его проехаться с тобой на поезде.

— Ох, Олив, какая ты злая! — воскликнула Верина с искренним удивлением.

Олив не могла оправдать свою злость тем, что Верина говорила так, будто разочарована данным обстоятельством, потому что это было бы неправдой. Поэтому она просто заметила:

— Не знаю ничего стоящего, что он может тебе сказать.

— Конечно, не знаешь — он же еще ничего не сказал! — сказала Верина со смехом, показывая, что все это не имеет для нее никакого значения.

— Если мы останемся, ты встретишься с ним в одиннадцать? — поинтересовалась Олив.

— Почему ты об этом спрашиваешь теперь, когда я уже решила не придавать этому значения?

— Ты считаешь, что с твоей стороны это огромная жертва?

— Нет, — мягко сказала Верина. — Но я признаю, что мне любопытно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я бы хотела услышать мнение другой стороны.

— О боги! — пробормотала Олив, поворачиваясь к ней лицом.

— Ты же знаешь, что я никогда его не слышала, — улыбнулась Верина своей побледневшей подруге.

— Ты хочешь услышать обо всех гнусностях этого мира?

— Нет, не в этом дело. Чем больше он скажет, тем лучше для меня. Я думаю, я могла бы встретиться с ним.

— Жизнь слишком коротка. Оставь его таким, какой он есть.

— Что ж, — продолжила Верина, — мне безразлично, удалось ли мне заставить поменять взгляды многих из тех, кто был для меня более интересен, чем он. Но заставить его согласиться с двумя-тремя моими доводами было бы для меня важнее всего сделанного до сих пор.

— Тебе не стоит вступать в противоборство, если условия не равны. А в случае с мистером Рэнсомом они не равны.

— Да, не равны, потому что правда на моей стороне.

— Что значит эта правда для мужчины? Разве их грубость дана им не для того, чтобы забыть о правде?

— Я не думаю, что он грубый. Но хотела бы в этом убедиться наверняка, — весело сказала Верина.

Олив ненадолго прикрыла глаза, затем отвернулась и невидящим взором уставилась в окно экипажа, и Верине подумалось, что ее подруга немного странно выглядит для человека, который едет ужинать в «Дельмонико». Как она беспокоится из-за всего на свете, как трагично все воспринимает. Как она тревожна, подозрительна и подвержена малейшему влиянию! За время их долгого знакомства Верина научилась уважать многие странности Олив. Они доказывали глубину и преданность ее натуры и были настолько неотделимы от ее благородства, что Верина редко решалась их критиковать. Но сейчас серьезность Олив настолько не гармонировала с окружающей действительностью, что казалась фальшивой нотой. И она была очень рада, что не рассказала ей о визите Рэнсома в Монаднок-Плейс. Если она так переживает из-за того, что ей известно, от скольких переживаний избавило ее это неведение! Сейчас Верина считала, что ее знакомство с мистером Рэнсомом было самым коротким, поверхностным и незначительным из всех возможных.

Этим вечером Олив Чанселлор смогла как следует познакомиться с Генри Беррейджем. У нее были для этого свои причины, и в следующие несколько часов куда больше, чем этим маленьким праздником под его председательством в зале, полном блестящей публики, где французские официанты скользили по густым коврам, чем компаниями знаменитостей за соседними столиками, и даже больше, чем волшебной музыкой «Лоэнгрина»[38], она была увлечена классификацией и сравнительным анализом, суть которых следует пояснить для читателя. Хотя ее беспристрастность может показаться сомнительной, мне приятно отметить, что по возвращении из оперы она справедливо признала, что Верина очень скоро рассказала ей о записке Бэзила Рэнсома. Вместе с Вериной она проследовала в ее комнату. На обратном пути девушка говорила только о музыке Вагнера, о солистах, об оркестре и о том огромном удовольствии, которое она получила. Олив видела, как сильно ей понравился Нью-Йорк, где подобные удовольствия ждали на каждом шагу.

— Что ж, мистер Беррейдж был действительно очень добр к нам — он был сама предупредительность, — сказала Олив и слегка покраснела, увидев, как Верина взглядом поблагодарила ее за то, что она признала положительные качества мужчины.

— Я очень рада, что тебя это так впечатлило, потому что мне кажется, мы были немного резки с ним сегодня. — Это «мы» Верина произнесла ангельским голоском. — Он был так внимателен к тебе, дорогая, что прямо-таки забыл обо мне. Он смотрел на тебя так нежно. Дорогая Олив, вот бы тебе выйти за него... — И мисс Таррант, будучи в прекрасном настроении, обняла по-другу, чтобы сдержать свою легкомысленность.

— Он все еще хочет, чтобы ты осталась здесь. Они не передумали, — заметила Олив, повернувшись к ящику, из которого взяла письмо.

— Неужели это он тебе так сказал? Мне он не говорил ничего об этом.

— Когда мы зашли сюда днем, я нашла эту записку от миссис Беррейдж. Тебе лучше прочесть ее. — И она передала вскрытое письмо Верине.

В нем говорилось, что миссис Беррейдж не может смириться с тем, что Верина откажется от визита, на который она и ее сын так рассчитывали. Она была уверена, что они смогут сделать его таким же интересным для мисс Таррант, каким он будет для них. Она, миссис Беррейдж, чувствовала, что не услышала и половины того, что хотела узнать о взглядах мисс Таррант, и что очень многие, слышавшие ее речь, пришли на следующий день с вопросом, возможно ли еще раз встретиться с оратором и пообщаться с ней на самые животрепещущие темы. Она очень надеялась, что даже если молодые леди не переменят своего решения насчет этого визита, то они смогут хотя бы остаться еще ненадолго и позволить ей устроить неформальную встречу, дабы просветить эти жаждущие души. Может ли она хотя бы обсудить этот вопрос с мисс Чанселлор? Она предупреждала, что все так же будет настаивать на визите. Могут ли они встретиться на следующий день и может ли миссис Беррейдж попросить, чтобы эта встреча состоялась именно в ее доме? Она должна сообщить мисс Чанселлор кое-что очень важное и секретное, и лучше всего это будет сделать именно под крышей дома миссис Беррейдж. Она пришлет за мисс Чанселлор экипаж в любое удобное время. Она уверена, что их беседа будет очень плодотворной.

Верина очень внимательно прочла это письмо. Оно показалось ей очень загадочным и подтвердило мысль, к которой она пришла прошлым вечером, — что у нее сложилось неверное мнение об этой умной, светской и любопытной женщине во время визита той в Кембридж. Она отдала письмо Олив и сказала:

— Вот почему он как будто не был уверен, что мы уезжаем завтра. Он знал, что она это написала, и думает, что это нас задержит.

— Да, и если я скажу, что оно может нас задержать, будешь ли ты считать меня ужасно непоследовательной?

Верина с искренним непониманием посмотрела на нее, и чувство, что это очень странно, что Олив теперь хочет задержаться, было едва ли не сильнее, чем удовольствие от того, что они останутся здесь еще немного. Наконец она сказала откровенно:

— Тебе не нужно будет уговаривать меня согласиться. С моей стороны глупо было бы прикидываться, что мне здесь не нравится.

— Я думаю, что, вероятно, просто обязана встретиться с ней, — задумчиво проговорила Олив.

— Как мило, должно быть, иметь общий секрет с миссис Беррейдж! — воскликнула Верина.

— Он не будет секретом для тебя.

— Дорогая, ты не должна посвящать меня в него, если не хочешь, — продолжила Верина, думая о собственной тайне.

— Я думала, мы собирались делиться всем. Оказывается, так планировала поступать только я.

— Ах, не говори о планах! — печально воскликнула Верина. — Если мы все-таки не уезжаем завтра, глупо что-то планировать. В ее письме многое недосказано, — добавила она, так как Олив явно пыталась прочесть на ее лице, настроена ли Верина потворствовать такому желанию миссис Беррейдж, и ощущение было довольно неловкое.

— Я думала над этим весь вечер, и, если ты сейчас согласишься, мы остаемся.

— Дорогая, какая же у тебя сила духа! Весь вечер — пока мы наслаждались этими великолепными блюдами, пока мы наслаждались «Лоэнгрином»! Так как я вовсе не думала об этом, то решить должна ты. Ты же знаешь, я соглашусь на все.

— А ты согласишься пожить у миссис Беррейдж, если она скажет мне что-то такое, что я сочту убедительным?

Верина рассмеялась:

— Знаешь, это на нас совсем не похоже!

Олив помолчала немного и затем ответила:

— Не думаю, что смогу забыть это. Если я предлагаю что-то изменить, то только потому, что иногда мне кажется: что угодно будет лучше, чем то, что похоже на нас. — Это было сказано довольно путано и с такой меланхолией, что Верина вздохнула с облегчением, когда ее подруга добавила, что сейчас она, должно быть, считает ее странной и непоследовательной, так как это дало ей возможность ответить успокаивающе:

— Я не думаю, что ты часто совершаешь ошибки! Я останусь на неделю с миссис Беррейдж, или на две недели, или на месяц, или на любой срок, на который ты захочешь. — И продолжила: — В любом случае говорить о чем-то можно будет только после того, как ты с ней встретишься.

— Хочешь, чтобы я все решала сама? Ты не очень-то мне помогаешь, — сказала Олив.

— Помогаю в чем?

— Помогаешь помогать тебе.

— Я не хочу никакой помощи. Я достаточно сильная! — весело воскликнула Верина. Затем трогательно-комичным тоном спросила: — Моя драгоценная коллега, почему вы заставляете меня выражаться так высокомерно?

— Если ты остаешься — хотя бы только на завтра, — много ли времени ты проведешь с мистером Рэнсомом?

Верина была настроена довольно иронично и могла бы найти повод для веселья в том трепетном, неуверенном тоне, каким Олив задала свой вопрос. Но он произвел обратный эффект. Он в буквальном смысле породил первое проявление неудовольствия, и впервые за все время их необычайной близости в голосе Верины прозвучал упрек. У Верины покраснели щеки и на мгновение увлажнились глаза.

— Я не знаю, о чем ты все время думаешь, Олив, и не знаю, почему ты не хочешь доверять мне. Особенно в том, что касается мужчин. Это очевидно с самого начала. И возможно, тогда ты была права, но сейчас совсем другое дело. Неужели я все время должна находиться под подозрением? Почему ты ведешь себя так, будто за мной нужно присматривать, будто я готова сбежать с любым мужчиной, который заговорит со мной? Мне кажется, я доказала, что не придаю этому большого значения. Я думала, ты за это время поняла, насколько серьезно я настроена. Что я посвятила свою жизнь чему-то невыразимо более ценному для меня. Но ты снова и снова начинаешь все сначала — это несправедливо по отношению ко мне. Я должна принимать все таким, как оно есть. Я не должна бояться. Я думала, мы решили, что должны делать свое дело, даже если весь мир будет против, глядя в лицо трудностям, не склоняясь ни перед чем. И сейчас, когда все так замечательно складывается и победа летит на наших знаменах, странно, что ты сомневаешься во мне и думаешь, что я больше не предана нашим прежним мечтам. Когда я впервые встретила тебя, я сказала, что могу отречься от всего, и сейчас, лучше зная, что это означает, я готова повторить это снова. Я могу — и я сделаю это! Так почему, Олив Чанселлор, — воскликнула Верина, задыхаясь в порыве красноречия, — ты еще не поняла, что я уже отреклась от всего?!

Привычка к публичным выступлениям, постоянные тренировки и практика позволили Верине даже в частной беседе нанизывать предложения одно на другое в последовательности, создающей наиболее впечатляющий эффект. Олив была полностью готова к этому и замерла, пока девушка мягким, умоляющим тоном произносила одно за другим предложения, вслушиваясь в них с тем же пристальным вниманием, что обычно проявляли люди, сидящие в зале. Она не отрываясь смотрела на Верину, чувствуя, что та затронула ее глубинную сущность, что она необычайно страстная и искренняя, что она трепетная, безупречная, невинная девушка, что она действительно отреклась, что они обе в безопасности и сама Олив вела себя непозволительно несправедливо и бестактно. Она медленно подошла к подруге, обняла и долго не выпускала из объятий, соединившись с ней в безмолвном поцелуе, который дал Верине понять, что Олив ей поверила. 

 ГЛАВА 32

Рано утром следующего дня Олив отправила миссис Беррейдж записку с предложением встретиться для беседы, которой она решила уделить немного своего времени, ровно в полдень, так как позже ей предстояли другие визиты. Она указала в записке, что не желает, чтобы за ней присылали экипаж, и ей предстояло трястись до Пятой авеню в одном из судорожно грохочущих омнибусов, циркулирующих по улицам. Одной из причин, по которым она указала именно двенадцать часов, было то, что, как ей было известно, Бэзил Рэнсом собирался прийти на Десятую улицу в одиннадцать, и, поскольку она предполагала, что он не собирается провести там целый день, это давало ей возможность увидеть, как он придет и уйдет. Вчера вечером подруги заключили молчаливый уговор, что Верина достаточно крепка в своих убеждениях, чтобы выдержать его визит, и что принять его будет достойнее, чем пытаться уклониться от встречи. Это понимание возникло между ними в момент того безмолвного объятия, которое, как я описал, имело место перед тем, как они разошлись по своим комнатам на ночь. Выходя из дома незадолго до полудня, Олив заглянула в большую солнечную гостиную, где этим утром, когда все мужи разошлись по своим делам, а все жены и девы отправились в город, молодой человек, желающий подискутировать с юной леди, мог наслаждаться полной свободой. Бэзил Рэнсом все еще был там. Он и Верина стояли в нише окна, повернувшись спиной к двери. Если он встал с места, то, вероятно, собирается уходить; и Олив, тихонько закрыв дверь, подождала немного в коридоре, готовая скрыться в задней части дома при звуке его шагов. Однако она не услышала ни единого звука. По-видимому, он все же собирался провести там целый день и она застанет его, когда вернется. Она покинула дом, зная, что они смотрят на нее из окна, пока она спускается по лестнице, но чувствуя, что для нее будет невыносимо увидеть лицо Бэзила Рэнсома. И она шла, заставив себя не смотреть на них, по солнечной стороне Пятой авеню, едва замечая красоту дня, прекрасную погоду, пронизанную прикосновением весны, которая опускается на Нью-Йорк в те редкие дни, когда мартовские ветра стихают. Она вспоминала, как сама стояла у окна, когда он во второй раз навестил ее в Бостоне, и смотрела, как Бэзил Рэнсом уходит с Аделиной — Аделиной, которая тогда, представлялось, вполне могла завладеть им, но оказалась в этом деле такой же никчемной, как и во всех остальных делах. Сейчас она понимала, что ее страхи беспочвенны — и что Верина, судя по всему, очень сильно изменилась, — и ей было стыдно за них. Она чувствовала себя причиной того, что миссис Луна наговорила ей столько вздора за день до этого, и ничто не могло послужить ей оправданием. Что до других причин, из-за которых ее взбалмошная сестра потерпела неудачу и мистер Рэнсом избрал другой курс, то мисс Чанселлор просто не хотела о них задумываться.

Ради того чтобы узнать, о чем же так настойчиво желала поговорить с ней миссис Беррейдж, Олив пришлось дожидаться момента, когда завеса тайны приоткроется. Все это время она сидела в великолепном будуаре, украшенном цветами, фаянсом и французскими миниатюрами, и наблюдала, как хозяйка ходит вокруг да около, пытаясь скрыть что-то за неопределенными намеками. Олив понимала, что эта женщина не из тех, кому нравится просить об одолжении, особенно если приходится просить того, кто ратует за новые идеи, а Олив была как раз таким человеком. Услуга, о которой просили, была благоразумно оплачена заранее. Записка от миссис Беррейдж, которую обнаружила Верина на Десятой улице по прибытии в город, сопровождалась чеком на самую внушительную сумму, которую Верина когда-либо получала за выступление. Приняв эти деньги (а прислать их Верине было все равно что прислать их ей), Олив позволила миссис Беррейдж сделать следующий шаг. Деньги — великая мощь, а когда кто-то хочет бросить в наступление все силы, он с радостью использует все имеющиеся средства. Этим утром хозяйка дома нравилась Олив намного больше, чем прежде. Она считала почти естественным существование между ними определенного согласия и единства взглядов, которое льстило Олив, сидевшей неподвижно и задумчиво, пока миссис Беррейдж раздавала авансы. Эта женщина обладала способностью легко, красиво и непринужденно сближаться с людьми, перекинувшись всего несколькими словами.

— Итак, решено, она приедет к нам и останется до тех пор, пока ей не надоест.

Ничего подобного решено не было, но Олив, сама того не ведая, помогла миссис Беррейдж даже больше, чем предполагала, задав вопрос:

— Почему вы хотите, чтобы она пожила у вас, миссис Беррейдж? Почему вы жаждете ее общества? Разве вас не пугает то, что ваш сын год назад хотел жениться на ней?

— Моя дорогая мисс Чанселлор, это как раз то, о чем я хотела с вами поговорить. Меня пугает решительно все — вряд ли вам приходилось встречать человека, которого пугает такое количество вещей. — И Олив пришлось поверить на слово, глядя, как высоко миссис Беррейдж держала свою умную, гордую, успешную голову, улыбаясь доброй улыбкой. — Я знала, что год назад мой сын был влюблен в вашу подругу, я знаю, что он влюблен в нее и сейчас и готов хоть сегодня же жениться на ней. Я готова поспорить, что вы лично против брака как такового. Тем более что он разрушит дружбу, которая так интересна для вас. — (Олив на мгновение показалось, что она собиралась сказать «которая так выгодна для вас».) — Вот почему я колебалась. Но так как вы готовы поговорить об этом, это как раз то, что мне нужно.

— Я не понимаю, в чем здесь выгода, — сказала Олив.

— Как мы узнаем, если не попробуем? Я никогда ни от чего не отказываюсь, не рассмотрев со всех сторон.

Говорила в основном миссис Беррейдж. Олив лишь вставляла время от времени вопрос, протест, замечание, ироничное восклицание. Ничто не смущало хозяйку дома и не давало ей отвлечься от намеченной цели. Олив все лучше понимала, что она хочет задобрить ее, завоевать ее и сгладить острые вопросы, показать их в новом свете. Она была очень умна и, как все больше убеждалась Олив, абсолютно беспринципна, впрочем Олив не считала ее достаточно умной для того, чтобы провернуть задуманное. А задумала она ни много ни мало убедить мисс Чанселлор, что она и ее сын прониклись сочувствием к движению, которому мисс Чанселлор посвятила свою жизнь. Но как могла

Олив поверить в это, если видела, к какому типу людей относится миссис Беррейдж — типу, который сама природа отвратила от всего честного и прекрасного? Люди вроде миссис Беррейдж жили и жирели на злобе, предрассудках, привилегиях, на косных жестоких порядках прошлого. Следует добавить, что даже если хозяйка дома всего лишь притворялась, она раздражала Олив как никто другой. Она была такой блестящей, щедрой, артистичной и с таким безрассудным вероломством старалась умаслить тех, кого не получается обмануть. Она обещала Олив все царства мира, если та подтолкнет Верину Таррант к тому, чтобы принять Генри Беррейджа.

— Мы знаем, что все в ваших руках. И вы можете делать все, что хотите. Вы можете одним словом решить этот вопрос уже завтра.

Миссис Беррейдж заколебалась поначалу и сообщила о своем замешательстве, и могло бы показаться, что ей потребовалась вся ее смелость, чтобы сказать Олив вот так, лицом к лицу, что Верина находится в ее полном подчинении. Но она не выглядела напуганной. Она выглядела так, будто ей очень жаль, что мисс Чанселлор не понимает всех выгод и преимуществ альянса с домом Беррейдж. Олив так впечатлилась этим, ей так не терпелось узнать, в чем же заключались эти загадочные преимущества и была ли гарантия, что она и Верина смогут использовать их для пользы дела, — она была так зачарована этой идеей, что в тот момент почти не осознавала, насколько странно для такой женщины желать соединиться с семейством Таррант. Миссис Беррейдж отчасти объяснила и это, сказав, что больше не может выносить нынешнее состояние сына и что она вступит куда угодно, лишь бы сделать его счастливее. Она любила его больше всего на свете, и для нее было мучением видеть, как он тянется к мисс Таррант лишь для того, чтобы потерять ее. Она упрекнула Олив, что именно она виновата в таком положении дел, однако этот упрек прозвучал как восхищение силой ее характера.

— Я не знаю, на чем, по вашему мнению, строятся мои отношения с подругой, — ответила Олив с достоинством. — В той ситуации, о которой вы говорите, она поступит так, как сама захочет. Она абсолютно свободна. Вы же говорите так, будто я ее надзиратель!

 Тогда миссис Беррейдж объяснила, что, конечно же, она не имела в виду, что мисс Чанселлор установила жесткую тиранию. Она хотела сказать лишь, что Верина испытывает перед ней огромное восхищение, смотрит на все ее глазами и всегда учитывает ее мнения и предпочтения. Она была уверена, что едва Олив одарит ее сына благосклонным взглядом, как мисс Таррант тут же проникнется к нему большей симпатией.

 — Вероятно, вы хотите спросить меня, — добавила миссис Беррейдж, улыбаясь, — как вы сможете отнестись благосклонно к молодому человеку, стремящемуся жениться на девушке, которую вы меньше всего на свете хотите выдать замуж!

 Эти слова о Верине попали в точку. Но Олив не могла смириться с тем, что это было настолько ясно человеку, для которого как будто не существовало ничего такого, что он не сможет понять.

 — Ваш сын знал, что вы собирались поговорить со мной об этом? — спросила Олив довольно холодно, временно откладывая вопрос своего влияния на Верину и утверждения, к которым она еще хотела бы вернуться.

 — О да, бедный милый мальчик. Вчера мы долго беседовали, и я сказала, что сделаю для него все, что смогу. Вы помните тот мой короткий визит в Кембридж прошлой весной, когда мы с вами встретились у него? Тогда я и поняла, откуда ветер дует. Но вчера произошло настоящее eclaircissement[39]. Поначалу мне это совершенно не понравилось. Но я должна сказать вам, что сейчас — сейчас я отношусь к этой идее с энтузиазмом. Когда девушка так очаровательна, так оригинальна, как мисс Таррант, не имеет ни малейшего значения, кто она. Она сама является мерилом, которым ее следует оценивать. Она особенная. И у мисс Таррант великое будущее! — быстро добавила миссис Беррейдж, как будто вспомнила об этом в последнюю очередь. — В общем, проблема вновь пре