Book: Наследница



Наследница

Марина Ефиминюк

Наследница

Купить книгу "Наследница" Ефиминюк Марина

© Ефиминюк М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Кое-кто из прошлого

«…Как утверждает лекарь, потеря памяти у Анны связана исключительно с душевным состоянием, а не с физической травмой. Конечно, она все чаще узнает места, где бывала раньше, вспоминает сцены из детства, но большая часть прошлого остается стертой. К сожалению, дар Анны блокирует магию, и мы не можем воспользоваться колдовскими средствами, чтобы окончательно пробудить ее сознание. Я не берусь предполагать, сколько потребуется времени, чтобы она восстановила память самостоятельно, и сейчас, когда неожиданно скончался ее отец, полностью поддерживаю ваш план увезти ее в безопасное место. Я разделяю ваши опасения в том, что стоит семье Вишневских узнать о болезни, как Анну немедленно закроют в пансионате для душевнобольных и лишат права наследования. От этих людей можно ожидать чего угодно. Посему в память о суниме Валентине я готова оказать всяческую поддержку в этом деликатном деле…»

Из письма Глэдиc, секретаря покойного Валентина Вишневского,

к Кастану С., судебному заступнику и лучшему другу Анны Вишневской.


Я обвела неухоженный двор долгим взглядом. Ладный одноэтажный домик с остроконечной черепичной крышей, ряд пустых цветочных горшков у облицованной неровными камнями стены, куст черемухи у кованой ограды, деревянный лежак, заваленный стегаными одеялами из лоскутов. Холодный воздух наполнял хмельной аромат черемуховых соцветий, и он начинал густеть, лишь только затихал ветер.

Это место, пахнущее хмельно и сладко, было важным для меня? Иначе для чего бы в прошлом мне сюда приходить и делать гравюры?

Я вытянула в руке плотную карточку с собственным портретом, подкрашенную водянистыми чернилами. Несмотря на то что по краю гравюры шел похожий на шрам излом, а от него по глянцевой поверхности разбегались трещинки, легко угадывалось, что деревянная оконная решетка и рыжий дождевой желоб были теми же самыми, что и на доме. Не возникало никаких сомнений, что неизвестный гравер запечатлел меня в этом самом дворе.

Но почему мне удалось вспомнить дорогу сюда, но само место – никак не выходило? От досады хотелось по-детски затопать ногами.

Спрятав гравюру в ридикюль, я прошла по выложенной мелкими плитками дорожке и остановилась под жестяным козырьком. Однако едва моя рука потянулась к медному, подернутому зеленоватой патиной молотку, как дверь сама собой провалилась в глубь дома, обнажив черный зев. Из темного нутра на улицу выскочил высокий всклокоченный тип в белых подштанниках и в мятом камзоле, надетом аккурат на голое тело.

Застав на пороге нежданную гостью, мужчина остолбенел, выразительно моргнул рыжеватыми ресницами.

– Калитка была открыта… – пролепетала я и, как последняя дура, уставилась на бледный торс и полоску волос на впалом животе, убегающую за пояс исподнего, вышитого трогательными незабудками. Опомнившись, мужчина резко запахнул полы камзола и попытался одернуть подол, точно стеснительная девица, обнаружившая на пороге опочивальни известного соблазнителя.

Я отвернулась, давая хозяину дома возможность привести себя в относительный порядок. Хотя бы застегнуться, раз натянуть штаны все равно было невозможным.

– Прости, Анна, я не ожидал тебя здесь увидеть… – бормотал он. – Сказать честно, я вообще здесь никого не рассчитывал увидеть…

Наплевав на приличия, я резко повернула голову.

– Вы меня знаете?

– А? – У мужчины открылся рот.

– Мы знакомы?

– Ты… Эм… – замялся он и перешел на формальное обращение, видимо, восприняв мое удивление за высокомерие: – Вы меня не помните?

Не помните? Сакраментальный вопрос, уже содержащий ответ, почему я оказалась в доме, которого не помнила, и не узнавала лица человека, с кем, по видимости, прежде встречалась. Около трех месяцев назад со мной произошел несчастный случай, и я потеряла память. В голове сохранились лишь обрывки из прошлого, мелкие, незначительные, похожие на выдранные и расползшиеся лоскуты полотнища. Конечно, клоки из воспоминаний ширились, превращаясь в полоски, но все равно пока не удавалось сшить их воедино.

– Я Генри. Мы встречались несколько раз. – Он нервически улыбнулся, на худой шее дернулся выпирающий кадык. – Очевидно, у меня не такое запоминающееся лицо, как мне нравится думать.

Не дождавшись от меня никакой реакции на неловкую шутку, мужчина уточнил:

– Он меня пустил пожить.

– Кто? – озадачилась я, надеясь, что странный Генри, измученный похмельем, если судить по запаху перегоревшего спиртного, идущего от него, не примет меня за особу еще более безумную, чем он сам.

– В смысле, кто? – Он недоуменно моргнул. – Влад.

Знакомое до боли имя словно ударило в солнечное сплетение. Сердце глухо заухало в ребра. В голове закружились слова.

Лицо этого мужчины пряталось в тумане, как многое из моего прошлого, но даже от звука его имени грудь сдавливало горячим кольцом. Кем он был для меня?

– Он дома? – Спросила тихо, стараясь не выдавать волнения. – Влад.

Руки зудели от желания дотронуться до лица Генри, но испугать его не хотелось бы. Я обладала магическим даром и при прикосновении к человеку могла увидеть общие воспоминания. Безусловно, короткие вспышки походили на фразы, вырванные из контекста длинного рассказа, иногда выворачивали наизнанку самые невинные события, но именно этот странный для нормального человека талант помог мне не свихнуться в мире незнакомых лиц и потерянных событий.

– Его нет. – Генри покосился в сумрачную глубину дома и быстро облизнул сухие губы. – Войдете?

Мне отчаянно хотелось пройти в комнаты, но здравый смысл подсказывал, что без дуэньи в доме с незнакомым мужчиной, способным оказаться каким угодно мерзавцем, находиться было опасно.

Я собралась отказаться, как в тишине громыхнула кованая калитка. Мы резко оглянулись на лязгающий звук. Во двор входил мужчина в дорогом костюме. Увидев нас с Генри, стоявших на пороге дома, он остановился, надел на лицо ледяную маску.

Сердце сжалось, отзываясь на его появление.

Владислав.

Даже если бы в кармане старого уличного платья не нашлась гравюра, не вспомнилась дорога в этот дом, если бы мы просто столкнулись на улице, случайно скрестились взглядами, я бы узнала его. Нашла бы в толпе, отыскала в комнате, полной народа. Наверное, подобные чувства испытывали люди, блуждавшие в тумане и вдруг увидевшие разрезавший завесу луч света: ошеломительный восторг.

Мы встретились глазами и, словно ослепнув, я сорвалась с места. Он не сделал навстречу мне даже крошечного шага, следил за стремительным приближением. Я остановилась от него в полушаге.

– Вы Владислав? Так ведь? – от волнения сел голос. – Вы меня помните? Я Анна.

Он молчал. В каре-зеленых знакомых глазах застыл лед.

– Посмотрите, сегодня я нашла в кармане дорожного платья. – Я поспешно вытащила из ридикюля измятую гравюру и продемонстрировала мужчине. – Ведь этот оттиск был сделан именно здесь? На фоне вашего дома?

Безразличный взгляд скользнул по карточке, вернулся обратно. Никакой реакции.

– Скажите, мы были знакомы? – теряя надежду, пробормотала я.

Словно не слыша меня, он посмотрел поверх моей макушки в сторону Генри, и тот без споров и лишних вопросов, словно услышав мысленный приказ, скрылся в доме. Мы остались тет-а-тет.

– Забыла? – вымолвил Влад. Святые Угодники, даже его голос, мягкий, с вкрадчивыми интонациями, заставлял екать сердце.

– Могу я к вам прикоснуться? – уклонилась я от ответа.

– Нет.

– Мне, правда, очень жаль, но…

В следующий момент моя влажная от волнения ладонь легла на гладко выбритую щеку мужчины. Прежде чем меня накрыло наше общее воспоминание, я успела заметить, как на секунду холод его глаз сменился смехом.

…Влад нависал надо мной, обнаженный, с каплями пота на рельефном торсе. Резко выделялись ключицы, мускулы на руках были напряжены. Лицо казалось сосредоточенным, а глаза – отсутствующими. Он тяжело дышал, как после долгого бега…

Словно обжегшись, я отдернула руку и мигом из душной спальни вернулась в наполненный запахом черемухи двор. Становилось очевидным, что видение говорило о физической близости.

– Мы с вами… – Это было ужасно странно, но впервые за много месяцев у меня закончились слова.

Я уже не девственница?

Владислав вопросительно изогнул брови, и на страшное мгновение показалось, будто я озвучила мысль, больше походившую на претензию, вслух.

– У нас были… отношения? – наконец сумела я обличить вопрос в самую безопасную форму.

– Отношения? – Он иронично улыбнулся.

– Насколько мы были близки?

– Экипаж дожидается тебя? – Влад кивнул в сторону ворот, где сквозь кованые прутья виднелась улица и дорогая карета с поджидавшим меня кучером.

– Да.

– Превосходно, – пробормотал он, словно самому себе, и, сжав мой локоть, повел к калитке.

– Что ты… вы делаете? – Я попыталась освободиться, упиралась ногами, точно упрямый осел, но все равно оказалось силком приволоченной к экипажу.

– Нима Вишневская уже уезжает, – объявил кучеру Влад.

– Почему вы не хотите ответить мне? – С недоумением я разглядывала непроницаемое лицо. Он крепко держал меня за локоть, и от его пальцев через тонкую ткань по руке растекалось тепло.

Что в прошлом я любила в этом холодном человеке с удивительно горячими руками?

Возница открыл дверь, выказывая шикарный салон и удобные сиденья с мягкими спинками, разложил ступеньку.

– Забирайся, – последовал категоричный приказ.

– Постойте, Влад. – Я схватила его за руку, меня лихорадило. – Просто ответьте мне.

– Покопайся в памяти.

– Проклятье, я не могу! – выйдя из себя и забыв об осторожности, воскликнула я. – Я страдаю потерей этой самой памяти! Вы первый человек, которого я узнала сама, без чужих подсказок! Неужели я бы стала задавать нелепые вопросы, если бы помнила о нас с вами?!

Последовала долгая-долгая пауза. Лицо Влада оставалось непроницаемым, а глаза – пустыми. Мне не удавалось угадать реакцию на признание.

– Доброго пути, Анна, – тихо произнес он. – Все к лучшему, что ты меня забыла. Надеюсь, что ты больше не сделаешь такой глупости и не приедешь сюда.

Мужчина развернулся и твердым шагом направился обратно к калитке.

– Я приеду завтра! – заявила я ему в спину, впрочем, не заставив помедлить или хотя бы оглянуться. – Я буду приезжать каждый день, пока не пойму, что нас связывало!

Он нарочито громыхнул калиткой, вспугнув ворону, сидевшую на маковке уличного фонаря.

* * *

В окне кареты проплывали дремотные деревенские пейзажи. Тонкая долька солнца практически скрылась за горизонтом, и последние лучи окрашивали перистые облака в розоватый цвет. Вечер плавно опускался на сонный городок в получасе езды от городских ворот. Экипаж покачивался по укатанной дороге.

…Сливочный пудинг, золотая монета, гравират [1] , Искра, любовники.

В моей голове крутились сотни слов, обрывки фраз, смутные образы, но, как я ни собирала их вместе, они не сходились в единую картину.

…Кофей, каштановые волосы, каре-зеленые глаза, кристалл.

Золотое перо скользило по чистой странице блокнота, мелкими жемчужными бусами рассыпались буквы, написанные твердым совсем неженским почерком.

Мост, огни, замок, дворец, ледяная вишня…

– Анна!

Рука дрогнула. Чернильным шрамом до края прочертилась кривая линия.

Отрываясь от чистописания, я подняла голову. По парковой дорожке, разрисованной солнечной мозаикой, в мою сторону торопилась среднего роста нима, спрятанная в глухо застегнутое до самого подбородка коричневое платье. Это она рассказала о том, что в ночь, когда меня выловили из Эльбы [2] , от кровоизлияния в мозг скончался Валентин Вишневский, мой отец. Я читала о нем в листовке от какого-то газетного листа и не испытывала никаких эмоций, точно узнала о смерти незнакомца, а не человека, подарившего мне жизнь.

– Глэдис. – Я помахала рукой и закрыла блокнот, пряча бесконечные шеренги бессвязных слов.

– Нима Анна, как вы себя чувствуете? – Она присела на скамью рядом со мной. От нее никогда не пахло сладкими благовониями, как, например, от помощницы профессора.

– Терпимо.

– Вы выглядите бледной.

– Я плохо спала, – призналась я. Было так сложно цепляться за сознание, когда голову окутывал липкий туман.

…Полевые цветы, горячие руки, боль.

Мой беспокойный взгляд остановился на мрачном здании лечебницы с башней, похожей на пожарную каланчу.

– Разве Кастан не приехал с тобой?

Кастан Стомма, красивый, светловолосый мужчина с меланхоличным воспоминанием о том, как мы, стараясь не замечать пронзительно-ледяного ветра, стояли на мосту и прямо из бутылки пили ледяное игристое вино со вкусом вишни, что, конечно же, совершенно не пристало благородной ниме Вишневской.

Позже он расшифровал видение. В тот день на Тюремной площади повесили его клиента, и таким нехитрым образом я пыталась поддержать провалившегося судебного заступника.

– Он делает последние распоряжения. – Глэдис пожала мне руку. Ее пальцы всегда были холодные, влажные, с аккуратно подпиленными круглыми ноготками. – Больше не придется врать, что вы не хотите видеть родственников, Анна. Мы нашли убежище. У вас будет время все вспомнить.

– Спасибо, Глэдис.

Мне так хотелось спрятаться, но не на земле среди людей, а в мире, где воспоминания не играли важной роли, зато бесконечно светило солнце и по заливным лугам прыгали розовые пони. Ради кого мне стоило оставаться в рассудке?

Гравюра, стена, оконная решетка, стон, вздох, всхлип… Владислав Горский.

– Нима, мы приехали!

Разбуженная неожиданным окликом я открыла глаза и, плохо соображая, выглянула в окошко. Экипаж стоял напротив настежь раскрытых ворот в двухэтажный особнячок, собранный из неровного камня и с узкими цветочными горшками на подоконниках. Половину тесного двора занимала карета, принадлежащая Кастану Стомме.

Подходя к веранде, я заметила, как на первом этаже шевельнулась занавеска, и даже не успела постучать молоточком, как дверь распахнулась, и на пороге возникла Глэдис. Судя по складочкам, залегшим в уголках губ, она пребывала в праведном гневе из-за моего побега.

– Нима Анна, как вы посмели уехать и ничего мне не сказать! – тихо высказалась Глэдис с металлом в голосе. – Хотя бы представляете, как сильно я волновалась?

В голову пришло, что по дороге стоило купить засахаренных орешков и шариков ягодного сахара. Ворчунья обожала сладкое и всегда меняла гнев на милости при виде кульков с гостинцами.

– Извини, Глэдис.

– Разве было сложно оставить простую записку?

– Я слишком торопилась.

Гравюру я случайно нашла в кармане старого дорожного платья, лежавшего в холщовой сумке со времен побега из лекарского пансионата. Оказалось достаточно одного мимолетного взгляда на карточку, чтобы отыскать в голове ответ, где именно находился дом. Неожиданно и легко вернувшееся воспоминание меня ошеломило. Через пару часов я стояла перед домом с гравюры в старой части города и даже не подозревала, что обнаружила кров человека, чье имя преследовало меня с самого пробуждения после несчастного случая.

– Вы торопились настолько, что забыли надеть следящий кристалл? – буркнула Глэдис.

Моя рука взметнулась к шее, но подвески с магическим камнем не оказалось. Впопыхах я нарушила абсолютно все правила, установленные ради моей безопасности. Тут мне стало по-настоящему стыдно.

После несчастного случая я плохо ориентировалась в пространстве, иногда путала право и лево и могла заблудиться, просто выйдя на прогулку до реки. Тогда Кастан привез украшение со следящим кристаллом, созданное знакомым ему магом, и дуэнья в любой момент по карте, специально приколоченной к стене, могла определить, где я нахожусь.

– Мне правда жаль, Глэдис, – отозвалась я и тут же указала пальцем в глубь дома. – Ты же не оставишь меня спать на улице, правда?

Она пропустила меня в холл.

– Суним Стомма дожидается вас в гостиной уже три часа! – отрезала она. – Какие у вас могут быть дела, что вы уехали на целый день? Я думала, что с ума сойду от беспокойства!

– Так, может, не надо было его вызывать? – прошептала я.

Глэдис демонстративно цыкнула, развернулась на каблуках и, чеканя каждый шаг, направилась в сторону кухни.



– Не дуйся, Глэдис! – бросила я ей спину.

– Ужин в восемь! – Дуэнья не оглянулась. – Сейчас принесу чай!

Когда я вошла в гостиную, то обнаружила Кастана стоявшим у моей письменной доски. С непроницаемым видом он просматривал неосторожно оставленный мною блокнот, куда я записывала бесконечные слова и фразы, заполонявшие сознание. Точно назойливые пчелы, они гудели в голове и не затихали, пока не оказывались переложенными на бумагу.

Я тихонечко кашлянула, давая знать о своем появлении, и мужчина оглянулся в мою сторону. Не знаю, кто из нас испытывал большую неловкость: Кастан, из-за того что залез в чужой дневник, или я, из-за того что страницы этого самого дневника вместо записанных воспоминаний занимала нечитабельная абракадабра.

– Подозреваю, что на уроках словесности у меня были отличные отметки, – нервически пошутила я. – Иначе, откуда у меня такой богатый словарный запас? Наверняка я уже переплюнула составителя Большого Алмерийского словаря.

Мы одновременно посмотрели в сторону книжного шкафа, где на верхней полке тесно прижимались кожаными боками разноцветные блокноты, исписанные мною после побега.

– Уверен, что по сравнению с тобой он школяр, – подхватил шутку Кастан и протянул руки для приветствия.

Я сжала его теплые большие ладони влажными пальцами. Мне сколько угодно можно было трогать руки, но обрывки общих воспоминаний вспыхивали в голове только при прикосновении к лицу. Видимо, в прошлом я тщательно скрывала и контролировала проявления дара. Возможно, считала его изъяном.

– Тебе не стоило приезжать по первому требованию Глэдис, – произнесла я. – Наверняка ты сейчас сильно занят.

– Куда ты ездила? – перебил он.

– В газетных листах говорят, что твоему брату предложили должность мэра в Гнездиче?[3] – сделав вид, что не услышала вопроса, учтивым тоном продолжила я. – Ты тоже думаешь переехать в провинцию?

– Не пытайся вести со мной светские беседы, – отрезал Кастан. – Я понимаю, что ты заговариваешь мне зубы.

– Мне не нравится, что ты приехал только для того, чтобы устроить мне разнос за рассеянность. – Я театрально приложила руку к груди: – Обещаю, что теперь не стану снимать следящий кристалл даже в умывальне.

На некоторое время мы замолчали.

– Я приехал не из-за Глэдис. Твоя мачеха подала Его Высочеству прошение о том, чтобы тебя признали погибшей, – без предисловий и подготовок вдруг огорошил меня Кастан, словно ему было столь невыносимо тащить груз дурной вести, что он не желал, но все равно его выронил. – Мне искренне жаль, но времени больше не осталось. Через три месяца пройдет официальное оглашение завещания, и ты должна воскреснуть, Анна, пока они не оставили тебя с одной парой туфель.

Новость обрушилась на меня, как ледяной водопад, подмяла под себя. В голове, как проклятые, закружились бессмысленные слова.

…Плющ, оконная решетка, чердак, клавесины, огонь.

– Мы знали, что этот день когда-нибудь наступит. Так ведь? – Я надеялась, что сумела скрыть, сколь пугающей казалась мне перспектива столкнуться нос к носу с реальностью. Виски ломило.

Я резко выдохнула, пытаясь потушить мысленную речевую карусель, возникавшую во время любого нервического напряжения.

– Все нормально, я справлюсь. Ты же видишь, что мне гораздо лучше. По крайней мере, я знаю родственников по гравюрам и не перепутаю имен.

…Синий бархат, фарфоровое лицо, серебристая пыль.

Кастан нахмурился, словно услышал мое мысленное жонглирование фразами. Невольно я проследила за его задумчивым взглядом и осознала, что он рассматривал мои руки. Сама того не подозревая, я до крови расковыряла на большом пальце заусенец.

– У меня есть к тебе просьба, – после долгого молчания произнесла я. – Я хочу, чтобы ты собрал досье на одного человека. Возможно, ты его даже вспомнишь. Его зовут Владислав Горский.

В тишине, обрушившейся на комнату, раздался оглушительный грохот бьющейся посуды. Мы резко оглянулись. Прижимая руки ко рту, в дверях застыла испуганная Глэдис, у нее под ногами валялись серебряный поднос и черепки чайного сервиза. По наборному паркету растекалась лужа.

– Простите, – пробормотала Глэдис и поспешно принялась собирать осколки.

– Я помогу, – предложила я, стараясь не задумываться о том, почему при упоминании имени Владислав у моего близкого друга вытянулось лицо. В том, что мои опекуны его знали, не оставалось никаких сомнений.

Некоторое время единодушное молчание нарушал лишь звон осколков, складываемых на зеркальную поверхность подноса.

– Расскажете, почему имя Владислава Горского испугало вас? – сидя на корточках, тихо произнесла я и посмотрела на Кастана. – Что меня связывало с ним?

– Ты встречалась с сунимом Горским? – сдержанно отозвался судебный заступник.

– Случайно. Я вспомнила, где находится его дом, но не ожидала там застать хозяина. Влад сделал вид, что мы почти незнакомы.

Неожиданно Стомма усмехнулся какой-то непонятной мысли и спросил:

– Что ты хочешь знать о нем?

– Все. – Я помогла Глэдис поднять поднос с расколоченным сервизом. – Я хочу знать о нем все.

– А если его досье окажется полным неприятных сюрпризов?

– Ну, я же не могу исправить прошлое? – дернула я плечом.

Кастан уехал от нас, когда за окном густела ночь и улицы тихого поселка, не знакомые с магическим освещением, утонули в беспросветной темноте. Сидя перед зеркалом, я следила, как Глэдис терпеливо расчесывала мои длинные волосы. От яркого блеска магического кристалла казалось, будто вокруг головы светился нимб.

– Почему ты никогда не рассказывала мне о нем? – спросила я, рассматривая дуэнью сквозь отражение. Глэдис тут же догадалась, что речь идет о Владе. На мгновение расческа замерла в воздухе, а потом снова длинные острые зубцы прошлись по золотой волне.

– Мне почти ничего не известно о том мужчине, но знаю, что вы сильно ссорились с сунимом Вишневским из-за него. Владислав Горский ему совершенно не нравился, но вы не слышали никаких увещеваний…

Она резко осеклась, вскинулась. Наши взгляды встретились, и в лице Глэдис вспыхнуло понимание, что еще минуту назад я не догадывалась о том, кем на самом деле являлся для меня Влад.

– Наш роман закончился плохо?

Дуэнья помолчала, а потом все-таки приз-налась:

– Насколько я понимаю, он и не заканчивался. Вы забыли сунима Горского, как и всех остальных.

* * *

Я схватилась за влажный от утренней росы молоточек на двери в дом Владислава Горского, но постучаться решилась не сразу. Звук вышел глухим, негостеприимным, и на него никто не вышел. Я ударила молотком еще, уже настойчивее и смелее, так, чтобы хозяева услыхали меня даже в дальних кладовках. И снова тишина в ответ.

Не придумав ничего лучше, я вытащила из ридикюля блокнот и быстро накарябала:

«Дайте шанс вас вспомнить. Мой адрес… Анна».

Выдрав листок, я сложила его вчетверо и воткнула в дверь, но уходить не торопилась. Ради несостоявшегося свидания с прошлым мне пришлось два часа протрястись в карете и хотелось хотя бы спокойно рассмотреть двор. Вдруг что-нибудь вспомнится?

Присев на краешек деревянного лежака, откуда на ночь кто-то убрал одеяла, я окинула старый дом долгим взглядом. В нем явно жили люди скромного достатка. Не поэтому ли мы ссорились с отцом? Хотя из разговоров с Глэдис у меня сложилось впечатление, что он снобом не был, да и Ева, его вторая жена, до замужества определенно не принадлежала к высшему обществу и титулов не носила, а работала дуэньей. Если быть точнее, моей дуэньей.

Неожиданно в тишине раздался звук открываемой двери, и у меня екнуло сердце. Записка слетела на пол, и на нее немедленно наступила начищенная до блеска туфля. Замерев, я следила за тем, как Влад нагнулся и, недоуменно нахмурившись, поднял послание. Секундой позже его взгляд остановился на мне и похолодел. Начиная краснеть, как робкая институтка, я сжала в руках ридикюль и медленно поднялась.

– Здравствуйте, – мой несмелый голос точно прозвучал со стороны.

– Что мне нужно сделать, чтобы ты перестала сюда приезжать? – резко спросил он.

– Я же обещала, что буду появляться здесь каждый день, пока не вспомню.

Ничего не ответив, Влад решительным шагом направился к воротам. Он оставлял меня один на один с запертым домом!

– Простите, что я забыла вас! – громко вымолвила я ему в спину, и Горский резко остановился, точно ударился в невидимую стену. – Простите, что до сих пор не могу вас вспомнить! Наверное, для вас было шоком, когда я сначала пропала и вдруг появилась три месяца спустя. Вот так, как ни в чем не бывало. Простите, что мне никто не рассказал о вас, а я не спрашивала, хотя ваше имя снова и снова всплывало у меня в голове.

Он сунул руки в карманы, развернулся. В его лице неожиданно светилось высокомерие.

– Если вы поможете мне, расскажете о том, что между нами было. Я уверена, что смогу вспомнить.

– Вспомнить? – Влад нехорошо усмехнулся и стал медленно приближаться ко мне.

В душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Он подошел так близко, что я невольно попятилась и со всего маху неловко уселась на лежак. Положение человека, смотревшего на собеседника снизу вверх, делало меня уязвимой.

Он склонился, и наши глаза оказались на одном уровне.

– Что ты хочешь обо мне вспомнить?

– Мы любили друг друга? – Я для чего-то прижала сумку к груди, как щит, подсознательно пытаясь отгородиться от нависавшего надо мной мужчины.

– Мы? – Он высокомерно усмехнулся. – Точно нет.

– Лжец.

– Но ты ведь это не можешь знать наверняка, так ведь, Анна?

– Но ведь я могу и проверить…

Секундой позже моя ладонь легла ему на щеку, и за миг перед тем, как утонуть в нашем общем видении, я успела заметить, как обжигающий лед его глаз неожиданно потеплел.

…Петля заколдованного замка щелкает в гнезде, и темноту разрезает голубоватая вспышка. Это огромное нахальство повесить круглый навесной замок на перила Королевского моста, откуда, как на ладони, виден Алмерийский дворец, но я уверена, что Его Высочество простит мне хулиганство. Принц испытывает ко мне слабость и прощает все, даже возмутительную дерзость.

– Ты знаешь, что его невозможно снять? Не боишься так сильно рисковать? – Влад смотрит со снисходительной улыбкой.

Он не разделяет удушающего сумасшествия, охватывающего меня. Он всегда раздражающе спокоен и собран, а мою грудь разрывает от клокочущих внутри чувств. Кажется, я даже не могу улыбаться.

Пытаюсь пальцами обхватить запястье Влада, но рука слишком мала, чтобы обвить его полностью, как кольцом. Разрыв выглядит тревожно. Искать во всем знаки – это признак любви?

– Я хочу стать твоим замком, – шепчу я…

Убрав руку от лица Влада, я вернулась в реальность. Густое и насыщенное воспоминание кружило голову, как крепкое вино, и впервые за много времени в ней не осталось места ни для одного проклятого слова.

– Не веди себя как мерзавец. Ты не такой, – прошептала я. – Я уверена, что не смогла бы влюбиться в мерзавца.

– Ты слишком мало знаешь о самой себе. – С короткой улыбкой он протянул мне зажатый между пальцами сложенный листочек с адресом. – Прощай, Анна.

Влад ушел, оставив меня наедине с украденным воспоминанием и старым домом с темными окнами. Прежде чем уйти, я настырно вернула записку на место.

* * *

На три дня столицу и пригород накрыло серыми низкими тучами. Окрестности маленького особнячка омывал дождь, стучал по крыше, змеился по оконным стеклам. Ветер гнул и трепал деревья, и со второго этажа было видно, как косые потоки ливня, бьющие по фермерским полям, от каждого порыва подергивались видимыми невооруженным глазом волнами. И как только серая хмарь истончилась, в прорехах показались несмелые солнечные лучи, а грязь на размытых глинистых дорогах стала подсыхать, у нашего дома остановилась незнакомая карета.

Не веря собственным глазам, я припала к окну, и когда дверца открылась, то, сама того не желая, задержала дыхание. Однако из экипажа появился смутно знакомый тип, высокий и худой, в недурственном камзоле и в высоких сапогах.

– Генри? – игнорируя сжавшееся от разочарования беспардонное сердце, припомнила я приятеля, живущего в доме Владислава.

Он сильно удивился, когда увидел на пороге меня, и вместо приветствия брякнул:

– А лакей?

– У нас нет лакея, – для чего-то оповестила я, вдруг остро почувствовав пустоту особняка, ведь, едва распогодилось, Глэдис отправилась в город. – Что вас привело к нам?

Генри покосился на притолоку, где поблескивал вживленный в дерево магический амулет, не пускающий в дом нежданных гостей. Насколько мне было известно, подобный кристалл стоил баснословных денег, но Кастан настоял на магических рамках ради нашей с Глэдис безопасности. Понимая, что без приглашения войти все равно не сможет, гость прочистил горло и объявил:

– Откровенно говоря, я здесь в качестве посыльного.

Он протянул знакомый сложенный вчетверо листочек, и у меня загромыхало сердце. Я схватила записку, развернула и с жадностью прочитала короткое послание, оставленное сразу под моим письмом.

«Я жду тебя».

– Почему Влад не приехал сам? – подняла я глаза от записки.

– Вы исчезли, забыв с ним попрощаться, так что будьте к нему чуточку снисходительнее, Анна.

– Мне надо переодеться, – решилась я на поездку. – Вы можете подождать в доме.

– Не переживайте о моем комфорте, я вполне способен посидеть в экипаже, – церемонно отказался от приглашения Генри и указал большим пальцем назад, намекая на заляпанную грязью карету.

Застегивать бесконечный пуговичный ряд, пудрить лицо, накладывать на губы розовую помазулю тонкой кисточкой нервными, нетерпеливыми руками было страсть как неудобно. Закончив со сборами, я остановилась у высокого зеркала. Из отражения на меня смотрела ярко накрашенная высокородная дама в дорогом бархатном платье и с несуразной маленькой шляпкой, приколотой к светлым волосам.

…Нелепая, смешная, претенциозная.

Разозлившись, я сорвала головной убор, вылезла из вычурного наряда, смыла краску с лица, надела простое дорожное платье. Вернулась из коридора, чтобы нацепить следящий кристалл, на столике в холле оставила письмо для Глэдис и вышла из дверей. К моему огромному удивлению, золотые карманные часы с острыми стрелками показали, что сборы заняли всего десять минут.

Генри с неуклюжей обходительностью помог мне усесться в карету, и все равно, когда я забиралась, то испачкала подол. В экипаже пахло кислым вином, словно кто-то разбил целую бутыль, а в незашторенное окно струилась дождливая прохлада, и я пожалела, что не взяла шаль.

Некоторое время мы в полном молчании тряслись по размытой дороге, но вдруг у Генри вырвался странный смешок. С удивлением я обратилась к попутчику. Он кусал кулак, стараясь подавить приступ хохота, и мне стало не по себе.

– Генри, что вас рассмешило?

– Я много лет мучаюсь вопросом, почему стоит произнести имя Влада Горского, как даже умницы превращаются в безмозглых гусынь?

– Простите?

– Ты так легко поехала со мной, Анна…

Я не успела испугаться и осознать, что происходит, как он выставил ладонь и с силой сдул мне в лицо серебристый порошок. В воздухе закружилось мерцающее на солнце облако, кислый запах усилился. Невольно я вдохнула пыль, в носу запершило, а во рту появился горьковатый привкус. Закашлявшись, я прохрипела:

– Что ты делаешь?

– Избавляюсь от тебя.

Последнее, что я увидела, прежде чем потерять сознание, – стремительно приближавшаяся к носу лавка, отполированная сотнями пассажиров до неимоверной гладкости и…

В сознание меня вернула ударившая по глазам вспышка. Застонав, я хотела закрыться ладонью, но не смогла пошевелить руками. Стоило повернуть голову в слабой попытке спрятаться от жалящего света, как тут же виски пронзила яростная боль, точно при чудовищном похмелье. Рядом кружились голоса, и кто-то беспрерывно рыдал за стеной.

– Опять ты этой дрянью товар одурманил, – ворчал незнакомый визгливый голос, принадлежащий то ли мужчине, то ли женщине. – Они потом до утра с кровати подняться не могут, а торги уже начинаются.

– Берешь или нет? – фыркнул Генри.

– Сколько хочешь?

– Семьдесят процентов.

– Совсем охамел, стервец? Если она издохнет на помосте? Сорок и не больше.

– Ладно, все равно случайно подвернулась, – пробухтел Генри. – Только монетами, а не ассигнациями.

– Может, тебе еще на счет в банке положить?

Плохо понимая, что обсуждают люди рядом, я собрала крохи сил и просипела:

– Потушите свет…

– О, глянь-ка, очнулась! – обрадовался мучитель. – Ну-ка, дорогуша, открой глаза. Хочу увидеть их цвет.



Повинуясь приказу, я с трудом разлепила веки. Чужие лица расплывались, к горлу подступала тошнота. Чужие пальцы больно сжали мне подбородок.

– Синеглазая блондинка, – поцокал он языком. – За двадцатку сбудем.

– Может, накинешь еще пятак? – тут же предложил мой похититель.

– Рыло пополам не треснет?

Свет погас, голоса отдалились. Хлопнула дверь, три раза в замке провернулся ключ. В воцарившейся тишине за стеной кто-то беспрерывно рыдал, и под чужой горестный плач ко мне медленно возвращалось сознание. Как всегда, магический дар переборол колдовской дурман в разы быстрее, чем у обычного человека.

Окончательно придя в сознание, я обнаружила себя одетой в одну лишь исподнюю сорочку и лежащей на замусоленных простынях. Следящий кристалл исчез, впрочем, как и обувь. Видимо, тюремщики не ожидали, что я сумею прийти в себя, и меня даже не связали.

Я слезла с кровати, неустойчиво пошатнулась. Переждав несколько секунд, когда приступ утихнет, на цыпочках прошмыгнула к окну, скрытому деревянной решеткой. На улице уже разливались сизые сумерки, в небе проявлялась острая краюха полупрозрачной луны с яркой звездочкой-спутницей.

Створки поддались не сразу, пришлось хорошенько дернуть, и окно отозвалось протяжным обиженным стоном, таким громким, что за стеной утих вой. В зловонную комнатушку ворвался поток вечернего холода.

Испугавшись, что выдала себя, я замерла и, переждав некоторое время, подергала решетку с маленьким навесным замком, и от каждого толчка по перекрещенным рейкам пробегали голубоватые искры. Хлипкая с виду решетка оказалась опечатанной заклинанием. Какая предусмотрительность!

И в этот момент раздались тяжелые шаги, под дверью прочертилась полоска яркого света. В замке провернулся ключ, и меня парализовало от страха. В ужасе я смотрела на перешагнувшего через порог бородатого здоровяка с магическим светильником в руке. Его мощная фигура заслоняла собой проем.

– Не попорть товар! – донесся из глубины коридора знакомый голос. Ни жива ни мертва, я следила, как он приближался ко мне.

– Сама пойдешь или связать? – прогу дел он.

– Сама… – осознавая, что все равно сбежать прямо сейчас не смогу, а только окажусь избитой, просипела я.

От страха тело стало нечувствительным к холоду, а происходящее казалось дурным сном. Мне с трудом помнилось, как меня впихнули в прокуренное помещение, полное людей. Под свист и пьяное улюлюканье я оказалась стоящей на сколоченном из грубых досок невысоком помосте перед возбужденной толпой. Меня ощупывали жадными взглядами, изучали как скаковую лошадь.

– Начальная ставка, уважаемые сунимы, сто золотых! – объявил носатый карлик в замусоленном камзоле, и я узнала голос человека, рассматривавшего меня в грязной каморке.

Толпа взорвалась оглушительным громом голосов.

– Распустите ей волосы! – выкрикнул кто-то.

– Давай, дорогуша, поторопись! – прошипел коротышка.

Едва живая от страха, я подняла дрожащие руки и вытащила шпильки. Тяжелый золотой водопад упал на плечи и скрыл спину до самой поясницы.

– Как видите, сунимы, никакого обмана, никакой магической маски. Перед вами натуральная блондинка! Итак, двадцать золотых, кто больше?

– Тридцать! – выкрикнул кто-то.

– Семьдесят!

– Кто даст сто, сунимы? – Карлик указал в толпу молотком, и я в растерянности проследила взглядом в указанном направлении. Проходящие торги казались мне абсолютно фантастичными, даже не верилось, что подобная нелепица происходила именно со мной. Разве я лошадь или корова?

Вдруг некстати подумалось, что у меня имелась собственная лошадь рыжей масти с белыми чулками. Ее звали Искорка, и я была столь жалкой, что сумела вспомнить об обожаемом питомце, лишь превратившись в живой товар на подпольном аукционе.

– Пусть она снимет исподнее! – выкрикнул кто-то, и я невольно сжала дрожащими пальцами ряд жемчужных пуговичек на груди измусоленной рубашки.

– Снимай! – приказал мне карлик.

– Нет.

– Снимай!!! – прошипел он и, не дождавшись охраны, сам дернул за кружевной подол. Нежная батистовая ткань затрещала. Мигом решив, что подохну только с музыкой, я со всей силы ударила коротышку ногой в живот. С хрюканьем он согнулся пополам и вылупился на меня красными злыми глазами. Толпа зашлась издевательским гоготом.

– Горячая штучка! – заливался кто-то. – Даю сто!

Но не успела «горячая штука» опомниться, как оказалась поваленной на дощатый помост мощной оплеухой от стража. В голове разлетелся на части тугой ком боли, во рту появился привкус крови. Спрятавшись за пеленой волос, я хватала ртом воздух и старалась подавить унизительные рыдания.

Внезапно в помещении началось хаотичное движение. Задние ряды заволновались, взбаламученный народ закрутил головами, а потом толпу накрыл визгливый сигнал свистка стражи, и зал погрузился в хаос.

Пока про меня все забыли, я сползла с помоста, кое-как доковыляла до стены и сжалась в углу комочком, пережидая, когда народ схлынет и у меня появится возможность попросить о помощи и не оказаться растоптанной людьми, похожими на стадо взбешенных баранов. Не-ожиданно мои плечи накрыли курткой, хранившей тепло ее хозяина. Я подняла голову, рядом со мной на корточках сидел Влад Горский.

– Как вы здесь оказались? – просипела я.

– Это я хотел спросить, как ты здесь оказалась? – Сжав мой подбородок, он долго рассматривал синяк на разбитой, пульсирующей от боли скуле и, наконец, вздохнул: – Вставай.

На ноги я поднялась сама, держась за стену. Влад остановил взгляд на моих грязных ступнях, и вдруг я поймала себя на том, что оттягиваю подол разодранной сорочки, чтобы прикрыть разбитые колени. Последовала странная пауза.

– Как можно было довести… – осекшись, он зло цыкнул, а в следующий момент совершенно неожиданно подхватил меня на руки.

Шокированная знакомой близостью крепкого мужского тела, я оцепенела и не могла даже мизинцем пошевелить.

– Обними меня за шею, я не кусаюсь, – вымолвил он, направляясь через полный стражей и плененных аукционеров зал, но я замотала головой.

Выйдя из здания заброшенной мануфактуры, мы оказались на заднем дворе, так ярко озаренном магическими огнями, что казалось, будто снова наступил день. Влад принес меня к карете, помог забраться внутрь, не позволив встать босыми ногами в грязь, взбитую конскими копытами до густого киселя. Расправленные кожаные шторки скрывали салон от чужих любопытных глаз, на оббитом замшей потолке отбрасывал неяркое свечение магический кристалл. Кутаясь в мужскую куртку, я забилась в уголок сиденья.

– Прикройся, – велел Влад, намекая на клетчатый плед, аккуратно сложенный на соседнем сиденье. – Ты почти обнажена.

– Вас это смущает?

– У тебя нет ничего, что я не видел бы раньше.

Он хлопнул дверью кареты и надолго оставил меня самостоятельно переваривать случившееся, но похищение, торги и последующее спасение все равно казались абсолютно нереальными, как будто произошли не со мной.

Через некоторое время Влад вернулся в экипаж и, уткнувшись взглядом в мои голые ноги, категорично швырнул мне на колени плед. От неожиданности я даже вздрогнула и едва успела подхватить колючее покрывало прежде, чем оно соскользнуло на пол.

Горский устроился напротив и прикрикнул кучеру:

– Поехали!

Мы тронулись с места.

– Куда мы? – тихо спросила я.

– В дом к твоему судебному заступнику. Он о тебе позаботится. Я договорился с дознавателями, они сделают вид, что тебя не было в мануфактуре. Шумиха вокруг фамилии Вишневская – ни к чему.

– Вы заплатили деньги?

– Поспи пока. – Он замолчал и вдруг с плохо скрываемым раздражением рявкнул: – И заверни уже ноги в плед, пока не подхватила горловую жабу![4] Если у тебя не соображает голова, это не значит, что должно страдать тело.

– Что? – с возмущением выдохнула я.

– Зачем ты провоцировала их? Зачем позволила себя ударить?!

– Мне надо было позволить себя раздеть?

– Полагаешь, что под рубашкой чем-то отличаешься от других женщин или на тебя кинулась бы толпа?

Резко обрывая спор, он закрыл глаза, сложил руки на груди и сделал вид, будто отдыхает, всем своим видом давая понять, что больше не намерен ни говорить со мной, ни даже ругаться.

Долгое время в гробовом молчании мы тряслись в карете. Конские копыта звонко застучали по брусчатке, и стало ясно, что экипаж въехал в городские ворота. Влад открыл глаза, наши взгляды встретились.

– Почему вы злитесь на меня? – тихо произнесла я.

– В нашу последнюю встречу ты сказала, что хочешь забыть обо мне как о страшном сне. – Он усмехнулся. – Видимо, чтобы забыть меня, тебе пришлось стереть абсолютно все воспоминания и здравый смысл вместе с ними. Как ты додумалась поехать с человеком, о котором ничего не знаешь?

– Потому что вы позвали меня, а он – ваш друг!

– Я не звал тебя.

– Нет?

– Зачем бы мне это делать?

– Мы были любовниками, а потом я исчезла, даже не попрощавшись.

– Верно, были, – кивнул он. – Не знаю, что ты увидела в своих видениях и что именно додумала, но, поверь мне, ты ошибаешься абсолютно во всем. Наша интрижка закончилась раньше, чем ты потеряла память.

– Я скрывала свой дар ото всех, но вы-то о нем знаете, – отчего-то заспорила я. – Значит, я доверяла вам…

– Ты глухая или глупая? Не слышишь, о чем я говорю, или не понимаешь? – нетерпеливо оборвал он мой невнятный лепет.

Внутри вспыхнуло раздражение.

– Интрижка, глухая, глупая, – зло повторила я. – Вы нарочно используете такие оскорбительные слова?

Некоторое время мы рассматривали друг друга. Понимал ли он, что обидел меня?

– Ты хотела узнать о нас? – Влад изогнул брови. – Между нами случился роман. Я поспорил, что соблазню тебя за месяц, мне удалось это сделать за три седмицы. Я думал, что будет весело, но когда ты влюбилась, стало ужасно скучно.

К горлу подступил тошнотворный комок, я судорожно сглотнула, надеясь, что меня не вывернет прямо на пол кареты.

– Даже твои деньги, Анна, не делали тебя веселее…

– Довольно! – выдохнула я. – Я все поняла!

В салон обрушилось тяжелое молчание. В сущности, я практически не помнила человека, который сидел напротив и безразличным голосом выговаривал мне все эти ужасные вещи, но тогда почему мое сердце было готово взорваться от боли?

Предательские слезы жгли глаза. Мне не удалось сдержать громкого всхлипа, и этот горестный звук повис в густой духоте. Стараясь не смотреть на Влада, я дернула занавеску, и в салон ворвался вихрь ночной прохлады. От осознания, что по глупости я допекала человека, который уже и думать забыл о моем существовании, становилось мучительно стыдно.

Карета остановилась. Кучер с глухим жмыхом отодвинул заслонку, отделявшую козлы от пассажиров, и оповестил:

– Суним Горский, мы на месте.

– Спасибо, – отозвался Влад и кивнул мне: – Я отнесу тебя…

– Не надо! – Я выставила руку, останавливая его неожиданно светлый порыв. – Я хочу извиниться перед тобой, Владислав.

У того сделалось странное лицо.

– Прости, что свалилась на тебя, как снег на голову, и устроила переполох… – У меня сорвался голос. – Честно говоря, мне больше нечего сказать. Я, наверное, никогда не умела извиняться, да?

Возница открыл дверь, разложил ступеньку. Скинув плед, я осторожно спустилась босыми ногами на ледяную брусчатку. Из дома Кастана, особняка с узкими окнами и эркером в гостиной, к карете бежали слуги. Впереди всех неслась Глэдис.

– Анна… – вдруг позвал Влад. В его лице отражалась необъяснимая растерянность.

– Это так унизительно… – Я с трудом проглотила комок слез, но голос все равно истончился и сломался. – Чувствую себя полной идиоткой!

– Нима Анна, что с вами случилось? – на ходу охала испуганная дуэнья. – Почему вы так одеты? Что происходит?!

Я знала, что он наблюдал за мной из глубины экипажа. Повела плечами, и куртка упала на брусчатку, а мои плечи немедленно прикрыли пледом.

Эта куртка провалялась на дороге всю ночь и исчезла к рассвету. Может быть, ее выбросил дворник, выметавший под светом магического фонаря клочок мостовой перед воротами. Может быть, забрали бродяги. Я долго смотрела из окна второго этажа на эту проклятую куртку, грязную и изъезженную колесами грохотавших экипажей, но все равно не узнала, кому в итоге она досталась.

* * *

В открытые окна моей спальни в доме Кастана Стоммы лилось густое послеполуденное солнце. Сквозняк надувал пузырем легкую белую тюль и приносил в умиротворение теплой комнаты птичье стрекотание.

Сидя перед секретером, я записывала в блокнот едкие фразы. После похищения в голову вообще приходили только нехорошие, злые слова, растекавшиеся по белым листам темными пятнами.

…Ведьма, мошенник, пьяница, ключница, наследная принцесса, король, Владислав Горский…

Последнее имя я написала по инерции и поспешно зачеркнула. Владислав Горский испарился из моей жизни раньше, чем из нее исчезли воспоминания, а значит, пытаться восстановить события, связанные с ним, являлось бессмысленной потерей времени.

– Нима Анна, вы меня слышите? – донесся до меня нетерпеливый голос Глэдис.

– А? – Я вдруг осознала, что некоторое время невидящим взором пялилась на жирно зачеркнутое имя и пририсовывала к нему крылышки с цветочками.

Крылышки? Я это серьезно?

– Суним Стомма просит, чтобы вы спустились к нему в кабинет, – со скорбным выражением на лице объявила дуэнья.

– У тебя такой загробный голос, как будто подлеца Генри нашли мертвым, – не особенно-то удачно пошутила я. Как и следовало ожидать, она не улыбнулась. – Ты меня пугаешь, Глэдис. Почему ты такая серьезная?

– Сейчас сами все увидите, – буркнула она, сложив руки на животе. – И хочу сразу объявить, что это идея сунима судебного заступника. Я не участвовала в этом… непотребном сыр-боре.

Непотребный сыр-бор? Святые Угодники! Если Глэдис начала сыпать такими страшными ругательствами, то дело действительно было серьезным.

Напустив туману, она развернулась на пятках и, отчаянно стуча каблуками по наборному паркету, устремилась вон из комнаты. Заинтригованная до глубины души, я направилась следом.

В кабинет Кастана я вошла по-хозяйски, без стука. Широко открыла дверь, смело шагнула, завернувшись в приветливую улыбку, точно в вуаль, и замерла на пороге, чувствуя, как невольно меняюсь в лице. За длинным столом переговоров сидел Владислав Горский, и он выглядел гораздо лучше, чем мне запомнился по трем нашим неудачным встречам.

Некоторое время в комнате царила дивная тишина, словно в театре перед самым началом спектакля, когда в зрительном зале уже тушили магические лампы, но еще не успевали открыть занавес.

– Присаживайся? – Кастан, занимавший стратегически удобную позицию в торце переговорного стола, словно мировой судья на заседании, указал на стул напротив Влада.

Я села. Нас разделила полированная гладкая столешница, на которой тут же появлялись следы от пальцев, если руки хоть сколько-то становились влажными, а при взгляде на Влада Горского мои – мгновенно вспотели.

– Анна? – с едва заметной улыбкой произнес нежданный гость и сделал глоток кофею из чашки на тонком блюдце.

– Владислав? – Я спрятала руки под стол, чтобы он не заметил нервически обкусанные ногти и расковырянные заусенцы у меня на пальцах. – Что вы забыли в нашем доме? Вы вляпались в неприятности и вам понадобился судебный заступник?

– Я предложил суниму Горскому службу, – ответил хозяин дома.

– Твоим помощником?

– Твоим женихом.

Я поперхнулась.

– Кофею? – видя, как я отчаянно пытаюсь подавить позорный приступ кашля, с любезной улыбкой Влад подвинул в мою сторону чашку.

– Я предпочитаю чай.

– Нет, ты предпочитаешь кенерийский кофей, – все с той же улыбкой поправил он. – Черный, с кардамоном и половинкой ложки коричневого сахара.

Мне даже кашлять расхотелось. Подлец знал обо мне даже такие мелочи! Я уже давно выяснила, что люблю крепкий кенерийский кофей, но вот с приправой никак не могла угадать.

Желание судебного заступника приставить ко мне телохранителя было понятным. Слишком мало я помнила прошлую жизнь, чтобы выглядеть в семейном кругу естественной, и Влад Горский помог бы мне избежать многих досадных промашек. Но ведь речь шла о человеке, седмицу назад заявившем, что в прошлом он еле-еле выносил мое общество. Неужели не нашлось более подходящей кандидатуры?

– Я не согласна, – спокойно заявила я, глядя в глаза бывшего любовника.

– С кофеем? – не понял Кастан.

– С женихом. Ты сам можешь выступить в роли моего жениха.

– Твои родственники слишком хорошо меня знают, а суним Горский, что уж греха таить, лучше всех знает тебя, – пояснил Кастан с непроницаемым лицом. Если с такой же каменной физиономией, словно у него вмиг атрофировались все лицевые мускулы, он выступал в мировом суде, то повешение того бедняги меня не удивляло.

– Я не доверяю ему, – кивнула я в сторону Влада. – Уверена, что он спокойно проследит, как я утону в Эльбе, вместо того чтобы бросить спасательный круг. По крайней мере, именно так он поступил, когда меня едва не спустили с молотка.

– Анна, ты преувеличиваешь… – начал Кастан.

– Благодарю, суним Стомма, но мне не нужен судебный заступник, – перебил его Влад и обратился ко мне: – Анна, я не собираюсь извиняться за то, что не имею привычки, очертя голову, кидаться в драку и уж тем более за то, что не соответствую твоим представлениям об идеальном герое. Если бы стражи не успели вовремя, то я бы просто перебил ставку.

– Смотрю, ты много знаешь о торгах и ставках, – сухо заметила я.

– Да.

Я не нашла чем ответить и, положа руку на сердце, сама не понимала, почему из моего рта вылетали все эти злые слова, но в перепалке Влад уложил меня на две лопатки, а сверху прикрыл одеялом, чтобы не высовывалась.

– Не помню, чтобы позволяла называть себя на «ты», – по-детски огрызнулась я.

– Извините, нима Вишневская, – насмешливо скривил он губы. – И коль мы пришли к общему мнению, что моя помощь вам не требуется, не вижу смысла и дальше терять время…

Влад попытался встать из-за стола. Но провал переговоров, видимо, в планы Кастана совершенно не входил, и он поспешил успокоить гостя:

– Постойте, Владислав! Вы же знаете, что Анна всегда была излишне резка и норовиста.

– Вы говорите обо мне, как о племенной кобыле, – с милой улыбкой встряла я. – В нашу последнюю встречу суним Горский заявил, что я была до отвращения скучна. Впрочем, несмотря на всю мою нудность, физической близостью со мной он не побрезговал.

От изумления Кастан забыл закрыть рот.

– Почему у тебя такое лицо? – развела я руками. – Сомневаюсь, что останусь старой девой из-за потери невинности до свадьбы. Не находишь, что отсутствие девственности с лихвой компенсирует щедрое приданое? Кстати, Владислав, что именно я пообещала тебе за роль жениха?

Передо мной лег контракт, написанный ровным секретарским почерком без излишних вензелей и закорючек. По диагонали просмотрев первые пункты, я обнаружила, что за три месяца жениховства потенциальному нареченному обещалось передать два золотых рудника на юге Алмерии.

– Ого, суним Горский, а у вас неплохие аппетиты, – присвистнула я и уточнила у судебного заступника: – Сколько у меня всего золотых рудников на юге?

– Два, – машинально отозвался тот. – И еще четыре на юго-востоке.

– То есть ты все-таки постеснялся забрать все? – Я глянула на Влада. – Выходит, вопрос был только в деньгах? Два золотых рудника вполне способны сделать меня чуточку забавнее, скажи?

И снова последовала странная пауза.

Не чувствуя никакого удовлетворения за то, что нагородила дерзостей, но никого не задела, я поставила четкую подпись под договором, тюкнула магическую печать, при прикосновении высвечивающую герб семьи, и объявила с ядом в голосе:

– Поздравляю, суним Горский, если вы не удавитесь от скуки в следующие три месяца, то станете крайне богатым человеком.

Пальцем я подтолкнула документ в сторону Влада.

– Святые Угодники, – пробормотал судебный заступник, принявшись обмахиваться своей копией бумаг, – мне даже жутко от того, что я снова увидел прежнюю Анну.

– Я всегда говорила гадости? – удивилась я.

– Ты всегда говорила правду, как бы возмутительно она ни звучала, – поправил меня Влад.

Он потягивал кофей и прятал нахальную ухмылку за тонкой фарфоровой чашкой. В его глазах танцевали веселые бесы.

– Прямо как сейчас, – добавил он через два глотка.

Глава 2

Шкатулка с секретом

«…После несчастья, случившегося с отцом, я уехала на некоторое время из королевства, но не ожидала, что путешествие растянется так надолго. По возвращении беспокоить семью моим внезапным появлением я не стала и провела несколько дней в доме Кастана Стоммы, но намереваюсь вернуться в родовой особняк…»

Из письма Анны В. к Еве, двадцатисемилетней вдове ее отца, Валентина Вишневского.


Темный гулкий холл родового особняка был завешен десятками таких же темных портретов. Со всех сторон на меня смотрели давно умершие родственники Вишневские, и в каждом лице светился укор за то, что единственная прямая наследница их фамилии напрочь забыла свою родословную.

Среди прочих я отыскала седовласого представительного мужчину – моего отца, но уголок золоченой рамы на картине совершенно пошло перетягивала черная лента, дававшая понять, что человек отправился по солнечной дороге на невесомое облако. В нише висел мой собственный портрет, скрытый огромным букетом дурманно пахнущих белых лилий, насколько мне помнилось, считавшихся кладбищенским цветком.

Неожиданно перед мысленным взором промелькнуло короткое воспоминание:

…Худой тип с изъеденным оспой лицом рассматривает экспозицию с таким серьезным видом, будто мы стоим в зале Королевской Алмерийской галереи, а не в старом особняке с текущей крышей и стылыми комнатами.

– Анна, у вас очень красивый дом, – говорит он светским тоном.

– Вы меня убиваете, – закатываю я глаза. – Наш дом похож на завешенный портретами покойников склеп, здесь даже холодно, как в склепе…

– Анна! – мертвую тишину разрезал высокий женский голос. За моей спиной раздался перестук каблучков, и, прежде чем оглянуться, я коротко выдохнула.

Ко мне торопилась темноволосая нима в небесно-голубом узком платье – Ева. По рассказам Глэдис, ее взяли в дом в качестве моей дуэньи, но не прошло и полугода, как с этажа для слуг она спустилась в хозяйскую спальню.

– Здравствуй, Ева, – произнесла я, надеясь, что до потери памяти не называла ее «маменькой».

– Какая радость, что ты вернулась домой! – Она чмокнула воздух рядом с моим ухом. – Как ты могла уехать и ничего не сказать? За столько времени ни одной весточки! Мы боялись, что тебя нет в живых.

– Я заметила, – отозвалась я, намекая на прошение признать меня погибшей.

Незнакомая красивая женщина, пахнущая похоронными лилиями, вызывала чувство глубокой неприязни. Наверняка причина крылась в нашем общем прошлом, иначе выходила странная вещь, будто мне до нервической почесухи хотелось вцепиться в волосы совершенно незнакомой нимы.

– Все в синей гостиной. Пойдем?

Знать бы еще, где находилась гостиная, почему она – синяя и куда делся Влад? Он пожелал осмотреться, а сам как сквозь землю провалился. Я бросила тоскливый взгляд на распахнутые двери, через которые лакеи заносили пыльные дорожные сундуки.

Если я посчитала холл мрачным, то только потому, что не помнила гостиной, действительно наряженной в синий цвет. Стены, мебель и ворсистый ковер отливали оттенком предгрозового неба, отчего даже в светлое время суток просторное помещение наполняли хмурые сумерки.

Когда я появилась на пороге, то в мою сторону уставились три пары глаз, а в комнате установилось ошарашенное молчание. Складывалось ощущение, что родственники Вишневские до конца не верили в возвращение наследницы. Мы разглядывали друг друга так, как будто виделись впервые. Впрочем, лично для меня живущие в отцовском доме люди действительно являлись незнакомцами с гравюр.

– Добрый день, – прервала я долгое молчание.

– И впрямь Анна, – протянул господин с редкими седыми волосами, забранными в неряшливый хвост на затылке, и немедленно опрокинул в себя рюмашку аперитива. Дядюшка Уилборт – припомнила я имя.

– Или очень на нее похожа, – усмехнулся высокий худой тип с узкими усиками, придававшими ему хищный вид. – Что же ты встала на пороге, милая кузина?

Нервное лицо мужчины мне было знакомо по многочисленным домашним карточкам, но вот имя, как назло, совершенно выветрилось из головы. Алан, Алик, Ален или как-то еще? Наверное, будет странно, если я начну сыпать официозом и называть родственника, пускай и дальнего, «суним Вишневский». Или у него и фамилия другая? Глэдис говорила, что он приехал из глубокой провинции лет пять назад и помогал отцу с делами.

На диване восседала тетка Клотильда, худосочная бледная женщина с такой идеальной осанкой, словно под платьем у нее, как у гимназистки, была засунута линейка. Меня она встретила величественным кивком головы.

Чувствуя себя не в своей тарелке, я опустилась в большое кресло, устеленное плоской, как блин, подушечкой. Продавленное сиденье немедленно отозвалось возмущенным скрипом, в ногу впилась пружина, а на лицах родственников появилось такое выражение, будто на их глазах было совершено святотатство.

Я с недоумением изогнула брови.

– Ты села на кресло своего отца, – сдавленным голосом пробормотала Ева.

Знала бы, что плюхнусь в святое место, осталась бы стоять! Точно ужаленная пружиной, я вскочила с кресла и пристроилась на краешек дивана рядом с Клотильдой. Какие у нас были отношения?

– С манерами у тебя все так же туго, – пробормотала тетка и, подхватив трость с костяной крючковатой ручкой, величественно поднялась. – Пойду, подгоню этого нового повара, иначе, пока он будет варганить свои бершамели, Уилборт не сможет ни лыка связать, ни сбершамелить.

Дядюшка немедленно поперхнулся очередной рюмкой аперитива и, я могла поспорить, едва слышно пробормотал под нос:

– Злобная ключница!

Неожиданно она остановилась в дверях и бросила через плечо:

– Негодная девчонка! Где это видано, чтобы Вишневские убегали из дома? Хвала Святым Угодникам, тебе хватило ума вернуться!

Величественной походкой, постукивая тростью и позвякивая ключами, она скрылась из виду. Глэдис говорила, что жесткой прямолинейности я набралась именно от тетки Клотильды, рано овдовевшей, а потом в течение трех лет похоронившей двух сыновей и смирившейся с участью приживалки в богатом доме.

– Злобная ключница! – уже погромче ей вдогонку повторил Уилборт и смело налил в рюмашку очередную порцию вечернего аперитива. Дядька выглядел неопрятным и неухоженным. Темно-зеленый бархатный камзол расходился на животе, коленки брюк висели опавшими пузырями, волосы лоснились. Похоже, дядюшка являлся большим любителем плеснуть за шиворот.

– Я налью чаю. – В удрученном молчании Ева принялась отчаянно звенеть чайным сервизом.

Как же мне не хватало подсказок Глэдис, невовремя слегшей с жаром! Стоило сослаться на дурное самочувствие и сбежать из «синей комнаты пыток», но меня точно пристрочили к дивану крепкими нитками. Я приняла из рук мачехи кружку с холодным травяным настоем, какой называть чаем не повернулся бы язык даже у пьяного Уилборта, и сделала глоток. Во рту появилась горечь, а на зубах – ошметок размоченного листика мяты.

– Так кто ты, нима? – вдруг вымолвил кузен сквозь зубы, поджигая тонкую папироску.

У меня дрогнула рука. Питье выплеснулось на блюдце и немножко на шелковую светлую юбку.

– Что ты хочешь сказать?

– Как мы можем быть уверены, что ты действительно Анна? – продолжил он, выпустив в мою сторону облако табачного дыма. – За последние три месяца мы столкнулись с пятью мошенницами. Они выглядели точно так же, как ты. Глаза, волосы, манеры. В наши дни магия стала столь искусной и сложной, что закамуфлированное лицо выглядит как реальное. Ты тоже носишь подвеску с кристаллом.

Невольно я потрогала украшение, надетое просто по привычке, и обвела притихшую комнату вопросительным взглядом:

– Вам нужны доказательства? Ева, ты тоже считаешь, что я – самозванка? Дядюшка Уилборт?

Судя по тому, как мачеха с дядькой поспешно отвели глаза, они разделяли мнение кузена.

– Мы научены горьким опытом, а потому я требую, чтобы мы провели ритуал на определение кровного родства, – заявил он.

– И когда выяснится, что Анна – настоящая наследница, как ты поступишь? – раздался из дверей насмешливый голос Владислава. – Уедешь отсюда? Ведь оставаться в доме, поставив под сомнение личность единственной владелицы, будет не комильфо. Скажи?

Он вошел, с нарочитой небрежностью держа руки в карманах брюк, и узел страха, завязавшийся в моем животе, начал тихонечко таять.

– Добрый день, – с нахальной самоуверенностью поздоровался Влад, похоже, чувствуя себя абсолютно свободно с чванливыми аристократами.

– Вы кто? – изумленно вопросил мой кузен.

– Познакомьтесь – Владислав Горский, – выпалила я, вскакивая с дивана. – Мой жених.

Из рук Евы выпала чайная ложка и звонко ударилась о наборный паркет.

– Жених? – эхом повторила она, отчего-то сильно побледнев.

– Нима Вишневская? – Он кивнул и с изяществом поцеловал Еве руку. – Нас представляли этой зимой.

– Я… я помню, – запнулась она, поспешно отдергивая пальчики, словно едва заметное прикосновение мужских губ ее обожгло.

– Владислав сопровождал меня в путешествии, – выпалила я заготовленную ложь, но тут же оговорилась: – Но с нами была Глэдис, бывшая помощница папы.

– Кстати, живем мы тоже вместе, – объявил Влад, выставив меня, мягко говоря, девицей довольно легких нравов, и добавил со светской улыбкой: – Правда, без Глэдис.

Одарив насмешника выразительным взглядом, я тяжело вздохнула и отхлебнула отвратительного пойла. Похоже, три месяца до объявления меня законной наследницей обещались стать самыми долгими в моей жизни.

Мой взгляд остановился на семейном портрете, висевшем над каминной полкой. Папа с важным видом сидел на стуле с высокой спинкой, а мы с Евой стояли от него по обе стороны. Король, наследная принцесса и ведьма.

Еще имелись пьяница, ключница и управляющий-мошенник, а венчала макушку семейного торта сортовая вишенка – Владислав Горский. Все, как я описала в своем блокноте несколько дней назад.

* * *

Спальня, куда меня определили, была обставлена с мрачным минимализмом. Стоя в дверях, я следила, как горничная с деловитым видом подошла к окну и смачно жахнула тяжелыми портьерами. В стылую комнату ворвался прозрачный вечерний свет, а в воздухе заклубились облака легкой пыли.

– Генеральную уборку делали весной, – для чего-то объявила служанка и любовно расправила на атласном покрывале, застилавшем кровать, несуществующие складочки.

Тут с первого этажа притащили дорожные сундуки. Служанки принялись развешивать наряды, простые, купленные в лавках готовой одежды.

– Нима Анна, – вдруг обратилась одна из горничных, – может быть, вам захочется забрать какие-то наряды из старого гардероба? Некоторые еще в чехлах висят.

Глядя на незамысловатые вышивки, недорогие ткани, я вдруг вспомнила небесно-голубое бархатное платье мачехи. Могла ли я взять одежду, принадлежавшую той Анне, девушке, которая никогда не исписывала блокноты странными словами, пила на мосту ледяное игристое вино в компании друга-мужчины и говорила людям в лицо правду?

– Просто развесьте, что есть.

Стараясь скрыть замешательство, я сделала вид, будто осматриваю свои новые владения. На самом деле, мне было абсолютно наплевать, где жить, но имелась здесь одна смущающая вещь – дверь в смежную комнату, куда заносили вещи Влада. Дверь выглядела внушительной, крепкой и добротной, как каждый предмет в гостевой спальне. Под изогнутой медной ручкой щерилась щель замочной скважины, но только на поверку замок оказался незапертым.

– А где ключ? – поинтересовалась я у горничных.

– Потерян, – коротко ответила одна из девушек и вдруг, вспыхнув, выпалила: – Зачем вам ключ, нима Анна, все равно ведь вместе…

– Помолчи ты! – испуганно зацыкали девушки на товарку, очевидно, заметив мою кислую гримасу.

Распаковка вещей много времени не заняла, и когда горничные оставили меня наедине с комнатой, я попыталась прикинуть, чем бы припереть общую дверь. Не то чтобы мне думалось, будто Влад мог перепутать в темноте кровати…

Однако мебель в спальне выглядела громоздкой и основательной, расставленной на годы, без расчета на неспокойного жильца, желавшего устроить перестановку. Так что передвинуть комод с узкими ящиками или секретер с полированными дверцами не представлялось возможным даже в теории. Пришлось проникнуть на вражескую территорию, в смысле, в соседнюю спальню к Владу.

В самом углу под серым покрывалом нашлась дряхлеющая козетка с вытертой до белесых проплешин обивкой. Прикинув, что вполне могу перекрыть дверь ею, я попыталась двинуть козетку с места, но изящная с виду, она оказалась совершенно неподъемной. Пришлось поднять ее с одного конца, сжав от натуги зубы, и попытаться протащить волоком, отчаянно скребя ножками по паркету.

Пыхтя и обливаясь потом, я допилила до середины комнаты, когда на моем пути пролег подло собравшийся гармошкой ковер. Пальцы разжались, козетка бухнулась на пол с таким грохотом, что, наверное, даже в подвале разбежались мыши. По паркету растянулись две неровные белые царапины.

– Тяжелая? – раздался ленивый голос.

– Не то слово… – отозвалась я и, замерев на мгновение, осторожно оглянулась через плечо. В дверях, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, стоял Влад.

– Боюсь спросить, но что ты делаешь? – заломил он бровь.

– Эм-м? – Я почувствовала, что едва-едва остывшее лицо снова наливается нездоровой краснотой. – В моей спальне мало мебели?

Прозвучало вопросительно и, главное, не очень-то убедительно.

– Вот как? – Он понятливо кивнул, улыбнулся, отчего, подлец, стал выглядеть еще более привлекательным. – А я решил, что ты пытаешься заставить дверь.

– С чего бы мне это делать? – Я кашлянула, проклиная себя за то, что вообще взялась двигать мебель.

– Не хочу настаивать, но, даже на мой взгляд полного профана, дверной проем лучше заставлять шкафом. У них форма одинакова, – принялся издеваться он. – Не думаю, что козетка меня остановит, если как-нибудь ночью я решу ворваться в твои покои и воспользоваться твоей… беззащитностью.

– Но есть шанс, что ты об нее споткнешься и сломаешь себе шею.

Я это сказала вслух?!

– С другой стороны, в твоем выборе есть рациональное зерно, – беспечно продолжил Влад, проигнорировав мое в высшей степени обидное замечание, – туалетная комната у нас одна на двоих и находится именно на моей половине, так что через козетку будет проще перебраться, чем через шкаф, если вдруг у тебя прихватит живот…

– Хорошо! Ты прав! Козетка будет лишней! – выпалила я, прерывая поток насмешек.

– Нет, если ты предпочитаешь унитазу ночную вазу, то я с радостью помогу тебе… – Он было двинулся в мою сторону.

– Оставь! – категорично заявила я, выставив вперед руку. – Общая незапертая дверь – это даже хорошо. В случае пожара у нас появится больше шансов спастись.

Не зная, как скрыться от позора, я бросилась в коридор, на ходу заявив:

– Хочу до ужина осмотреть дом.

– Тебе составить компанию? – В голосе Влада звучал смех. – Вдруг заблудишься?

– У меня есть следящий кристалл, – брякнула я, точно моя подвеска могла служить компасом и не работала исключительно на поиск хозяина.

Я бросилась вперед по коридору, не замечая, куда иду, с единственной целью убраться подальше от совместных покоев. И только оказавшись на лестнице с притушенными магическими огнями, осознала, что действительно заплутала в огромном негостеприимном особняке.

Снизу доносились приближавшиеся голоса горничных. Видимо, сама того не понимая, из хозяйской половины я очутилась в крыле, куда селили прислугу.

– А она мне показалась милой, – говорила одна из девушек.

– Кто? – фыркнула другая. – Наследная Принцесса? Да она хуже Ведьмы!

– Зато она хорошенькая, – заспорила первая.

Выходило, что прозвища домашних, записанные мною в блокнот, нам дали служанки, и в прошлом, видимо, я вполне была с ними согласна.

– Вы видели ее жениха? Глаз не оторвать! Ведьма даже в лице поменялась, когда он вошел, – хихикнула первая сплетница.

– Сразу видно, что Святыми Угодниками в глаза поцелованный[5], – пропыхтела другая.

Тут наши пути сошлись. Сплетницы были из тех, что еще полчаса назад разбирали мои немногочисленные пожитки. Увидев меня на лестнице, две девушки испуганно замерли, а третья, отставшая от проворных товарок, пыхтя и придерживая юбки, поднималась следом.

– А правда, что они в одних покоях живут? – не заметила она меня.

Вопрос повис в воздухе. На лицах служанок нарисовался ужас.

– Правда, – сухо ответила я.

Сплетница испуганно вскинулась, открыла рот, но так ничего и не сказала.

– Где зеленая гостиная? – коротко спросила я, откровенно говоря, даже не задетая обсуждениями.

– Зеленая? – Девушки непонимающе переглянулись.

– В смысле, синяя.

– Внизу. – Мне указали пальцем в лестничный пролет. Логично, что не на чердаке.

– Благодарю.

Они испуганно построились по стенке, и совершенно алогично мне стало неловко за подслушанный разговор, явно не предназначенный для ушей «той самой Принцессы». Едва я исчезла из поля зрения, как девушки страстно зашептались, костеря подругу.

– Вы думаете, что она все слышала?

– Я и сейчас все слышу! – прикрикнула я на жалобное бормотание.

Последовала напряженная пауза, а потом по ступенькам застучали каблучки. Служанки дали от меня деру, как расшалившиеся гимназистки – от директора, и я поймала себя на том, что закатила глаза.

По первому этажу разносилась тонкая нежная мелодия музыкальной шкатулки. Хрупкие, несмелые ноты повторялись и повторялись, точно кто-то раз за разом приоткрывал крышку. На одно мгновение перед мысленным взором мелькнуло неясное воспоминание о сонме разноцветных бабочек, порхающих под выбеленным потолком, а секундой позже совершенно неожиданно для себя я провалилась в воспоминание.

…На широком письменном столе стоит музыкальная шкатулка. Импозантный мужчина, мой отец, распахивает резную крышку с магическим кристаллом в центре мудреного узора. Вместе с мелодией в воздух выплескиваются разноцветные бабочки. Они выглядят совсем как настоящие, мерцают и трепещут бархатные крылья.

Одна, сине-красная, садится мне на плечо, и, поморщившись, я сбиваю ее коротким щелчком. Бабочка мгновенно рассыпается золотистыми блестками.

Ненавижу бабочек. Почему их считают красивыми? Цепкие лапки, хищные усики, из всей красоты – хрупкие нервические крылья.

– Думаю, что моя новая маменька будет в восторге, – фыркаю я.

– Почему ты настроена против Евы?

– Потому что она годится тебе в дочери.

– Как всегда, резка и прямолинейна. Ты могла бы быть с ней помягче?

– Меня пугают кроткие люди, начинаю выискивать в них червоточины, поэтому я предвзята. Кстати, ты позвал меня, чтобы посоветоваться, понравится ли подарок твоей молодой супруге? Знаешь, это жестоко по отношению к ревнивой дочери.

– Я позвал тебя, чтобы показать вот это. – Он ловит неприметную бабочку с полупрозрачными крыльями, похожую на ночного мотылька, и на его ладони она превращается в гладкий шарик. Внутри кристалла пульсирует колдовское сердечко.

– Что это? – удивляюсь я. Никогда прежде не видела такой магии. Видимо, отец отвалил за нее целое состояние.

– Кристалл, который записывает все разговоры в этой комнате…

Придя в себя, я решительной походкой направилась в кабинет, безошибочно нашла дорогу, словно бы минуту назад не чувствовала себя чужачкой в незнакомом доме. Толчком раскрыла двустворчатые двери в большую светлую комнату с бежевым ковром, где, если верить воспоминаниям Глэдис, нашли мертвое тело отца.

Шагнула внутрь и встретилась взглядом со стройной светловолосой девушкой, стоявшей у большого письменного стола. В руках она держала отцовскую магическую шкатулку «с сюрпризом», а над ее головой порхали выпущенные на волю разноцветные бабочки. Мелодия звучала так долго, что начинала хрипеть – разряжался музыкальный кристалл.

– Нима Клотильда попросила принести счетные книги, а я случайно уронила шкатулку, когда доставала их, – вдруг принялась оправдываться незнакомка. – Я хотела поставить ее на место, но никак не могу спрятать бабочек.

Блондинка говорила так, словно мы были давно знакомы, но никто, ни Глэдис, ни Кастан, ни разу не упомянули о ней.

– Я помогу, – отозвалась я, надеясь интуитивно понять, как закрыть крышку.

– У меня не очень-то с магией, – заговорщицким тоном призналась она.

Видимо, девица работала помощницей тетушки.

Когда она со смущенной улыбкой протянула мне шкатулку, то наши пальцы случайно соприкоснулись, и вдруг мою руку до самого локтя парализовало от болезненного магического удара, а кристалл в подвеске на шее явственно хрустнул. От неожиданности я даже отпрянула, и шкатулка рухнула между нами на пол. Крякнув, утихла мелодия.

– Извините! – испуганно округлила глаза бедняжка и хотела было поднять шкатулку.

– Все нормально, – остановила я. – Ты иди, я сама.

Бабочки все еще порхали в воздухе, и мне хотелось выловить ту единственную, в которой пряталась магия.

– Вы можете не упоминать в присутствии своей тетушки об этом? – попросила она, в растерянности указывая на шкатулку. – Вы же знаете, какая она бывает… категоричная.

– Конечно. И возьми счетные книги, – напомнила я, кивнув на стопку.

Охнув, девчонка подхватила тяжелые рукописные фолианты с неприметными обложками и направилась к дверям. Невольно проводив ее задумчивым взглядом, я проверила кристалл в подвеске. Оказалось, что гладкий круглый камешек, обладавший твердостью алмаза, покрылся сеткой мелких трещинок. Магическое сердечко, исправно бившееся внутри него, потухло. Никогда с таким не сталкивалась.

Оставшись один на один с пустым кабинетом, я подняла шкатулку и нащупала на дне почти незаметный, вживленный в днище кристалл. Разноцветное облако бабочек стало тускнеть, а одна, похожая на ночного мотылька с полупрозрачными крыльями, упала в мою подставленную ладонь теплым шариком. На поверку оказалось, что сокращавшийся сгусток энергии, даривший мертвому камню магическую жизнь, едва-едва теплился.

Сколько запечатленных минут сохранилось в затухающем резервуаре?

Устройство для чтения запечатленных на кристалле сообщений стояло тут же, на столе, и напоминало стеклянную колбу. Без колебаний я опустила туда шарик. Кристалл мгновенно засветился, и вдруг в тишине разнеслось очень громкое шипение. Сморщившись, я подкрутила кольцо, опоясывавшее конец трубки, и звук стал тише.

Возможно, отец и не подозревал, что заплатил золотые за испорченную магию, или же кристалл после смерти хозяина слишком долго записывал безмолвие пустого кабинета, а потому совсем разрядился…

Но вдруг в тишине из жернова трубки вырвался страшный сип, и я оцепенела. Человек кашлял и хрипел в предсмертных судорогах.

– Пилюли… – стонал он. – Дай мне пи-люли…

Что-то ухнуло на пол, разбилось. Раздался страшный грохот, его сменила пустая тишина, а несколькими секундами позже по кабинету прошелестели быстрые шаги. Под чужой ногой скрипнула дощечка в наборном паркете, воровато закрылась дверь, в безмолвии щелкнул замок…

Кристалл с тихим шипением растворился, превратившись в голубоватый, терпко пахнущий магией дымок. Словно выходя из транса, я с трудом разжала крепко стиснутые кулаки. На ладони остались покрасневшие лунки от ногтей.

В ту страшную ночь кто-то находился рядом с отцом, следил за тем, как он умирал в корчах, но не пожелал протянуть руку помощи.

Жил ли человек, который фактически являлся убийцей папы, в особняке?

* * *

Ужинали поздно, в малой столовой. Имелась еще и большая, но она была заперта на замок и, похоже, открывалась исключительно по большим праздникам.

Посреди длинного стола между вазонов с фруктами сверкали разлапистые четверорогие канделябры с длинными, как настоящие свечи, магическими кристаллами. Горели настенные светильники, и от излишней иллюминации лица родственников (скорее всего и мое) выглядели, мягко говоря, болезненными, словно мы все дружно заработали несварение желудка.

Из гостиной, соседствующей со столовой, доносился удальской храп Уилборта. Дядюшка так увлекся аперитивом перед ужином, что до закуски не дотянул и остался спать на кушетке.

Кузен развалился на стуле, закурил тонкую папиросу, и в воздухе заклубился ускользающий ручеек дыма.

– Как ты находишь дом, милая сестрица? – спросил он ленивым голосом. – Слышал, что ты устроила экскурсию?

Помощница Клотильды, скромно поглощавшая еду в самом конце стола, виновато опустила голову. Видимо, в роли доносчика выступила она.

– Особняк по-прежнему похож на склеп, – искренне высказалась я, и со стороны Влада раздался едва слышный смешок.

– Как тебе новая комната? Удобная? – осторожно вставила тихим голосом Ева. – Не понимаю, почему ты не захотела жить в своей спальне.

Потому что она, светлая, нарядная, с фарфоровыми куклами на полках и дорогими платьями в гардеробной, не принадлежала мне.

– Я довольна новым жильем, – сухо отозвалась я.

– Особенно смежной дверью без ключа и козеткой. Последнюю мы даже опробовали, – вставил фальшивый жених, не дав мне открыть рта. Прозвучало столь двусмысленно, что у дам вытянулись лица, а кузен насмешливо хмыкнул. Я поперхнулась и схватилась за бокал с водой.

И вот тогда она, Ева, бросила на Владислава быстрый взгляд, не замеченный никем, кроме меня. Невольно я выпрямилась на стуле. Влад рассказывал, что в прошлом я знакомила его с отцом и новой маменькой. Мы обедали в ресторации Королевского Отеля, и случился огромный скандал. Они больше никогда не встречались, даже мельком не пересекались, но… разве на плохо знакомых людей бросают такие вот, словно украденные, тайные взоры?

– Надеюсь, милочка, что тебе хватит здравого смысла порвать с этим типом до того, как все узнают, что вы спите вместе без благословения молельщика, – вырвал меня из размышлений резкий голос тетушки Клотильды.

– А?

Она указала на нас вилкой:

– Ты представляешь, сколько кривотолков пойдет в свете?

Я пару раз непонятливо моргнула. У Вишневских принято поливать грязью человека, делая вид, будто он не сидит с ними за одним столом? Однако, казалось, Влад не обратил внимания на оскорбительный выпад.

– Считаешь, что я слишком прямолинейна? – уточнила Клотильда у него, но вопрос ответа не подразумевал, поэтому она немедленно продолжила: – Она наследница, в ней течет королевская кровь, а ты – без роду, без племени. Тебя никогда не примут в свете.

– Это меня должно задевать? – уточнил он и с потрясающей улыбкой произнес: – Я люблю вашу племянницу и сразу по окончании траура по Валентину собираюсь жениться на ней. Если после свадьбы нам придется пере-ехать из столицы в Гнездич, что ж, мы так и поступим. А что касается королевской крови, так у каждого свои недостатки.

– Для начала вам надо доказать, что девушка, сидящая здесь, действительно Анна Вишневская, – вставил кузен и с довольным видом смял в пепельнице папиросу.

– Хорошо, – кивнула я. – Раз вам нужны доказательства, то, дорогой кузен, я вызову мага на завтрашнее утро. После того как он подтвердит, что я действительно Анна Вишневская, ты передашь дела Владиславу и покинешь мой дом. Своему жениху я доверяю больше, чем тебе.

Заявление изумило даже Влада.

– Ты в своем уме? – возмутилась Клотильда. – Эрик много лет управлял делами Валентина. Ты прекрасно знаешь, как он доверял ему!

– Поэтому в своем кабинете папа записывал все разговоры? Из доверия? Или для семейной истории? – делано усмехнулась я и с фальшивым удивлением изогнула брови, заметив оцепенение семейства: – Магическая шкатулка с бабочками на самом деле не просто забавная игрушка, а вещица, запоминающая абсолютно все разговоры.

Если заявление и встревожило кого-то из домашних, то виду никто не показал. Вероятно, совместное выживание в особняке Вишневских воспитывало в жильцах нечеловеческую выдержку и умение блефовать.

– Папа умер, – в гробовой тишине продолжила я, – а меня не было рядом, и я хочу узнать, чем он занимался в последние минуты своей жизни. Так что, поверьте, я тоже буду с нетерпением ждать завтрашнего приезда мага.

Дело было сделано! Наживка – брошена. Кто из них выдаст себя?

Сняв с коленей салфетку, я поднялась из-за стола.

– Спасибо за ужин. От вашей теплой компании у меня точно случится заворот кишок, – последняя фраза вылетела сама собой, по инерции.

Стены родного дома начинали будить спящую глубоким сном прежнюю Анну Вишневскую.

* * *

Тот, кто находился с отцом в последние минуты жизни и спокойно, не произнеся ни слова, следил за тем, как он умирал, должен был прийти за шкатулкой сегодняшней ночью. Он не мог упустить единственный шанс спрятать правду. Пока семейство продолжало давиться едой, я незаметно проникла в пустой кабинет, чтобы устроить засаду.

На освещении в особняке экономить не привыкли. На широком столе горела настольная лампа с зеленым стеклянным колпаком. Впрочем, приглушенный магический кристалл едва справлялся с подступавшим из углов полумраком.

В нерешительности я оглядела комнату, не зная, где спрятаться. Лезть под стол и сворачиваться на ледяном полу бубликом меня не прельщало, зато в шкафу за дверцами на поверку обнаружилась довольно глубокая ниша. Большую часть ее занимали ящики с документами, но при желании туда можно было поместиться и даже подглядывать за комнатой через узкие щели-прорези, расположенные на уровне глаз.

Не успела я хорошенько присмотреться к убежищу, как за спиной щелкнул замок. Я стремглав заскочила внутрь шкафа, проворно закрыла дверцы и в тесном пространстве неловко зацепилась волосами за угол нависавшего над головой ящика. Чтобы освободиться, пришлось, сжав зубы, выдрать клок волос.

Кто-то вошел. Я даже затаила дыхание, припала к щелке в дверной створке, пытаясь разглядеть человека, попавшего в немудреную ловушку. Однако время шло, веско и басовито тикали высокие напольные часы, а гость даже не появился в поле зрения. И в общем-то складывалось странное ощущение, что мы друг друга брали измором. Кто кого пересидит?

– И долго ты собираешься прятаться? – прозвучал спокойный голос Владислава.

Проклятье!!!

Я прикусила язык, решив до победного конца изображать шпиона. Влад остановился напротив шкафа, сунул руки в карманы, склонил голову. Без пиджака, в черном жилете, с закатанными манжетами белой рубашки. Интересно, в прошлый раз я соблазнилась именно на присущую ему элегантную небрежность?

– Ты прищемила дверцами подол платья, – устало вздохнул нежданный гость, и я обругала себя нехорошими словами.

Прятаться после такого признания выглядело по-настоящему глупым, но мне никак не приходило в голову, как сохранить лицо в столь нелепой ситуации. Не придумав ничего толкового, я распахнула дверцы с таким независимым видом, чтобы у оппонента не осталось сомнений, что сидеть в шкафах для любого нормального человека – это дело обычное. Коронный выход испортила непослушная прядка, упавшая на глаза из развалившейся прически.

– Анна? – с трудом подавив издевательскую усмешку, кивнул Влад.

– Что надо?

Возникла странная пауза. Мы смотрели глаза в глаза.

– Твои прятки как-то связаны с заявлением о следящих кристаллах? – без обиняков спросил он.

– Я настолько предсказуема? – фыркнула я.

– Ты очаровательно растрепана.

Вдруг Влад протянул руку к моему лицу. Жест оказался столь неожиданным, что я отшатнулась, но проворные пальцы все равно мягко заправили за ухо непослушную прядь волос.

– Тебе нравится играть в дознавателя? – тихо спросил он.

– Дело не в развлечениях… днем я прослушала кристаллы из шкатулки.

Влад изогнул брови, давая понять, что ждет продолжение рассказа.

– В ту ночь перед самой смертью отец был не один. Он корчился в предсмертных судорогах и просил о помощи, а человек, находившийся рядом, ничего не предпринял, просто стоял и смотрел, как он умирает. Разве это не бесчеловечно?

Некоторое время Влад молчал, словно пытался оценить мои слова, а потом спросил:

– Скажи, Анна, тебя мучает совесть за то, что ты забыла отца?

– Да.

– Если ты разворошишь змеиное гнездо и узнаешь, кто именно был с Валентином в ту ночь, это сделает тебя хотя бы немного счастливее?

Вздернув подбородок, я соврала ему в глаза:

– Определенно.

Он что-то хотел еще сказать, а может, задать очередной до жестокости прямолинейный вопрос, заставлявший обнажать душу, но по другую сторону кабинетной двери раздались осторожные шаги. Не успела я опомниться, как оказалась в темной нише, тесно прижатая к Владу. И от него одурительно вкусно пахло. Меня посетила идиотская мысль, что аромат его благовония, тонкий и чуть кисловатый, – новый любимый аромат в моей жизни.

В кабинете тихо отворилась и закрылась дверь. Раздались осторожные шаги. Верхние огни зажигать не стали, но свет от настольной лампы стал ярче. Несколькими секундами позже в щели между рейками я увидела Эрика с отцовской шкатулкой в руках. Кузен распахнул крышку и вздрогнул, когда в лицо ему вырвалось облако разноцветных бабочек-пустышек.

– Чтоб тебя!

Наколдованные летуньи запорхали в воздухе, а Эрик перевернул шкатулку вверх дном, потряс, видимо, разыскивая следящий кристалл. Он только вошел в азарт, как вдруг замер и резко вскинулся в сторону дверного проема. На короткую секунду в лице с тонкими усиками промелькнул шок, немедленно сменившийся на понимающую ухмылку.

– Что ты здесь делаешь? – прозвучал музыкальный голос Евы, и от удивления у меня поползли на лоб брови.

Ворсистый бежевый ковер заглушал стук высоких каблуков. Она прошла, полная достоинства и сама похожая на одну из наколдованных разноцветных бабочек, порхающих над головой. Глядя на нее со стороны, становилось ясным, почему, позабыв про здравый смысл и приличия, отец женился на женщине практически ровеснице мне. Ева была преступно красива.

– Судя по всему, то же самое, что и ты. – Звучно хлопнув крышкой, Эрик отставил шкатулку на письменный стол. Бабочки перестали трепыхаться и зависли в воздухе, похожие на букашек, окаменевших в янтаре.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сухо ответила мачеха. – Я увидела горящий свет и зашла.

– Да-да, – покивал тот. – Как и я.

– В таком случае потуши огни, когда будешь выходить, – Ева развернулась.

– Тебе не кажется, что она не похожа на себя? – в спину женщине спросил Эрик. – Разве за год люди могут так сильно измениться?

– Ты все еще думаешь, что она очередная мошенница?

– Судя по всему, для нас обоих было бы лучше, чтобы она оказалась самозванкой. Правда? – Кузен медленно приближался к Еве. – Потому что, если она настоящая Анна, как ты думаешь, кого она выставит из дома первым? Ненавистную захватчицу спальни обожаемого папаши или человека, которого он называл сыном?

– Что ты предлагаешь? – Она развернулась, скрестила руки на груди с таким видом, будто ей ничуть не интересно слушать племянника бывшего мужа, только вот глаза казались настороженными и даже испуганными. Ева научилась контролировать выражение лица, но взгляд ей по-прежнему не подчинялся. В этом она отличалась от тетушки Кло, проведшей всю жизнь в высшем обществе, та в любой ситуации внешне оставалась непробиваемо-хладнокровной.

– По-моему, самое время заключать военные союзы. – Эрик протянул руку и сжал подбородок женщины длинными пальцами. – Завтра она пройдет через ритуал, помоги мне остаться в этом доме.

– Помоги мне избавиться от ее жениха.

– Заметано, – пробормотал он, медленно приближая рот к ее губам, чувственным и чуть приоткрытым в ожидании поцелуя. Они жадно припали друг к другу, а у меня во рту стало горько от желчи. Сама того не подозревая, я дернулась, чтобы выскочить из шкафа и прервать тошнотворную сцену, но Влад сжал мою руку. Я непонимающе на него глянула, и мужчина только покачал головой, советуя мне оставаться на месте.

И в этот момент в кабинет ввалился все еще пьяный Уилборт.

– Ох ты ж, проклятье! – Он повис на ручке, стараясь сохранить равновесие и не ткнуться носом в паркет.

Любовники испуганно отпрянули друг от друга. Ева поскорее отвернулась, тыльной стороной ладони обтерла губы.

– Что это за тварь? – промычал дядюшка.

Он замер на месте, с трудом сфокусировался на висящей прямо перед носом розово-оранжевой бабочке и отщелкнул ее пальцами. Окаменелая летунья немедленно осыпалась водопадом золотых блесток.

Тут пьяница заметил парочку, пытавшуюся скрыть смущение, и прищурился:

– Как хорошо, что вы оба здесь! У меня есть архиважный разговор.

Ева исчезла из поля зрения. Раздался звук отодвигаемого кресла. Видимо, она уселась за стол, старательно изображая деловую леди. Святые Угодники явно не обделили мачеху актерским мастерством.

– Мне нужны деньги на магические кристаллы… – Пошатываясь, он направился к столу. Секунда, и в кабинете раздался грохот, а все бабочки, висевшие в воздухе, исчезли. Похоже, дядюшка на пьяную голову разбил шкатулку.

– Ох ты ж, Угоднички, – фыркнул он. – Как же я так неловко? Пора завязываться с выпивкой, совсем руки непослушные.

Возникла долгая пауза, а потом Эрик спокойно произнес:

– Сколько?

– Удиви меня.

Похоже, ему выписали чек, и Уилборт присвистнул:

– А ты, мой мальчик, щедрее Валентина и его дочери…

Вдруг я заметила, что очень сильно стискиваю влажными пальцами запястье Влада. Он мягко освободился, положил руку мне на затылок и заставил прижаться лбом к его груди. Мне разрешили спрятаться от уродливой реальности.

Позже, когда мы выбрались из шкафа и разошлись по комнатам, то, лежа без сна в холодной влажной постели, на простынях, пахнущих лавандовым щелоком, я следила за изменчивыми теневыми узорами от дерева, танцующими на стене. В тишине вдруг раздался голос Влада, такой четкий и близкий, точно нас не разделяла дверь:

– Ты отличалась от них. Ты могла позволить себе не носить никаких масок. Такая, какая есть, честная с собой и с окружающим миром, ни унции подлости. То, как ты с небрежной улыбкой швыряла людям в лицо правду, вызывало восхищение.

– Ты говорил, что я была непереносимо скучна.

– Я соврал.

– Зачем?

Он промолчал. Приподнявшись на локтях, я чуть подалась в сторону закрытой двери и снова повторила:

– Зачем, Влад?

– Потому что оставить тебя – было самым правильным поступком за всю мою жизнь.

Мое сердце совершило непростительное сальто.

– Спи, – добавил он, давая понять, что разговор окончен.

Откинувшись на подушки, я натянула до подбородка одеяло.

Влад не догадывался, как сильно ошибался. Лицо капризной, прямолинейной наследницы тоже являлось маской.

Скрывавшей меня.

* * *

…Я снова прячусь в шкафу для бумаг в папином кабинете. Чтобы увидеть комнату, мне приходится стоять на стульчике, давным-давно припрятанном под полками. Я тянусь, смотрю сквозь щелку. Внутри очень душно и тесно, я ловлю тонкую струйку прохладного свежего воздуха.

Папа задумчив. Он встает с кресла, выходит из-за стола. Из своего убежища я вижу, как он приближается к большому фикусу в широком горшке. В доме холодно, цветы растут плохо и быстро умирают, зачастую даже не успев окрепнуть, но этот разлапистый великан с длинными острыми листьями выглядит на редкость здоровым.

Папа протягивает палец, воздух разрезает голубоватая вспышка, и на моих глазах на ветке, вообще-то не рожденной для цветения, появляется удивительной красоты ярко-алый бутон. Он стремительно раскрывает нежные бархатные лепестки.

– Выходи, воробышек. – Папа не оборачивается. – Я знаю, что засела в шкафу.

Выбираться из убежища, оказавшись пойманной с поличным, стыдно, но любопытство побеждает неловкость. Я выхожу из душного, пахнущего пылью и чернилами нутра и бросаюсь к фикусу. Ярко-алый цветок испускает изысканный аромат, похожий на мамины благовония из лавки экзотических ароматов.

– Почему ты никогда не говорил, что так умеешь? – выдыхаю я и задираю голову, чтобы посмотреть в папино доброе лицо с едва заметной сеточкой морщинок возле глаз.

– Потому что, воробышек, уметь делать так – это неправильно и уродливо, – говорит он. – Мы Вишневские, в нас течет древняя кровь, и на наших плечах лежит огромная ответственность перед королевством, так что мы не имеем право на изъян.

– Изъян? – повторяю я тихо. Какое некрасивое, непростительное слово!

Ко мне приходит понимание, что вряд ли я признаюсь ему в своем дефекте. Скрою, что когда дотрагиваюсь до его или маминой руки, то вижу события, происходившие с нами много дней назад. Если папа узнает о моем изъяне, то наверняка разлюбит меня…

– Анна! – голос Кастана вернул меня из нахлынувшего воспоминания в реальность, где в гостиной приглашенный маг Его Высочества готовился к ритуалу. Приготовления были нехитрые, но они заставили всю семью Вишневских следить за действиями необычного визитера с пристальным вниманием, ведь маг в доме – это событие экстраординарное. Пришла даже помощница тетушки Кло, а Уилборт, несмотря на то, что выглядел страшно помятым и больным, сохранял вызывавшую всякое уважением трезвость.

– Могу я с тобой поговорить? – Судебный заступник скосил глаза на моих родственников. – Наедине.

Едва мы оказались в отцовском кабинете, где еще поутру убрали осколки разбитой шкатулки, точно ее никогда и не было, Кастан перестал изображать светскую любезность.

– Как ты согласилась на такое чудовищное унижение?

– Унижение? – Я непонимающе покачала головой. – Кастан, унизительно стоять перед толпой мужиков в одном исподнем и следить, как за тебя торгуются, точно за корову. Унизительно, когда твой бывший возлюбленный заявляет, что ты была настолько скучна, что он едва не свернул челюсть, зевая в твоем обществе. А в том, чтобы позволить себе разрезать ладонь и доказать, что являешься наследницей огромного состояния, я не вижу ничего унизительного. Только так я смогу стать хозяйкой в этом доме и потребовать оплаты счетов.

– Святые Угодники, Анна, – процедил Кастан, – о чем ты толкуешь? Какие еще счета?

– Отец умер не сам. В ту ночь рядом с ним находился человек. Возможно, он просто не дал ему снадобья, а возможно, и помог отправиться на небесное облако по солнечной дороге. Я обязана узнать, что случилось той ночью, и наказать виновного, кем бы он ни являлся.

– Анна, ты меня пугаешь! Дознавателями доказано, что Валентина хватил удар. Ты не помнишь, но он всегда страдал плохим кровотоком, а в ту ночь началась страшная гроза. Скорее всего, убийцей стала именно плохая погода. – В лице лучшего друга светилась жалость. – Мне жаль разочаровывать тебя, Анна, но в его смерти нет ничего подозрительного. И как бы тебе ни хотелось верить в обратное, определенно, он был один в тот вечер.

– Ты принимаешь меня за сумасшедшую? – вспылила я. – Я прослушала следящий кристалл, который он установил в кабинете за пару месяцев до смерти. Так что, Кастан, определенно, он не был один в тот вечер. Кроме того, сейчас этот человек сидит в соседней комнате и спокойно следит, как маг готовит ритуал. Он не имеет права находиться в моем доме.

В сердцах я даже ткнула пальцем в сторону кабинетной двери, неожиданно раскрывшейся и явившей нам Влада. С ленивой улыбкой он поднял руки, точно сдаваясь стражам.

– Не хочу прерывать вашего уединения, но семья ждала, что на правах жениха я ворвусь в кабинет и устрою кулачный бой, – произнес он. – Как считаете, суним Стомма, мне стоит вас разок ударить?

Но Кастан иронии визитера не оценил и хмуро буркнул:

– Ты тоже в курсе теории о том, что Валентину помогли уйти из жизни?

– Более того, я вчера вместе с Анной шпионил за дружным семейством, – охотно поделился Влад.

Судебный заступник сердито поджал губы, а потом процедил в мою сторону:

– Что он имеет в виду?

– Мы прятались в шкафу, – не дал мне открыть рот беспечный сообщник. – Было мило и очень тесно. Правда, родная?

Меня передернуло.

Кастан скрипнул зубами и, сцепившись с Владом яростным взглядом, мягким голосом, говорившим о крайней степени раздражения, попросил:

– Анна, оставь нас на минуту.

– Не собираюсь я никуда уходить, – возмутилась я. – Ты мой лучший друг! Вместо того чтобы осуждать, ты можешь меня поддержать и помочь разобраться в том, что случилось.

Никто не пошевелился и ничего не ответил. В воздухе разливалось физически ощутимое напряжение. Казалось, что мужчины, отбросив манеры и цивилизованность, собирались сцепиться, точно бойцовые петухи.

– Выйди, Анна. Кажется, нам действительно есть что обсудить, – разорвав с противником зрительный контакт, мягко улыбнулся Горский.

Когда я не сдвинулась с места, он спокойно приблизился, осторожно сжал мой локоть и вывел из комнаты, точно малого ребенка. Перед моим носом закрылась дверь.

Конечно, подслушивать было просто отвратительно, да и не занимались подобной пошлостью благородные, хорошо воспитанные нимы, но я схватила со столика фигуристую вазу и, прислонив к двери, прижалась ухом к донышку. Голоса доносились гулким эхом, точно из колодца.

– …Разве ты не видишь, что она не та Анна, которую мы знали? – Влад говорил холодно и отстраненно. – Она похожа на ребенка, который пытается понять, как быть взрослым. И, говоря откровенно, я начинаю сильно сомневаться, что прежняя Анна когда-нибудь вернется.

– Ты не видел ее в первые дни после пробуждения, тогда она действительно походила на лунатика, – зло процедил Кастан. – Сейчас она в порядке и должна нести ответственность за свои поступки.

– Я не лекарь, но даже мне очевидно, что она явно не в порядке! Или ты считаешь это нормальным хвататься за перо и записывать странные фразы каждый раз, когда что-то выбивает ее из колеи? Поэтому просто позволь Анне делать то, что ее душе заблагорассудится, иначе она окончательно свихнется. Она ищет твоего одобрения, поддержи ее как лучший друг.

Не зря люди говорили, не подслушивай чужих разговоров, иначе не жалуйся, что узнал о себе горькую правду. Они видели меня сумасшедшей. Я даже не испытывала злости, только чудовищное, горькое разочарование.

– Суним Горский, да ты неравнодушен к Анне! Что ты испытываешь? Жалость и вину за то, что она пыталась совершить самоубийство?

Вина, жалость, самоубийство. Какие ужасные, уродливые слова! Как они поместились в одной короткой фразе? Между человеком, чудом выжившим после несчастного случая, и человеком случайно выжившим после самоубийства, лежала бездонная пропасть, и я внезапно перенеслась с одной стороны – на другую, позорную.

Я отшатнулась от двери. Ваза выпала из ослабевших пальцев, звонко цокнула о пол и развалилась на две половинки, словно разрезанная ножом. Привлеченный шумом, Влад выглянул в коридор и, увидев меня, судя по всему, бледную, как полотно, изменился в лице. Из-за его плеча меня с ужасом разглядывал Кастан, видимо, уже сожалевший о случившемся разговоре. Было необязательно обладать методами дедукции, чтобы понять, что я подслушивала.

Судебный заступник дернулся в мою сторону, но я остановила его движением руки и, отчего-то глядя на Влада, как будто именно ему мне было важно доказать, как сильно они оба ошибались, спросила:

– Ты думаешь, я пыталась наложить на себя руки? Как это вяжется со словами, что твой лучший поступок – оставить меня? Твой лучший поступок – подтолкнуть меня к самоубийству?

– На самом деле, никто точно не знает, что произошло на том мосту. Мы можем только предполагать. Я не считаю, что ты прыгнула в воду сама.

Слушать его не было сил. К глазам подступили слезы. Не желая показывать слабости, я резко развернулась, а потом бросила через плечо:

– Лжец.

Глава 3


Дознаватели в юбках

«…Спешу тебя информировать о том, что сегодня пришло подтверждение от сунима Панфри. Он искренне благодарен за то, что ты забрала иск из Мирового суда, и больше не имеет денежных претензий. Жаль, что ты приняла решение оставить его в покое, я настроился раздеть подлеца до кальсон. Кроме того, сегодня в мою контору пришло официальное уведомление из «Королевского общества изобретателей». Они грозят исключить тебя, если ты не оплатишь членский взнос и не явишься на очередное собрание на следующей седмице. Дай знать, какой ответ им должен отправить мой секретарь…»



Из письма поверенного Кастана С. к Анне В., его лучшей подруге и единственной наследнице дома Вишневских.



Первые дни лета не пришли, а обрушились на столицу тяжелой жарой. Воздух был горячим, словно подернутым оранжевой дымкой. Казалось, что день и не день вовсе – длинный сон, а каменные раскаленные улицы, испуганные солнцем люди, измученные кони и душные кареты – все это происходило не наяву, а в душном сне под толстым-толстым одеялом.

Однако в портняжной лавке «На Боровой» от жары не страдали, скорее, наоборот, изящно замораживали несчастных клиенток, желавших получить наряд от портного, обшивавшего королевскую семью.

Стоя на специальном возвышении, точно на сцене, окруженная белошвейками и завернутая в отрез бирюзового шелка, я с тоской поглядывала на потолок, откуда мне злорадно подмигивал голубоватый кристалл, охлаждающий воздух.

– Нима Анна, немедленно прекратите крутиться! – строго одернула меня Глэдис, сидевшая за столиком и спокойно попивавшая дешевый травяной сбор из недешевого маримского фарфора.

В ее голосе еще чувствовалась болезненная хрипотца, характерная для людей, перенесших горловую жабу и не долечившихся из-за неуемной энергии, накопленной за дни постельного режима и требующей срочного выхода. Другими словами, Глэдис толком не выздоровела, все еще сморкалась в вышитый носовой платок, деликатно отворачиваясь в сторонку, и местный холод вкупе с уличной жарой вполне могли вылиться в новый виток болезни.

– Глэдис, ты знаешь, что такое дрожь? – простучала я зубами, с трудом сдерживаясь от того, чтобы растереть плечи. – Дрожь – это самопроизвольные сокращения мускулов для согревания внутренних органов и тела в целом.

Последовала долгая пауза. Белошвейки непонимающе переглянулись, Глэдис выразительно моргнула. Признаться, я сама находилась в недоумении, почему совершенно не помнила портняжной мастерской, где при входе среди подкрашенных гравюр любимых клиенток висел мой собственный портрет, зато с легкостью продекламировала определение из академического курса анатомии.

Глэдис изогнула брови, и в ее подчеркнуто-вежливом молчании читалось: «А?!»

– Другими словами, я до смерти замерзла и не дергаюсь, а согреваюсь, – закатила я глаза.

– Расслабьтесь, – последовал сухой ответ. Дуэнья отхлебнула горячий чай.

– Не понимаю, ты-то на меня чего злишься? – не утерпела я.

– Как вы позволили поселить себя вместе с тем человеком? – выплеснула она нагнетенное возмущение, но тут же покосилась на белошвеек и прикусила язык.

– Для конспирации. – Я помолчала, посмотрела в ее сердитое лицо с покрасневшим от бесконечных сморканий и, конечно же, от холода носом и напрямик спросила: – Ты тоже согласна, что не было никакого несчастного случая? Что я сама?

Глэдис замерла на секунду, отставила чашку и приказала белошвейкам:

– Милые нимы, оставьте нас на минутку.

Когда она хотела, то могла выглядеть очень властной. Когда девушки послушно вышли и за последней тихо прикрылась дверь, Глэдис, неслышно, точно не ступая на пол, подошла ко мне. Она встала близко-близко и, оглянувшись через плечо, точно проверяла, не подслушивал ли кто-нибудь, страстно забормотала:

– Я не знаю, что случилось на мосту, но знаю с детства вас. Вы бы скорее разрушили этот мост, чем спрыгнули с него!

– Скажи? – Я схватила ее ледяные руки, и от резкого движения из отреза шелка, какому надлежало стать модным платьем, в разные стороны немедленно полезли булавки, и гладкая ткань соскользнула с груди, я едва успела ее перехватить. – Мы, Глэдис, теперь в тандеме!

– Вы о чем? – с вежливой улыбкой уточнила дуэнья.

В тот момент, когда я уже было раскрыла рот, чтобы выложить, как на духу, все свои подозрения, а заодно, что веду расследование, дверь с шумом отворилась, и на пороге появился смутно знакомый светловолосый мужчина с почти прозрачными глазами. Он обладал таким тяжелым, пронизывающим взглядом, что даже мне становилось не по себе.

Следом за сунимом в комнату, где я стояла почти полуголая, ввалилась толпа разодетого в пух и прах, словно к празднику, народа, а Глэдис вдруг страшно всполошилась и присела в нижайшем книксене. У меня появилось подозрение, что назавтра бедняжка начнет мучиться от прострела в пояснице – в ее возрасте я бы такие па делать поосторожничала.

– Ваше Высочество… – пробормотала она.

Принц?!

Натягивая на грудь соскальзывающий шелк, я настороженно наблюдала, как Его Высочество лениво приближался, заложив за спину руки. И солнечный свет, пробиравшийся в окна зала, преломлялся в магическом охранном камне, украшавшем знак принадлежности к Монаршему дому. В тишине каждый шаг принца звучал веским и особенным. Он остановился в шаге от постамента.

– Ты же не заставишь меня поднимать голову? – вкрадчивым тоном спросил он. Внешность у принца была самая банальная, но голос замечательный. С едва заметной хрипотцой, совсем мужской. Чувствовалось, что говорить громче полутонов он не привык.

Глэдис состроила отчаянные глаза, требуя, чтобы я не спорила с сиятельной особой, а просто подчинилась. Кутаясь в шелк, я сошла с возвышения и мигом стала с ним одного роста.

– Негодная девчонка, как ты посмела вернуться в город и не нанести мне визита? – Он говорил тихо, чтобы не расслышала насторожившаяся свита. Казалось жутковатым смотреть в его полупрозрачные глаза.

Проклятье, почему никто не упоминал, что я была настолько близка с принцем, что он называл меня «негодной девчонкой»?!

Он сжал мой подбородок.

– Ты похорошела.

В ответ я без колебаний прислонила ладонь к гладко выбритой щеке Его Высочества. Прежде чем сознание утонуло в наших общих воспоминаниях, до меня донесся изумленный невиданной дерзостью вздох придворных. Похоже, этот жест помог мне приобрести пару злейших врагов.

…Мои пальцы перебирают клавиши фортепьяно. Рука слишком мала, чтобы пальцы ловко брали аккорды, да и для занятий музыкой у меня нет никакого терпения. Но я настырно стучу по тугим клавишам, чтобы не расстраивать маму.

Мама у меня – чудесная мечтательница. Она живет в мире, где обитают розовые пони с белыми бантиками в гривах, цветут розы и абсолютно все восхищены ее красотой. Она, правда, очень красивая, я, к сожаленью, пошла в папу. Но она единственная не желает признавать тот факт, что ее дочь непереносимо, позорно бездарна. Это очевидное недоразумение понятно всем: и папе, и отчаявшемуся преподавателю, и даже мне, но только не маме.

Вдруг на черно-белой зебре клавиш появляется мужская рука с длинными тонкими пальцами. В фортепьянную гамму пробирается лишний звук, превращающий и без того нестройную игру в непотребную какофонию. Я останавливаюсь и, нахмурившись, поворачиваю голову. Рядом со мной стоит суним со светлыми волосами, забранными под черепаший гребень.

Я видела нежданного гостя прежде, на гравюре газетного листа. В колонке говорилось, что он принц. Обескураженно понимаю, что понятия не имею, как здороваться с королевской особой. Наверное, стоит подняться с табуретки и сделать красивый книксен, как меня учили в гимназии для благородных ним, но ничего подобного я, конечно, делать не собираюсь. Прищуриваюсь и прямо заявляю:

– У тебя прическа, как у девчонки.

В странных прозрачных глазах принца вспыхивает смех.

– Зато ты абсолютно бездарна в игре на фортепьяно.

– Знаю, – хмыкаю я, – очевидно же, у меня нет таланта. Я ни танцевать, ни петь, ни вышивать крестиком не могу.

Что ж, я вовсе не разделяю мнение гувернанток, будто умение вышивать крестиком гарантирует счастливый брак, разве что позволяет успокоить нервический тик, если очень хочется прибить мужа шкатулкой с драгоценностями. Иначе они, в смысле бесприданницы, давно бы все стали баронессами.

– Малышка, открою тебе секрет, – снижает принц голос до заговорщицкого полушепота. – Ты можешь быть хоть хромой, хоть кривой. Это ничего не изменит. У твоего отца столько золотых, что ты можешь не переживать из-за замужества. Даже если не захочешь, тебя заставят.

– То есть если я сейчас переломаю себе все пальцы, то мне не придется играть на фортепьяно, а замуж меня все равно позовут? – Я начинаю приглядываться к тяжелой крышке и пытаюсь понять, насколько больно прищемить ею руки. – Какая соблазнительная перспектива…

– Соблазнительная перспектива? – фыркает принц, давясь от смеха. – Сколько тебе лет, милое, рассудительное дитя?

– Двенадцать, – серьезно отвечаю я и добавляю, чтобы оставаться до конца честной: – Будет на следующей седмице. А тебе?

– Двадцать пять. Исполнилось месяц назад.

– Фу, ты такой старый! – Люди старше двадцати кажутся мне неприлично долго пожившими стариками, но мама и папа – не в счет. – И ты настоящий принц Эдмонд Алмерийский?

– Да.

– Я Анна Вишневская. – Не вставая со стула, я протягиваю ему руку.

– Приятно познакомиться, леди Вишневская. – Он пожимает мои пальчики, и от прикосновения перед глазами вспыхивает размытый образ того, как он нажимает на черную клавишу фортепьяно. Образ исчезает, стоит нашим рукам разъединиться.

– Коль мы теперь знакомы, то я могу задать личный вопрос? – уточняю я.

– Валяй.

– Кто тебе придумал такое отвратительное имя?

В первое мгновение принц кажется ошеломленным, а потом начинает смеяться:

– Оно досталось мне от деда. Старый мерзавец сидел на троне почти пятьдесят лет.

– Святые Угодники, был еще один бедолага с таким именем? – ужасаюсь я. – Эдмондом зовут пса, который живет при нашей конюшне.

– Он хотя бы милый?

– Он хромой и слюнявый дог. Мне жаль…

Чтобы вернуться в реальность и осознать украденное воспоминание, я пытаюсь убрать руку, но Его Высочество прикрывает мои пальцы своей узкой влажной ладонью, и я снова, помимо собственного желания, проваливаюсь в прошлое. Последней моей мыслью становится то, что принц совершенно не отличается от деда – тоже мерзавец, только помоложе.

…Звездная ночь пахнет осенью. Я стою на балконе с широкими мраморными перилами, внизу расцвеченный магическими огнями лежит королевский парк. За спиной в открытых балконных дверях грохочет бал.

– Я обескуражен, – говорит принц. – Ты же понимаешь, что мое предложение тебе – это пустая формальность, чтобы просто не задеть твое обостренное чувство гордости. И ты все равно говоришь – нет? Я ведь могу оскорбиться. Настолько оскорбиться, что превращу твою жизнь в чистилище. Ты должна немедленно принять предложение, иначе я попрошу разрешения у Его Величества, и тогда в следующий раз мы встретимся у молельщика во время свадебного обряда.

Я обращаю на него взгляд. Мне смешна его злость. Он ведет себя как ребенок, которому отказали в новой свистульке.

– Ты этого не сделаешь.

– Я принц, а значит, могу делать все, что пожелаю.

– Как бы ты ни бесился, но в душе даже ты понимаешь, что я недостаточно аристократична для твоих чересчур аристократичных чресл. – Я указываю сложенным веером на его ширинку.

– Ты невыносима!

– Просто честна, – пожимаю я плечами.

– Завтра Его Величество пожалует тебе титул герцогини, и тогда…

– Умоляю, Эдмонд, пожалей моего отца! – перебиваю я. – У меня уже есть один пыльный титул, доставшийся от бабушки, и его содержание обходится папе в круглую сумму. Если нужны вливания в казну, просто попроси его о кредите или попроси дать денег ради теплоты душевной, он не откажет, но зачем портить пошлым предложением нашу дружбу?

– Знаете, леди Вишневская, – бурчит он. – Иногда я вас ненавижу.

Я отворачиваюсь, прячусь от неприятного пронзительного взгляда, наталкивающего на мысль, что принц тоже обладает магическим даром и старается скрыть его от людей, как любое уродство. Что он умеет делать? Читать мысли?

– Поверь, дорогой Эдмонд, порой я сама себя ненавижу…

Наконец, он позволил мне вернуться в ледяной светлый зал, в тишину, растревоженную неодобрительным перешептыванием придворных. Я смотрю на них над плечом Эдмонда. В незнакомых лицах отражается глухая ненависть, и в голову приходит странная мысль, что у двора мы всегда были бельмом на глазу. Я, бросавшая в лицо правду, и мой отец, наплевавший на благородную кровь и женившийся сначала на молоденькой певичке из королевского театра, не желавшей стать фавориткой Его Величества, а потом на дуэнье взрослой дочери. Правда, второй брак я тоже не очень-то одобряла, судя по всему.

– Если ты посмеешь еще раз сбежать, то я найду тебя, поймаю и посажу в Тюремную башню дворца. Поняла? – тихо вымолвил принц. – Ты представляешь мои чувства, когда твоя любезная мачеха подала прошение признать тебя погибшей? Клянусь, от виселицы ее спасло только твое возращение.

Я промолчала, отодвинулась, освобождаясь от его рук. Эдмонд не сделал попытки меня удержать, но громко приказал, не отрывая взгляда от моего лица:

– Притушите охлаждающий кристалл, пока леди Вишневская не скончалась от переохлаждения.

Он усмехнулся и направился к выходу. Натягивая на голую грудь шелк, я таращилась в его спину с узкими плечами. Принц остановился в людском коридоре из придворных и, не оглядываясь, произнес:

– Поздравляю с помолвкой, Анна. Не забудь мне выслать приглашение на прием.

Выказав пугающую осведомленность моими делами, он исчез, а следом за ним в соседний зал втянулся разноцветный хвост свиты. Когда двери затворились, Глэдис выдохнула:

– Святые Угодники, как я напугалась!

– Почему мне никто не говорил, что принц предлагал мне замужество? – ошарашенно разглядывая закрывшиеся двери, спросила я.

– Предлагал?! – Дуэнья прижала ладонь ко рту.

– И был оскорблен резким отказом. К счастью, он, похоже, в меру отходчивый. – Я задумчиво глянула на ошеломленную Глэдис: – Не знаешь, может, я еще о каких-нибудь женихах забыла?

После дуэнья пожелала всенепременно поставить курительные палочки Святым Угодникам за упокой отцовской души и, подозреваю, за успокоение разгневанной души Его Высочества. На всякий случай, чтобы не закрыл меня в Тюремной башне дворца.

Центральная молельня представляла собой высоченное строение из серого камня с узкими длинными бойницами и вызывающим позолоченным куполом. В центре зала вкруг, спинами друг к другу, стояли высоченные статуи Святых Угодников. У их ног имелись заполненные мелким песком углубления для курительных палочек и молитвенные коврики.

Умирая со скуки, я вышла во внутренний двор, где на витой золоченой ноге стояла широкая чаша для подношений, а рядом на каменном столике лежали бумажки и перья. Полагалось написать слова молитвы и бросить в чашу. Клочки мгновенно сгорали в магическом огне, и вместе с дымом желание возносилось на святые небеса прямо к облаку, где обитали Угодники. Услуга стоила всего медяк, какой следовало бросить в прорезь кованого ящика. Судя по всему, мзда взималась за доставку.

Я уж хотела опробовать развлечение, как, к собственному удивлению, увидела Еву. Она быстро, глядя прямо перед собой, торопилась в сторону главной Молельной и выглядела крайне озабоченной. Не успела я ее окликнуть, как взглядом зацепилась за другую фигуру, выскочившую из дверей звонницы. Высокий сухопарый тип воровато глянул в спину уходящей женщины, а потом, чуть склонившись, широкими шагами пересек двор и нырнул в открытые кованые ворота, выходящие на набережную.

Мне не хотелось верить собственным глазам, ведь это был похититель, едва не сдавший меня в бордель.

Генри!


* * *

В столовой горели лампы. Ночной сквозняк раздувал занавески на открытых окнах, приносил в дом таинственное шелестение сада. Место рядом со мной пустовало. До ужина Влад не вернулся в особняк. Украдкой я поглядывала на настенные часы, поблескивающие на стене большим блином с золотым ободком и острыми стрелками.

– Твой жених сегодня не почтил нас своим присутствием? – с ехидцей уточнила тетушка Кло, заметив мой быстрый взгляд в сторону проклятущих часов, намекавших, что вряд ли Влад вообще торопился обратно в особняк.

– У него дела в городе.

– Какие могут быть дела у альфонса? – хмыкнула тетка.

Если бы она прикусила себе язык и упала замертво, отравившись собственным ядом, никто бы не удивился. От необходимости огрызаться меня освободила ее помощница, со скромным видом вошедшая в столовую. Она пришла с опозданием и перевела на себя огонь теткиного негодования.

– Пруденс, мы ужинаем в восемь, неужели сложно запомнить?

Я впервые услышала ее имя.

– Извините, – произнесла она, обведя домашних смелым взглядом. Мне бы тоже было совершенно не жаль опоздать на часовую пытку едой. Компании Вишневских я бы предпочла тихий вечер с Глэдис на втором этаже, но сегодня у меня имелась важная миссия, а один из главных героев, как назло, еще не вернулся из города.

Влад опоздал почти на полчаса. Он вошел в столовую, энергичный и стремительный.

– Прошу прощения за опоздание, – произнес он и вдруг поцеловал меня в макушку. И от того самого места, где губы легонько, почти невесомо коснулись моих волос, через все тело точно прошел разряд.

Язычки пламени от магических светильников в форме свечей вытянулись острыми пиками. У Глэдис тоже вытянулось лицо, и она одним махом опрокинула в себя полбокала вина, словно по скорости опьянения пыталась поспорить с дядюшкой Уилбортом.

– Кстати, дорогая кузина, сегодня весь город гудит о вашем уединенном свидании с Его Высочеством. – Эрик бросил злорадный взгляд на моего псевдожениха, отчего становилось ясно, что кузен говорил исключительно для его ушей.

– Наше уединение в портняжной лавке разделили Глэдис и еще пара десятков придворных, – хмыкнула я.

– А твой жених в курсе, что ты едва не стала Принцессой Алмерийской? – с милой улыбкой уточнил подлец. Я бы не удивилась, если бы Влад, виртуозно умевший пользоваться избирательным слухом, пропустил замечание, но неожиданно он напрягся, как если бы новость о моем неслучившемся замужестве по-настоящему его задела. Абсурд, но я вдруг почувствовала себя виноватой перед нареченным по контракту.

– Да, и я отказала Его Высочеству. Странно, что он вообще со мной заговорил. Кстати, он просил выслать приглашение на прием по случаю моего возращения.

– Паршивец, все равно ведь не придет, а приглашения теперь придется дороже покупать! – буркнула Кло и добавила сквозь зубы: – И креветки для паштета.

– Какой нормальный человек любит креветочный паштет? – промямлил Уилборт.

– Вот и я всегда утверждала, что принц у нас ненормальный! – фыркнула тетка недовольно и с таким остервенением воткнула в кусок мяса вилку, что мигом становилась понятна вся степень ее отчаяния то ли из-за незапланированной траты, то ли из-за невыносимости Его Высочества. А может даже, она представляла в этот момент, что зубцы вилки входят в живот самодовольного принца.

– Кстати, Влад, – с невинным видом обратилась я к Горскому, – как давно ты дружил с Генри?

Он мигом смекнул, что я затеяла какую-то игру, и поддержал:

– Мы знакомы с детства. Жили на одной улице, вместе оканчивали университетский курс магической инженерии.

– У вас есть диплом инженера? – кисло протянула Кло.

– И даже медаль за отличную учебу. А вы, тетушка, считали, что я совсем темный? – беззлобно пошутил тот.

– Я вам не тетушка, – буркнула она в ответ.

Признаться, высшее образование Влада и для меня стало полным сюрпризом. Интересно, какие еще любопытные факты из жизни бывшего любовника стерлись из моей памяти? Я была ужасно заинтригована.

Горский проглотил улыбку и продолжил, обращаясь ко мне:

– Я, Генри и еще одна девчонка жили в соседних домах. Помню, она была настоящим сорванцом, ходила в пыльных штанах и шляпе, но имя совершенно вылетело из головы. Мы перестали общаться, как только она уехала в Институт благородных девиц.

– Среди ваших знакомых есть гувернантки? – ухмыльнулся Эрик. – Они такие горячие штучки.

– Мне кажется, вы только что задели гордость нимы Евы, – спокойно парировал Влад таким вежливым тоном, что даже я с трудом распознала иронию. – Разве она не начинала свою карьеру в качестве дуэньи?

– Эрик у нас никогда не отличался воспитанием, – вставила Кло, сама, прямо сказать, выражений выбирать не любившая и завуалированного оскорбления тоже не услышавшая. – Что взять, когда ты приехал из махровой провинции. Как там твой город называли? Забруйск или Набруйск?

– И что плохого в Бобруйске? – взбеленился Эрик, явно задетый напоминанием о своей малой родине. Не знаю, что его разозлило. Возможно, как многие провинциалы, он долго учился столичному акценту, набирался лоска и небрежных манер, а потому оскорблялся при любом напоминании, что раньше гэкал и носил широкие штаны вместо дудочек?

– Оставался бы в своем Бобруйске, раз там так хорошо, – дожимала противника ключница. – Так ведь нет, вы все в столицу претесь за хорошей жизнью. У нас, знаете ли, Алмерия небезграничная! Уже за городские ворота вылезла.

– Нима Клотильда, а разве вы приехали не с Севера Королевства? Дикий дол, если я не ошибаюсь? – со спокойным достоинством заметила Глэдис, по делам моего отца знавшая о семье поболе нас всех, больше меня уж точно.

Тетка мигом проглотила язык и одарила мою дуэнью по-волчьи свирепым взглядом.

– Почему ты спросила о Генри? – наконец сумел продолжить разговор, прерванный азартным спором, Влад.

– Я сегодня случайно заметила Генри в Молельной на площади Всех Святых Угодников и припомнила, как ты знакомил нас, – небрежно пожала я плечами и положила в рот ложку не пойми откуда возникшего десерта. Язык оцарапала колючая пудра из орешков.

– Генри в городе? – И во взгляде, и в голосе Влада появился лед.

Кивнув, я машинально положила в рот ложку десерта и исподтишка покосилась на Еву. Она сидела с непроницаемым видом. Осторожно отложила приборы, взялась за бокал с водой, и только тогда я заметила, как нервически трясется у нее рука. От осознания, что она наняла Генри избавиться от меня, хотелось вцепиться ей волосы. Повезло, что подлец оказался слишком жаден, чтобы просто свернуть мне шею и выбросить в Эльбу.

Вдруг в горле запершило, и стало трудно дышать. Я попыталась отхлебнуть воды, чтобы проглотить вставшую колом еду, но только еще хуже поперхнулась.

– Анна, что с тобой? – нешуточно испугался Влад, когда я попыталась откашляться, но изо рта вырвался странный чих.

– В креме? – прохрипела я, вдруг начиная задыхаться. – Что-то лежит в креме!

Мужчина бросил испуганный взгляд на Глэдис. Та проверила свою креманку с десертом, провернула в нем ложку и всполошилась:

– Анна с детства мучается удушьем из-за орехов. Дайте ей воды, вызовите срочно лекаря!

– Как ты могла допустить, чтобы ей в еду добавили орехи? – рявкнул Влад в сторону Евы, словно они являлись старыми знакомыми.

– Я немедленно уволю повара! – поднимаясь из-за стола, заявила Клотильда.

На мой взгляд, они совершенно не вовремя решили чинить разборки, лучше бы вызывали лекаря. Мне хотелось им об этом сказать, но рот был занят – я судорожно пыталась хлебать воду, чтобы протолкнуть ком в горле.

– Оставьте повара в покое, – категорично отказалась Ева. – Он пришел в дом после ее отъезда, ему неоткуда знать, что у нее начинается удушье из-за орехов! Не понимаю, почему Анна не помнит о своей болезни?

Наши взгляды встретились, и в глубине ее глаз светилось торжество. Генри рассказал о моей болезни, и только что я с треском провалила проверку.

– А я не понимаю, почему ты не сказала повару, что Анне нельзя орехи, – с грозным видом прогрохотал Влад.

– Потому что она безмозглая курица, решившая угробить наследницу! – завопила тетушка Кло.

– Заткнитесь все! – осушив бокал и выплевывая последние унции воздуха, рявкнула я. – Я, кажется, собираюсь умереть!

В следующий момент перед глазами потемнело. Наверное, я свалилась в обморок некрасиво, совсем не по-благородному, потому что во время падения ударилась головой о стул. Висок пронзила боль. В угасающем сознании, словно на черно-белой гравюре, отпечаталось, как Уилборт с непроницаемым видом подливал себе коньяк.


* * *

– Я думала, что вас попытались отравить. – Глэдис деловито откупорила пузырек из темного стекла и принялась на свет капать в стакан снадобье, окрасившее воду в алый цвет.

– Я сама так подумала, – призналась я и, приподнявшись на подушках, забрала протянутый стакан, точно бы заполненный кровью. Рука дрожала от слабости, и меня до сих пор мутило.

Глэдис присела на краешек кровати и, снизив голос до заговорщицкого полушепота, быстро проговорила:

– Вы правда видели Генри в Молельной?

– Да.

– Считаете, что Ева наняла его избавиться от вас?

Только я открыла рот, чтобы согласиться с наперсницей, как из соседней комнаты прозвучал голос Влада:

– Ты видела, что видела, но не более.

Мы с Глэдис испуганно отпрянули друг от друга, как будто замышляли злодейский план по захвату особняка, а нас накрыли с головой.

– У меня тут стоит подслушивающий кристалл? – зашептала я.

– Дверь была приоткрыта, – пояснил фальшивый жених из глубины своей спальни.

Тут эта самая дверь с неожиданно обиженным скрипом отворилась. Сосед стоял на пороге и разглядывал нас двоих с заметным неодобрением. В скрещенных на груди руках он держал пухлый конверт, отчего-то моментально привлекший мое внимание.

Выглядел Влад не лучшим образом, усталым и осунувшимся. Ночные пляски с моим спасением явно его вымотали. Впрочем, Вишневские так переполошились из-за моего приступа, что дом до сих пор стоял на ушах. Хуже всех пришлось семейному лекарю, вытащенному из постели. Когда он появился с черным саквояжем в обнимку, то оказалось, бедняга так торопился спасти мне жизнь, что забыл снять с головы ночную сетку для волос.

– Ты не можешь сказать наверняка, что именно жена Валентина наняла Генри, – заявил Влад.

– Суним Горский, вы же ее не защищаете? – неодобрительно пробормотала Глэдис.

– Я стараюсь следовать логике и быть объективным, – сухо отозвался он.

– По-моему, я сделала самый логичный вывод, – огрызнулась я.

– Ну, хорошо. – Влад одарил нас с Глэдис высокомерным взглядом. – Ты считаешь, что кто-то из семьи виноват в смерти Валентина. Но что в этот вечер делала твоя дуэнья?

Невольно я посмотрела на бедную женщину. Мигом вспыхнув от возмущения и прижав руки к груди, она с чувством переспросила:

– Вы подозреваете меня?

– Именно ты нашла Валентина с утра, потом не оставляла ни на минуту Анну. Возможно, из-за чувства вины?

Я так изумилась, что только смогла моргнуть.

– Да как вы… – задохнулась Глэдис. – Как вы посмели такое на меня подумать?

– Вы тут рассуждаете о логике. Так вот, я сделал самый логичный вывод. Глэдис была всю жизнь влюблена в Валентина, семьи не завела, детей не родила, а он женился на красивой молодой бесприданнице. Притом второй раз, посмею заметить.

– В то утро, когда я нашла сунима Вишневского, я вернулась из деревни, где половину седмицы просидела у постели больной престарелой тетушки! У меня есть билет на утренний омнибус!

– Она была у больной престарелой тетушки, и у нее есть билет, – для чего-то повторила я, ошарашенная абсурдным обвинением настолько, что не смогла найти ни одного доказательства невиновности преданной напарницы.

– Принимается, – с подозрительной легкостью согласился Влад и кивнул на меня: – А ты, Анна? Что ты делала в тот вечер?

– Ты издеваешься или просто забыл? Я думала, что это у меня большие проблемы с памятью.

– И все же?

– Плавала в Эльбе без сознания, – сухо отозвалась я.

– А до того?

Мы с Глэдис переглянулись. Не сошел ли он с ума?

– До того, как сиганула в реку? – переспросила я.

– Ты упала в реку глубокой ночью, что ты делала до этого? Возможно, следящий кристалл записал именно твои шаги и именно ты позволила отцу умереть.

– Это смешно! – разозлилась я.

– Ты не помнишь, поэтому не знаешь наверняка, – изогнул брови Влад. – Я не прав?

Рассуждения звучали столь логично, что крыть мне, прямо сказать, было нечем. Избавляя себя от необходимости отвечать, я громко и сердито отхлебнула снадобье. Пусть понимает, что напал на совершенно больную, несчастную женщину, едва не вступившую на солнечную дорогу из-за каких-то глупых орехов! Эликсир оказался горько-кислым, и к тому же пошел не в то горло, так что мученическое выражение на лице у меня вышло вполне себе натуральным.

– Вам кажутся мои обвинения нелепыми, верно, нимы? – нравоучительно произнес Горский. – В своем расследовании, Анна, ты забыла важную вещь. Даже убийца считается только подозреваемым, пока его вину полностью не докажут.

Пройдя, он положил на прикроватный столик конверт, который держал в руках, и с укором пробормотал:

– Дознавательницы. В юбках.

Оставив нас с Глэдис тет-а-тет, он плотно закрыл смежную дверь. Отчего-то моментально стало ясно, что суним Горский нешуточно рассердился. В спальне сделалось ужасно тихо, точно мы кричали во всю глотку, споря до хрипоты, а не говорили сдержанными голосами, и теперь, когда скандал иссяк, комнатой завладело хрупкое безмолвие, от какого начинало звенеть в ушах.

Мы смотрели на оставленный конверт и боялись к нему прикоснуться, точно плотная коричневая бумага без штампов и печатей билась магическим разрядом.

– Надо посмотреть, что там, – пробормотала я, хотя меньше всего хотела заглядывать внутрь. И не зря.

Оказалось, что Влад вложил в конверт копии документов, сделанных у неизвестного мне стряпчего «по восьми медякам за штуку», если верить чернильным заметкам, оставленным на полях каждого листа. Я развернула копию отцовского завещания, судя по дате, исправленного за несколько дней до смерти и вообще-то хранящегося у поверенного семьи.

– Напомни мне, чтобы я поменяла стряпчего, когда войду в права наследования, – пробормотала я Глэдис. – Не контора поверенного, а какой-то проходной двор! Захотел – посмотрел завещание. Захотел – снял копию.

Почти соприкасаясь лбами, мы с дуэньей принялись изучать последнюю волю отца, оставившего мне абсолютно все и даже старого пса Эдмонда, живущего в конюшне. Зато после моей кончины, если вдруг я бы умудрилась забыть про собственное завещание или же не успела его составить, две трети капиталов уходило родственникам Вишневским, а остальное жертвовалось в казну. Папа упомянул всех домашних, даже не забыл Глэдис, и только имени Евы в списке не значилось. Другими словами, он оставил мачеху ни с чем. Я озадаченно нахмурилась и пробормотала:

– Если судить по завещанию, то наша с отцом смерть выгодна только Его Высочеству, но я сильно сомневаюсь, что он наслышан об отцовской щедрости.

Следующей бумагой лежало аккуратно сохраненное письмо от Евы Вишневской к поверенному, где она благодарила того за копию завещания.

– И еще она уже выяснила, что он оставил ее без гроша в кармане. Одного не понимаю: принц сказал, что она подала прошение признать меня погибшей, так?

Погруженная в изучение бумаг, Глэдис машинально кивнула.

– Но ведь даже дураку очевидно, что Еве выгодно, чтобы я оставалась в живых, – продолжила я рассуждать. – Тогда кто…

– Эрик! – судорожно вздохнула дуэнья.

– Что с ним?

– Это почерк вашего кузена! – Она продемонстрировала письмо к принцу Эдмонду на бумаге с водяным гербом Вишневских и провела кончиком пальца по таинственно поблескивающему оттиску магической печати в углу документа. Над листом вспыхнула и погасла закорючка росписи.

– Прошение составил он, но печать поставили, принадлежащую Еве. Я точно знаю, потому что сама ее заказывала по просьбе вашего отца…


* * *

Кое-как держа поднос с утренним кофеем одной рукой, я постучалась с комнату Влада. Спальня отозвалась тишиной. Не дождавшись разрешения, я все-таки повернула ручку и вошла. От неровных движений рука задрожала, и густой напиток расплескался по блюдцу, окаймив чашку темным ободком.

Комната Влада была пуста, а постель, в какую надлежало подать кофей, – аккуратно застелена. На покрывале лежали темно-синий пиджак и отутюженный галстук.

Горский вышел из гардеробной и, увидев меня с подносом, точно налетел на невидимую стену. Некоторое время мы разглядывали друг друга.

– Я пришла подлизываться, – выпалила я.

– Твоя честность иногда пугает, – усмехнулся Влад, и мне захотелось прикусить себе язык.

– Я помогу застегнуть запонки, – предложила я и немедленно пристроила поднос на стол. – Кофей варил повар.

– Разве когда приходят мириться, то не приносят что-то, сделанное своими руками? – с полуулыбкой уточнил Влад.

– Я не настолько жестока.

Выбрав из шкатулки с мужскими украшениями пару золотых запонок, неловкими, чуть дрожащими пальцами я принялась старательно вдевать их в петлички на рукавах белой рубахи. Мужчина следил за моим лицом. Видимо, у меня был сосредоточенный вид.

– Поможешь завязать галстук? – попросил он, когда я закончила и, отойдя на шаг, скромно спрятала руки за спину.

– Хорошо.

Подхватив галстук с постели, я встала на цыпочки и завела его за шею Владу. Ничего особенного не происходило. Более того, мне казалось, что я делала это – завязывала галстук мужчине – много раз прежде. Руки точно помнили, как правильно складывать петли, чтобы получился красивый, выпуклый узел. Почему в животе словно порхали бабочки?

– Мускульная память – удивительная вещь, – осторожно расправляя накрахмаленный воротничок, заметила я. – Голова забыла, а руки знают, что делать.

– Ты говорила, что твоя мать каждое утро помогала отцу застегивать запонки и завязывать галстук, – произнес Влад, – а когда ее не стало, то помогать начала ты.

Наши глаза встретились.

– Я подумал, что тебе будет интересно, – пояснил он.

– Кастан был прав, ты действительно знаешь обо мне такие мелочи, о которых не знает никто. Ты настолько наблюдательный, суним Горский, или я – типична?

– Я неплохо разбираюсь в людях и их поступках, – согласился он, – поэтому можешь не стесняться. Говори, для чего с утра пораньше ты приносишь мне кофей, хотя по предписанию лекаря должна лежать в кровати и страдать.

– Я не поблагодарила за документы.

– Тебе нужна помощь?

– Не хочешь дать мне шанс для начала продемонстрировать вежливость? – фыркнула я.

– Меня поджимает время, так что я решил пропустить прелюдию. – Он сделал приглашающий жест рукой, намекая, что уже можно переходить к сути вопроса.

– Помоги мне выяснить, что происходит у Эрика. Он не желал ждать целый год и попросил принца признать меня погибшей. Очевидно, что ему нужны деньги, и большие. Но почему?

– Я тебе дал те копии не для того, чтобы ты принялась перетряхивать грязное белье кузена, а чтобы поняла, что нельзя делать поспешные выводы. Ты можешь оклеветать совершенно невиновного человека, и ему будет грозить виселица только потому, что ты – это ты. Анна Вишневская, наследница огромного состояния. Ты сможешь жить с осознанием, что из-за твоего неосторожного слова казнили кого-то из твоей семьи?

– То есть ты мне не поможешь? – Я почувствовала разочарование. Признаться, основной план, придуманный нами с Глэдис, лежал на плечах Влада, а теперь, когда он отказался вступить в военное сотрудничество, стало ясно, что «разыскивать корзину с грязным бельем Эрика» придется нам самим.

– Анна, лучше займись женскими делами. Помоги мачехе выбрать приглашения на прием, закажи еще одно платье, устрой сеанс чистописания. Тебе ведь нравится записывать слова? – приветливо предложил он.

– Мерзавец, скотина, сволочь, – с милейшей улыбкой произнесла я.

– Прости? – поперхнулся Влад.

– Иногда я пишу хорошие слова, а иногда плохие. Сегодня в голове крутится сплошная похабщина.

– Красивая, очаровательная, привлекательная. Это хорошие слова?

– Это грубая лесть.

Вдруг он потянул руку и, заставив меня заткнуться, осторожно заправил мне за ухо прядь волос. От легкого, едва заметного прикосновения его пальцев я затаилась, а по спине побежали мурашки.

– Побереги себя, нима Вишневская, вчера ты меня страшно напугала…

Когда, потерпев полное фиаско, а к тому же смущенная нежданной лаской, я вернулась в библиотеку на первом этаже, Глэдис вскочила с кресла. С коленей упал любовный роман, какой она читала, видимо, чтобы успокоить нервический приступ.

Проверив пустой коридор, я плотно закрыла дверь и провернула ключ в замочной скважине. Потом дотронулась до вживленного в притолоку кристалла, делавшего комнату звуконепроницаемой для шпионов извне. Блеснула вспышка, и по стенам пробежала заметная невооруженным глазом голубоватая волна. Глэдис сказала, что изобретение принадлежало Уилборту, но он забыл оформить авторство в пределе изобретателей, а потому придумку быстро присвоил ушлый мошенник.

– Что ответил суним Горский? – требовательно вопросила напарница.

– Извини, Глэдис, но он отказался нам помогать.

– Вы были с ним милой?

Неожиданно в памяти возникло лицо Влада с расширенными глазами, красивый рот, гладко выбритый подбородок и нежное прикосновение к чувствительной коже за ухом. Он точно оставил на мне след. Подлец! Специально меня смущал, чтобы я помнила об этом едва заметном касании весь проклятый день и заливалась краской!

– Милее не бывает, – уклончиво уверила я.

– Насколько милее не бывает? – недоверчиво сощурилась дуэнья.

Она отказывалась верить, что мы лишились единственного могущественного попечителя и теперь расследование придется проводить своими силами, а мы, прямо сказать, пока не очень понимали, с какого бока к расследованиям подходить, хотя всю ночь строили планы.

Заснули мы под утро в окружении разбросанных по кровати бумаг, а проснулись тесно прижатые, накрытые пледом из комнаты Влада. Все документы оказались аккуратно сложенными на прикроватном столике, что, впрочем, никак не добавило им приличного вида – во сне мы излежали некоторые копии до состояния мелкой гармошки. При встрече с соседом по опочивальне я предпочла сделать вид, что не понимаю, кто нас заботливо укрыл.

– Я даже застегнула ему запонки, – хмуро сообщила я, – и повязала галстук.

– Тогда все потеряно! – с трагедией в голосе резюмировала Глэдис. – Похоже, вы с рождения не обладаете женскими чарами и не умеете завлечь мужчину.

То, что старая дева тридцати девяти лет, половину жизни провздыхавшая по моему отцу из окопа секретарского стола, рассуждала о женских чарах, одновременно и развеселило, и раздосадовало меня. Но, судя по всему, в прошлом я действительно больше напоминала «своего парня» и образ трепетной девы теперь никак ко мне не прилипал.

– Что ж… – вздохнула дуэнья, расправляя и без того идеально ровную юбку. – Раз вы потерпели полное фиаско…

– Глэдис, ты можешь быть не столь беспощадной к моей гордости? – взвыла я.

– Раз вы полный профан в соблазнении мужчин, то нам остается перейти к плану «Б», – договорила она, не обращая внимания на мой возглас, а потом вдруг добавила: – Надо было мне идти к суниму Горскому.

– Думаешь, смогла бы его соблазнить и уговорить? – растерялась я.

– Посмотрите на меня, – с укором отозвалась Глэдис. – У меня уже седина появляется. Я могу разве что давить на жалость, но, поверьте мне, этот способ ничуть не хуже любовного томления. С вашим отцом, по крайней мере, всегда проходил.

Через пятнадцать минут с двумя пузатыми бутылками солодового виски мы стояли во внутреннем дворе перед дверьми в мастерскую дядюшки Уилборта.

– Гореть нам за это в темных котлах преисподней, – решительно заявила Глэдис.

– Самым жарким пламенем, – согласилась я, хотя точно не понимала, считает ли дуэнья страшным грехом то, что мы хотели напоить алкоголика и хитростью выпытать секреты, или то, что для злодеяния мы стащили десятилетний солодовый виски из старых запасов отца.

– Помогите нам, Святые Угодники, – пробормотала дуэнья и решительно постучала в дверь с необычным ромбовидным кристаллом, как раз на уровне глаз вживленным в деревянную поверхность.

Некоторое время мы ждали какой-либо реакции со стороны дядюшки, однако двери нам никто не открыл. Невозможность добраться до главного в нашем расследовании свидетеля привела следствие в тупик, а нас в полное замешательство.

Вдруг проявив твердость духа в достижении цели, Глэдис попыталась заглянуть в решетчатое окошко, деловито выглядывающее из густого покрывала колючего плюща, но, даже встав на цыпочки, едва дотянулась носом до подоконника. Тогда с решительной миной она направилась к бочонку, подозрительно темному от сырости, и постаралась столкнуть его с места. Судя по недоумению, отразившемуся в лице дуэньи, он оказался гораздо тяжелее, чем выглядел.

Поскорее пристроив бутылки на неровные каменные ступеньки мастерской, я бросилась помогать бедняжке, пока она не надорвала живот, но никак не ожидала, что бочонок будет неподъемным. Отчего-то мигом вспомнилась разнесчастная козетка, едва выволоченная в центр комнаты, откуда ее на следующий день переносили двое лакеев.

– Проклятье, в моем доме даже бочки невозможно передвинуть, что уж говорить о козетках? – выругалась я.

– Железное дерево… – Глэдис едва дышала, интеллигентные очочки скособочились. – Ваш отец считал его лучшим материалом в строительстве, потому что эту гадость даже короеды отказываются точить.

Дюйм за дюймом, кое-как мы перетащили бочонок к стене.

– Главное, ноги не переломать. – С серьезной миной Глэдис осенила себя святым знамением и поцеловала спираль, висевшую на золотой цепочке вместо украшения.

– Давай я! – попыталась остановить я впавшую в азарт женщину. – Я моложе и ловчее, мне проще.

– Если я упаду и сверну себе шею, то конца света не случится, а если вы – то убийце нашего дорогого Валентина достанется огромное состояние. Разве могу я доставить мерзавцу такую радость?

Пока она карабкалась на крышку, я пыталась избавиться от надоедливой мысли: интересно, с каких пор «глубокоуважаемый суним Вишневский» превратился для моей наперсницы в «нашего дорогого Валентина»?

Как выяснилось, бочонок мы поставили недостаточно близко. Глэдис пришлось вытянуться во весь рост и схватиться за подоконник, чтобы заглянуть в грязное от пыли и дождевых разводов оконце.

– Ничего не вижу, – заключила она.

– Может, он уже…

– Преставился?

– Наклюкался.

– Даже для вашего дядьки еще рановато.

– Вы ищете сунима Уилборта? – прозвучал недоуменный голос. Застигнутые врасплох в совершенно дурацком положении, мы обе оглянулись. Бочка под Глэдис протестующе заскрипела. На нас с плохо скрываемым изумлением таращился лакей.

– О! Людвиг! – обрадовалась Глэдис.

– Пимборти, – вежливо поправил тот.

– Пимборти, ты знаешь, где сейчас суним Уилборт? – улыбнулась дуэнья, возвышаясь над землей на добрых пять футов[6].

– Так сегодня же четвертый день седмицы. Он с самого утра уехал в город, на собрание Королевского общества изобретателей.

– О, Королевское общество изобретателей! Какая прелесть! – Сказать честно, меня насторожил наигранный энтузиазм в голосе дуэньи.

Она протянула изящные, совсем молодые руки к слуге:

– Дорогой мой, помогите же мне слезть с этой ужасной бочки.

Когда женщина оказалась крепко стоящей на земле, лакей указал пальцем в сторону дома:

– Я пойду?

И поторопился удалиться, вероятно, горя желанием рассказать о сумасбродстве молодой хозяйки всей прислуге, кого только сможет встретить. Наверное, даже привратнику.

– Спасибо, Людвиг! – крикнула Глэдис ему в спину.

– Пимборти! – не оборачиваясь, поправил слуга.

– Все равно спасибо!

Когда он скрылся из виду, то я набросилась на дуэнью с расспросами:

– Что значит «Королевское общество изобретателей»?

– Это значит, что двумя бутылками виски мы не обойдемся, – со знанием дела оповестила та. Одновременно мы оглянулись к пузатым сосудам темного стекла со следами пальцев на пыльных боках. Напиток нагревался на оглушительном солнце.

Тут раздался страшный протяжный стон, заставивший нас испуганно оглянуться. Самая прочная в мире бочка из железного дерева развалилась на части, не выдержав веса хрупкой женщины.


* * *

Королевское Общество Изобретателей (на вывеске каждое слово начиналось с большой буквы) находилось в лихорадочном возбуждении, и лекционный амфитеатр, где проходила встреча «изобретательных» умов, гудел от десятков возбужденных голосов. Внизу у грифельной доски, завешанной неведомыми мне чертежами, попеременно то краснел, то бледнел молоденький гений. И бледность его лица, и интенсивность румянца напрямую зависели от комментариев, услышанных от соратников.

Когда мы с Глэдис потихонечку прошмыгнули на собрание и устроились на самом верхнем ряду, юноша как раз спорил о целесообразности использования какого-то жутко дорогого кристалла такой концентрации магии, а главное стоимости, что уважаемое блистательное сообщество изобретателей захлебнулось слюной от возмущения. Другими словами, золотые на выпуск прибора давать не хотели.

– Думаешь, они подерутся? – тихо полюбопытствовала я у зевающей в кружевной платочек Глэдис.

– Хотелось бы, – отозвалась она и, сняв с носа очочки, принялась натирать круглые стеклышки. – Драка, конечно, развлечение третьесортное, но на безрыбье и рак – рыба.

Дядюшка Уилборт, очевидно, решивший, что одного дня непризнанных гениев, скандалы несущих, с него довольно, стал потихонечку пробираться к выходу.

– Дядюшка! – сдавленным шепотом позвала я, перегнувшись через стол. Он резко оглянулся. Испуганный взгляд остановился на нас с Глэдис, и я помахала рукой.

– Подожди нас, сбежим вместе!

Мы встали, но тут Глэдис неловко перевернула стул, и в неожиданно возникшей паузе по лекционной зале разнесся немыслимый, усиленный эхом грохот.

– Ой! – вздохнула она, по-девичьи прижав пальчики к губам.

В зале установилась дивная ошеломленная тишина, и как-то мигом стало ясно, что спрятаться между рядами не получится. Судя по изнуренным жарой лицам, премногоуважаемым самоучкам хотелось сбежать домой, но было страшно позволить такую вопиющую дерзость перед председателем.

Коль на нас таращилась пара десятков изобретателей, пришлось проявить хорошие манеры.

– Здрасте. Я Анна. – Я ткнула пальцем в сторону Уилборта. – Его племянница.

Ладно, будем честными, не слишком хорошие манеры.

– Вы решили вступить в наше общество? – Глаза председателя хищно блеснули, а на голове, подобно воинственному хохолку, поднялась жиденькая прядка, прилизанная на лысину.

– Я не настолько талантлива, – моментально отказалась я от небывалого счастья.

– Тогда что вы тут делаете? – изогнул брови председатель.

В испитом, опухшем лице дядьки Уилборта появилась мольба. Он явно не хотел, чтобы его с позором выставили из бесполезного общества.

– Как насчет того, чтобы отметить интереснейший прожект вашего коллеги?

– Вы решили пожертвовать денег на мой прожект? – Показалось, что молодого гения хватит удар от счастья.

– Я думала ограничиться ужином, – поправила я.

Ученые мужи, привлеченные перспективой бесплатной еды и выпивки, немедленно принялись подниматься со своих мест, и гулкое пространство заполнил скрежет отодвигаемых стульев.

– Анна, что вы делаете? – сдавленно пробормотала Глэдис, дергая меня за рукав платья. – Вашего отца хватил бы удар, если бы он сейчас вас увидел!

– Ну, второй раз он его точно хватить не может, – с нервической улыбкой следя за удивительно быстрыми сборами изобретателей, отозвалась я, – так что будем считать этот ужин инвестированием в расследование.

Был тот прав, кто говорил, что щедрость за чужой счет не имеет удержу. Трапезничать изобретатели предпочли в ресторации, презрительно проигнорировав обычные едальни, где кормили вкусно и (что немаловажно) совсем недорого. Застолье выходило шумным и хмельным.

– Хотите, мы приглушим охлаждающий кристалл? – тихо предложил подавальщик, принесший кувшины с хмельной настойкой. – На жаре их быстрее развезет.

– Хитрость – это неприлично, молодой человек, – фыркнула Глэдис. Она сидела чуть бочком от стола, уперев кружевной зонтик от солнца в пол, и старательно делала вид, что не имеет никакого отношения к происходящему безобразию.

– Не знаю, что там с приличиями, – бормотал подавальщик, – но третьего дня у нас праздновали изобретатели из Столичного общества, так мы только жарой сумели их выкурить из ресторации. Ни в какую не хотели уходить, негодяи!

Вполуха слушая слугу, я с тоской следила, как на противоположном конце стола дядюшка Уилборт, охваченный спором с председателем, доходил как раз до нужной кондиции, когда тревожные сигналы притуплялись, голова переставала контролировать язык и ответы вылетали машинальные, исключительно ради того, чтобы настойчивый вопрошающий уже заткнулся и отправился восвояси. Я не понимала, каким образом мы оказались по разные стороны, и прикидывала в уме удачный момент, чтобы пробраться в угол к дядюшке, пока он не перешел в стадию «лицом в закуску».

Только я решила предпринять переселение поближе к дядьке, как рядом с нами вырос давешний молодой гений с горящими хмельными пятнами на скулах.

– Милая старушка, – с вежливым поклоном обратился он к Глэдис, – не соблаговолите ли вы пересесть на мое место?

– Старушка?! – задохнулась та от возмущения, и вдруг, изумленно хлопая глазами, оказалась стоящей на ногах. Рокировка произошла столь стремительно, что дуэнья только успела охнуть.

Судя по упрямо выставленной челюсти, даже если бы его огрели кружевным зонтиком, возвращать захваченного места молодой гений не желал. Однако Глэдис была слишком воспитанна, чтобы размахивать зонтиком или ридикюлем, какой сжимала под мышкой. Смерив наглеца презрительным взглядом, она притулилась на краешке стула в самой гуще застолья, где ей тут же всучили бокал с каким-то смешанным хмельным напитком едко зеленого цвета.

– Дорогая Анна! – громко вымолвил изобретатель, стараясь привлечь мое внимание.

– Уважаемая нима Вишневская, – без особой надежды поправила я.

– Ненаглядная барышня, вы когда-нибудь слышали о шкатулках с секретом?

Я с интересом посмотрела на изобретателя.

– Это магические резервуары, куда можно спрятать какой угодно следящий кристалл в форме бабочек, птичек, – пустился он в объяснения. – Да даже миленького маленького енотика с кристаллом в жо… в лапках тоже при желании можно поместить.

– У моего отца была такая шкатулка с бабочками. Вы изобрели эту чудесную магию?

– Нет, – смутился гений, – но мое изобретение столь же грандиозно, а стоит в разы дешевле. На его визе… виза… визуализацию мне надо-то каких-то жалких двадцать два золотых, пятнадцать серебров и шесть медяков.

– Вот как?

Упоминать, что некоторые семьи из пяти человек и с кошкой целый год жили на двадцать золотых, мне показалась излишним. Некоторое время мы молчали и с глупыми улыбками наблюдали за шумным кутежом, но гений был беден, настойчив и имел железный зад, раз решил меня пересидеть.

– Вы хотите денег? – сдалась я.

– Нима Вишневская, как и ожидалось, вы смотрите в суть вопроса!

– А шесть медяков зачем? – с тоской уточнила я и поймала себя на том, что глазами ищу чистую рюмку, желательно полную. Хотя после трех минут странного разговора с чудаковатым изобретателем я была готова забыть про гордость и налить себе сама.

– Должен квартирной хозяйке, – признал-ся он.

– И что же делает это ваше грандиозное изобретение? – вздохнула я, все-таки сцеживая вино в испитую соседом рюмку.

– А оно что-то должно делать?! – изумился парень.

Как-то сразу стало ясно, что секунду назад к нему пришло откровение, жизнь перевернулась и больше никогда не станет прежней.

Опрокинув в себя горькую, как жженка, настойку, я скривилась и схватилась за кусочек булки, надеясь заесть отвратительный привкус зеленой тли во рту.

– Дорогие мои друзья! Минуту внимания! – Председатель постучал вилкой по истерично зазвеневшему стакану. – Давайте поприветствуем ниму Вишневскую, с огромной радостью оплатившую это прекрасное застолье.

«Огромную радость» я решила вычесть из ежемесячного содержания Уилборта.

– Милая Анна, как новый участник нашего клуба, скажите какое-нибудь напутствие, – попросил он, неожиданно из благодетельницы записав в ряды непризнанных гениев. Впрочем, наверное, у меня тоже получилось бы придумать штуки, не приносящие совершенно никакой пользы, но стоящие двадцать золотых. Судя по моему огромному гардеробу, в прошлом я умела тратить большие деньги на ненужные вещи.

Я встала, плеснула настойки в рюмку и обвела притихших гуляк хмурым взглядом.

– Как утверждает Святое Писание, чревоугодие и пьянство – смертные грехи. Не верить книгам у нас нет никакой причины, поэтому давайте будем скромнее в нашем пиршестве.

Мое предложение было встречено оглушительным молчанием, и только Глэдис, подняв вверх палец, кивнула:

– Хорошо сказано, нима Анна!

– А давайте повесим портрет нимы Вишневской в нашей конторе! Хорошие люди должны быть повешены! – предложил кто-то в гробовой тишине.

– Типун тебе на язык, – отозвался председатель. – Но портрет повесим.

Народ принялся с энтузиазмом обсуждать место, куда приколотить портрет. Перед мысленным взором тут же появилась хмурая комнатенка с облезлыми стенами и моим пыльным изображением перед входом. Даже в фантазии картина выглядела печальной.

Через десять минут, семь стульев и шесть рюмок мне удалось добраться до Уилборта. Сомлев от переизбытка еды и спиртного, он подпер щеку кулаком, тихонечко посапывал и изредка клевал носом. Его одутловатое лицо расплывалось у меня перед глазами.

– Уилборт, проснись, – потрясла я дядьку за рукав. – Ты должен ответить на мои вопросы!

– Угу, – не открывая глаз, промычал он и немедленно пристроил голову на сложенные на столе локти. Стараясь вернуть его в сознание, я похлопала дядьку по щеке, и перед глазами пронесся неразборчивый калейдоскоп картинок-воспоминаний, в гудящей от выпитой настойки голове громыхнули обрывки фраз. Когда карусель утихла, я тряхнула головой и почувствовала себя совершенно пьяной.

– Уилборт, почему Эрик попросил принца признать меня покойницей, а потом нанял человека, чтобы избавиться от меня?

Дядька открыл один налитый кровью глаз и пробормотал:

– Наш Эрик вечно ставит не на ту собаку.

– Какую еще собаку?

Уилборт что-то замямлил, и мне пришлось наклониться к самым его губам.

– Зихред Пинфи… Зухер Пумри… – промычал дядька, засыпая. – Мерзкий человечишка…

– Нима Анна! – потрясла меня за плечо дуэнья. – Нам надо немедленно прятаться!

– Отстань, Глэдис! – попыталась отмахнуться я. – Я веду допрос!

– Нима Анна! – Она потянула меня за рукав. – Что там один допрос, все наше расследование под угрозой!

– Ты о чем, вообще, толкуешь? – потеряв терпение, я подняла голову и немедленно увидела двух лощеных мужчин. Не с первого взгляда, а прищурившись и хорошенько присмотревшись, но в одетых по моде сунимах я признала Влада и Кастана, в немом изумлении следивших за пирушкой.

– Глэдис, прячемся в дамской комнате, пока они нас не увидели! – пробормотала я и, опершись о липкую столешницу, попыталась встать на ноги, но тут же выяснила, что коварный пол шатался, точно корабельная палуба во время шторма.

– Боюсь, что мы вас уже увидели, – объявил Влад.

– Отвернитесь немедленно! Пристально разглядывать благородных ним неприлично, – пьяно промямлила дуэнья и ткнула в сторону моих друзей кружевным зонтиком. – Во времена моей молодости за такое порицали.

– Мы отвернемся, – пообещал Горский, – но ответьте для начала, вы с таким размахом празднуете покупку приглашений на прием?

– Глэдис, – громко забормотала я, – мы совершенно забыли про приглашения…

– Кто эти люди? – загробным голосом уточнил Кастан, к которому, похоже, вернулся дар речи. Видимо, лысину дядьки Уилборта, сладко спящего лицом в стол, он не признал.

– Это клуб изобретательных королей, – широким жестом обвела я кутил.

– Королевское Общество Изобретателей, – машинально поправил только-только дремавший председатель и добавил, выписывая пальцем в воздухе вензеля: – Каждое слово с большой буквы. Хотите вступить?

– Даже и не думал, но членский взнос уже заплатил. – Кастан помахал какой-то бумажкой. Судя по всему, счет за пирушку пришлось оплачивать ему.

Кое-как, подпирая друг дружку, мы с Глэдис выбрались из-за стола, но идти дальше из-за взбунтовавшегося пола совершенно не получалось, зато выходило грациозно стоять, держась за стену. Глэдис повезло больше – она упиралась зонтиком, как клюкой.

– Ладно, Стомма, – вымолвил Влад, снимая пиджак и закатывая рукава на белой рубашке, которую я ему лично застегивала поутру. – Ты берешь Анну, а я – Глэдис.

– Почему я должен тащить Анну? – возмутился Кастан.

– Хорошо, – с легкостью согласился Влад. – Тащи дуэнью.

Последнее, что мне запомнилось из пирушки глубокоуважаемого Королевского Общества Изобретателей, обиженное лицо судебного заступника, догадавшегося, что его обвели вокруг пальца, как несмышленое дитя.


* * *

Я проснулась и тихонечко лежала, боясь пошевелиться. Тело казалось слабым и разбитым, горло горело, а голова даже не болела – трещала до тошноты. Приоткрыв глаза, я обнаружила, что на соседней подушке спал Владислав Горский.

Как мы оказались в одной кровати? Осторожно приподнявшись, я осмотрелась.

Да еще в его спальне.

Другими словами, теория, что Влад хотел воспользоваться моим состоянием, изначально выглядела фантастичной. Скорее уж я, смелая во хмелю, ворвалась на его половину и попыталась соблазнить. Судя по тому, что мы спали полностью одетыми, меня хватило только на то, чтобы вскарабкаться с пола на его кровать.

Комната кружилась, к горлу подкатывал комок. Сил делать резкие движения и уж тем более нестись на свою половину покоев просто не было. Очень осторожно я улеглась обратно.

В прозрачном свете нарождающегося утра лицо Влада с пробившейся рыжеватой щетиной на подбородке казалось спокойным и расслабленным. Сомкнутые веки чуть подрагивали.

Мне ужасно хотелось прикоснуться к нему. Наверное, я напоминала ребенка, отчаянно желавшего украдкой заглянуть в запретную комнату и боявшегося наказания. Протянула руку, отдернула, снова протянула и не справилась с соблазном. Стараясь не потревожить спящего, кончиками пальцев совсем легонько я дотронулась до его колючей щеки.

…Я толкаю дверь в лекарскую палату. У меня в руках корзина с фруктами, насильно всученная Глэдис, помощницей отца. Она считает, что приносить гостинцы в лечебницы – хороший тон, а приносить гостинцы человеку, спасшему тебе жизнь, а потому пострадавшему, проявление благодарности. Несмотря на возраст, она наивна, как ребенок, и не понимает, что людям от нас, Вишневских, надо только одно – деньги. Благодарность тут ни при чем.

Моего спасителя зовут Владислав Горский. Он лежит на широкой кровати и делает вид, будто спит. Руки вытянуты поверх уныло-серого покрывала. Ухоженные руки денди, удивительно, сколько в них, да и во всем его подтянутом теле, спрятано физической силы. Если бы рядом со мной в тот момент, когда Искорка испугалась и понесла, оказался кто-нибудь из многочисленных охотников за приданым, лощеных, инфантильных педантов, я бы точно погибла.

Он открывает глаза. Как такие теплые каре-зеленые глаза могут так холодно смотреть? Впрочем, холодность взаимна. Я никогда не доверяю людям, врывающимся в мою жизнь неожиданно. Они приносят несчастья.

– Я принесла фрукты, – говорю я, замороженная его взглядом. – Помощница отца утверждает, что так я выскажу вам благодарность за спасение. Не находите это старомодным?

– Я нахожу, что помощница вашего отца имеет кое-какие понятия о хорошем воспитании.

От его голоса, по-мужски мягкого, у меня вдруг екает сердце. И это злит.

Владислав хорош собой и совершенно не похож на мужчину, способного остановить понесшую лошадь. Старательно избегаю взглядов на него, смотрю в окно, где за стеклом нехотя просыпается весна. В луче холодного солнца, разделенного решетчатым окном, плавают пылинки. Дощатый выскобленный пол расчерчен теневой мозаикой.

– Почему вы отказались от оплаты лечебницы?

– Я не бедный человек, нима Вишневская, и вполне способен оплатить свое лечение. – Он морщится, глухо кашляет и невольно хватается за грудь.

Вдруг понимаю, что, очевидно, ему тяжело говорить. Кастан запрашивал в лечебнице заключение профессора на тот случай, если пострадавший суним Горский захочет подать на меня в Мировой суд. Взбесившаяся лошадь подмяла его и сломала два ребра, тогда как я отделалась царапиной и потрепанной гордостью – раньше меня считали одной из лучших наездниц столицы.

– Вы знали, кто я, когда бросились на помощь?

Его прямой взгляд пронзает насквозь.

– Определенно.

– Если бы я не была Анной Вишневской, вы бы меня спасли?

– Нет.

Однозначные ответы, не дающие простора для фантазий об идеальном герое. Обычно мне было плевать, что в отношении меня людьми двигала меркантильность, но сейчас почему-то стало обидно.

– Благодарю за честность, суним Горский.

Он следит, как я ставлю на тумбу корзину с фруктами, достаю из ридикюля, перекинутого через плечо, бархатный мешочек с вышитым гербом дома Вишневских. Под пальцами перекатываются мелкие камушки. Это бриллианты особой огранки. Я пристраиваю кошель на фрукты.

– Съешьте зимнюю клубнику, – произношу я. – Она не особенно вкусная, но выращена в теплицах лично Его Величеством. Знаете, на старости лет садоводство его стало волновать больше, чем управление королевством.

Не найдя, что еще сказать, я решаю уйти.

– Как банально, – вдруг произносит он, – оценивать размер благодарности золотыми.

– Простите? – Я удивленно оглядываюсь.

– Искреннего «спасибо» было бы вполне достаточно.

– Вы меня отчитываете?!

Щеки вспыхивают. Я абсолютно уверена, что испытываю слишком много драгоценных эмоций по отношению к незнакомцу и злюсь еще больше.

– Так сколько стоит жизнь единственной наследницы дома Вишневских? – Не могу поверить, но он действительно насмехается над моей попыткой выглядеть щедрой и благодарной.

– Здесь хватит даже вашим внукам, – сухо отвечаю я, – а если они сэкономят, то и правнукам.

– Вот как? – Наверное, Владу смешно, что я небрежно ношу в ридикюле целое состояние, и от ироничного любопытства в его глазах мне становится досадно.

– Вам мало, суним Горский? Парочки золотых рудников на юге Алмерии будет достаточно?

– Я хочу большего.

Кто бы сомневался? Проклятый шантажист.

– Что именно вы хотите? Излагайте. Сегодня хорошая погода, по этому случаю я сговорчивая.

– Тебя. – От прямого взгляда у меня бегут по спине мурашки.

Никто и никогда не был со мной столь пугающе честен. Это почти отталкивает… И вызывает любопытство.

– Суним Горский, кажется, вы повредили себе голову, когда останавливали лошадь. – Я пытаюсь выглядеть не ошеломленной, а насмешливой, но получается не ахти. – В нашем контракте я не предмет сделки.

– Поспорим, Анна? – говорит он.

Каре-зеленые глаза смеются, и я не пойму, серьезен ли он или издевается, но все равно попадаю под странное магическое притяжение его взгляда. Я перед Владиславом Горским, способным остановить лошадь, как мышь перед королевской коброй.

– О чем спор?

– Через месяц, Анна, ты влюбишься в меня настолько, что будешь готова кинуться в Эльбу от одной мысли о расставании.

Мне смешно.

– А если проиграете вы, суним Горский, то через месяц сами броситесь в Эльбу. Договорились? – Я подчеркнуто говорю ему «вы», указывая, что не собираюсь стягивать пропасть официального обращения.

– Хорошо. – Он протягивает руку, морщится от боли, но все равно ждет, когда я сделаю ответный жест.

Мне нравится, что его ладонь сухая и теплая, а рукопожатие – крепкое. Наши пальцы в замке, но он не позволяет мне их разомкнуть. Неслыханная дерзость!

– На вашем месте, суним Горский, я бы уже вызывала поверенного и писала завещание. – Я все-таки освобождаю руку.

– Ты настолько уверена в себе?

– Абсолютно. Вы не в моем вкусе. Не выношу жадных до денег, расчетливых альфонсов…

Видение оборвалось, и, вернувшись в реальность, я обнаружила, что Влад проснулся и внимательно разглядывал меня. Стало ужасно неловко, что, не спрашивая разрешения, я своровала у него бесценный кусочек прошлого.

Он тихо вымолвил:

– Привет.

– Почему я в твоей кровати?

– Ты заявила, что твоя слишком жесткая.

– Почему ты не ушел на мою половину?

– Не захотел, твоя кровать действительно жесткая. И знаешь что?

Я изогнула брови, давая понять, что внимательно его слушаю. Казалось, Влад хотел узнать, что мне удалось увидеть в его воспоминаниях…

– От тебя ужасно пахнет, – сказал он.

– Да ты… – задохнулась я от возмущения и с такой проворностью скатилась с кровати, что шлепнулась на пол. В голове точно взорвалась магическая бомба с колючками.

– Ты в порядке? – в голосе Влада звучал смех.

– Типичная сволочь! – искренне выругалась я и, кое-как поднявшись, отчаянно шлепая босыми пятками по полу, прошагала в туалетную комнату. Шарахнула дверью с таким грохотом, что, вероятно, перебудила половину дома.

К моему огромному изумлению на подушке, подложив под щеку сложенные ладошки, в медной ванной сладко похрапывала Глэдис.

Глава 4


Найти Зигмунда Панфри

«…Вечеринка в честь возвращения наследницы получилась суматошная. Ты помнишь ниму Побельскую? Она весьма точно заметила, что Вишневские выглядели так, будто у них в доме посреди вечеринки обнаружился труп, и они пытались скрыть его от гостей. С другой стороны, высшего класса от бывшей гувернантки ждать не приходилось. Или Ева служила дуэньей при наследнице? Кстати, об Анне. Она выглядит совсем неплохо для девицы, которую месяц назад почти похоронили, но ведет совершенно непозволительный образ жизни. На прием она явилась под руки с двумя холостяками, Владиславом Горским и Кастаном Стоммой. Хотя, я должна признать, что, глядя на них, сама бы рискнула идеальным реноме. Они стали самым приятным моментом в той безвкусной вечеринке. Впрочем, приглашения из бархатистой бумаги и крекеры с креветочным паштетом оказались весьма неплохи…»

Из письма неизвестной сплетницы к ее подруге, желавшей узнать подробности приема, прошедшего в доме Вишневских.



Сидя на жестком стуле с выгнутой спинкой, я разглядывала комнату для особых покупателей в лавке канцелярских товаров и не могла избавиться от мысли, что она до боли напоминала будуар, разве что кровати не хватало. На окнах фалдами спускались серебристые занавески, пол устилал овальный островок ворсистого ковра со сложным рисунком, в углу стояла бамбуковая ширма, а на потолке висела вычурная люстра на десять плафонов, похожих на нераспустившиеся цветочные венчики.

На столике, разделявшем нас с Евой, веером лежали образцы белой бумаги различной фактуры. С серьезным видом, плохо сочетавшимся с нашим бесполезным занятием, мачеха сравнивала две одинаково кипенно-белые карточки.

– Анна, тебе больше нравится цвет «белой звезды» или «кипенно-белый»?

У меня невольно вырвался издевательский смешок.

– Ты действительно пытаешься выбрать из двух белых листов тот, который белее? Они абсолютно одинаковые.

– Между прочим, белый – это твой любимый цвет! – отрезала она, с раздражением отбрасывая карточки на стол, и добавила с многозначительным намеком: – Или ты об этом тоже забыла?

– На самом деле, мой любимый цвет – синий, – не моргнув глазом, соврала я.

– Тогда почему ты об этом никогда не говорила?

– Потому что ты предпочитаешь синие наряды.

У Евы вытянулось лицо.

– Надеюсь, я тебя не обидела? – с невинным видом уточнила я.

Некоторое время мы пристально рассматривали друг друга, словно играли в детские «гляделки». Кто первым сдастся и отведет взгляд? Ева сдалась. Отвернулась, нарочито расправила невидимую складку на юбке и вдруг спросила:

– Ты действительно собралась замуж за Владислава Горского?

– Да, – кивнула я. – Он умен, хорош собой и спас мне жизнь.

– Много ли ты о нем знаешь?

– Видимо, много знаешь ты, – изогнула я бровь.

– Достаточно, чтобы завести этот во всех отношениях нелепый разговор. Я видела его досье у твоего покойного отца. Поверь мне, Владислав Горский – тебе не пара. Удивительно, почему это самое досье не видела ты сама.

– Он тебе не нравится? – спросила я с милой, наверняка, сбивавшей с толку улыбкой. – Или, наоборот… слишком нравится?

Ева могла бы разозлиться на глупое обвинение, но неожиданно в ее лице мелькнул совершенно неправильный испуг. В воздухе внезапно сгустилось напряжение, а я, к собственному изумлению, осознала, что нестерпимо ревную Влада к красивой, холеной женщине, позволявшей себе кидать на него тайные, мучительные взгляды.

– Ева, ты меня пугаешь, – полушутя вымолвила я. – Откровенно говоря, я тебя просто провоцировала из-за дурного настроения, но ты…

Поругаться нам не дал появившийся в комнате хозяин лавки, юркий усатый тип, похожий на клерка, с черными нарукавниками, надетыми поверх идеально отглаженной белой рубашки. Он принес очередной кусок мелованного белого картона, не отличавшегося от остальных ровным счетом ничем.

С важным видом торговец положил бумагу на столик рядышком с остальными идеально белыми листами.

– Специально для нимы Вишневской! Бумага из Неаля, единственный образец на всю Алмерию! Ровнейший белый цвет! Сравните!

– Не вижу никакой разницы.

– Разница очевидна, – оскорбился тор-говец.

– Полагаете, у меня проблема со зрением? – изогнула я брови и неожиданно поймала себя на том, что полностью отвечаю собственной славе отменной стервы просто потому, что не позволяю наживаться на себе.

Торговец поджал губы, ноздри расширились. Видимо, в его лавке, где вечно толпились клерки, считавшие покупку здешних чернильных перьев признаком успеха, на бумаге с гербовыми знаками экономить было не принято.

Усач стоял на фоне большого окна, и за его спиной открывался вид на суетливый проспект, запруженный каретами. Напротив лавки в заторе застряла пыльная карета с яркой чистой надписью на дверце, вероятно, нанесенной краской с порошком из магического кристалла.

«Зигмунд Панфри – магический кристалл от безденежья».

Мне моментально вспомнилось бормотание пьяного Уилборта, пытавшегося вспомнить сложное маримское имя. Тогда показалось, будто дядька заговаривался в хмельном бреду, но Зигмунд Панфри действительно существовал!

– Подвиньтесь, вы закрыли собой вид, – помахала я рукой, пытаясь отогнать торговца. С недоумением в лице он оглянулся к окну, видимо, пытаясь сообразить, что за странность втемяшилась в голову скандалистки. Между тем карета дернулась, и я вскочила с кресла.

В приписке под зазывным объявлением имелся адрес «кристалла от безденежья».

– Дайте мне перо, – потребовала я у усача.

Тот моментально прикрыл ладонью торчащие из нагрудного кармана хвостики перьев, но все-таки вытащил одно. Видимо, то, что подешевле.

– Нима Анна, позвольте сказать, что эти чернила… – начал было торговец, когда я принялась корябать адрес на ладони, – плохо смываются.

– Спасибо. – Я протянула перо.

– Оставьте себе, – ошарашенно пробормотал хозяин лавки.

– Ну, тогда мы возьмем бумагу, которая здесь самая белая, – решила я раскошелиться, сомлев от неожиданной щедрости прижимистого лавочника.

– Ты говорила, что она вся одинаковая, – сухо вымолвила Ева.

– Но ты-то видишь разницу, у меня нет причин тебе не доверять. Правда, Ева? – Я одарила ее очередной милой улыбкой, вызвавшей у мачехи нервический тик нижнего века.

На выбор формы и украшений к приглашению, достойному Его Высочества, пришлось потратить еще два часа. Когда мы с Глэдис, справедливо рассудив, что светить карету из дома Вишневских не стоило, усаживались в наемный экипаж, время перевалило за середину дня.

Кучер остановился на Зеленой мостовой[7], своими публичными домами и игорными клубами известной далеко за пределами королевства. Пользовавшаяся дурной славой улица проходила по какой-то особой энергетической линии, потому брусчатка на дороге, основания зданий и все магические огни в районе окрашивались зеленоватым цветом. Отчего-то мне казалось, что я уже бывала в неспокойном районе раньше.

– Уважаемый! – Глэдис постучала по стене экипажа костяной ручкой кружевного зонтика, как клюкой. – Куда вы нас привезли?

Жахнула заслонка. За маленьким решетчатым окошком появилось лицо возницы.

– На Зеленую мостовую.

– Это мы и сами видим, – строго вымолвила дуэнья, – но адрес-то был другой.

– Вам в левую подворотню надо.

Мы с Глэдис синхронно выглянули на нагретую солнцем улицу, выискивая нужную подворотню. Рядом с каретой, хохоча во всю глотку, под руку со странными типами прошли поразительно хорошенькие барышни с крошечными шляпками, приколотыми к накрученным на кудельки волосам. От девиц за милю пахло дешевой магией от маскирующих внешность кристаллов.

– Со всей ответственностью заявляю, что благородным незамужним нимам совершенно нечего делать в левой подворотне, – пробормотала Глэдис. – Как, впрочем, и в правой. Да и, вообще, на всей Зеленой мостовой. Это неприлично!

– Глэдис, за последние дни мы сделали столько всего неприличного, что уже поздно оттирать репутацию, просто послюнявив платочек. Выходим, – скомандовала я, не испытывая и трети демонстрируемого энтузиазма.

С самым независимым видом мы пошагали по выщербленной брусчатке в сторону «левой подворотни» и машинально повернули головы, когда мимо нас, подхватив других пассажиров, прогрохотал экипаж.

– Надо было заплатить ему, чтобы подождал, – заметила я, неожиданно почувствовав себя обездоленной.

– Хорошая мысля приходит опосля, – вздохнула Глэдис и, заметив мой восхищенный взгляд, поправила очочки: – Авторство принадлежит не мне, так говорит моя престарелая тетушка, а она известная матерщинница.

Улица была людная и суетливая. Носились беспризорники, выкрикивали частушки зазывалы, тарахтели по мостовой наемные экипажи, а мы походили на двух аквариумных рыбок, по ошибке выкинутых в дикий пруд. В нужном переулке рядом с благообразными конторками гордо соседствовал дом терпимости с огромной витриной рядышком с парадными дверьми.

– Зачем им витрина? – невольно прибавляя ходу и вынуждая меня шагать быстрее, пробормотала Глэдис. – Они же не могут части тела выставить, как на базаре?

Едва она договорила, как из-за занавески появилась девица в полосатом корсете и, приняв зазывную позу, встала за стеклом. Когда она нахально подмигнула раззявившей рот старой деве, та пошла красными пятнами и раскрыла кружевной зонтик, загораживаясь от царства разврата. Внутреннее чутье мне подсказывало, что преданная дуэнья не простит мне этого променада до конца наших дней.

Табличка над дверью конторы Зигмунда Панфри давала однозначный ответ о том, кем являлся таинственный маримец. «Магический кристалл от безденежья», как суним Панфри изволил назвать себя в объявлении, был ростовщиком.

Не успела я открыть рот, чтобы высказать Глэдис свои соображения на этот счет, как меня за шкирку совершенно беспардонно сцапала сильная ручища.

– Попалась, голубушка! Ну, теперь ты от меня не убежишь!

От неожиданности я взвизгнула и принялась вырываться. Ворот платья врезался в горло, и ткань отчаянно затрещала.

– Люди добрые, что ж такое делается?! – охнула Глэдис, вероятно, обращаясь к людной улице. – Помогите!

Но все добрые люди поступали решительно как злые и поскорее переходили на другую сторону улицы, не желая ввязываться в драку. Драпу дали не только нежные нимы, но и крепкие мужчины.

– Отпусти меня! – хрюкала я, стараясь пнуть преступника ногой.

– Нашла дурака! Когда денежки на своих двоих пришли ко мне в руки, – ловко увертываясь, пропыхтел он.

– Мы еще на своих двоих от тебя уйдем! – процедила я и, изловчившись, все-таки чувствительно шмякнула острым носом туфли по голени подлеца. Он охнул, а туфель отлетел.

Грязная ручища замахнулась, чтобы обрушиться на меня оплеухой.

– Ну-ка, затихни!

Вдруг головорез странно ойкнул и схватился руками за мягкое место. Сверзившись на брусчатку, я с изумлением смотрела, как Глэдис, схватив зонтик на манер рапиры, куда придется, тыкала противника острым концом.

– Получай, паршивец! – пыхтела она, нанося укол за уколом. – Получай!

– Отстань, чокнутая старуха! – завопил он, пытаясь перехватить зонтик, ловко увернувшийся из его ручищ.

– Старуха?! – нараспев повторила мгновенно взъерепенившаяся Глэдис, схватила зонт, как дубинку, размахнулась посильнее и шмякнула хама аккурат по макушке. А пока он изумленно моргал, ударила еще раз, чтобы закрепить результат. Хрясь! Зонтик надломился, а поверженный противник уселся на брусчатку рядышком со мной и, тоненько подвывая, схватился за побитую голову.

– Гад! – поддакнула я и, нащупав на брусчатке слетевшую туфлю, плюхнула паршивцу каблуком по спине. Наплевать, что лежачего не бьют!

– Понял? – Глэдис победоносно мотнула головой, смахивая прилипшую к взмокшему лбу прядь волос. – Похищать благородных ним – неприлично!

– Эй, благородные нимы? – раздался ленивый голос. Оказалось, что во время драки из особнячка высыпал десяток серьезных здоровяков. Не сговариваясь, мы с Глэдис подняли руки, давая понять, что сдаемся без боя. Туфля и растрепанный зонтик упали на брусчатку.

– Заходите? – с дружелюбностью крокодилов предложили нам.

– А можно не принимать приглашения? – уточнила я, поднявшись и с чинным видом расправив запыленную юбку.

– Где ж вы услышали про приглашение?

Головорез отплюнул разжеванную палочку для ковыряния в зубах и развернулся, чтобы нырнуть обратно в особнячок, но обиженно взвыл наш похититель, с трудом поднявшийся с земли.

– А как же мои деньги? Я первый ее нашел! За нее деньги обещали! Я всем скажу, что Зигмунд Панфри обманывает!

Признаться, мне даже стало за него обидно.

– Суним, ты бегаешь хорошо? – почесав небритый подбородок, уточнил главарь.

Ему даже не пришлось договаривать, как неудачливый охотник за головами дал деру. Мы с Глэдис проводили его печальными взглядами.

– Благородные нимы, вам необходим пинок для храбрости?

– Хамло! – с гордым видом фыркнула ему в лицо Глэдис, входя в логово ростовщика.

Комнатенка, куда нас привели, была небольшой и душной. За обшарпанным столом на фоне несгораемого шкафа восседал издерганный ростовщик, больше всего похожий на обычного счетовода. Откинувшись в шикарном кресле, со скукой на лице он некоторое время рассматривал меня и беспрерывно стучал кончиком пера по столу.

– У меня сегодня день рождения, – наконец, вымолвил он. Голос у ростовщика оказался по-девичьи тонкий и совершенно неподходящий для человека его занятия.

– Поздравляю, – вставила я.

– По этому случаю, – проигнорировав мое замечание, продолжил маримец, – я щедр и предоставлю тебе выбор. Если ты отдашь деньги с процентами прямо сейчас, то тебе не придется отрабатывать задержку выплат. Вопросы есть?

– Есть, – согласилась я. – Какие деньги?

На лице ростовщика нарисовалось искреннее, чистое удивление.

– Ты принимаешь меня за болвана? Я прекрасно помню, как ты сморкалась в платок и умоляла дать тебе денег… – Он вдруг принялся ковыряться в истрепанной записной книжке, провел пальцем по страничке. – Вот! Шестьдесят золотых на похороны матери.

Откровенно говоря, на такие деньги можно было, простите Святые, похоронить большую деревню и еще поминальный стол на три дня накрыть. Хотя размах долга был как раз достоин богатой наследницы. Может, у меня случилось помутнение рассудка, заставившее прийти к ростовщику за деньгами, а потом я потеряла память и просто забыла о ссуде?

Я даже покосилась на Глэдис, и, точно угадав мои мысли, она едва заметно покачала головой. Мол, настолько мой рассудок помутиться не мог и меня однозначно с кем-то путают.

– Уважаемый суним ростовщик, мне кажется, что вы меня с кем-то перепутали, – озвучила я вывод.

Маримец бросил выразительный взгляд на стоящего у дверей здоровяка. Тот, словно услышав мысли хозяина, засунул руку во внутренний карман и вытащил вчетверо сложенную листовку. Потом просеменил к столу и почтительно развернул перед процентщиком. Некоторое время меня сличали с изображением на листовке.

– Ты?

Я едва успела подхватить черно-белую гравюру, напечатанную на дешевой папиросной бумаге. Девушка с оттиска походила на меня, как сестрица, только это была не я.

– Пруденс? – в унисон произнесли мы с Глэдис и вопросительно переглянулись.

– Ты писала? – Мне вручили расписку, составленную неровным почерком, где Пруденс Заневская брала на себя обязательство вернуть в двухмесячный срок шестьдесят золотых.

– Только если в бессознательном состоянии, – заключила я. – Меня зовут не Пруденс Заневская, а Анна Вишневская. Слышите разницу или тут же на бумажке черкануть?

– Анна Вишневская? – в сторону здоровяка, мявшегося за нашими спинами, полетел очередной вопросительный взгляд, не знаю, что уж он изобразил в ответ, но ростовщик усмехнулся: – Пропавшая наследница?

– Почему же пропавшая?

– У меня тут за последний год столько Анн Вишневских побывало, что на целый Институт благородных девиц наберется.

– Вам, уважаемый суним, надо больше людям доверять, – посоветовала я.

– У меня жизненный принцип – доверяй, но проверяй, – фыркнул ростовщик.

С презрительным видом я полезла в перекинутый через плечо кошелек, где лежали визитные карточки дома Вишневских с особой магической печатью в углу, доказывающей их подлинность, но меня поджидала неожиданность – днища не нашлось, и рука беспрепятственно прошла насквозь. Разглядывая собственные пальцы, я едва ли не на физическом уровне ощущала, как на шее затягивалась удавка.

– Представляете, произошел ужасный конфуз. Меня обворовали.

– То есть доказать ты ничего не можешь, – резюмировал подлец и кивнул головорезу на дверях: – Ведите их. Молодая пусть обслуживает клиентов, а старая – трет полы.

– К..каких клиентов? – Я потеснилась в сторону испуганной Глэдис.

– Какие будут, – пожал плечами ростовщик. – Раз у тебя нет денег, придется отрабатывать тем, что есть.

– Чем?

– Телом.

Мне красочно вспомнилась витрина с девицей в полосатом корсете, посылавшей прохожим воздушные поцелуи, и спина моментально взмокла.

– Стойте! – резко выпалила я, останавливая дернувшегося в нашу сторону здоровяка. – Давайте заключим сделку! Я оставлю расписку, что покрою долг, и вы нас отпустите, а завтра деньги привезет мой судебный заступник.

– У тебя есть судебный заступник?

– И не один, откровенно говоря.

Ростовщик как будто задумался на секунду, а потом покачал головой:

– Нет.

– Клянусь, я не стану подавать на вас в Мировой суд!

– Нет.

– Тогда… тогда я отдам вам сережки в качестве залога, – нашлась я и схватилась за уши, чтобы снять украшения с эмблемой ювелирного дома Вишневских, но одну серьгу не нащупала. Видимо, та потерялась во время драки перед конторкой. Покосившись на процентщика, я протянула раскрытую ладонь к дуэнье:

– Глэдис, тебе придется отдать мне сережки.

– Нима Анна, эти сережки принадлежали еще моей покойной матушке!

– Иначе нас отправят в бордель, – прошептала я. – В этом мире нет ничего неприличнее борделя!

– Святые Угодники, нима Анна, вы меня в гроб вгоните… – Едва не плача, трясущимися руками она принялась вытаскивать из ушей тяжелые потемневшие от времени серьги с красными рубинами. Ростовщик следил за нами с искренним любопытством.

– Вот. Три сережки. Одна вообще очень дорогая…

– Мои тоже дорогие, как память о матушке, – жалобно всхлипнула запуганная Глэдис. Сейчас она совершенно не походила на воительницу, поколотившую зонтиком охотника за бедными должницами.

– Одна дорогая сережка и еще две памятные, – поправилась я.

– Наденьте на них ошейники[8] и отправьте в «Красный дом»[9], – махнул рукой ростовщик и добавил: – Серьги заберите, пойдут в уплату процентов.

– Все, Глэдис, готовь зонт, – пробормотала я. – Пора драться!

Нашего демарша не ожидал никто. Святые Угодники, мы сами не ожидали, что окажемся столь проворными и воинственными! В воздухе свистел зонтик и летали мелкие предметы. Я сняла туфлю и, пока запыхавшаяся Глэдис колотила охранника, отхлестала по лицу ростовщика.

– Держи их! – завизжал женским голосом барыга.

С воплями мы вырвались в холл особняка и замерли в немом изумлении. Из соседнего кабинета в сопровождении низкорослого сунима выходил Влад Горский.

Пауза была достойной театральных подмостков. Наши преследователи с расквашенными носами вдруг встали навытяжку и отвесили лилипуту приветственные поклоны. Мы же с Глэдис низко опустили головы, боясь посмотреть на Влада.

– Что это? – Коротышка оказался обладателем густого баса, непонятно как помещавшегося в его маленьком пузатом теле с короткими руками и ногами.

– Суним Панфри, мы поймали должницу и пытаемся, как положено, отправить на работы…

Выходит, мне пришлось расшаркиваться перед жалкими прислужниками, а не перед главным ростовщиком?

– Я не должница! – Я решительно ткнула туфлей, которую держала в руках, в сторону Горского. – Он может доказать, что я Анна Вишневская, а не Пруденс Заневская!

Зигмунд Панфри обратил на Влада вопросительный взгляд.

– Впервые вижу эту странную женщину, – с непроницаемым видом отказался бывший любовник от знакомства.

Подобной каверзы я не ожидала и от возмущения потеряла дар речи.

– Она, конечно, изрядно помята, но мне нравится, – разглядывая меня с расчетливостью дельца, добавил он. – Не против, если я куплю ее на сегодня?

– Что ты, Влад, считай ее моим подарком, – расплылся в акульей улыбке ростовщик. – Предпочитаешь здесь или же домой возьмешь? На втором этаже есть отличные комнаты с разными… штучками.

– Я не любитель реквизита, – поморщился он. – Пожалуй, заберу ее домой.

– Ну, хоть плеточку возьми.

Влад окинул меня заинтересованным взглядом, словно примерялся, по какому именно месту отхлещет меня плеткой.

– Плетку прихвачу непременно. Некоторым нимам просто необходима хорошая порка.

– Для послушания? – хохотнул Панфри.

– Для воспитания, – поправил Влад.

– В таком случае насладись от души, а мои ребятки заберут девку ночью. – Коротышка коротко кивнул головорезам: – Старуху – на кухню, а на нее – строгий ошейник.

– Мы идем в комплекте! – вцепилась я в рукав оторопевшей Глэдис и процедила сквозь зубы: – Почему бы, суним Горский, вместо плетки вам не взять мою дуэнью? Она неплохо управляется с зонтиком и готовит отличный травяной настой для укрепления здоровья.

– У меня нет проблем со здоровьем, – отозвался тот.

– Что-то мне подсказывает, что они непременно начнутся, если вы вместо Глэдис выберете плетку…

И все-таки он позволил головорезам надеть на меня ошейник. Отменный негодяй!


* * *

Строгий ошейник представлял собой гладкое кольцо с особым магическим кристаллом, испускающим разряд каждый раз, когда кто-нибудь нажимал на парный камень, вживленный в плоский серебристый кругляш. Сейчас медалька находилась в руках у Влада, и при каждом удобном и не очень удобном случае он одаривал меня болезненными уколами. Карета подпрыгнула на камне – разряд, резко повернули – еще один, Горский просто пошевелился или почесал нос – снова я страдала.

– Извини, забылся, – без особого сожаления произнес он, когда я сморщилась и растерла шею после особенно ощутимого укола.

– Просто отдай мне эту штуку, – потеряв терпение, протянула я руку. Ладонь оказалась грязная, с темными полосками по линиям судьбы, так что пришлось сжать кулак, чтобы не позориться, ведь у благородных ним априори не бывало грязных рук.

– Ты про это? – с недоумением продемонстрировал Влад медальку и как будто случайно утопил камень. Снова последовал болезненный разряд.

– Я не нуждаюсь в дрессировке!

– Как по мне, так нуждаешься, – отозвался «жених», глядя в окно кареты.

Я тоже отвернулась. В салоне экипажа повисло напряженное молчание. В тишине похрапывала сморенная дорогой Глэдис.

– Что ты делал у ростовщика? – спросила я.

– Искал Генри. Зигмунд Панфри его единственный родственник.

Мне не понравилось, что такой страшный человек, как ростовщик из района Зеленой мостовой, являлся не случайным, а старым знакомым Влада. Видимо, мое недовольство отразилось на лице.

– Что, нима Вишневская, моя родословная вам не по вкусу? – усмехнулся он.

– В прошлом я знала о твоих знакомствах?

– Да.

Наши глаза встретились. Влад выглядел как никогда далеким.

– Ты знала обо мне все. Валентин нанял частного дознавателя и тебе передали мое досье.

Досье? Отец копался в его прошлом?

Перед глазами вдруг мелькнул образ кожаной толстой папки с вытесненным гербом дома Вишневских, и виски вдруг заломило от острой боли. Поморщившись, я потерла лоб и спросила:

– И как я поступила?

– Как и следовало благородной девице с хорошим реноме – ты бросила меня, – сухо ответил Влад.

Карета въехала в парк перед особняком Вишневских. Прокатила по аллее, где слуги уже зажгли фонари, и остановилась перед парадными дверьми. Глэдис хрюкнула последний раз и проснулась, сонно поправила очки.

– Знаете, пока я тут спала, мне пришла в голову одна презабавнейшая мысль. – Она с тоской посмотрела на сломанный зонтик. – Ладно, ниму Анну приняли за должницу, но меня-то за что хотели заставить мыть полы?

Вопрос повис в воздухе, но он сгладил опасную тишину между нами с Владом.

Дом нас встретил нестройной фортепьянной игрой. Снова и снова кто-то терзал несчастный инструмент, мелодия обрывалась и начиналась заново.

– Благородные нимы обязаны уметь играть на каком-нибудь инструменте! – выйдя из себя из-за нерадивого ученика, громыхнула в гостиной тетка Кло. Мне даже стало интересно, кого она дрессирует, и не предложить ли для наискорейшего обучения одолжить им строгий ошейник? Но когда я вошла в комнату и обнаружила за фортепьяно Пруденс, желание иронизировать пропало начисто.

Тетка обратила на меня грозный взгляд, но когда увидела строгий ошейник, то беззвучно открыла и закрыла рот, потеряв дар речи, что за время с моего возвращения в особняк вообще никогда не случалось.

– Да, – быстро произнесла я, предупреждая расспросы, – это ошейник для собаки. Мы уже отправили записку мастеру. Он приедет через пару часов и снимет его.

– Откуда…

– Я была у Зигмунда Панфри, – внимательно следя за реакцией Пруденс, объявила я.

– Кто такой…

– Ростовщик. Он меня кое с кем перепутал, – встречаясь глазами с настоящей должницей, пояснила я и обратилась к ней: – Пруденс, можно тебя на минуту?

Она отчаянно покраснела и, тихонечко прикрыв крышку рояля, встала. Мы вошли в отцовский кабинет. В молчании я протянула ей свернутую трубочкой расписку. Стараясь не встречаться со мной глазами, она забрала документ дрожащей рукой.

– Этот ошейник надели не на меня, а на тебя, – вымолвила я.

– Мне жаль, – пробормотала она. Светлые волосы, стройная фигура, голубые глаза. Почему мне раньше не приходило в голову, что мы сильно похожи, точно сестрицы?

– Через судебного заступника я выкуплю твой долг. Постарайся, чтобы об этом не узнала тетка, иначе она тебя выгонит.

Мне не хотелось осуждать Пруденс – к порогу ростовщиков счастливая жизнь никого не приводила, но почему-то я все равно вела себя как обвинитель.

– Нима Анна, – остановила она меня. Верно, хотела поблагодарить.

– Я это сделаю не по доброте душевной, – оглянулась я через плечо. – Мне ненавистна одна мысль, что эти люди пришли бы в мой дом.

И вдруг всего на одно короткое мгновение нежное, юное лицо Пруденс потемнело от ненависти.


* * *

Гости собирались, и старый негостеприимный особняк заполнили чужие голоса. Небо с обеда налилось свинцовой тяжестью, быстро смеркалось, и обычно несмелые сумерки раннего вечера обернулись контрастной, яркой темнотой, очерчивающей контуры предметов. Слуги поторопились зажечь огни, и теперь магические фонари трещали в тишине, наполненной предчувствием скорой грозы.

В самый разгар сборов, когда к воротам стали подъезжать первые гости, куда-то запропастилась Глэдис. Вышла на пять минут, чтобы забрать из сейфа в кабинете отца колье, и как сквозь землю провалилась. И если в платье я влезла сама, то застегнуть ряд мелких жемчужных пуговок на спине была не в состоянии.

Придерживая расползающийся лиф рукой, я высунула нос в коридор, надеясь найти кого-нибудь из служанок, но мимо покоев, мелко и быстро перебирая ногами, пронесся только лакей. Меня он не заметил.

– Пимборти! – позвала я, и слуга оглянулся с выражением искреннего недоумения на лице. – Ты Глэдис видел?

Ему понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить вопрос.

– Пока мы все в отчаяние пытались справиться с расстановкой приборов в столовой, ваша помощница неспешно заходила в кабинет сунима Валентина, – без зазрения совести донес он. Тетка Кло, верно, порадовалась бы подобной наблюдательности.

– Пимборти, ты можешь ее из этого кабинета позвать? Или пришли кого-нибудь из девушек помочь мне с платьем.

– Хорошо, нима Анна, – согласился лакей.

Время до моего выхода стремительно таяло, но никто так и не пришел на помощь. Я предприняла очередную отчаянную попытку справиться с норовистыми пуговками самостоятельно, но, сколько бы ни заламывала руки, мелкие жемчужины выскальзывали из-под пальцев, не позволяя вдеть себя в петельки.

Смирившись с поражением, я постучалась в смежную дверь.

– Заходи, Анна, – пригласил Влад.

В комнате витал едва заметный запах мужского благовония, неярко горела магическая лампа, распугивавшая темноту по углам. Влад стоял перед зеркалом и застегивал запонки на белой рубашке. Остановившись в дверях, я натягивала на плечо то и дело сползавший ворот платья и ждала, когда он обратит на меня внимание.

– Ты что-то хотела? – Он поднял голову, поймал мой образ в зеркале и замер. Некоторое время мы рассматривали друг друга через отражение.

– Поможешь мне застегнуть платье? – Вдруг почувствовав нечеловеческую неловкость, я разорвала зрительный контакт.

– Конечно.

Казалось, Влад всю жизнь только и делал, что застегивал длинные пуговичные ряды. Он действовал ловко и аккуратно, но все равно едва заметно дотрагивался пальцами до обнаженной, отчего-то ставшей чувствительной кожи на спине. Эти быстрые, легкие касания творили немыслимые вещи с моим пульсом.

Наконец, последняя пуговка стянула декольте, сладострастная пытка закончилась, и причины оставаться в комнате Влада больше не стало, но я не шелохнулась. Мне хотелось узнать, что же будет дальше. Медленно, словно давая время на отказ, горячие ладони скользнули по моим обнаженным рукам, а потом легли на талию. Через тонкую ткань платья я ощущала, как от них исходит жар.

– Что ты делаешь? – Наверное, мне следовало возмутиться из-за непозволительной дерзости, но голос осел, напитался чувственностью, и вопрос прозвучал как приглашение.

– Совершенно непозволительные вещи…

Кожу защекотало от теплого дыхания. Мягкие губы невесомо прикоснулись к изгибу шеи, заставляя меня затаить дыхание. Казалось, он не поцеловал, а оставил на мне клеймо.

– Влад, – тихо позвала я.

– Что, Анна?

– Не играй со мной. Мы оба знаем, что ты в любом случае выиграешь.

И он без слов подчинился. Уронил руки, отошел на шаг. Вне его объятий мне стало холодно, хотя перед грозой в комнатах стояла духота. Почему поступать правильно было так мучительно?

– Спасибо, что помог с платьем.

– Какое воспоминание ты увидела тем утром? – остановил меня в дверях неожиданный вопрос.

– Воспоминание о лечебнице, когда мы заключили спор, – не оборачиваясь, ответила я.

Меня терзал вопрос, почему прежняя Анна, несговорчивая и недоверчивая, влюбилась во Влада Горского? Почему она захотела рискнуть, хотя понимала, что из их романа не выйдет ничего хорошего?

– Мне бы хотелось обладать твоим даром, чтобы возвращаться в то время, когда ты меня любила, – тихо произнес он.

– А я бы хотела увидеть тот день, когда мы расстались. Что именно ты мне сказал? Тогда я точно бы знала причину, почему впредь не должна позволять тебе прикасаться к себе.

Кто-то тихонечко постучался ко мне в спальню, и мне пришлось поскорее закрыть смежную дверь. Подумалось, что ко мне наконец-то прислали горничную, раз Глэдис бесследно исчезла по дороге в отцовский кабинет, но в комнату вошел Кастан.

Увидев меня, он вдруг замер. На горле сократился кадык.

– Как я выгляжу? – Я расправила широкую юбку платья, демонстрируя на бирюзовом шелке рисунок из блестящих нитей.

Судебный заступник кашлянул в кулак, но его голос все равно прозвучал хрипловато:

– Ты выглядишь чудесно.

– У тебя галстук криво завязан, – делая вид, будто не заметила реакции лучшего друга, указала я на кривоватый узел. – Давай, поправлю.

– Твое платье стоит своей славы, – произнес Кастан, пока я перевязывала узел. – Оно тебе очень идет.

– Какой еще славы?

– «Платье, в котором наследница была на свидании с принцем».

– Что?

– Ты не читаешь статьи Жустины?

Мне припомнился еженедельный альманах, присылаемый Еве с нарочитым.

– Меня удивляет, что ты их читаешь, – хмыкнула я и осторожно разгладила появившуюся на шелковом узле галстука морщинку. – Строго говоря, когда принц вломился ко мне в примерочную комнату, это платье было просто куском бирюзовой материи.

По второму этажу разлетелся бой напольных часов, стоявших в самой дальней комнате, но все равно слышных даже в людских. За окном ему вторили далекие громовые перекаты, приносимые ветром.

– Нам пора идти, – заключила я.

– Я тебе кое-что принес. – Кастан вытащил из кармана брюк коробочку со знаком ювелирного дома Вишневских на крыше. – Держи.

Внутри на бархатном ложе покоилось изящное золотое колечко с ограненным камнем. Я опешила.

– По легенде, ты помолвлена, – объяснил Кастан, вероятно, заметив, что меня перекосило. – И это не бриллиант, а следящий кристалл. Твой испортился.

– Ты со мной такой практичный или со всеми девушками?

Со смешком я проверила камень. В мелких гранях преломлялся свет, а внутри пульсировало голубоватое сердечко. Кольцо как влитое село на безымянный палец, даже с мыльным щелоком не снимешь.

– Ты меня явно не похвалила, – прищурился лучший друг, за которым, между прочим, ходила слава дамского угодника.

В коридор мы выбрались одновременно с Владом. При виде руки Кастана, лежавшей на моей спине, его взгляд похолодел, а в лице появилась нехорошая усмешка. Пропустив приветствия, он указал на идеальный узел галстука.

– Угадывается рука мастера.

– Зато у тебя повязано кривовато, – не остался в долгу Кастан.

– Анна не успела его поправить – я слишком долго возился с застежкой на ее очаровательном платье.

– Он застегивал тебе платье? – сдержанно уточнил судебный заступник.

– Я похожа на циркачку, способную застегнуть его сама? – закатила я глаза. – Прекратите оба! Вы напоминаете детей, не поделивших деревянную коняшку. Пойдемте скорее, мне надо найти Глэдис.

– Ты находишь это приличным? Если мы выйдем к гостям втроем? – изогнул брови Стомма.

– Кастан, я буду рада, если ты поможешь найти мою дуэнью, а не заменишь ее.

Мы как раз добрались до лестницы, когда нас остановил лакей Пимборти.

– Нима Анна! – Он несся к нам на полных парусах. – Мы нашли Глэдис!

В его бледном, как смерть, лице отражался неподдельный ужас, и от дурного предчувствия у меня свело живот.

– Что с моей дуэньей? – Я поймала себя на том, что вцепилась в рукав смокинга Влада, с силой сжала ткань в кулаке.

– Вы должны срочно спуститься в кабинет. Понимаете? Холл, полный гостей. Все ждут вашего выхода, а там она…

Не давая всполошенному слуге договорить, я отодвинула его с дороги и, подхватив длинную юбку, бросилась в сторону черной лестницы, какой обычно пользовались слуги и откуда имелась возможность проскочить в людный холл незамеченной.

В отцовском кабинете горела потолочная люстра на такое количество магических кристаллов, что резало глаза. Рядом со шкафом, где совсем недавно прятались мы с Владом, а в нише был встроен сейф, толпились слуги. Они расступились, позволяя мне заглянуть внутрь, и у меня под ногами качнулся пол.

Глэдис сидела на полу, прислонившись спиной к стене. В руках она держала бархатный футляр из-под колье. Лицо заливала мертвенная бледность, веки были крепко сомкнуты. Она точно бы присела отдохнуть и случайно задремала. Колени у меня вдруг стали мягкими, и я схватилась за косяк, чтобы не упасть.

– Ну-ка, подвинься, – прозвучал над макушкой мягкий голос Влада, и он осторожно отодвинул меня с дороги. Некоторое время мы наблюдали, как он пытается прощупать пульс на шее у дуэньи. Потом он передал мне футляр, а когда с легкостью, словно Глэдис весила не больше пушинки, поднял ее на руки, то кто-то из слуг попытался возражать:

– Разве можно до приезда дознавателей трогать труп?

Я вздрогнула, а в голове проклятой каруселью по кругу завертелись одни и те же слова.

…Труп, дознаватели, мертвенная бледность.

– Она спит. – Он перенес Глэдис на диван, осторожно уложил. Рука дуэньи безжизненно свесилась к полу. – Анна, проверь, украшение на месте?

Пока он осторожно укладывал провалившуюся в летаргический сон дуэнью на диван, я открыла футляр. Колье исчезло. Испустив дружное оханье, слуги возбужденно зашептались.

– Я отправлю посыльного за знакомым дознавателем, – предложил Кастан, направляясь к письменному столу, чтобы немедленно написать записку.

– Суним Стомма, не смейте вызывать дознавателей, пока не закончится прием!

Мы удивленно оглянулись и обнаружили в кабинете Еву. Она бросила короткий взгляд в сторону столпившейся прислуги, и люди, без преувеличений, съежились.

– Не хотите приступить, наконец, к работе? – ледяным тоном спросила она, отчего-то обращаясь только к Пимборти. – Гостей пора угощать креветочным паштетом. И позовите тетушку Клотильду.

Взбудораженные произошедшей кражей слуги, едва слышно переговариваясь, вереницей вышли из кабинета.

– Пимборти! – остановила лакея Ева. – Проследите, чтобы люди помалкивали об инциденте. Всех, кто начнет сплетничать, немедленно увольняйте без выплаты жалованья.

– Хорошо, нима Вишневская.

Он закрыл за собой дверь, шум праздника, вплеснувшийся в кабинет, превратился в беспрерывный гул.

– Ева, что ты делаешь? – воскликнула я с возмущением. – Какой, к собачьим бесам, креветочный паштет? Мы должны извиниться перед гостями и вызвать дознавателей. Нас ограбили, а мою дуэнью – одурманили. Святые Угодники, нам, как минимум, нужен лекарь!

– Мы не можем остановить прием! Хочешь, чтобы о Вишневских писали на каждом столбе? Не понимаешь, что еще одного скандала наша репутация не выдержит. Что с тобой стало, Анна? Ты всегда болела за семью!

– Анна, в этот раз не могу не согласиться с твоей мачехой, – вдруг произнес Стомма.

– Кастан! – воскликнула я. – Не могу поверить, что это сказал именно ты! Бес с ним, с колье, но как же Глэдис? Предлагаешь оставить ее на диванчике в кабинете и пойти развлекаться под веселую музыку? А если она умрет?

В этот момент, словно в насмешку, на улице сверкнула молния, и с грохотом на землю обрушилась стена дождя. Взметнулась на открытом окне занавеска, пахнуло влажной свежестью. Засверкали молнии, и люстра на потолке замигала.

…Диван, кабинет, смерть.

Проклятые слова не давали сосредоточиться. Внутри клокотал гнев. Я резко оглянулась к Владу, с отсутствующим видом следившему за перепалкой.

– Что ты думаешь? Мне промолчать?

– Не важно, что думаю я, в этом доме ты единственная настоящая хозяйка, Анна. Тебе решать, – с непроницаемым видом ответил он и добавил через паузу: – Но и тебе одной нести ответственность за это решение.

В этот момент рука Глэдис безжизненно свесилась с дивана. На запястье с синеватыми кровеносными жилами краснели длинные царапины от чьих-то ногтей, верно, принадлежавших грабителю.

– Я хочу разбирательства, – вымолвила я.

– Тогда ты должна выйти к гостям и рассказать о том, что среди них вор, – пожал плечами Влад.

– Владислав, вы разумный человек, разве вы не видите, что Анна не в себе? – воскликнула мачеха. – Ты хочешь, чтобы нас всех уничтожили? На самом деле, ты этого добиваешься?

…Чокнутая, сумасшедшая, безумная.

В моей голове смерчем пронесся поток слов, а следом пришла запоздалая мысль, почему Ева говорит с Владом так, словно они знакомы тысячу лет?

– Я выйду к гостям, – перебивая странный спор, заявила я и обратилась к Кастану: – Вызови дознавателей.

– Как скажешь, – сдался он.

– Ты пойдешь со мной? – обратилась я к Владу, словно со стороны услышав свой жалобный голос.

Впервые за все это время ледяной взгляд мужчины потеплел. Он кивнул и, сжав мои пальчики, положил руку на сгиб своего локтя. Этот простой, но доверительный жест заставил Кастана нахмуриться, а Еву и вовсе отвернуться.

– Готова? – чуть улыбнулся Влад.

Мы вышли из кабинета. Грохот яростной грозы, атаковавшей город, стих, скрытый стенами. Пространство наполняли музыка и гул чужих голосов. Воздух пах чужими благовониями, вином и маскирующими магическими кристаллами. Сейчас стало модно подправлять внешность с помощью магии и, глядя на кокетку, не всегда можно было догадаться, что синий цвет глаз, платиновый цвет волос или почти идеальные черты лица – всего лишь дорогие подделки, которые исчезали, стоило избавиться от вживленного под кожу живого камня.

Мы не успели выйти в холл, как нас нагнал Кастан.

– А как же дознаватели? – тихо спросила я, оглянувшись к нему.

– Пять минут подождет, – отозвался он.

Так что к людям мы вышли во всей красе, то есть втроем. Я и два статных стража в смокингах. В толпе гостей, наряженной в благородный черный цвет, то и дело мелькали ярко-бирюзовые пятна.

– Готов поспорить, что в столичных лавках закончился весь бирюзовый шелк, – пробормотал Влад. – Твое платье стало известнее тебя самой.

Наверное, если бы меня не трясло от нервического напряжения, а в голове не крутилось хотя бы на одно проклятое слово меньше, я бы оценила иронию и подхватила шутку, но меня охватывала дрожь, а зал, украшенный густо пахнущими белыми лилиями, вращался перед глазами.

При появлении нас троих, народ возбужденно зашептался. Многие заметили кольцо на моей руке, покоившейся на сгибе локтя Влада. Музыка смолкла, гул утих и превратился в неразборчивые шепотки. Гости раздевали нас жадными взглядами. Воздух казался липким и тяжелым. Я должна была открыть рот и сказать, что нас обокрали, мою дуэнью едва не убили и все, кто сейчас с таким любопытством следил за мной, находятся под подозрением.

В гробовой тишине за моей спиной зашептались две сплетницы:

– Кто из них двоих подарил ей этот бриллиант?

– Я вытрясла себе приглашение только для того, чтобы посмотреть на ее платье. По слухам, оно больше обнажало, чем скрывало, а на деле оказалось похожим на бирюзовый саван. Какое разочарование.

– Ты сама стоишь в таком же, но к ее савану прилагаются не только принц, но два холостяка, которых я бы съела на завтрак.

– Тебе нужно что-то сказать, – чуть склонившись, на ухо прошептал мне Кастан, – пока она не рассказала, с какой части тела начнет нас есть.

Я и сама понимала, что пауза затянулась. Глубокий вздох. От фальшивых улыбок гостей, блеска бриллиантов и биения магических кристаллов у меня заломило виски. И вдруг перед мысленным взором вспыхнула стертая из памяти ночь.

…Темнота холодная, звездная. Лужи покрыты корочкой тонкого хрусткого ледка, ломающегося под каблуком. С Эльбы уже сошел снег, но от темной воды тянет мертвенным холодом.

Мне ненавистны слезы, жгущие глаза, но еще более ненавистна соблазнительная мысль промолчать, сделать вид, будто я не держала в руках тех чудовищных гравюр, позже сожженных в камине. Их видел и отец. Как он выдержит такой удар? У него ведь слабое сердце.

Нервически тереблю на шее нитку крупного жемчуга, подаренного мне Владом, и отчаянно строю вид, будто рассматриваю огни на другой стороне реки. Делаю глубокий вдох. Нацепляю маску насмешливой, капризной наследницы. Смотрю ему в лицо. От холода у него покраснели уши и нос, губы алые, обветренные. И все же… как он красив, проклятый!

– Спасибо, суним Горский, за этот месяц. Мне было весело, – говорю я.

Он молчит. В его лице нет никаких эмоций. Нелюбимые неспособны обидеть.

– Почему ты ничего не скажешь? – ощетиниваюсь я.

– Прощайте, нима Вишневская.

Снова долгая пауза.

– Я видела гравюры, где вы запечатлены втроем, – резко говорю я.

– Я не спрашивал, почему ты захотела уйти.

У меня вырывается смешок. Проклятье, как мне сильно хочется, чтобы он стал оправдываться. Я бы дала ему пощечину, но слабость никак не вяжется с образом, который мне день за днем приходится надевать с пробуждением и снимать перед сном, точно театральный костюм. И я ужасно устала от этого бесконечного спектакля, только вот репутация семьи превыше личного…

На меня нахлынула реальность. Я нацепила на лицо ледяную улыбку, сделала глубокий вздох и произнесла самым любезным тоном:

– Добро пожаловать в дом Вишневских! Наша семья все еще в трауре по моему дорогому отцу, поэтому мы не стали устраивать шумного веселья. Здесь собрались наши самые близкие друзья. Насладитесь вечером и обязательно отведайте креветочный паштет.

Снова возникла натянутая пауза.

– На этом все, – одарила я гостей лучезарной улыбкой.

– Клянусь, это самое короткое приветствие за всю историю приемов в доме Вишневских! – громко фыркнул Эрик и насмешливо зааплодировал.

И все почему-то приняли его обидный выпад за шутку.

Глава 5


Нима с собачкой

«…Двенадцатого числа Анна Вишневская, наследница знаменитого дома золотодобытчиков, была замечена в районе Зеленой мостовой, когда в изрядно потрепанном виде выходила из дверей стражьего предела в компании сунима Владислава Горского и с хромым, одноухим питбулем на цепи вместо поводка. Неужели именно с этим, без сомнений, блестящим, но без капли благородной крови сунимом обручена самая богатая невеста Алмерии? Дом Вишневских не торопится с официальными заявлениями о замужестве. Молчат они и об одноухом питбуле, так что ваша покорная слуга сломала голову, гадая, почему Анна Вишневская завела себе вместо пуделя столь жалкое существо…»



Выдержка из колонки «Разгульная Наследница» Жустины Д. для еженедельного желтого газетного листа «Городские сплетни».

Глэдис не просыпалась уже седмицу. Каждый день я приезжала к ней в лечебницу Святой Угодницы Катарины и первым делом прощупывала на ледяном запястье несмелую ниточку пульса. Жива ли моя верная наперсница? Со стороны казалось, что она не дышала и выглядела мертвой: ногти посинели, черты лица заострились, под глазами темнели почти черные тени. Профессор утверждал, что летаргический сон у Глэдис случился из-за магического наркотика «Звездная пыль»[10]. Она слишком много вдохнула похожего на блестящую пыль порошка, а потому впала в летаргический сон.

Как заставить бедную жизнь проснуться и прийти в чувство немедленно, лекарь не знал. Звездная пыль считалась тяжелым ядом, эликсира от него пока не придумали. Мы были вынуждены ждать, когда тело бедной дуэньи, измученное недавно перенесенной горловой жабой, окрепнет настолько, что само победит магический дурман.

Закрыв роман, я положила толстый томик в стопку к другим книгам. Профессор посоветовал читать спящей наперснице вслух. Мистическая история о призраках не понравилась пациентке из соседней палаты, лежавшей с переломом двух ног, о чем она недовольно заявила лекарю, сказав, что после моего чтения не спала всю ночь, а над философским трактатом о смысле жизни заснула я сама. С невольной слушательницей мы сошлись на эротических рассказах, хотя наверняка Глэдис посчитала бы их крайне неприличными.

– До завтра, нима Петунья! – крикнула я пациентке из соседней палаты.

– Удачи вам, Анна, – отозвалась она и вдруг попросила: – Коль мы теперь немножко знакомы, то могу я попросить вас об услуге?

– Пожалуйста, Петунья.

– Придите завтра в своем бирюзовом платье, мне до слез хочется увидеть, настолько ли вы очаровательны в нем, как пишут в светских сплетнях.

На секунду я опешила, а потом соврала:

– Я испортила платье и выбросила его.

– Какое расточительство, – вздохнула Петунья. – Можно было продать на аукционе. Вы, золотая молодежь, совершенно не умеете зарабатывать монеты.

– Пока, моя дорогая Глэдис. – Я потрепала дуэнью по ледяной руке и, затянув плащ, вышла из палаты.

Погода как будто устраивала по Глэдис поминки. Всю седмицу небо скрывала серая хмарь, точно давившая на голову. Дождь то заряжал с утра до вечера, то делал паузы и возвращался, набравшись сил. Набухла и напиталась водой Эльба, выбралась из каменных берегов, залезла на набережную.

Выйдя из дверей лечебницы на шумный проспект, я открыла зонт, подхватила одной рукой длинную юбку, но только сделала шаг на пешеходную мостовую, как налетела на высокого мужчину.

– Извините, суним, – охнула я, отскакивая от бедняги, но незнакомец так сильно торопился, что, кажется, не заметил меня. С удивлением я выглянула из-под купола зонта и вдруг в суетливом сутулом суниме узнала Генри.

Недолго думая, я бросилась следом за ним, однако подлец перебежал на другую сторону проспекта перед городским омнибусом. На некоторое время Генри исчез из виду, скрытый тяжелой каретой. Стоя на краю пешеходной мостовой, я старалась отыскать его среди толпы, спрятанной от дождя под зонты и капюшоны непромокаемых плащей. И когда мерин, наконец, протащил тяжелый экипаж, то оказалось, что Генри уже забирался в наемную карету.

– Стой, Генри! – выкрикнула я, но городской гвалт поглотил мой вопль.

Хлопнула дверь закрытого кэба. Лошадка, понукаемая возницей, тронулась с места. На днище между колесами болталось грязное ведерко. Мне оставалось либо бессильно проследить, как Генри исчезает очередной раз, либо последовать за подлецом.

Карета с гербом Вишневских, запряженная племенной кобылой, для слежки была слишком заметна. Тут прямо передо мной остановился наемный кэб и выпустил на дождливую мостовую пузатенького клерка в широком плаще, с подножки наступившего в лужу. Закрыв зонтик и подхватив юбки, я бросилась к вознице.

– Суним, если вы поспеете вон за тем экипажем с ведром на днище, я заплачу три серебра!

Кучер проследил за моим пальцем, указывающим на удаляющийся кэб, и ухмыльнулся:

– Как нечего делать, нима!

Я вскарабкалась в салон, подвязала на одном окне затянутую кожаную занавеску и, не обращая внимания на дождь, то и дело выглядывала наружу, проверяя, куда мы едем. Через полчаса преследования стало ясно, что Генри направлялся в район Зеленой мостовой.

В делах слежки мой возница оказался тертым калачом и, чтобы не вызвать подозрений, специально остановил экипаж на другой стороне улицы. Через окно я видела, как Генри вышел, мне пришлось выпрыгнуть из кареты.

– Суним, вы можете подождать меня здесь? – Я протянула вознице на одну серебряную монету больше.

– Не торопитесь, нима, – довольный моей щедростью согласился он. – Я буду ждать вас до темноты.

Генри, между тем, повернул в переулок, и, не дослушав кучера, я бросилась следом. Под ногами хлюпала зеленоватая грязная жижа, от колес экипажей в разные стороны летели зеленоватые брызги. Ботинки промокли, подол платья потемнел и по краю окрасился в едко-изумрудный цвет заживляющего порошка. Мостовая нехорошего района словно помечала меня.

Рядом со зданием, украшенным сверкающей надписью «Лунный театр», мне, наконец, удалось нагнать Генри. Я схватила его за локоть.

– Стой!

С недоумением ко мне оглянулся усатый тип, совершенно не похожий на приятеля Влада.

– Извините, – пробормотала я с едва заметным поклоном, выпустила руку незнакомца. Встав на цыпочки, я крутилась на месте, отчаянно пытаясь найти в толкучке Генри. Неожиданно его высокая, худая фигура в старомодном зеленом камзоле мелькнула на другой стороне театральной площади. Он нырнул в проулок и исчез из поля зрения.

Кинувшись следом, я оказалась в зловонном тупике с единственной замусоленной дверью, неожиданно оказавшейся тяжелой, точно сделанной из железного дерева. Внутри меня встретил высокий плечистый тип. С хмурым видом, сложив мощные руки на груди, он смотрел на меня сверху вниз.

– Вы от кого, нима? – произнес он гулким басом.

Не придумав ничего получше, я выудила из ридикюля личную карточку с гербом Вишневских и протянула охраннику. Он прочел имя, вытесненное золотыми буквами на бархатистой бумаге, смерил меня внимательным взглядом, а потом, не произнеся ни слова, отодвинул кожаную занавеску с поблескивающим в полотнище магическим камнем для звуконепроницаемости.

Стоило оказаться по другую сторону занавеси, как в лицо пахнуло винной духотой и оглушило криками. Помещение оказалось набитым возбужденными людьми, сгрудившимися рядом с высокой клеткой. За спинами зрителей мне было не видно, что происходило на арене, но, судя по всему, народ ждал начала боя.

Я почти потеряла надежду отыскать Генри среди разгоряченного, подогретого алкоголем и азартом скопища, как вдруг увидела знакомый камзол, мелькнувший на балконе второго яруса. Не теряя времени, я принялась проталкиваться среди разгоряченной публики.

Тут над головами пронесся грозный звук гонга, перекрывший даже людской гвалт. Видимо, объявили новый раунд. Где-то истошно залаяли собаки.

Зрители взволновались, зашевелились, и, подхваченная волной, я вдруг оказалась рядом с клеткой. Рыча и хрипя, на пыльном полу, застеленном жиденькой подложкой из соломы, рвали друг друга взбешенные псы, волкодав и коренастый питбуль. В разные стороны летела шерсть, и противники явно находились в разных весовых категориях.

Наш Эрик всегда ставит не на ту собаку.

Как и в случае с Зигмундом Панфри, оказавшимся очень даже реальным ростовщиком, я решила, что пьяный Уилборт заговаривался, но подпольные собачьи бои действительно проходили почти в центре города!

Вдруг питбуль отлетел, врезался в прутья, и в мою сторону брызнула кровь. Густые капли упали на платье, потекли по лицу. Я попятилась, надеясь сбежать от жестокого зрелища, но толпа напирала, и меня снова, как пушинку, отбросило к клетке. Наступив на длинный подол, я шлепнулась на колени и рукой попала между прутьев. В дюйме от запястья лязгнули окровавленные зубы волкодава, кожу опалило горячим заполошным дыханием взбешенного пса. Я едва успела отдернуть руку.

Не знаю, что сверкнуло в голове у почти придушенного питбуля, но он вскочил, словно под ним распрямилась пружина, и вцепился волкодаву в загривок. Толпа взревела. Казалось, я услыхала хруст сломанного позвоночника. Волкодав заскулил и обмяк. Бой закончился, едва успев начаться. Публика разочарованно засвистела.

Народ разошелся, и мне удалось проскочить к лестнице. Генри был там, спорил с каким-то типом, размахивал руками. Нас разделяли жалких несколько футов, но мне никак не давали пройти. Путь преграждали стоявшие стеной плечистые здоровяки.

– Сунимы, разрешите? – подпрыгивала я, стараясь разглядеть, что же там делал Генри, а он, как назло, уже протискивался к противоположной лестнице. В голове забилась испуганная мысль, что мне снова не удастся получить подтверждения, что Эрик заказал мое похищение.

– Да, пропустите же меня! – вскричала я, отходя на шаг, и вдруг осознала, что нахожусь в плотном кольце головорезов. Видимо, они просто ждали, когда ко мне в голову придет светлая мысль, что я попала в капкан.

– Вот только не надо толкаться! – тут же попросила я, поднимая руки.

В подсобном помещении, куда меня привели, кипели нешуточные страсти. Плюгавенький типчик с жиденькой бороденкой накидывался с кулаками на коренастого крепыша в засаленном пиджаке. В углу на грязном полу прикованный цепью к крюку лежал потрепанный одноухий питбуль с арены.

– Она, как есть она! – увидев меня, завопил плюгавенький типчик. – Она сыпанула в глаза моему псу «Звездной пыли», и поэтому он проиграл бой! Они двое в сговоре!

– Да я в первый раз вижу эту чудачку! – вскричал второй, видимо, хозяин питбуля.

В комнате на секунду повисла оглушительная пауза. В мою сторону обратились хмурые, решительные лица.

– Он говорит правду! – тут же согласилась я. – Мы никогда прежде не встречались!

– Я видел, как во время боя ты присела рядом с клеткой и сунула руку между прутьев!

– Я просто упала, а ваш волкодав мне едва не оттяпал пальцы! – взвилась я и незамедлительно выдала в сторону здоровяков: – В вашем, с позволения сказать, клубе о безопасности слыхом не слыхивали! Отвратительное, опасное место!

Головорезы поджали губы, намекая, что лучше бы мне придержать язык за зубами.

– Ладно, вы правы! Про «отвратительный» я взяла лишку. Но мы с этим псом действительно не имеем ничего общего! – Я ткнула пальцем в питбуля, и тот жалобно заскулил, словно от него отреклась родная мама. Абсурд, но мне вдруг стало стыдно перед собакой.

– Она врет! – завизжал хозяин погибшего волкодава и в сердцах замахнулся в мою сторону.

В этот момент питбуль словно взбесился. С яростью, достойной настоящего убийцы, он стал кидаться в сторону обижавшего меня типа. Натягивал цепь, хрипел и брызгал пеной.

– Вот видите?! – тоненько взвизгнул обидчик. – Он за нее глотки готов рвать!

– Пес, замолчи уже! – рявкнула я. Питбуль послушно закрыл пасть и улегся на пол.

Возникла странная пауза, и стало ясно, что мы с хозяином бойцового пса оказались в большой беде. Здоровяки стали что-то обсуждать, и очень хотелось верить, что они не придумывали, как за мошенничество бросить нас с мешками на голове в Эльбу.

– Нима, откуда ж ты взялась-то? – пробормотал мне испуганный хозяин дога.

– Да, мимо просто проходила, – промычала я.

– Так и шла бы мимо, чего ты в клуб-то завернула?

– Я как будто виновата, что ваш пес выбрал меня как объект для охраны! – процедила я и, прочистив горло, громко спросила: – Эй, вы чего там обсуждаете?

– Ты что делаешь? – пропищал хозяин пса.

– Тихо, у меня есть опыт переговоров с бандитами, – едва слышно пробормотала я и громко спросила: – Сколько решили запросить за потерянного волкодава?

От такого нахальства и здоровяки, и хозяин погибшей собаки, прямо сказать, опешили.

– Пять… – выпалил плюгавенький, растопыривая пальцы, как будто без наглядной картинки никто не поймет, сколько он хочет стрясти денег. – Нет! Семь золотых!

– Всего-то? – закатила я глаза.

– Нима, ты в своем уме? – едва не плакал товарищ по несчастью. – Нового пса стоит купить в три раза дешевле.

– Помолчите уже, суним, – тихонечко отозвалась я, залезая в ридикюль. – Дайте я спасу нам шкуру, раз неудачно выпала.

Когда я перевернула кошель и на ладонь выкатилось два золотых, тройка серебров и высыпалась горка медных монеток с квадратной дырочкой посередке, у всех мужчин вытянулись лица, и только пес остался холоден к деньгам.

– Что ж, придется торговаться, – вздохнула я.

С деловитым видом ссыпав деньги обратно в кошель, вытащила из ушей сережки и бросила к монетам.

– Это не бриллиант, а следящий кристалл, вживленный в золото, – продемонстрировала я палец с обручальным кольцом. – Вам от него не будет никакого толка, только проблемы. У меня очень въедливый судебный заступник, найдет по кристаллу и засудит за грабеж.

Один из охранников громко икнул. Я стянула шнурком горловину кошеля и протянула в сторону потерпевшего.

– Так что? Этого достаточно?

Тот меленько закивал и протянул трясущиеся от нетерпения руки. Правда, забрать деньги и украшения он не успел. Кто-то с такой силой шибанул дверь в каморку, что несчастный пес залился оглушительным лаем. От неожиданности я прижала кошель к груди, и шантажист бесполезно махнул руками.

Один из здоровяков выглянул наружу, и в дверную щель до нас донесся истошный вопль:

– Городская стража!!!

Признаться, я даже растерялась, когда грозные бандиты, отталкивая друг друга, со всех ног выскочили вон из подсобки, начисто позабыв про деньги, погибшего волкодава и израненного питбуля. Недолго думая, я бросилась следом.

Сверху арена лежала как на ладони, и она была погружена в хаос. Среди толпы мелькали зеленые плащи стражьего предела. Визжали женщины, метались мужчины. Вцепившись в перила, я увидела, что один из блюстителей порядка заламывал руки Генри, чтобы надеть кандалы.

– Повернись! – раздалось у меня за спиной. Я медленно выпрямилась, а потом осторожно выпустила из рук ридикюль, где лежали именные карточки с гербом Вишневских. Кожаная сумка полетела с балкона второго этажа, а я развернулась. На меня был нацелен арбалет.

Секундой позже хрипящий от лая пес выскочил из подсобки, подскочил на фут и вцепился в руку, державшую оружие. Рядом с моим ухом просвистел случайно выпущенный стражем арбалетный болт.


* * *

Вряд ли в сознательной жизни, до потери памяти, я бывала в таких местах, как стражий предел и комната допросов. Да и каменную тесную коробку с решетчатым окошком, столом из железного дерева и двумя жесткими стульями назвать «комнатой» не поворачивался язык. Как бы сказала моя дорогая Глэдис, благородной ниме находиться в подобном месте являлось неприличным и губительным для цвета лица.

Крепкий коренастый дознаватель, сидевший напротив меня, носил на пальце золотой перстень с крупным прозрачным камнем. Обычный человек принял бы украшение за безвкусную подделку, купленную на Восточном рынке за треть серебра, но мне, обладавшей даром, было очевидно, что в позолоченный металл вживлен магический кристалл, реагирующий на ложь. При желании я могла разглядеть, как внутри стекляшки пульсировало крошечное магическое сердечко.

– Имя и фамилия, – буркнул страж, закончив что-то записывать в пухлый блокнот.

– Простите, чьи? – Чтобы выглядеть открытой дознанию, я даже чуть наклонилась к столу.

Дознаватель поднял на меня злые, как у питбуля, глаза и процедил:

– Предложить варианты?

– Если вы про мою фамилию, то я не могу вам сказать, – честно призналась я. – Я страдаю потерей памяти, и у меня проблемы с головой.

Одновременно со стражем мы покосились на кольцо, но камень оставался чистым. Откровенно говоря, я не знала, как реагировать на то, что даже магический артефакт считал меня чокнутой. И еще стало ужасно любопытно, если кто-то врал и камень мутнел, как он давал знать хозяину о вранье? Подобно строгому ошейнику посылал магические разряды?

– И потеря памяти случилась сегодня? – уточнил дознаватель с насмешкой, которой прикрыл недоумение, отчего камень-то не срабатывал.

– Почему же сегодня? Четыре месяца назад.

– И вы по сей день не вспомнили свое имя?

– Вспомнила, конечно, – вынужденно призналась я, – правда, не сразу.

– И? – Он выжидательно изогнул брови и даже сделал приглашающий жест рукой.

– Что «и»? – чувствуя, что второй раз повторить фееричный бред насчет потери памяти не имею никакого желания, раздраженно огрызнулась я. – Я же уже объяснила, что у меня потеря памяти, и я не могу сказать имя.

– Вы полагаете, что на этом все?

– Судя по вашему решительному лицу, вы готовы терзать меня до утра, – прямо заявила я. – Так что мой ответ – нет, я не полагаю, что вы меня оставите в покое и со Святыми Угодниками отпустите домой.

Дознаватель глубокомысленно моргнул и, видимо, не найдя в голове законного способа вызнать имя, продолжил допрос:

– Это ваш пес? – Он указал пером на питбуля, прикованного цепью к крюку в стене.

– Я не имею к этому псу никакого отношения.

Зверь недовольно заворчал из своего угла.

– А он так не считает, – ухмыльнулся страж.

– Вы думаете, что у пса есть какое-то мнение? – изогнула я брови и повторила: – У пса?

Потрепанное чудище покусало стража, едва не вогнавшего в меня арбалетный болт, а потом дало деру. Но когда меня привезли в предел, оно оказалось тут как тут. Пса, нападавшего на любого, кто протягивал ко мне хотя бы руку, хотели пристрелить, но вывести его не могли, а пачкать каменные полы кровью в здании предела – не хотели. Другими словами, жизнь животине спасли трусость и лень стражей.

– Какая у него кличка?

– Откуда мне знать? Спросите у его хозяина. Пес как пес – четыре лапы, один хвост.

– Но ведь именно из-за вас он накинулся на стража.

– Вы сейчас обвинили меня в том, что бойцовая собака напала на человека с арбалетом? – удивилась я.

Дознаватель кашлянул в кулак. По всей видимости, бедняга-страж ломал голову, как вести допрос с девицей, оборачивавшей каждое слово в редкостную чушь.

– Откровенно говоря, ни я, ни вы, ни жертва не знаем, почему пес напал на него, а вас так и вовсе там не было, – заметила я. – Может, у пса неприятные ассоциации с людьми в зеленых плащах? Может, его щенком пнул человек в таких же сапогах, какие были на вашем сослуживце?

– То есть от знакомства с псом вы отпираетесь?

– Послушайте, суним дознаватель, я не хочу показаться грубой, но почему вы все время говорите о животном так, как будто пытаетесь найти для него статью и посадить в тюремные казематы?

– На вашем месте, дорогая хозяйка пса, я бы сам побоялся тюремных казематов.

– Вы меня только что назвали «дорогой хозяйкой пса»? Я этого пса сегодня впервые увидела.

– Отпираетесь? Тогда что ж вы делали в клубе?

– Совершенно точно, вы не захотите этого знать.

– Отчего же?

– Ладно, – вздохнула я. – В клубе я следила за человеком, который около месяца назад меня похитил и пытался продать. Помните, недавно накрыли аукцион людьми? Вот стражи нагрянули как раз, когда за меня шел торг.

– Эм? – У блюстителя порядка сделалось странное лицо.

– Я уверена, что если похитителю заплатить, то он скажет, кто из родственников хотел от меня избавиться. Понимаете?

Бедняга явно ничего не понимал.

– У меня есть подозреваемый, но нет доказательств. Когда я пришла в клуб, то даже не догадывалась, что там устраивают собачьи бои. Не то, чтобы я о них прежде не слышала, но все равно удивилась. В общем, я упала. Пес меня увидел, что-то у него в голове сверкнуло, и он решил, что меня необходимо защищать. Так, малыш?

В ответ питбуль басовито гавкнул, а дознаватель вздрогнул.

– Вы видели вспышку? – спросил он осторожно.

– Фигурально выражаясь, – пояснила я. – Не знаю, может, псу блондинки в платьях цвета пыльной розы нравятся.

Взгляд дознавателя невольно скользнул по глубокому вырезу моего заляпанного собачьей кровью платья.

– Так вот хозяева клуба решили, что я подыграла питбулю, и стали меня шантажировать.

– Как шантажировать?

– Очень просто, хотели стрясти золотых, но тут появились стражи, и меня едва не ранили арбалетным болтом. Кстати, если бы это случилось, то, боюсь, мой судебный заступник разнес бы ваш предел на камушки. Вы о Кастане Стомме что-нибудь слышали? Он становится зверем, когда дело меня касается. Почти как этот вот питбуль, – кивнула я в сторону пса.

Судя по всему, дознаватель о Кастане слышал и как-то уж больно нервически оттянул пальцем ворот плаща, словно в ледяной каменной коробке мучился от невыносимой духоты.

– И ведь вы не врете, – с нечеловеческой тоской в голосе произнес он.

– Нет, – покачала я головой. – Согласитесь, только сумасшедшая станет врать перед кристаллом, распознающим ложь.

Некоторое время помолчав, он вдруг начал что-то строчить в блокноте и будто между прочим бросил:

– Вы уверены, что мы арестовали вашего похитителя?

– Поможете его найти в каземате?

– Помогу, – согласился дознаватель и, снизив голос до бормотания, предложил: – И забудем про арбалетный болт.

– Легко, – согласилась я. – Я же говорю, что страдаю потерей памяти. Иногда болезнь прямо-таки волнами накатывает.

Дознаватель заговорщицки кивнул и уточнил:

– Вы имя своего похитителя знаете?

– Знаю. Генри.

– А фамилия у Генри?

– А про фамилию я ни разу не спрашивала.

Возникла странная пауза. Перо дознавателя замерло над листом серой бумаги.

– Нима, вам ведь есть, куда идти? – мягким тоном уточнил он и аккуратно закрыл блокнот.

– Почему вы закрываете блокнот? – всполошилась я. – А как же Генри?

– Генри найдется, – без зазрения совести соврал он.

– Слушайте, тут такое дело. – Я чмокнула губами. – Идти-то мне есть куда, но вот только не на что. Когда меня страж схватил, я выкинула ридикюль с деньгами.

– Ридикюль?

– Это такая дамская сумка. Можно я к себе в дурдом записку напишу, чтобы меня забрали?

– Санитары? – Клянусь, в голосе стража появилась надежда.

– Зачем же санитары? – хмыкнула я. – Жених.

– У вас есть жених?

– Угу, фальшивый, – вздохнула я. – Мы контракт с ним подписали.

Это был последний гвоздь в крышку гроба нашего допроса. Без слов дознаватель подвинул в мою сторону перо и лист бумаги.

– А Генри?

– Пишите, нима, послание к фальшивому жениху, – вздохнул страж. – Мы отправим за ним нарочитого, так что пишите…

Через два часа вместе с псом, измученным ожиданием больше меня самой, а потому особенно злобно поглядывающим по сторонам, я шла по длинному сумрачному коридору стражьего предела. Блюстители порядка, кому не посчастливилось встретиться нам на пути, прилипали к стенам, надеясь слиться со штукатуркой и остаться незамеченными моим потрепанным охранником. Он ворчал скорее для острастки, нежели из дурных намерений, однако терпения ему не хватило. Точно почувствовав скорую встречу с природой, он рванул вперед, отчего я взвизгнула, а рукав измусоленного платья категорично затрещал под мышкой, удивительно, как не отлетел.

В приемную залу я влетела, как пробка, выскочившая из горлышка бутылки с игристым вином, и все-таки выпустила из рук цепь. Распугав еще не перепуганную часть предела, пес вырвался на улицу, сметя мощным телом нечаянно входившего дознавателя. Некоторое время полная народа зала таращилась на меня в немом удивлении.

– Его три часа продержали в комнате допросов, – развела я руками.

Народ вернулся к своим делам, и тут мой взгляд остановился на Владе. Скрестив руки на груди, он стоял рядом со столом приемного стража и даже не пытался скрыть глумливой улыбки хотя бы из жалости ко мне. Я подавила в себе идиотское желание кокетливо заправить за ухо прядь волос. В конце концов, волосы у меня торчали в разные стороны, и выглядела я так, что только хуже себя чувствовала.

– Анна? – Горский издевательски поклонился. – Эффектное появление.

– Не ерничай, потому что я готова убивать.

Когда я решительно направилась к выходу, то он перехватил меня за локоть и, вынудив остановиться, как ни в чем не бывало, спросил у стража:

– Могу я получить расписку за внесенный залог?

Тот буркнул что-то неразборчивое, видимо, намекал, куда нам за распиской отправиться, но все равно взялся за чернильное перо. Я следила, как он выводил корявые каракули.

– Мне просто любопытно, почему ты вызывала меня? Куда логичнее позвать судебного заступника, – промурлыкал Влад.

– Если бы Кастан узнал, что меня забрали в стражий предел, я бы удавилась от стыда, – призналась я.

– То есть передо мной ты неловкости не испытываешь?

– Тебя бессмысленно стесняться, ты уже видел меня голой, – вздохнула я и тут же поправилась, поймав ироничный взгляд: – Не то чтобы я об этом помнила.

Когда хмурый страж протянул Владу расписку, то он отрекомендовал ее мне.

– Ты мне должна два серебра и шесть медяков.

– Ты такой мелочный, – фыркнула я, пряча бумажку в карман платья.

Влад галантно придержал мне дверь, когда мы выходили на дождливую улицу. Однако едва я ступила на лестницу, как увидела пса, терпеливо дожидавшегося меня под мелкой неприятной моросью. Стало ясно, что он выбрал меня в качестве хозяйки и отвертеться от воспылавшего любовью чудовища у меня не выйдет.

Горский проследил за моим тоскливым взглядом и категорично заявил:

– В моей карете собаки не будет! Она измусолит обивку!

– Это не собака, а пес. Ты же мужчина, должен понимать разницу.

Неожиданно питбуль поднял голову и, заглядывая на недовольного мужчину, грозно тявкнул.

– У него кличка хотя бы есть? – буркнул Горский, с изрядной долей брезгливости разглядывая грязное чудовище с одним ухом и заметными ранами на боку.

– Пес.

– Просто пес?

– Я понятия не имею, какую кличку ему дал старый хозяин.

– Так ты не нашла этого зверя, а «срезала»?

– Я его не крала, – с достоинством отвергла я нелепые обвинения. – Он сам ко мне прибился.

Пса мы оставили у стражьего предела. Сначала он бежал за каретой, стараясь не отставать, но потом потерялся на шумных улицах. Сама не знаю отчего, но мне стало ужасно тоскливо, как будто я предала давнего друга. Тогда я не догадывалась, что настоящие друзья так просто не теряются…

А поутру сонную тишину особняка разорвал в клочья истошный вопль. Следом хрипло и зло залаяла собака. Моментально просыпаясь, я села на кровати и прислушалась. Показалось, что во внутреннем дворе происходила какая-то потасовка.

Накинув халат, со стуком я раскрыла балконные двери и перешагнула через порог.

На улице царили предрассветные сумерки. В такой тихий, настороженный час перед началом дня остается неясно, ждет ли город похожий день или затянутое предрассветной поволокой небо останется хмурым и серым. Окрестности окутывала туманная дымка, остававшаяся каждый раз после того, как отступала ночь, но таявшая с первыми солнечными лучами.

Рядом зазвенели стекла, и на балкон вышел Влад, на ходу завязывая пояс халата. Вид у соседа по комнате был взлохмаченный.

– Слышал крики? – уточнила я.

И в предрассветной тишине снова разлетелся испуганный человеческий вопль, а дальше громыхнул бешеный собачий лай.

Собак, кроме пса Эдмонда, жившего в конюшне, в хозяйстве не имелось. Грешным делом мне подумалось, будто с возрастом он помутился рассудком и напал на конюха, но тут, размахивая шестом для чистки фонарей и высоко поднимая колени, по влажной от росы лужайке проскакал лакей Пимборти. Следом за ним, придерживая за пояс разодранные штаны и мелькая красным исподним, со всех ног несся наш дородный повар, в ком уж точно было невозможно заподозрить умение передвигаться быстрее тяжеловесной баржи. А завершал бешеную гонку знакомый питбуль, волочивший за собой обрывок цепи.

– Глазам своим не верю, – пробормотал Влад.

– Ты тоже не поймешь, как там оказался повар?

– Эта тварь все-таки нашла дорогу.

– Как раз в псе я не сомневалась, – пробормотала я и прикрикнула: – Держитесь, Пимборти, я иду на помощь!

Троица скрылась за углом и меня не услыхала.

Когда мы спустились на первый этаж, то обнаружили десяток испуганных, по-совиному вытаращенных горничных.

– Нима Анна, зачем вы спустились? Даже нима Клотильда осталась в своей комнате, – запричитала старшая горничная.

Видимо, тетка Кло здесь была за самую смелую.

– Суним Эрик из кареты боится выйти, так и сидит с ночи. Наш дорогой Пимборти думал чудовище спугнуть и дать молодому хозяину проскочить в дом, но не смог… – на последнем слове женщина сморщилась и надумала возрыдать, похоже, заранее оплакивая смерть разнесчастного лакея.

Не успела я выяснить, когда пес появился во дворе, как в холл влетел Пимборти собственной персоной, громыхнул входной дверью и, не дыша, повис на ручке. Девицы бросились к едва живому бегуну, и к потолку взлетели многоголосые причитания. Его хлопали по плечу, отряхивали измазанный в глине камзол.

– Я в порядке, – едва не рыдал он. – Я выжил! Но Филиппу от твари досталось!

Очевидно, он имел в виду повара и его разодранные портки.

– Как она выглядит, эта тварь? – испуганно пролепетала молоденькая горничная в чепце с кружевным воланом.

– Она не похожа ни на одно знакомое мне существо.

– Пимборти, перестаньте пугать нежных ним, – цыкнула я. – Вы питбулей, что ли, никогда не видели?

Но когда я направилась к входной двери, то лакей расставил руки, закрыл собой дверной проем и завопил страшным голосом:

– Не пущу! Не желаю, чтобы смерть хозяйки была на моей совести!

– Пимборти, позвольте ниме Анне спасти нашего смелого кулинара, иначе в доме действительно станет на один труп больше, – справедливо заметил Горский.

Клянусь, когда мы выходили на улицу, лакей шептал нам в спины воззвание к Святым Угодникам за упокой заблудших душ и за легкую солнечную дорогу на святое облако.

– Интересно, куда делся сторож? – задумчиво пробормотала я.

– Его сожрал твой новый кавалер? – иронично хмыкнул Влад.

– Типун тебе на язык. Наверное, с Уилбортом надрался.

Я спустилась по ступенькам на лужайку и оглянулась на женишка, совершенно не горевшего желанием гоняться за псом, с кем у них с первой минуты отношения не сложились. Может, опасался, что питбуль припомнит, как его не пустили в карету, а потом попытались потерять?

– Не идешь?

– Трава мокровата, – отказался Влад.

– Так и скажи, что пса боишься, – с презрением фыркнула я.

– И это тоже.

Он действительно остался стоять на ступеньках, чтобы с безопасного расстояния проследить за спасением несчастного повара. Пес загнал его на тонкую молодую осинку, рискованно согнувшуюся под весом дородного крепыша, висевшего на ней подобно южному орангутангу. Пес сидел внизу и, тяжело дыша, с тоской смотрел на соблазнительно свешенную филейную часть повара.

– Нима Анна, – завизжал Филипп, – скорее прячьтесь! На нас напал людоед! Эта собака вылезла прямиком из преисподней! Вестник апокалипсиса!

– Всадник, – машинально поправила я.

Тут у Филиппа с ноги слетала домашняя туфля с замятым задником, и питбуль ловко сцапал ее в слюнявую пасть, разжевал и выплюнул. Повар стал до жути странно слабеть.

– Филипп, не смейте падать в обморок! – прикрикнула я. – Сверзитесь с дерева, костей не соберете. Вам сейчас принесут лестницу.

Уверена, что весь дом, затаив дыхание и прилипнув к окнам, следил за тем, как я отыскиваю в траве мокрую цепь с застрявшими в звеньях стебельками и наматываю ее на кулак. Свирепая псина, пару раз ткнувшись носом мне в ладонь, послушно потрусила рядышком, как безобидная болонка, а не людоед, покушавшийся на филейную часть повара.

Когда мы проходили мимо Влада, то новоприобретенный хвостатый охранник злобно зарычал в его сторону.

– У меня, парень, преимущество, – хмыкнул Горский. – Мы с ней спим в смежных комнатах.

Пес, точно поняв человеческую речь, разразился лаем, я еле утащила его к конюшням.

И да, Влад напрасно упомянул про спальню. Очевидно, у питбуля имелись феноменальные способности. Неведомым образом он сбежал из конюшни, проник в дом через заднюю дверь и пробрался на второй этаж.

Я поняла, что при всем желании не сумею избавиться от неожиданного охранника, когда, громыхая цепью, грязный и смердящий, он забрался ко мне в кровать. Предварительно в смежной комнате сжевав ботинки Влада.


* * *

Кастан приехал утром, сразу после завтрака. Когда я вошла в синюю гостиную, то оказалась в самом центре безмолвного противостояния. Судебный заступник сидел на кушетке, закинув ногу на ногу, и с непроницаемым видом изучал потрепанного пса, таращившегося на него в ответ. При моем появлении питбуль повернул голову и басовито тявкнул.

– Кто это? – сдержанно спросил Кастан.

– Пес.

– Я вижу, что не лошадь. Как он здесь оказался?

– Из конюшни опять сбежал, – пожала я плечами и добавила, понизив голос: – Откровенно говоря, у него из-за меня бзик, поэтому ты сильно руками не мельтеши.

– Я так понимаю, это та самая собака? – Гость выражался загадками.

– Тот самый пес, что бы это ни значило, – поправила я.

– Значит, он действительно существует, – взгляд Кастана буравил дырку у меня промеж бровей. – Кстати, а где суним Горский? Его имя здесь тоже упоминается.

– Здесь – это где?

С каменным лицом Кастан полез в портфель, лежавший тут же, и выудил на свет тонкую кожаную папочку с поблескивающим гербом конторы «Стомма и Ко».

– Что это? – чисто из вежливости полюбопытствовала я, когда он вытащил лист папиросной бумаги с так называемой «Молнией», листовкой, выпускаемой газетными листами для привлечения читателей к новостным щитам. Внутри нехорошо царапнуло от дурного предчувствия.

– Присядь? – миролюбиво предложил Кастан.

– Я постою.

– Нет уж, присядь.

– Ну, хорошо, – пробормотала я, пристраиваясь на краешек стула.

В этот момент в гостиную вошел Влад, но не успел он поздороваться, как пес угрожающе ощетинился и зарычал. Горский замер, а потом тихо произнес:

– Он еще здесь?

Питбуль рявкнул, осекая оппонента, по-другому назвать басовитый рык не поворачивался язык.

– Поэтому он с самого начала тебя невзлюбил, – буркнула я.

– Послушай, нима с собачкой, почему бы тебе не сдать это чудовище на живодерню и не завести болонку? – с раздражением в голосе отчитал меня сосед по спальне. – Я сам тебе ее куплю. Или маленькие собаки противоречат твоей вере?

– Это пес…

– Наплевать! – рявкнули обвинители в два голоса, выказывая удивительное единодушие.

– Что вы на меня накинулись? – возмутилась я. – Чтоб вы знали, я вообще собак не люблю.

На этом питбуль, точно понимал человеческую речь, с грацией слона залез под стол, от чего истерично затряслась ваза с белыми лилиями, и на полированную столешницу осыпался дождь увядших лепестков.

– Итак… – Кастан вытянул перед собой листовку, откашлялся и с выражением прочитал: – Специально для газетного листа «Городские сплетни» Жустина Дубровская, название колонки «Разгульная Наследница»…

У меня екнуло сердце.

– Я сама!

С елейной улыбкой на устах Кастан протянул мне листовку, но даже не потрудился встать с дивана. Пришлось тянуться, а когда достать не получилось, неловко приподняться. Наступив на подол, я с трудом удержала равновесие. Выдернув бумаженцию из рук судебного заступника, неловко плюхнулась на стул и одарила насмешника злобным взглядом.

Колонка была короткой, но до того мерзкой, что в моем животе завязался болезненный узел.

– Тут явно сквозит личной неприязнью, – отложила я листовку. – В прошлом я наговорила гадостей этой Жульене?

– Жустине, – поправил меня Кастан. – Ты прилюдно заявила, что ее ручной пудель чрезвычайно похож на тявкающую кудрявую крысу, совсем как хозяйка.

– Я так и сказала?

– Угу.

Гравюра, напечатанная на листовке, изображала накрученную мелкими кудельками дамочку с узенькими лекторскими очочками на носу, так что я недалеко ушла от истины.

– Вот видишь, Кастан! Она из мести захотела подпортить мне реноме. – Я потыкала пальцем в портрет.

– Признаться, и я решил, что тебя оклеветали, ведь представить, чтобы Анна Вишневская попала на подпольные собачьи бои довольно сложно. Поэтому с самого утра мой помощник повез к Мировому судье иск на Жульену… простите, ниму Жустину Дубровскую. И с чем, ты думаешь, он вернулся обратно?

Я изогнула брови, выказывая живейший интерес. С милой улыбкой Кастан полез в свой необъятный портфель и вытащил оттуда маленькую дамскую сумочку. У меня задергалось нижнее веко.

– Откуда у тебя мой ридикюль?

– А где ты его потеряла? – передразнил Кастан. – Кстати, деньги украли, а серьги оставили. Они оказались такие нарядные, что их приняли за подделку. Но и это еще не все.

Из папочки была выужена очередная бумажка.

– Сегодня хозяин этой собаки…

– Пса, – вставила я.

– Этого монстра, – одарив меня выразительным взглядом, поправился Кастан, – написал жалобу в стражий предел на то, что некая авантюристка, выглядевшая, как благородная нима, украла его бойцового питбуля, который, цитируя, «является верным и надежным другом семьи».

– Каков мошенник! Пес просто не выдержал жестокого обращения и сбежал от него! – вскрикнула я, видимо, излишне экспрессивно, потому как на лицах мужчин появилось, прямо сказать, скептическое выражение, пришлось поубавить пыл и тихо спросить: – Кстати, в заявлении не говорилось, какая у него кличка, а то звать пса Собакой как-то… неприлично.

– Неприлично Анне Вишневской воровать чужих собак, – с металлом в голосе отозвался Кастан. – Ходить в закрытые клубы и сидеть в камерах допросов! И только заяви, что я напоминаю тебе дуэнью!

– Ладно, просто скажи, сколько ты заплатил за него, чтобы от меня отстали, – сдалась я.

– Поверь мне, эта тварь обошлась тебе, как целая псарня чистокровных болонок! Тебе теперь дешевле его кормить и таскать с собой ради охраны, чем сдать на живодерню, иначе не окупится.

– Вот видишь, ты же все решил, дорогой мой друг. Ридикюль нашел, в суд подал, пса выкупил… – протянула я, понимая, что он никогда в жизни не простит мне распевного тона. – В нашем городе золотые монеты решают большую часть проблем. Как хорошо, что я богата.

Некоторое время Кастан в задумчивости разглядывал меня, а потом повернулся к Владу:

– Знаешь, Горский, ты был прав. Она явно не в порядке.

– Я перестала писать слова! – возмутилась я. – Клянусь, за последние две седмицы даже блокнота не открыла. У меня времени на это не было.

– Лучше бы, дорогая моя невеста, ты писала слова, – вздохнул Влад. – По крайней мере, ты сидела бы на одном месте, а не носилась по городу, как под хвост ужаленная.

– Мне странно в этом признаваться, но я согласен с Владиславом, – поддакнул Кастан.

– Послушайте, когда вы успели так подружиться, что даже стали единодушны во мнениях? – возмутилась я. – Вы, может, по утрам списываетесь?

– Просто здравомыслящие люди рано или поздно находят общий язык, – нравоучительно вымолвил Влад.

– Ладно, если вы закончили меня распекать, то могу я попросить об услуге? – изогнула я брови, но не успела объяснить, что хочу попасть в казематы к Генри, судебный заступник вытащил из той же папочки последнюю бумажку. Ею оказалась грамота от Мирового суда о том, что с сегодняшнего дня Кастан являлся судебным заступником сунима Генри Н, одного из организаторов подпольных собачьих боев.

– Мы сможем к нему поехать прямо сейчас? – быстро спросила я.

Неожиданно в двери гостиной постучались, и донесся голос лакея, боявшегося войти в комнату и оказаться нос к носу с питбулем.

– Нима Анна, вы должны кое-что узнать!

Нахмурившись, я быстро поднялась с кресла и направилась в холл. Пимборти мялся на пороге, и складывалось ощущение, что он с большим удовольствием подслушивал наш разговор, а когда мы заговорили загадками, потерял интерес и постучался.

– Что случилось, Пимборти?

– Только что в мусоре нашли колье, – объявил он торжественно.

– Колье, украденное в день приема? – опешила я.

Лакей важно кивнул.

– Нима Клотильда убрала его в футляр и спрятала в сейф. Я подумал, что вам будет это интересно узнать до обеда.

Я вдруг почувствовала, что под ногами качнулся пол. Специально выброшенное колье означало, что в тот вечер, когда из-за магического воздействия Глэдис впала в летаргический сон, особняк вовсе не пытались обокрасть. Кто-то специально напал на дуэнью!

Но кому могла помешать безобидная женщина?


* * *

На следующий день зарядил дождь. С каждым часом он крепчал, и когда мы приехали к казематам с высокой стеной, окутанной зеленоватой вуалью магии, то лило как из ведра. Яростные тугие струи выбивали пузыри в лужах, с земли поднималась влажная дымка, и в белесом тумане здание с темными, покрытыми плесенью стенами выглядело мрачным и печальным.

На встречу с Генри мы приехали втроем, точнее вчетвером, если считать пса, которого все называли «собакой», и самое любопытное, что он начинал отзываться. На Собаку надели строгий ошейник, доставшийся мне от ростовщика Зигмунда Панфри, и кожаный намордник, который зверь, недовольно ворча, всю дорогу пытался соскрести лапой с морды.

– Собака останется в карете, – категорично заявил Кастан, когда пес заволновался и хотел выскочить под дождь. – Мало, что все псиной провоняло, так еще вернется грязный и обивку измажет.

Питбуль разразился возмущенным лаем и переполошил местную псарню, тут же ответившую ошарашенным гавканьем. Для меня кучер раскрыл зонт, помог спуститься на мостовую, но все равно, пока я, под какофонию собачьего скандала, дошла до дверей каземата, подол уличного платья промок.

Нас проводили в комнату для допросов, крошечную каморку, точно взятую под копирку со стражьего предела, разве что окошко находилось под самым потолком да вместо стульев стояли широкие скамьи, приколоченные к полу, как будто кто-то, находясь в своем уме, зашвырнул бы неподъемную лавку в стену.

– Присядь. – Кастан раскладывал на столе какие-то бумаги.

– Не хочется.

Мне не сиделось и, откровенно говоря, не стоялось. Хотелось ходить туда-сюда по камере, от стены к стене, но места было маловато для полноценного нервического метания, поэтому я делала вид, будто изучаю трещину, проходившую поперек каменной кладки, и незаметно расковыривала заусенец на большом пальце, стараясь смирить волнение.

Вдруг я поймала хмурый взгляд Влада, внимательно следившего за моими руками, и поспешно спрятала их за спину.

Когда дверь с протяжным скрипом открылась и в каморку впустили Генри, то первым он увидел Влада.

– Дружище! – бросился к нему арестованный похититель. – Я знал, что ты меня не оставишь! Святые Угодники, разве дал бы ты мне сгнить в каменной коробке?

Он похлопал Влада по плечу и на радостях не заметил, что тот с каменным лицом отряхнул пиджак в том месте, где руки бывшего друга прикасались ткани.

– Это она тебя прислала? Она ведь теперь благородная нима! Ей теперь все доступно!

По-прежнему не замечая меня, Генри бросился к Кастану и затряс его руку в нервическом рукопожатии.

– Вы мой судебный заступник? Так ведь?

– Кастан Стомма, – с непроницаемым видом объявил мой лучший друг.

– Ст… Стомма? – с запинкой повторил он. – Надо же, она на самом деле стала важная дама, раз может нанять для меня самого Кастана Стомму…

Тут его взгляд остановился на мне, и возбужденное бормотание стихло.

– Анна? – Он непонимающе оглянулся к Владу. – Но как же вы вместе?

– Мы собираемся пожениться, – соврала я, не моргнув глазом, и указала на скамью. – Присаживайся, Генри. Нам есть о чем поговорить.

Мы разместились друг напротив друга.

– Ты ведь хочешь отсюда выбраться, Генри? – твердым голосом спросила я. – Я готова помочь тебе.

Вдруг мгновенье назад растерянный взгляд неудачливого похитителя заледенел. На чумазом лице вспыхнула странная усмешка.

– Но что взамен?

– Ты должен сказать, кто заплатил тебе, чтобы я никогда не вернулась домой.

– И всего-то? Нима Вишневская, меня отпустит только из-за этого?

– Да с тебя все равно больше нечего взять. Скажи, это был Эрик?

– Это был Уилборт.

Имя дядьки, непроизнесенное без предисловий и торга, точно ударило в солнечное сплетение и выбило из груди весь воздух.

Генри продолжал что-то говорить, но его голос постепенно отдалялся, словно между нами посередине стола росла невидимая звуконепроницаемая стена. И нахлынувшее воспоминание об Уилборте выглядело злой насмешкой.

…Мы сидим в дешевой едальне, а за окном шумит и куролесит Зеленая мостовая. Благородной юной ниме совершенно точно нечего делать в неблагополучном районе, но мне, откровенно говоря, наплевать, что по этому поводу думают другие. Дядька втайне от домашних забрал меня из Пансионата для благородных ним, провел по длинному проспекту с тремя десятками борделей и таким же количеством кабаре.

Он бы сильно меня удивил, если бы повез в Сад Грез, парк развлечений, где посетители чинно прогуливались по дорожкам, засыпанным белым песком, катались на лодках по рукотворному озеру с глубиной дна «по коленки» и с оттопыренными мизинчиками ели карамельные яблоки на палочках. Еще бы больше он меня изумил, если бы привел обедать в новую ресторацию, где, по словам моих одноклассниц, стояли клетки с канарейками. Уилборт всегда оставался таким Уилбортом. Правда, в дни наших встреч он соблюдал трезвость, и переоценить величину его подвига было просто невозможно.

Он меня не бросил, в отличие от остальных Вишневских, и каждый седьмой день приезжал в пансионат, куда меня сослал отец. Мама умерла полгода назад, и папа как будто наказывал меня за то, что я осталась жива. Отчасти я даже понимала его, каждый справлялся с горем по-своему, но все равно чувствовала себя глубоко преданной.

– Ты должна знать, что коньяк и солодовый виски принципиально отличаются, – вычитывает Уилборт менторским тоном. – У них только цвет одинаковый.

– Чем отличаются? – Я готова обсуждать даже домашний самогон, если это позволит мне не чувствовать себя брошенной. Еще я голодна, но попробовать жирную рульку с жареным картофелем не решаюсь.

– Коньяк благороден и пахнет шоколадом, а виски напиток для плебеев. – Уилборт прихлебывает из глиняного стакана горячую воду и обтирает жирные блестящие губы салфеткой.

Некоторое время над столом повисает молчание.

– Почему ты со мной возишься? – выпаливаю я.

– Почему я вожусь с тобой?

– Да, забираешь меня из пансионата, водишь по всяким местам. Кормишь. – Я киваю на нетронутую тарелку с едой.

– Я знаю твой секрет.

– Секрет? – фыркаю я.

– У твоего отца, Анна, умерла жена. Он страдает и забывает, что у тебя умерла мать. Через пару лет, вполне вероятно, Валентин найдет себе хорошую женщину и женится второй раз, но ты? Разве у тебя есть возможность встретить новую маму?

Я вдруг чувствую, что в горле встает комок, а к глазам подступают предательские слезы.

– Твое горе, Анна, глубже. Не понимаю, почему он не видит, как под этими своими вежливыми улыбочками ты рыдаешь навзрыд. Он ведь сам воспитал тебя такой.

Некоторое время я молчу, слежу за тем, как он с дрожащими от перепоя руками разрезает мясо. Лицо сосредоточено, но в глазах – смертельная мука пьяницы, с трудом держащего пост.

– Уилборт, а что если мы на практике проверим, чем коньяк отличается от виски?

– Думаешь, стоит? – хитро прищуривается он.

– Ну, мы же не расскажем о виски папе…

Воспоминание схлынуло столько же стремительно, как появилось. К горлу подступил тошнотворный комок.

– Не каждую шкатулку с секретом стоит открывать, – ухмыльнулся Генри. – Согласись, Анна?

Я вскочила из-за стола и, рассматривая поцарапанную столешницу, пробормотала:

– Мне надо на воздух.

Арбалетным болтом вылетела из комнаты для допросов. Не удержав, шибанула тяжелой дверью. Грохот разнесся по этажу и, возможно, даже полетел в подземные казематы.

В длинном сумрачном коридоре, ведущем к комнатенке охраны, а оттуда – на улицу, меня нагнал Кастан. Он сжал мой локоть и заставил остановиться.

– Постой, Анна.

Не глядя на лучшего друга, я немедленно освободилась от его руки.

– Что ты думаешь делать? – Он требовал решений, на которые у меня просто не было сил.

– Не знаю.

– Ты должна написать жалобу в стражий предел и попросить о дознании. Уилборта посадят в каземат…

– В каземат? – перебила я, и от одной мысли, что старый пьянчуга попадает в крошечную влажную камеру со стенами, покрытыми черной плесенью, у меня усилилась тошнота. – Я тебя умоляю, Кастан, о каком каземате может идти речь, когда мы говорим об Уилборте? О человеке, который объяснял мне, чем виски отличается от коньяка, и тайком от отца забирал из пансионата для благородных девиц?

Судебный заступник поменялся в лице.

– Тебе удалось что-нибудь вспомнить?

– Просто сделай вид, что ты ничего не слышал об Уилборте. Мне надо подумать, как поступить. Если дядьку повесят, как я смогу с этим жить?

– Как скажешь. – Кастан сжал мои плечи. – Не броди под дождем и возвращайся в карету, мы тут закончим и придем.

Уже на выходе я оглянулась. Нас со Стоммой разделила решетка с толстыми прутьями.

– Я передумала, не спасай Генри. Он должен отправиться на рудники. Не позволяй ему выйти невиновным из дверей Мирового суда.

Мы оба понимали, что я просила Кастана рискнуть реноме, ведь с тех пор, как мы вместе пили за упокой заблудшей души висельника, судебный заступник Стомма не проиграл ни одного дела.

– Хорошо, – не раздумывая ни мгновения, согласился он. – Я сделаю, как ты хочешь.

Не обращая внимания на дождь, я добрела до кареты, забралась внутрь и обнаружила, что Собака все-таки стянула кожаной намордник. Салон не пятнали следы грязных псиных лап, зато он был усеянным ошметками кожанных сидений, сгрызенных питбулем до деревянного основания.


* * *

В особняке ничего не изменилось, и ужин проходил в атмосфере всеобщей неприязни. Кло ехидничала, Эрик огрызался, Ева не поднимала взгляда от тарелки, но если вдруг решалась посмотреть куда-то дальше рогатого канделябра с кристаллами в виде свечей, то неизменно это был Влад, который не замечал или делал вид, будто не замечал тайной слежки. А я исподтишка наблюдала за Уилбортом и пыталась смирить гнев. Дядька выглядел, как обычно, неряшливым и неаккуратным, ронял еду на штаны, капал соусом на лацканы пиджака, часто подливал вина. Он пил жадно, большими глотками. В моих воспоминаниях он выглядел по-другому, сейчас он потерял меру.

Почему он хотел убить меня? В этом не было никакого смысла.

Вдруг Влад осторожно сжал мой локоть, стараясь привлечь внимание.

– А? – вздрогнула я.

– Поешь, – тихо произнес и кивнул на нетронутую тарелку.

– Ладно. – Я положила в рот кусок еды, тщательно разжевала, даже не понимая, что именно ем, но все равно подавилась, и кусок встал поперек горла.

– Тошнит? – немедленно отреагировала Кло.

– Я себя неважно чувствую, – отозвалась, принимая из рук Влада стакан с водой.

– Чего и следовало ожидать! – со злорадным торжеством заявила обвинительница.

– Чего стоило ожидать? Тетя Клотильда, вы говорите загадками, – с раздражением отозвалась я.

– Как правило, покои со смежной дверью способствуют появлению детей.

– Серьезно? А я полагал, что дверь между спальнями как раз появлению детей не способствует, – вдруг со злостью громыхнул Влад.

И от того что он, никогда не повышавший голоса и неизменно говоривший с вкрадчивой иронией, отбрил хамоватую тетку, семья единодушно опешила.

– Извините, – он с раздражением швырнул на стол салфетку, – но сегодня я просто не в состоянии изображать любезность. Желаю всем хорошего аппетита.

Неожиданно я почувствовала приближение паники из-за его ухода. Обычно мне казалось, что я была тигром, запущенным в клетку с кроликами, но новость, что человек, баловавший меня в детстве, нанял убийцу, меня саму превратила в кролика. Стоило мне попытаться встать следом, как Влад положил руки мне на плечи и мягко вернул на место.

– Тебе надо поесть.

В растерянности мы проследили, как он вышел из столовой.

– Какие мы нежные, – фыркнула Кло, но вернуться к трапезе уже не смогла – со звоном бухнула вилку на стол и прошипела: – Весь аппетит испортил, паршивец. Петунья, принеси мне успокоительных капель!

– Конечно, нима Клотильда, – подпрыгнула та и торопливо направилась к серванту.

В воздухе разлился резкий запах валерьяновой настойки, и единственный проглоченный мной кусок подступил к самому горлу.

– Прошу прощения, но сегодня я тоже не в настроении изображать из нас счастливую семью. – Поднявшись из-за стола, в гробовой тишине я вышла в холл, закрыла дверь и опрометью бросилась на улицу.

Кажется, прийти в себя мне удалось, только оказавшись на парковой аллее, где слуги отчего-то забыли зажечь огни, несмотря на стремительное наступление созревшей под деревьями и в траве темноты.

Почему мои воспоминания были так мало созвучны с уродливой реальностью? Это сбивало с толку, выводило из себя и не позволяло трезво смотреть на вещи.

Вдруг по засыпанной щебенкой дорожке зашелестели тяжелые шаги. Я резко обернулась, ко мне в резких сумерках приближался Уилборт.

– Ужин закончился, – объявил он, проходя мимо, и вдруг оглянулся. – Я придумал одну забавную безделицу и хочу продемонстрировать ее на следующем собрании общества.

– Поздравляю. – Рядом с ним меня охватывала нервическая дрожь.

– Она еще не совсем готова, но я уже целый сезон ничего показывал. Еще немного и меня выставят.

– Тогда тебе стоит эту вещь показать, – отозвалась я.

– Да, иначе окажется, что я впустую платил членские взносы… Хочешь посмотреть?

– На твое изобретение? – Я оглянулась в сторону дома. В особняке горели огни, и двор, как назло, пустовал. – Конечно, почему нет?

В мастерской, как и следовало ожидать, царил бардак, в каком мог разобраться только его создатель. Уилборт педантом не являлся и совершенно не стеснялся ни скомканных несвежих простыней на узкой кушетке, заменявшей кровать, когда он не мог добрести до комнаты в доме, ни пустых бутылок под ней.

Вдруг щелкнул закрывшийся замок, и я резко оглянулась. Дядька запер дверь на ключ, но резная головка торчала из замочной скважины.

– Открывается от малейшего сквозняка, – посетовал он, – а у тебя уж больно свирепый охранник.

– Охранник?

– Я о собаке.

– На самом деле, Собака – пес, мальчик.

– Один бес, клыки, как у чудовища, – отмахнулся дядька.

И вдруг мне пришло в голову, что он гораздо трезвее, чем можно было подумать, если вспомнить все опрокинутые им за время ужина рюмки.

Пока я пыталась заставить себя хотя бы немножко расслабиться, он достал из шкатулки деревянную птичку, похожую на детскую свистульку, с растопыренными крыльями из мелких лоскутов.

– Сейчас, сейчас, – забормотал себе под нос изобретатель, ссыпал на ладонь из мешочка мелкие прозрачные камушки.

– Это магические кристаллы? – быстро спросила я, с трудом представляя, откуда он смог достать столько камней.

– Угу, – пробормотал Уилборт, копаясь в сложенной горсткой пятерне. – Ты не помнишь, но раньше ты частенько ездила со мной за кристаллами…

На комнату обрушилось испуганное молчание. Дядька бросил на меня опасливый взгляд.

– Почему ты думаешь, что я не помню? – тихо спросила я, теребя юбку.

– Ты была совсем ребенком.

Мы оба знали, что он врал.

В тишине под дверью злобно и хрипло залаял питбуль. Казалось, пес действительно пытался ворваться в захламленную мастерскую.

– Я, наверное, пойду. – У меня пересохло во рту.

– А птичка?

– Посмотрю, когда ты ее покажешь семье. Я открою дверь сама.

– Замок заедает…

Он двинулся в мою сторону, неосторожно качнул стол, и пирамиды из мелких вещиц посыпались на пол, а мне под ноги отлетела шкатулка размером с кулак. От удара крышка раскрылась, и на грязный пол высыпался серый порошок, переливающийся в свете магической лампы.

Некоторое время я смотрела на страшную находку, а потом вымолвила:

– «Звездная пыль»?

Уилборт нервически обтирал вспотевшие ладони о штаны.

– Та самая, которой отравили мою дуэнью? – Мой голос казался истонченным, в нем слышались истеричные ноты.

Я посмотрела на дядьку, у него дрожали губы. Он догадался, что я знала о похищении.

– Почему, Уилборт? Сколько ни думаю, а понять все равно не могу. Почему?

Он сделал ко мне шаг, и я невольно отскочила. Нас разделил стол.

– Уилборт, ради всех Святых Угодников, стой на месте!

– Ты, Анна, не знаешь правды! Не знаешь, какая несправедливость случилась в этом доме. Каким подлецом был Валентин!

Он точно ударил меня в живот. В голове стало пусто.

– Надо же! – выдохнула я. – Убийцу, и правда, нанял ты…

Дядька изменился в лице.

– Когда Генри назвал твое имя, я решила, что он лжет. Кто такой в сущности Генри? Он мог оговорить кого угодно из семьи, но ты действительно пытался избавиться от меня. Чем я тебе так сильно досадила, что ты не хотел моего возвращения?

Было невозможно представить, чтобы человек комплекции Уилборта, возраста и образа жизни умел двигаться с такой проворностью. Он бросился ко мне, по дороге сметая вещи со стола. Возможно, дядька хотел меня просто остановить, но я испугалась. Рванула к двери, принялась тормошить застрявший в замочной скважине ключ.

Уилборт впился пальцами в мое плечо и, резко развернув, впечатал в дверь. Со всего маху я шибанулась затылком о торчавший дверной глазок, а обезумевший изобретатель, дыша мне в лицо свежим перегаром, захрипел:

– Дети отвечают за грехи своих родителей! Если бы ты знала, что ей сделали, то сама бы захотела подвинуться! Ты ведь всегда была хорошей девочкой. Правда, Анна?

– Отпусти меня! – Что было силы, я толкнула дядьку.

Он действительно отступил, растопырив руки. Ключ провернулся, щелкнул замок. С хриплым лаем в домик ворвался взбешенный питбуль, а секундой позже бросился Уилборту на грудь. В воздухе мелькнули ноги в истоптанных домашних туфлях. Дядька лежал на спине, пригвожденный к полу злобной тушей, щерившей ему в лицо оскаленную пасть.

– Убери собаку, – хрипел он.

Дверь открылась, толкнув меня круглой костяной ручкой в бок, и я потеснилась, позволяя войти Владу. Он хмурился и казался сосредоточенным, только вот лицо было белее полотна, как у сильно испуганного человека.

– Увидел, что питбуль рвется в мастерскую… – Он сжал мои плечи, заглянул в лицо. – Уилборт тебя ударил?

Я мелко затрясла головой и выдавила через вставший поперек горла ком:

– Просто напугал.

Незаметно нас окружили люди. Началась суматоха. Откуда ни возьмись, появились и слуги, и сами Вишневские. Со скованными за спиной руками дядька растерянно крутил головой и что-то бормотал себе под нос. Со стороны он выглядел безумцем.

– Иди-ка ты в дом, – мягко велел Влад, накрывая мои плечи пиджаком.

– Допился, – как будто издалека донесся голос Кло. – Совсем крыша от вина съехала.

Я была бы не против, чтобы и у меня съехала крыша. Вокруг вместо темного сада Вишневских зацвел мир розовых пони, где родные дядьки никогда не посылали наемных убийц к племянницам.

Мне не запомнилась дорога до комнаты в гостевом крыле. Войдя, прижалась спиной к стене и съехала на пол. Полная луна, с любопытством выглядывающая из-за деревьев в окне, казалась яркой, как магический кристалл.

– Уилборт, какой из кристаллов сильнее, голубой или желтый? – Я демонстрирую дядьке камушки. Вряд ли он мог чувствовать, что они живые, теплые, с пульсирующей внутри жилкой. Если сжать в кулачке, то слышится биение крошечного магического сердечка. Тук-тук, тук-тук.

– Желтый кристалл сильнее. Им что угодно можно сделать, – отвечает Уилборт.

– Даже сделать маму счастливее?..

Я ненавидела свои неизменно светлые воспоминания.

– Анна, ты здесь? – прозвучал в соседней комнате голос Влада.

И вдруг стало ясно, что сама того не подозревая, я спряталась на его половине супружеских покоев. Под смежной дверью вспыхнула и погасла полоска света, прозвучали тихие шаги, и он возник на пороге.

– Ты здесь?

Я пожала плечами. Не уверена, что он смог разглядеть молчаливый ответ через темноту.

Он прошел и неожиданно уселся рядом, прислонился спиной к стене. Поджав коленки, я уткнулась в них лбом. Не хотелось, чтобы Влад увидел стоявшие в глазах слезы. Мне следовало испытывать злость и желать мести, но меня охватывало чудовищное разочарование, а потому хотелось плакать.

– Ты в порядке? – спросил Влад в тишине.

Я помотала головой, а потом пробормотала:

– Нет. Я не в порядке. Мне очень, очень плохо.

– Чем мне помочь тебе? – Удивительный вопрос заставил меня поднять голову и наткнуться на прямой серьезный взгляд. Если бы я увидела в нем сожаление, то промолчала, но мужчина не посмел унизить меня жалостью.

– Тот дом, в который я приехала к тебе в первый раз после исчезновения, он принадлежит тебе?

– Моим родителям.

– Они там живут?

– Они умерли много лет назад.

Некоторое время мы молчали, а потом я тихо произнесла:

– Мы можем уехать в твой дом? Хотя бы на сегодняшнюю ночь. Мне тошно оставаться в особняке.

– Если ты этого хочешь.

Он помог мне подняться. Ноги, затекшие от долгого сидения в неудобной позе, кололо иголками.

– Я соберу саквояж…

– Анна, – перебил он, – не надо. Там… У тебя там есть вещи. Я их не трогал с тех пор, как ты ушла оттуда.

Я ошарашенно смотрела в его непроницаемое лицо. В его доме хранились мои вещи?

– Тогда я просто возьму плащ.

Когда мы выезжали из ворот, то питбуль с бешеным лаем бросился нам вслед. Влад ударил в стенку, привлекая внимание кучера:

– Суним, остановите!

Когда экипаж встал, мой фальшивый жених открыл дверь, а потом за ошейник помог ворчавшему питбулю забраться в салон.


* * *

Дом Влада со стороны казался темным и как будто нежилым, а внутри царила такая тишина, что становилось не по себе. Появлялось совершенно алогичное ощущение, будто мы как воры забрались в чужое жилище, чтобы ограбить жильцов, уехавших на отдых в Минеральные Источники.

Влад пару раз хлопнул в ладоши, пытаясь оживить светильник на потолке, но магия не отзывалась.

– Похоже, кристаллы перегорели, – произнес он, в растерянности задрав голову. – Я сейчас зажгу свечи.

Некоторое время я стояла в кромешной темноте и прислушивалась к тому, что происходило в соседних комнатах. Раздался звук огнива, выбивавшего искру, потом прошелестели шаги, и на деревянном полу растянулось неровное светлое пятно. В первый момент даже слабый свет резанул по глазам.

– Пойдем, – кивнул Влад, – я покажу тебе спальню.

После огромного зловещего особняка с богато обставленными гостиными дом семьи Горских выглядел более чем скромным, но очень чистым.

– Сюда.

Влад приоткрыл белую дверь, отозвавшуюся тихим скрипом, и впустил меня в спальню с высокой кроватью. Внимательно и терпеливо он следил, как я осматривалась. Меня охватывали странные чувства. Словно я видела спальню во сне и не представляла, что она существовала в реальности.

– В шкафу платья, – пристроив на туалетном столике канделябр, он открыл двери шкафа и продемонстрировал несколько разноцветных нарядов, словно позабытые театральные костюмы, висящие на плечиках. – Постельное белье чистое. Раз в неделю приезжает тетушка, перетряхивает постели и убирается, но если ты хочешь…

Я перестала его слышать. Его губы с четким контуром, чуть обветренные беззвучно шевелились. На подбородке темнела щетина, над изломленной бровью была крошечная родинка. В следующее мгновение, плохо соображая, что делаю, я встала на цыпочки и впилась в его губы своими губами.

Влад опешил, проглотил окончание какой-то фразы. Расставив руки, точно боялся ко мне прикоснуться, с изумлением ждал, когда я образумлюсь, застесняюсь и отойду.

– Что ты делаешь? – неразборчиво пробормотал он мне в рот, когда догадался, что отпускать его не собираются.

Наверное, прямо сейчас стоило закатить глаза и изобразить обморок, тем самым избавив себя от мучительного стыда, ведь если бы от конфуза людей пробирал паралич, то валяться мне недвижимым болванчиком на чистом полу, вымытом неизвестной тетушкой-служанкой. Я отстранилась, набрала в грудь побольше воздуха, чтобы как-нибудь изящно пошутить и сгладить нечеловеческое смущение, но ничего не смогла из себя выдавить.

Неожиданно он схватил меня за локоть, резко развернул, и мгновением позже я оказалась прижатой спиной к дверце гардероба. Влад накрыл мои губы ненасытным и требовательным поцелуем. Не нежный, не осторожный, он точно не боялся причинить мне боль.

– Где ты учился целоваться? – выдохнула я, когда он на мгновение оторвался от меня.

От возбуждения меня трясло, в животе разливалось жидкое пламя, стиравшее стеснительность, подталкивающее к смелым, дерзким ласкам. Его язык ворвался в мой рот, рука жадно скользнула по телу, сжала через ткань чувствительную грудь, и я хрипло застонала от нахлынувшего удовольствия. Воздуха не хватало. Влад отстранился, чтобы перевести дыхание, темным горящим взглядом рассматривал мои губы. Руки судорожно сжимали мою талию.

– Почему ты остановился? – тяжело дыша, пробормотала я, видят Святые, готова сдирать с него одежду.

– Я хочу тебя… Очень… – в его голосе слышалась мука.

– Но что? Договаривай! Твоя фраза подразумевает «но».

– Сначала ты должна вспомнить, что между нами было.

Влад едва ощутимо прикоснулся своими губами к моим горящим опухшим губам.

– Спокойной ночи, нима Вишневская.

Он быстро вышел из комнаты, а я, растерзанная душевно, оперлась руками на крышку стола. Меня трясло.

– А что если я не желаю вспоминать прошлое? Почему я не могу начать все заново? – громко произнесла я, и Горский, очевидно, замер где-то в соседней комнате. – Я ненавижу свои воспоминания. Складывается ощущение, что они из какой-то другой реальности! Ощущение, что я жила в мире с розовыми пони! И этот проклятый дар. Вот ведь врожденное уродство! Каждый раз я вижу, как сильно меня любят, но в действительности меня ненавидят абсолютно все. Ненавидят так люто, что даже нанимают убийц.

– Твой дар показывает только светлые воспоминания, – вдруг произнес Влад.

Я вздрогнула, резко подняла голову. Он стоял в дверях, и высокая подтянутая фигура тонула в полутьме, с какой не справлялись свечи.

– Как-то ты сказала мне, что хочешь хранить только хорошие воспоминания. Но что может быть плохого в жизни богатой наследницы дома Вишневских? Красивая, избалованная принцесса. Ты думала по-другому, нежели я, смотрела на мир другими глазами. Я не сразу осознал, сколько вокруг тебя находилось уродливых вещей, с которыми ты была вынуждена смиряться. Тут невольно захочешь помнить только хорошее.

Некоторое время мы смотрели глаза в глаза.

– Почему ты отверг меня?

– Когда к тебе вернутся воспоминания и если ты решишь, что готова принять меня, то, клянусь, мы убежим на другой край света, где нас никто не знает.

Некоторое время он еще постоял на пороге, а потом развернулся.

– Запомни, Влад, это свое обещание, – произнесла я ему в спину. – Потому что забрать свои слова обратно ты уже не сможешь.

– Я слишком редко даю обещания, чтобы потом о них забывать, – произнес он прежде, чем тихо закрыть дверь.

И почему нас разделяло столько дверей? В его доме – простая белая, в особняке Вишневских – смежная дубовая, а другая, наглухо заколоченная, скрывала наше с Владом общее прошлое. Я научилась не жадничать и не настаивала на многом. Мне было достаточно раскрыть хотя бы одну.

Ту, что разделила нас сегодняшней тоскливой ночью.


* * *

О приезде Кастана мы узнали от питбуля, хрипевшего от лая и кидавшегося на глухой высокий забор. Пса пришлось закрыть в спальне, а дверь запереть на ключ и, судя по тишине, вдруг наступившей в комнате, злопамятная тварь из мести расправлялась с моими домашними туфлями.

– Так и знал, что ты здесь, – резюмировал судебный заступник, развалившись на полосатом диване, судя по всему стоившем дешевле, чем деловой костюм нежданного гостя.

– Ты был в особняке? – тихо спросила я, на самом деле, желая узнать о дядьке.

– Утром Уилборт уехал в лекарский пансионат. Он решил, что ему пора завязывать с виски. Я лично проводил его в кабинет профессора, – словно угадав мои мысли, объявил Кастан.

– Они думают, что я сбежала.

– И они бы сильно обрадовались, если бы не одна существенная деталь.

– Им не понравилось, что я запретила снимать деньги со счета без моей магической печати?

– Нет-нет, – покачал головой судебный заступник и вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенное письмо. – Вот поэтому.

– Что это? – нахмурился Влад.

– Приглашение, – последовал ответ. – Для вас обоих. Кстати, нима Клотильда предложила тебе взять Пруденс в качестве дуэньи.

– Зачем мне новая дуэнья? – пробормотала я, а когда развернула лист дорогой бархатистой бумаги с водяным знаком королевского герба, то вопросы отпали сами собой. От приглашений Его Высочества принца Эдмонда Алмерийского не отказывались, потому что и приглашениями они вовсе не были, а настоящими приказами.

Глава 6


Безрассудно влюбленные

«Дорогая моя леди Вишневская, столичный воздух явно не идет на пользу твоей репутации, когда-то бывшей безупречной, поэтому на следующей седмице вас с сунимом Горским ждет номер в гостином дворе в Минеральных Источниках. Вы должны приехать на курорт не позже второго дня…»

Из приглашения от Его Высочества принца Эдмонда

к Анне В. и ее жениху Владиславу Г.



Из окна номера в гостином дворе открывался потрясающий вид на низкие алмерийские горы. Уступы и склоны покрывал жесткий колючий кустарник, издалека казавшийся темно-зеленым плюшевым одеялом. Утро выдалось туманным и прохладным, в изножье гор лежала белесая дымка. Воздух был свеж и едва уловимо пах кардамоном – Влад, как я, предпочитал по утрам кенерийский кофей с этой яркой экзотической приправой.

Мы приехали в середине ночи, но когда я, сонная и разбитая с дороги, заставила себя встать с кровати, натянуть пеньюар и выползти в общую гостиную, он уже сидел за круглым столом, читал какие-то бумаги и прихлебывал кофей.

– Доброе утро, – проблеяла я и зевнула в кулак.

Влад не оторвался от чтения и, кажется, даже не заметил моего появления. Я уселась за сервированный к завтраку стол и, не таясь, принялась его разглядывать.

– Нашла что-нибудь интересное? – вдруг ленивым голосом протянул он и посмотрел на меня поверх бумаг. Его глаза смеялись.

Смутившись, я схватила с тарелки булку, откусила, не отламывая, но прожевать огромный кусок не могла. Вцепилась в чашку, надеясь запить, и поняла, что она пустая.

– Кофе забыла налить… – пробормотала я, засовывая кусок за оттопырившуюся щеку.

Вдруг в коридоре начался непонятный переполох, будто все спящие по раннему часу постояльцы разом пробудились, высунулись в коридор и принялись галдеть. Дверь с треском отворилась, впуская испуганную до мертвенной бледности Пруденс, а следом за ней, решительно и без приглашений, в номер вошел принц Эдмонд при полном параде, то есть с лампасами, в мундире и пятью медалями на груди, оповещавшими, что их владелец принес королевству неоценимую пользу. Войн Алмерия уже лет двести не вела, и вообще была на редкость миролюбивой, так что, похоже, медали принцу вручили просто за то, что он родился и дожил до своих лет.

Влад, как полагалось этикетом, встал при появлении королевского отпрыска, машинально застегнул пиджак. Эдмонд остановился напротив, заложил за спину руки, и вдруг стало ясно, что по сравнению с коренастым, кругленьким принцем Горский выглядит как-то по-особенному высоким, широкоплечим и статным. Другими словами, он являлся живым ударом по раздутому самомнению Его Высочества.

– Нима Анна, Его Высочество к вам… – проблеяла Пруденс, неловко выставив руки. Мол, вот, получите, распишитесь, дорогая нима Вишневская, вам царственную особу к завтраку. Лучше бы пирожное принесли.

Некоторое время они изучали друг друга, словно соперники перед боем, а из дверей доносились испуганные шепотки секретарей, повсюду сопровождавших Эдмонда. Фальшивый жених стоял с возмутительным видом победителя, не хватало только засунуть руки в карманы. Играл ли он или действительно, в отличие от других, плевать хотел на ревность деспотичного принца, по прихоти отправлявшего неугодных вельмож в пожизненную ссылку в отдаленные районы королевства, мне было невдомек. Но я бы поставила на второе.

– Ты знаешь, кто он такой, Анна? – Эдмонд уколол меня пронзительным взглядом. – Чем занимался и что у него есть за душой?

– Он инженер магических технологий, – пробубнила я. – Очень редкое и полезное ремесло.

– Полагаешь, что я не читал его досье? – нехорошо усмехнулся принц и развернулся к Владу: – Идемте, суним Горский, сегодняшний день я намерен провести в вашем обществе.

Тот едва заметно поклонился.

– Ничего не собираешься сказать? – вышел из себя Эдмонд.

– Спасибо, ваше высочество, что решили уделить мне время.

Они вышли, а я машинально поднесла к губам по-прежнему пустую кофейную чашку и вдруг поняла, что сижу с оттопыренной от булки щекой. Пришлось аккуратно выплюнуть неразжеванный кусок в салфетку.

– В такие минуты ценность родного дома растет, как на дрожжах. Я даже по Кло начинаю скучать.

– Нима Анна, вам тоже лучше поторопиться, – в тишине произнесла Пруденс, исполнявшая роль и дуэньи, и секретаря. – Ее Высочество принцесса Мария пригласила вас к завтраку.

– Судя по всему, они решили нас извести голодом, раз в тюрьму сажать не за что, – опечалилась я и добавила себе под нос: – Что ж, исключительно благородная смерть.

Завтрак Ее Высочество пожелала вкушать на берегу озера, и когда мы прибыли к ресторации, то нас немедленно проводили в отдельный домик с окном во всю стену, откуда открывался безмятежный вид на сосновый бор и тихую озерную гладь.

Принцесса с фрейлинами сидели за большим круглым столом, и места для еще одного человека явно не имелось. Разве что благородные нимы, через одну одетые в бирюзовый шелк, стали бы подниматься и двигать стулья, чтобы втиснуть новую гостью, а затем перемещали тарелки, чашки и свои аристократичные особы. Лично мне даже фантазия о такой расстановке показалась нереальной.

– Нима Вишневская, а вот и вы, – с любезной улыбкой произнесла принцесса Мария Алмерийская.

– Спасибо за приглашение, Ваше Высочество. – Я сделала неглубокий книксен и незаметно толкнула локтем замершую Пруденс. Та во все глаза, забыв про манеры, рассматривала Ее Высочество, ведь Мария была на редкость некрасивой женщиной, а выйдя замуж за будущего короля, лишила себя возможности пользоваться кристаллами, маскирующими внешность.

– Как жаль, что вы опоздали, и вам не хватило места, – с милой улыбкой развела она руками. – Мы как раз собирались начинать.

Перед дамами стояли тарелки с кашей, фруктовые конфитюры в мелких кринках и чайнички с травяным чаем. На более изысканное угощение принцесса тратиться не захотела.

– Тем лучше, Ваше Высочество, я совершенно не голодна и…

– Вы ведь не лишите меня удовольствия угостить вас местным сорбе? – ледяным тоном отрезала Мария.

– Не думаю, что за вашим столом поместится еще один стул, – отозвалась я, в точности копируя интонации оппонентки. – Иначе мы с вашими фрейлинами будем толкаться локтями.

– Сядьте у окна, – принцесса указала на маленький круглый столик, специально сервированный пустыми тарелками на одну персону. Фрейлины захихикали, и стало ясно, что унизительная трапеза тщательно планировалась, и избежать ее не удастся, разве что подпортить удовольствие зрительному залу. Вдруг я почувствовала просто волчий голод и решила насладиться каждой ложкой каши, съеденной за счет королевской казны.

– Нима Анна, вы ведь не сядете у окна? – едва не плача, прошептала Пруденс.

– Конечно, сяду и нормально поем, – снимая плащ, усмехнулась я. – За одним столом с этими курицами у меня бы окончательно пропал аппетит. К тому же я ненавижу овсянку.

– Почему она в платье такого цвета? – зашептались сидевшие за столом фрейлины, совершенно не заботясь, что я могу их слышать.

– Как он называется?

– Цвет называется старая роза, уважаемые нимы, – в разом наступившей тишине отозвалась я. – Говоря откровенно, я терпеть не могу бирюзовый, но мой жених отчего-то считает, что бирюзовый идет моим глазам.

В гробовой тишине я прошла к месту для изгоев и уселась на услужливо отодвинутый слугой стул. За общим столом повисло принужденное молчание.

– Приятного аппетита, Ваше Высочество, – громко пожелала я и нахально соврала: – От овсянки у меня начинается удушье, поэтому, если вы не против, попрошу принести меню.

Неожиданно принцесса встала со своего места, выдержала паузу и с непроницаемым видом пересела ко мне. Столик оказался слишком мал для двоих человек, так что мы уперлись коленками. Мне следовало встать или убрать ноги, но я не шелохнулась.

– С вашего места открывается прекрасный вид, – процедила Мария, и я смирилась с тем, что поесть спокойно точно не сумею, зато вдоволь натыкаюсь носами с королевской особой.

Рокировка оказалась неожиданной не только для гостей, но и для подавальщиков. Вокруг нас начался страшный переполох. Чтобы втиснуть в крошечное пространство еще один комплект посуды, приборы и пузатые хрустальные бокалы, слугам пришлось изрядно попотеть.

– Ваше Высочество, – принялся расшаркиваться перепуганный метрдотель, – вам снова принести молочную кашку с шоколадным конфитюром?

Комплекция принцессы не оставляла сомнений, что шоколадный конфитюр потреблялся не только с молочной кашкой, но и частенько толстым слоем намазывался на сдобные булки поверх куска сливочного масла.

Мария покосилась на меня и прошипела с ненавистью:

– Дайте мне что-нибудь полегче.

– Салатик «терочку»? – Сложив пальцы щепоткой, слуга прикрыл глазенки и принялся нахваливать: – Хрусткая морковочка, сочная свеколочка, нежная молодая капустка. Все в натуральном виде. Вкус, достойный Святых Угодников!

Я бы сдохла от такого корма и отправилась аккурат к Угодникам жаловаться на то, какой у них паршивый вкус в еде. Судя по отвращению, написанному на лице принцессы, она думала так же, но обреченно вздохнула:

– Несите.

– Сбрызнуть уксусом? Или может быть… – Он понизил голос до заговорщицкого шепота: – Добавить каплю кунжутного масла?

Мне стало ужасно любопытно, что такого неправильного имелось в кунжутном масле, раз о нем говорили только шепотом? К нему привыкали, как к опиумным курениям?

Мария шумно сглотнула и решительно покачала головой:

– Не стоит.

– Прекрасный выбор, Ваше Высочество, – похвалил лизоблюд и заработал королевский ненавидящий взгляд. – Нима Вишневская, вам как обычно?

На пару секунд у меня случился стопор, ведь я не подозревала, что прежде посещала ресторацию и даже имела любимое блюдо.

– Давайте, – согласилась я, чтобы не вызвать подозрений у принцессы, и искренне понадеялась, что пресловутое «как обычно» не заставит меня давиться той же сырой морковкой. – И кенерийский кофей с кардамоном, черный, крепкий, с половинкой ложки коричневого сахара.

– Как всегда, добавить коньяку? – уточнил услужливый метрдотель, выставляя меня пьянчужкой.

– Пожалуй, воздержусь. – Я едва справилась с соблазном согласиться на коньяк, ведь трапезу со свихнувшейся от ревности женщиной, считавшей меня соперницей, перенести на трезвую голову смогла бы разве что нима, с этой самой головой совершенно недружная.

Когда прислуга ушла, то в домике установилась принужденная тишина. Никто не решался притронуться к еде до того, пока к трапезе не приступит принцесса.

– Я хотела поздравить вас с предстоящим замужеством, нима Вишневская, – произнесла Мария. – Слышала, что он плебей.

– У Владислава нет титула, если вы об этом, – сухо отозвалась я, едва сдерживаясь, чтобы не срифмовать слово «плебей» с каким-нибудь ругательством.

– Хотя жениться на простолюдинах – это ведь у вас семейное, так? – хмыкнула принцесса.

Все знали, что за свадьбу с моей матерью, юной актрисой Алмерийского театра, Его Величество отлучил отца от королевского двора. Впрочем, это никак не помешало королю в течение многих лет занимать огромные ссуды для пополнения казны и никогда их не возвращать.

– Он хорош собой? – продолжала собеседница, намекая на Влада.

– Да, – согласилась я, не отводя глаз. – Но главное его достоинство, он мне верен. Не находите, что мужчина, не замечающий вокруг себя хорошеньких женщин, способствует здоровому сну и экономит нервическую систему?

Одна из фрейлин тихо охнула, а во взгляде принцессы вспыхнул злой огонек. То, что Эдмонд менял фавориток, как иная нима кружевные перчатки, в ресторанном домике тоже не являлось ни для кого тайной. Некоторые из них, отправленные в отставку, сидели за общим столом. Вероятно, принцесса старалась держать бывших любовниц мужа поближе к себе. Видимо, на всякий случай, если захочется кровавой расправы, а подходящей жертвы под рукой не окажется.

– Вставайте, нима Вишневская, – вдруг произнесла Мария, с неприятным скрежетом отодвигая стул. – Мне захотелось собственными глазами увидеть вашего привлекательного однолюба.

В это время в зал внесли подносы с нашей едой. Оказалось, что обычно я заказывала сливочный крем-брюле с хрусткой карамельной корочкой. Мой живот обиженно заурчал от голода.


* * *

Курорт Минеральные Источники, по сути, являлся крошечным провинциальным городком, и пересечь его насквозь по отличной мостовой, какой не в каждом богатом районе столицы находилось, занимало не больше получаса. Вереница нарядных дамских карет во главе с экипажем, украшенным гербом королевского дома, походила на неторопливого удава, и когда первая останавливалась во дворе мужского клуба, последняя только-только поворачивала на нужную улицу.

Появление курятника, лишенного завтрака, а потому голодного и растерянного, на запретной территории вызвало немалый хаос среди слуг. Лакеи не понимали, что делать с толпой аристократок в бирюзовых платьях, высыпавших из карет на опрятный двор, словно яркие бусины из коробочек.

Решительной походкой принцесса пересекла двор, поднялась по ступенькам и, едва перед ней открылись высокие дубовые двери, ворвалась в мраморный холл, где появились не только денди, но и Его Высочество, ошеломленный дерзким вторжением супруги. Под его изумленным взором воинственный запал Марии несколько поиссяк.

– Моя дорогая Принцесса, с чем связан ваш визит? – вежливо уточнил Эдмонд, и даже глупый бы прочитал между слов не особенно вежливое «немедленно выйди вон и уведи свой бирюзовый птичник».

Она смешалась и отчего-то уставилась на Влада, с непроницаемым видом высившегося за плечом ее венценосного мужа.

– Нима Вишневская пожелала нанести вам визит, – выпалила Мария.

Чего?! В мою сторону обратилось три десятка недоуменных мужских взглядов, и в гулком холле образовалась вакуумная тишина. Пауза затягивалась, и становилось ясно, что от меня все ждут объяснений.

– У вас здесь кормят? – не придумав, как выкрутиться из неловкой ситуации, уточнила я.

– Простите? – Эдмонд даже поперхнулся.

– Мы поспорили, кормят ли в мужском клубе овощным салатом «терочка»? – смиряясь с унижением, продолжила я.

– Вы хотите есть? – уточнил принц.

Я в растерянности посмотрела на Горского. Судя по его смеющимся глазам, он наслаждался каждой секундой нелепого представления.

– У меня сегодня никак не складывается с завтраком, – уклончиво отозвалась я.

– Не складывается? – осторожно переспросил Эдмонд.

– Знаете, то кофей в чашку не нальют, то каши не достанется.

– Так вас надо накормить?

На мой взгляд, меня надо было отпустить со всеми Святыми Угодниками обратно в столицу, но вслух во всех отношениях рациональную мысль я озвучить, конечно, не могла, а потому смиренно вымолвила:

– Если вас не затруднит.

Последовала долгая пауза, а потом принц переспросил:

– Всех?!

В растерянности я оглянулась к фрейлинам и покачала головой:

– Уважаемые нимы, в отличие от меня, успели разговеться овсяной кашей. Не думаю, что им требуется второй завтрак.

Удивительно, как меня не сбило с ног волной ненависти, исходящей от свиты принцессы. Тут Влада подвело самообладание, и он кашлянул в кулак, пытаясь скрыть издевательский смешок, ведь даже дурак догадался бы, что весь курятник остался до обеда некормленым.

– Ну что ж, моя дорогая… – торжественно произнес Эдмонд, подавая руку принцессе. – Вы станете первой женщиной, которая попадет в святую святых благородных сунимов.

И еще больше десятка оголодавших дам.

Когда супруги проходили мимо Влада, уважительно освободившего дорогу, то Мария помедлила и произнесла с милой улыбкой, неспособной скрыть раздражения в голосе:

– Очевидно, вы и есть тот плебей, за которого нима Вишневская собралась замуж?

На лице у моего фальшивого жениха не дрогнул ни единый мускул.

– Владислав Горский к вашим услугам, – поклонился он. Правда, не слишком ретиво, скорее, просто мотнул головой.

– Суним Горский, не смущает, что тебя назвали плебеем? – хмыкнул Эдмонд.

– Видимо, в простом происхождении нет ничего зазорного, раз мое общество подошло не только Вашему Высочеству, но и вашей очаровательной супруге, – с обворожительной улыбкой парировал Влад, и у венценосных особ несколько перекосило лица.

Свита перемешалась и темной лентой с бирюзовыми крапинами пошелестела следом за супругами в столовую. Мы замыкали процессию.

– Извини за это, – пробормотала я, подхватывая Влада под локоть. – Я бы вцепилась ей в волосы, но боюсь, что потом сгнию на рудниках.

– Ты говорила, что отказала принцу? – тихо спросил он. – Что ты ему сказала?

– Что недостаточно аристократична для его мужских прелестей, – покаялась я. – Не то чтобы я знаю, какие он скрывает в штанах прелести.

– Анна, – Влад едва сдержал улыбку, – кажется, только что я влюбился в тебя второй раз.

И хотя, без сомнений, признание было сказано только ради красного словца, предательское сердце все равно ухнуло в пятки.

Мы разместились в столовой особняка за сервированным на четыре персоны столом. Остальным же пришлось стоять поодаль, вдыхать соблазнительные ароматы, льющиеся с кухни, и обливаться слюной.

– Нима Вишневская, как называется тот салат, который вы упоминали? – вежливо спросил Эдмонд.

– «Терка». Сырые свекла, морковь и капуста с уксусом и кунжутным маслом, – подсказала я и, многозначительно глянув в сторону принцессы, исправилась: – Вернее, с каплей кунжутного масла.

– Вы предпочитаете на завтрак такую гадо… здоровую еду? – поспешно исправился принц.

– На самом деле, на завтрак я предпочитаю булку с маслом и сыром, – бодро заявила я. – Салат – для Ее Высочества.

На глазах у голодной публики елось плохо, и я не сомневалась, что от простой булки заработаю несварение желудка. Влад поступил хитрее, он сказал, мол, не голоден и спокойно попивал кофей, бросая на меня ехидные взгляды над краем кружки. Хлеб решительно застревал в горле, даже масло не помогало. Из нас четверых хуже было только принцессе Марии, ей пришлось хрустеть сырыми корнеплодами и запивать их соком из сельдерея, страстно рекомендованным слугой. Можно было не сомневаться, что овощного завтрака мне не простят до конца дней.

– А когда вы собираетесь пожениться? – с трудом проглотив очередной комок салата, спросила она.

Мы с Владом переглянулись.

– Сразу после того, как семья выйдет из траура, – быстро нашелся он.

– У вас красивое кольцо, – как будто между делом заметила Мария, указав на украшение вилкой.

– Это ведь следящий кристалл? – как будто между делом вставил Эдмонд.

На секунду мы встретились глазами. Сейчас я не сомневалась, что он обладал магическим даром, ведь обычный человек вряд ли увидел бы крошечное сердечко, бьющееся внутри камня.

– Так и есть, – проговорила я и запила вставший поперек горла ком холодной водой.

– Вы большой оригинал, суним Горский, – фыркнул принц. – Подарить наследнице золотой империи вместо бриллиантов следящий камень. Верно, вы взяли ее хорошей фантазией.

Он рассмеялся, принцесса хихикнула в ответ. Через тошнотворное чувство я растянула губы в принужденной улыбке, а в глазах Влада зажегся нехороший огонек.

– Артефакт Анне купил Кастан Стомма, – спокойно отозвался мой «жених». – Откровенно говоря, я предпочитаю дарить жемчуг или бирюзу.

– Учитывая, что капитал вы сколотили на фермах по выращиванию натурального жемчуга, это исключительно практично, – вставил принц, давая понять, что знает о моем женихе всю подноготную. В отличие от меня.

С непроницаемым видом я мстительно воткнула вилку в кусок творожного бисквита.

– И вы вовсе не ревнуете к Кастану? – полюбопытствовала Мария.

– Ревновать к судебному заступнику, это все равно как ревновать к семейному доктору, – пошутил он.

– Вы такие милые, – улыбнулась принцесса и обратилась к Эдмонду: – Ваше Высочество, в местной молельной чудесная атмосфера, как раз располагает к женитьбе. Так почему бы ниме Вишневской и суниму Горскому не провести обряд венчания прямо здесь, на курорте? Если церемония будет скромной, то это никак не осквернит траура по дорогому Валентину.

Принц обвел нас насмешливым взглядом и, откинувшись на спинку стула, мстительно протянул:

– Иногда, дорогая супруга, вам в голову приходят превосходные идеи. Я буду счастлив провести Анну к статуе Святой Катарины[11].

Я подавилась. Влад замер, не донеся до рта чашку с остатками кофея.

Похоже, мы попали в ловушку!


* * *

Из мужского клуба мы возвращались в гробовом молчании. Точно избегая смотреть на меня, Влад изучал пейзаж в окне кареты. Мне оставалось только радоваться, что до гостиного двора путь занимал чуть больше пятнадцати минут.

Но когда карета остановилась напротив главного входа, а слуга открыл дверь кареты и разложил ступеньку, то Влад отправил меня в номер одну:

– Ты иди, у меня появились дела.

Некоторое время я рассматривала его. Он выглядел закрытым и далеким. О чем он сейчас думал?

– Они нас дразнили. Никто не заставит наследницу Вишневских выходить замуж на курорте. Это неприлично, – невольно повторила я любимое словцо Глэдис.

– Наверняка, – сухо отозвался он. – Но лично мне показалось, что мы получили прямой приказ от твоего хорошего друга.

– Не понимаю, почему я должна чувствовать себя такой виноватой, – буркнула я, выбираясь из кареты.

В номере я обнаружила Пруденс, незаметно исчезнувшую перед тем, как мы целым стадом, вернее компанией, вошли на запретную мужскую территорию. Сидя за столом и сдвинув оставленные Владом бумаги, она что-то с азартом писала, закусив кончик языка и повернув голову набок. Помощница оказалась настолько увлечена своим занятием, что не сразу заметила мое появление.

– Ой, нима Анна, вы вернулись? А я пишу к вашей тетушке невероятные новости!

Судя по тому, как она стала поспешно складывать письмо, в нем упоминалась не только «невероятная» новость, но еще много разных новостей помельче, важность которых, безусловно, переоценить было бы невозможно.

– Под невероятной новостью ты имеешь в виду свадебный обряд? – сухо уточнила я, распутывая кожаные завязки на горловине летнего полупрозрачного плаща. – Уверена, что Кло придет в восторг. Особенно учитывая, что мы еще в официальном трауре по отцу.

Не успела я переварить (во всех отношениях) завтрак с принцессой, как в номер постучались, и когда Пруденс открыла, то произошла странная заминка. В гостиной зазвучали громкие голоса. Выйдя из спальни, я обнаружила совершенно удивительную картину. Моя помощница стояла с глупой улыбкой на лице и с огромной корзиной, прикрытой льняной салфеткой, в руках, а перед ней, закатывая глаза, рукоплескал каким-то колбаскам незнакомый грузный суним.

– Вы кто? – тихо спросила я, привлекая к себе внимание.

– А вот, видимо, и наша счастливая невеста! – басовито хохотнул визитер и, расставив руки, стал надвигаться в мою сторону, словно бы действительно хотел заключить в медвежьи объятия.

Попятившись, я выставила руку, вынуждая его остановиться.

– Кто вас пропустил в мой номер?

– Как же кто? – Он недоуменно оглянулся к Пруденс, как будто та была в курсе дел и по какой-то, только ей ведомой причине забыла рассказать хозяйке номера. – Портье, конечно. Взял полсеребра, мошенник!

– Вот как? – изогнула я брови. – Почему бы вам не забрать то, что вы там принесли, и не выйти отсюда, пока я не позвала стражей?

– Ах, я же не представился! – Вытащив из кармана камзола кожаную визитницу, он вытащил личную карточку и протянул мне: – Хозяин колбасной лавки «Шварц, сын и колбаски».

– Шварц? – разглядывая нарядную карточку с гравюрой копченого окорока, повторила я.

– Шварц – это я, – жизнерадостно пояснил толстяк, ткнув себе в грудь мясистым пальцем с золотой печаткой.

Вдруг мне показалось, что кто-то надо мной подшучивал. Ведь обнаружить в гостиной курортного номера хозяина колбасной лавки, притащившего целую корзину копченостей, было возможно только в глупом розыгрыше.

– А где сын? – заторможенно уточнила я.

– Какой еще сын? – удивился он.

– Ну, вы Шварц. Там… – Я кивнула в сторону корзины в руках Пруденс, – колбаса. А сын где?

– Зачем нам мой сын? Он нам совершенно не нужен. Я волен сам принимать решения, уважаемая нима! – Визитер поправил пиджак. – Вы надумали, сколько будете заказывать?

– Чего? – моргнула я.

– Колбасы.

– Зачем?

– А разве ж вы не собираетесь устраивать прием? – растерялся колбасник.

– Какой еще прием? – окончательно запуталась я.

– После обряда венчания.

– Вы были на завтраке с принцем сегодня утром?! – изумилась я.

– Святые Угодники с вами! – испугался торговец. – Я колбаски кровяные коптил. Знаете, их обязательно надо коптить на вишневых веточках…

– Тогда откуда вы знаете об обряде венчания, если еще час назад, я вообще, замуж не собиралась? – перебила я.

– Так ведь у нас маленький городок, а я хотел быть первым… – развел он руками.

Повисла долгая пауза. Я пригляделась к дородному гостю, в многозначительном молчании ожидавшему заказа, глянула на Пруденс, с глупой улыбкой заглядывающую под платок на корзине, словно мальчишка-малолетка – под короткий подол платья на соседской подружке, и ощущала себя в пансионате для душевнобольных, разве что санитаров не хватало.

– Что скажете, нима? – не вытерпел колбасник пытки ожиданием.

– Вон!

– А?

– И колбасу свою прихватите!

– Но какой прием без моей колбасы? – возмутился он. – В нашей долине без колбасы свадьбы не проводят, а у меня она лучшая в городе, достойная принцессы!

– Вот пусть принцесса вашу колбасу и хрумкает, а у меня изжога от копченостей, – процедила я сквозь зубы, направляясь к Пруденс. Выхватила из ее рук корзину, оказавшуюся тяжелее, чем могло показаться со стороны, и пихнула торговцу.

– Прощайте, суним!

– Но…

– Иначе вызову стражей, – пообещала я сквозь зубы. – Я достаточно надышалась колбасой, чтобы позвать охрану!

Торговец поспешно убрался в коридор.

– Что это было? – спросила я, обращаясь к помощнице, и та недоуменно замотала головой. Впрочем, вопрос являлся риторическим и ответов не требовал.

Вдруг дверь едва слышно приоткрылась, и в щелке появилась сытая физиономия колбасника. Со смущенной улыбкой он засунул в номер корзину и пристроил ее рядом с порогом.

– Пусть останется, – прошептал он, тихонечко закрывая дверь, но не прошло и секунды, как он снова появился перед нами, положил поверх платка личную карточку и пояснил: – Чтобы знали, с кем связываться.

И только после этого исчез окончательно, а наш номер, прежде пахнувший цветами и комнатными благовониями, напитался ядреным запахом копченостей, способным вызывать бурное слюноотделение даже у тех, кто испытывал отвращение к колбасе.

– Поговори с портье, – попросила я Пруденс, – скажи, что я заплачу ему золотой, чтобы он никого к нам не пропускал.

Но портье, видимо, попался идейный и не интересовался презренным золотом, или же местные торговцы перебили ставку, а новость о брачном обряде наследницы дома Вишневских настолько поразила их воображение, что напрочь отбивала трезвый ум, но к обеду товарное безобразие приобрело масштабы стихийного бедствия. Мысленно представлялось, будто лавочники стояли вереницей в холле и за взятку сдавали снедь и мелочи, жизненно необходимые в свадебном обряде, а оттуда «дары» переправлялись к нам в номер, на глазах обраставший корзинами, коробками и ящичками.

– Какая симпатичная бумага для приглашений, – трогая кончиками пальцев плотные разноцветные картонки, прокомментировала Пруденс.

– Полагаешь? – вздохнула я и пригубила кофе.

Вид за окном напоминал разноцветную гравюру из сказки и располагал к медитации. Сквозь густое облако пробивалось солнце, воздух пронзали косые широкие полосы света, и белые стены молельной, укутанной густой зеленью, казалось, светились. Жаль, что медитировать для успокоения, когда номер вонял, как кладовая едальни, где стухла вчерашняя похлебка, было просто невозможно, поэтому во мне росло и ширилось раздражение.

В дверь снова постучались.

– Наверное, снова что-нибудь принесли… – Пруденс с опаской покосилась на меня и тут же заключила: – Я их отправлю куда-нибудь.

– Восвояси, – посоветовала я, – прямым ходом.

Но когда она открыла дверь, то в номер, стуча каблучками, вошла принцесса. На секунду она скривилась от открывшегося взору хаоса, но парой секунд погодя пропела:

– Как поживаете, нима Вишневская?

– Как видите… сытно, – поднимаясь, ошарашенно пробормотала я и нервически разгладила складки на полосатом домашнем платье.

– Аромат вашей комнаты чувствуется даже с лестницы.

– Хотите угоститься? – с любезной улыбкой предложила я. – Мы неожиданно перестали страдать от недостатка еды.

– Может, предложите моим гостям?

– Еще гости? – точно со стороны я услышала в своем голосе панику. – Почему вы пригласили гостей ко мне в номер?

Тут в гостиную из коридора повалили люди, и нам с Пруденс оставалось только наблюдать, как покои, похожие на городской рынок перед открытием, превращались в рынок в самом разгаре торга. Сначала в дверях появился похожий на каланчу тип в черном камзоле и бархатных панталонах, поразивших меня до глубины души. Следом за ним с постными минами возникли белошвейки, нагруженные отрезами белого материала, а уж после наряженные во все оттенки розового в номер впорхнули фрейлины, похожие на любопытных пташек.

– Итак, дорогая моя нима Вишневская… Могу я называть вас Анна? – Принцесса взмахнула руками. – Коль я оказала содействие в вашем скорейшем замужестве, то и платье для обряда дарить вам – мне.

– Платье для обряда? – повторила я, начиная понимать, к чему в моем номере устроили портняжный парад.

– Познакомьтесь, это мой личный портной Пьер. – Она указала рукой на каланчу в черном камзоле. – Чтобы вы знали, Пьер жутко знаменит в столице, к нему запись стоит до…

– Десятого месяца следующего года, – скромно потупившись, разъяснил он.

– Нам просто повезло, что он на пару дней заглянул в Минеральные Источники.

– Знаете, печень пошаливает, Ваше Высочество, – пожаловался он, потом глянул в мою сторону, выдержал паузу и принялся меня «обривать»: – Вам, дорогая моя, совершенно противопоказаны открытые плечи, глубокие вырезы и полоски! Полоски вас худят! Ключицы торчат, грудь впала, бедра мягки и дряхлы…

На мой взгляд, шутка принцессы изрядно затянулась, и сдерживать раздражение стало невыносимым.

– Вы обладаете магическим даром? – с ледяными интонациями прервала я поток галиматьи.

– Простите? – поперхнулся он. – Вы подозреваете меня в уродстве?

– Тогда откуда вы знаете, как выглядят мои бедра или ключицы, если я стою перед вами в глухо застегнутом платье? Вы умеете видеть части тела через ткань?

Он щелкнул зубами и с интонацией обиженного ребенка просопел:

– Ваше Высочество, что я слышу?

– Ох, не обижайтесь на ниму Вишневскую, Пьер. Как все невесты, она страдает синдромом первой брачной ночи. Вспомните меня перед свадьбой с Его Высочеством, я рыдала от счастья…

У меня вырвался громкий издевательский смешок. И на комнату обрушилась зловещая тишина.

– Нима Вишневская, вы находите мои старания облагодетельствовать вас – смешными? – изогнула брови Мария.

– От ваших стараний у меня немножко дергается глаз, – с вкрадчивыми нотами вымолвила я, хотя краем сознания понимала, что фактически лезу на рожон, но меня, сказать прямо, несло кочками, как на взбесившейся лошади. – Вы действительно полагаете, что я позволю обрядить себя в дешевый шелк и отправить под венец на курорте?

Из взгляда принцессы исчезло наигранное дружелюбие.

– А кто тебе позволит этого не делать?

Некоторое время мы прожигали друг друга тяжелыми взглядами. Кто первый опустит голову? Здравый смысл победил, уступила я.

– Знаете, Ваше Высочество, вы правы, я действительно переживаю из-за обряда и не в настроении выбирать сегодня фасоны. Почему бы нам с вами не выпить травяного чаю с бергамотом или кенерийского кофея с кардамоном? Я с радостью расскажу, почему предпочла плебея принцу, и вы поймете, что портить мне жизнь бессмысленно. Только вот… попросите свой курятник выйти из моего номера.

Ну, или победил частично

– Ты мне дерзишь? – тихо уточнила она. – Я не ослышалась?

– Только если у вас проблемы со слухом.

Она усмехнулась:

– Я подумала, что горная молельня станет идеальным местом для венчания. Выдвигаемся туда завтра с утра. Не проспите, нима Вишневская. Будет исключительно обидно, если вы не увидите место, где пройдет обряд, до самого обряда.

Она ушла, следом исчез портной, испарились белошвейки, завалив диван белыми тряпками. Заторопились за хозяйкой, точно испуганные болонки, – фрейлины. Хлопнула дверь. В номере, выглядевшем так, словно внутри прошел ураган, стало очень тихо.

Во мне закипал гнев. Я сжимала в кулаках складки платья и старалась удержать себя на месте, но все-таки не утерпела. Схватилась за перо и четким мелким почерком написала Эдмонду записку.

– Пусть доставят принцу и не уходят, пока он не даст ответ, – складывая послание уголком и ставя личную магическую печать, велела я Пруденс. – И сделай так, чтобы в моем номере даже духу колбасного не было!

Эдмонд вернул посыльного сразу. В согласии встретиться со мной он приписал: «Хочу видеть знаменитое бирюзовое платье».

Сборы не заняли много времени. Нарядившись в бирюзовый шелк, я открыла шкатулку с украшениями, лежавшими в отдельных мешочках из полупрозрачной органзы. Меня преследовал призрак жемчужного ожерелья, когда-то подаренного Владом. Как наяву перед мысленным взором появлялись крупные идеально ровные горошины, золотая изящная застежка в форме лилии. Куда оно делось?

Я вытряхивала дорогие побрякушки и ощущала, что во всех спрятаны погасшие магические кристаллы, закамуфлированные под драгоценные камни. Очередное украшение выкатилось на ладонь, и с удивлением я поняла, что крошечный бирюзовый камень в форме шарика не только по цвету идеально подходил к платью, но и являлся натуральным, никакой магии.

Я присмотрелась к подвеске, проверила ее на свет, но никак не могла вспомнить, принадлежала ли она мне? И вдруг комната растворилась, и перед глазами появилась темная заснеженная площадь из стертого ледяными водами Эльбы воспоминания.

…Ночь, в воздухе, словно белые бабочки, парят крупные хлопья снега. Они падают на мостовую, мгновенно тают, и брусчатка влажно поблескивает в фонарном свете.

Хотя холодно, мне не хочется покидать безлюдную тесную площадь с осушенным на зиму фонтаном на перекрестке узких переулков. Озябшая и неподвижная, я слежу за Владиславом Горским, быстрой походкой возвращающимся к своему экипажу.

Прежде чем забраться в салон, он оглядывается и машет рукой, давая мне понять, что хочет, чтобы я забралась в тепло экипажа и поскорее вернулась в дворцовый район столицы, а может быть, в особняк отца, не ведающего о третьем тайном свидании дочери с обаятельным мерзавцем. Или еще куда-то, где пристало проводить время богатой наследнице. Когда он закрывает дверь экипажа и кучер дергает поводья лошадки, я смиряюсь с тем, что должна вернуться из снежной сказки в обычную жизнь. Колеса грохочут по дрянной брусчатке, звонко цокают лошадиные копыта.

Ради чего он заставил меня сбежать с благотворительно приема, притащиться на другой конец города, если даже не сказал ни слова, а просто обнял и вернулся к себе в экипаж? Мне и досадно, и весело.

– Нима, долго еще? – подгоняет меня кучер. Чтобы сохранить тайну, пришлось нанять экипаж, и возница не желает стоять на мостовой без дела.

– Возвращаемся на прием, – решаю я. Прячу заледенелые руки в карманах подбитого мехом плаща и вдруг нащупываю в одном из них бусы. С гулко бьющимся сердцем вытаскиваю на свет нитку крупного идеально ровного жемчуга.

Влад вызывал меня, чтобы, не произнеся ни слова, сунуть в карман подарок. И хотя жемчужная нить – самое незамысловатое из всех украшений, которые мне когда-либо вручали, я влюбляюсь в нее с первого взгляда. А в следующий момент осознаю, что, безумно и бездумно, влюблена в человека, подарившего столь простое, но изящное украшение…


* * *

Эдмонд продержал меня три часа в холле, заполненном стражами и скучающими денди. Сидя на краешке кресла, я смотрела в окно, выходящее на озеро, и делала вид, будто не замечаю, как народ с любопытством перешептывается при виде меня. Когда стемнело и на набережной зажглись уличные фонари, озарив деревянный пирс, принц решил, что достаточно меня промариновал, и прислал секретаря.

Тот тихонечко подошел ко мне и, наклонившись, на ушко прошептал:

– Его Высочество ждет вас.

Меня впустили в покои Эдмонда, утопленные в интимный полумрак, и тихо прикрыли спиной. В слепых окнах, выходящих на не освещенную огнями гору, отражалась моя фигура, закутанная в плащ. Кажется, я напоминала призрак. Неожиданно стало ясно, что, кроме меня и принца, в огромных личных покоях больше никого не было.

– Почему не проходишь? – прозвучал голос принца, и я даже вздрогнула.

Он вышел из кабинета, на ходу закатывая рукава рубашки.

– Не думал, что ты придешь ко мне, – произнес он с вежливой улыбкой.

– Поговорим?

– Поужинаем? – Он показал на маленький столик, сервированный на две персоны. – Ты, верно, проголодалась? Я голодный как волк.

Есть совершенно не хотелось. Вернее, хотелось, но не в номере Эдмонда, с Эдмондом же наедине. Как ни крути, а подобный тет-а-тет пах хуже, чем колбаса из потрохов в натуральной кишке, закисшая в нашей гостиной.

– Хорошо, – резко произнесла я, развязывая шнурок на вороте плаща. – Давай, поужинаем.

Раздевшись, я небрежным жестом бросила полупрозрачный плащ на диван и, подойдя к столику, позволила принцу выдвинуть тяжелый стул.

– Красивое платье, – промурлыкал Эдмонд.

– Самое обычное, – расправляя складки, отозвалась я. – Когда оно было шелковым отрезом, то смотрелось провокационнее.

Он уселся напротив, разложил салфетку и принялся есть. Бодро разрезал мясо, запивал красным видом, насаживал на вилку круглые зеленые горошины. Я сидела, не шелохнувшись и сложив руки на коленях, сверлила его тяжелым взглядом.

– Почему ты не ешь? – Он указал ножом на мою отбивную.

– Отмени решение о свадьбе.

Принц усмехнулся, проверил на свет бокал с рубиновым вином.

– Когда ты отказала мне, то заявила, что лучше выйдешь замуж за лесоруба или кузнеца. Признаться, тогда я не думал, что ты говорила в прямом смысле. Что? Работник фермы по выращиванию жемчуга в Мариме? Копатель в золотом руднике в Неале? Хорошо хоть не нищий. Мое самолюбие рыдает кровавыми слезами!

От его пронизывающего взгляда, словно забиравшегося под одежду, становилось не по себе.

– Ты знаешь, почему я всегда испытывал к тебе слабость, Анна? Ты никогда мне не лгала. Что изменилось теперь?

В животе завязался крепкий узел. Не решаясь открыться перед столь страшным человеком, я схватилась за приборы. Потягивая вино, он внимательно наблюдал, как я судорожно отрезала кусочки нежного мяса, закладывала в рот и глотала, практически не жуя. Отбивная закончилась, залпом я осушила стакан воды.

– Я думал, что ты ненавидишь мясо с кровью, – хмыкнул Эдмонд.

– Какой у тебя магический дар? – разглядывая вареные овощи в тарелке, резко спросила я. – Когда я прикасаюсь к лицам людей, то могу видеть общие воспоминания. Что умеешь ты?

– Я вижу ауру людей, – спокойно ответил принц, словно мой вопрос не стал для него полной неожиданностью. – И когда они врут, то их светлая аура наполняется отвратительным вязким туманом. Так почему, милая леди Вишневская, после возвращения из путешествия твоя аура стала такой темной от вранья?

– Потому что я не уезжала ни в какое путешествие. Со мной произошел несчастный случай, я потеряла память и по сей день не вернула всех воспоминаний. Тогда в портняжной лавке я даже не догадывалась, что мы близко общались. Это правда.

– Я вижу.

– Влад был моим любовником, – спокойно продолжила я, сделав вид, что не заметила, как дрогнула рука Эдмонда. – Но мы расстались, и сейчас он просто изображает моего жениха для родственников Вишневских. По контракту он получит два золотых рудника, когда ко мне перейдет наследство. Как понимаешь, мы не можем с ним пожениться по-настоящему.

– Это будет несправедливо по отношению к твоей семье, – согласился он и как будто между делом уточнил: – Кстати, этот милый бирюзовый камень подарил тебе он? Твой фальшивый жених?

Невольно я дотронулась кончиками пальцев до подвески, и этот жест оказался лучше любых слов.

– Что ж, у сунима Горского отличный вкус. – Он пригубил вина. – И в украшениях тоже.

Тут в номере, словно из-под земли, возник секретарь, и нам пришлось прервать беседу. Тенью он прошелестел к принцу, что-то быстро забормотал ему на ухо, отгораживаясь от меня ладонью и невольно демонстрируя перстень с кристаллом. Если я правильно ощущала, то магия кольца не позволяла кому-то, кроме Эдмонда, понимать речь помощника.

– Пропустите его, – громко произнес принц и улыбнулся мне: – У нас гость.

Минутой позже появился Влад, и он был взбешен. Когда он вошел, в гостиной точно сгустилось грозовое облако, и без того не особенно здоровая атмосфера ужина стала буквально взрывоопасной. С удивлением я следила, как он стремительно приближался ко мне. Не замедлившись ни на секунду для вежливого поклона и наплевав на приличия, он на ходу бросил:

– С вашего позволения, Ваше Высочество.

Крепко сжал мой локоть и заставил подняться. Я неловко ударилась коленкой о крышку стола, и с тарелки слетела вилка, со звоном шмякнувшаяся о пол.

– Влад, ты что делаешь? – процедила я сквозь зубы, покосившись на Эдмонда. Тот следил за нами с любопытством ученого, наблюдавшего редкую разновидность загнанных в клетку обезьян.

– Мы уходим.

Крепко схватив меня за запястье, Горский буквально потащил меня к выходу и, не потрудившись хотя бы обернуться, бросил принцу:

– Спокойной ночи, Ваше Высочество.

– Суним Горский, для фальшивого жениха, кажется, вы реагируете излишне остро, – в спины нам произнес Эдмонд. – На мой взгляд, вы слишком вжились в роль.

Влад так резко остановился, что по инерции я врезалась в его спину.

– Роль? – повторил он. Сильные пальцы так сильно сжались на моем запястье, что едва не затрещали кости. Я поморщилась и едва слышно пробормотала:

– Влад, ты делаешь мне больно.

Но он меня не услышал. Обернулся через плечо и процедил:

– Выше Высочество, я на грани того, чтобы забыть, что избиение королевской особы карается смертной казнью.

Он вытащил меня из покоев, под изумленными взорами секретарей провел по лестнице. Мы оказались в мраморном холле, где народ, видимо, наблюдавший приезд разъяренного жениха, ждал шумного скандала.

– Влад, отпусти. Я вполне способна идти сама, – пробормотала я. – Люди смотрят.

– Анна?

– Что?

– Умоляю тебя, помолчи!

– Влад!

И в следующий момент он развернулся. Схватил меня за затылок, портя прическу, и на глазах у пары десятков зрителей впился в мои губы неожиданным и почти болезненным поцелуем. Я стала выкручиваться, пытаясь его оттолкнуть, но Влад превосходил меня силой. Я исхитрилась его укусить. Он отодвинулся, стер пальцем выступившую кровь. Мне хотелось влепить ему пощечину.

Смерив подлеца яростным взглядом, я развернулась на каблуках и бросилась на улицу с такой стремительностью, что швейцар едва успел открыть дверь. Люди, прогуливавшиеся по пирсу, с любопытством поглядывали в нашу сторону.

– Анна, погоди! – Влад нагнал меня и, схватив за локоть, заставил развернуться. – Ударь меня. Я заслужил.

– Не за что. – От злости я дернула за подвеску на шее, цепочка порвалась. – Спасибо за подарок.

Влад не подставил руки, чтобы забрать украшение, и бирюзовая горошинка покатилась по деревянному настилу. Едва не зарычав от злости, я нырнула вниз и подняла подвеску, сжала в кулаке. Вышвырнула бы в озеро, но когда главного зрителя, ради кого разыгрывался спектакль, не трогали показные казни украшений, выбрасывать подарок становилось ужасно жалко. Мысленно я обозвала практичную ниму, сидящую во мне, дурным словом и сорвала злость на Влада:

– Не переживай, на тебя никто не покушается. Эдмонд согласился отменить обряд. Доволен теперь?

Он не стал забираться со мной в карету, остался на мостовой, видимо, предлагая мне беситься в одиночестве сколько душеньке угодно. Наверное, не прогадал, ведь моей душеньке хотелось бить посуду и со вкусом, по-глупому выяснять отношения.

– Слушай, а может, просто поженимся? – окончательно разозлилась я из-за его ледяного спокойствия. – Ты мне нравишься, тебе нравятся мои деньги, это будет идеальный брак по интересам!

– Хорошо, – отрезал он, вдруг выказывая едва сдерживаемый гнев, – давай поженимся. Ты готова к последствиям, Анна?

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака коробочку для ювелирных украшений, следом – плотный коричневый конверт и протянул мне. Когда бумаги и кольцо, врученное столь унизительным образом, оказались в моих руках, Влад с чувством захлопнул дверь кареты.

– Отвезите ниму Вишневскую в гостиный двор!

Кучер пристегнул лошадку, мы тронулись с места. Высокая фигура Горского исчезла из поля зрения.

Конверт жег пальцы, и когда я открывала его, то руки дрожали. В нем лежали плотные черно-белые гравюры и документы, аккуратно сложенные надписями вовнутрь. Только взглянув на карточки, мне немедленно захотелось выбросить их в окно.

Гравюр было всего две. Одна из них изображала двух юнцов лет по семнадцать и девчонку в дешевом чуть великоватом платье, наглухо застегнутом до подбородка. Влада и Генри я узнала мгновенно, но в неловкой ниме с двумя жидкими косицами узнать мою мачеху оказалось практически нереально. На второй карточке Ева и Влад стояли, держась за руки, на фоне маленькой молельни с кривой трещиной на белой стене. Они были молоды, красивы, однако очень серьезны, словно не являлись молодоженами.

Эти карточки напомнили о позабытом вечере, наверное, одном из худших в моей жизни.

Горит камин. Нервические языки пламени облизывают вишневые поленья, и они дарят душистое тепло. Иногда мне кажется, что от стен в моей спальне исходит мертвенный, проникающий под кожу холод. С ним не справляется даже магический кристалл, вживленный в стену и регулирующий температуру воздуха в комнате.

Я сижу на корточках перед огнем, и жар обжигает кожу на лице. Наверное, другая на моем месте сейчас бы рыдала, била посуду, громила мебель, но не я. Мы пьем кофей из дорогущего фарфора, который просто жалко колотить, а за дешевой посудой нужно идти к прислуге. Если попросить лакея Пимборти одолжить пару тарелок, а потом не вернуть, то особняк встанет на уши. Наша мебель сделана из железного дерева, и не каждый стул можно передвинуть, не то чтобы сломать. Если случайно удариться мизинцем о ножку кровати, то можно получить нешуточную травму. Но главное, я никогда не рыдаю. Все уверены, что я выплакала слезы в младенчестве из-за сырых пеленок, но они ошибаются – я боюсь, что меня посчитают слабой. Наследница огромного состояния не имеет права на слабость. Плакать я отучилась.

Поэтому сейчас с холодным сердцем раскрываю толстую кожаную папку и, стараясь не глядеть в записи, один за другим бросаю исписанные листы в огонь, смело и весело накидывающийся на тонкую сероватую бумагу.

Что ж, не все шкатулки с секретами стоит открывать…

В пламени съеживаются карточки с изображением Евы, Влада и их общего друга Генри. Сжигаю я и гравюру, где Влад в грязной одежде разнорабочего позирует на фоне таблички с названием золотого рудника «Анна», принадлежащего дому Вишневских. Пузырятся и превращаются в черную пыль свадебные оттиски, где молодожены Горские должны выглядеть счастливыми, но почему-то кажутся ужасно печальными, словно через секунду, как вышли от молельщика, осознали, какую совершили чудовищную ошибку…

Ледяное спокойствие Анны из воспоминания передалось и мне. С недрогнувшим сердцем я раскрыла бумаги. Среди прочих документов лежало свидетельство о разводе, датированное тем самым днем, когда Ева официально стала нимой Вишневской.

Не в состоянии справиться со злостью, не дочитав, я вышвырнула в окошко бумаги, следом полетала коробочка с кольцом. Такому прошлому самое место в мусоре! Карета продолжала ехать, лошадка бойко цокала копытами по брусчатке.

– Проклятье! – прошипела я, прикрыв на секунду глаза, и постучала в стенку: – Суним, остановите!

Когда экипаж встал, а возница раскрыл дверь и расставил ступеньку, я вылетела на дорогу и бегом бросилась туда, где брусчатку усеивали документы. Под изумленным взглядом слуги собрала помятые, пыльные бумаги, потом долго-долго искала коробочку с кольцом, а когда нашла, то облегченно вздохнула. Растрепанная и взмыленная я вернулась в карету.

Совершенно точно мне следовало ударить Влада, пока он предлагал. Притом два раза.


* * *

Горная молельня, окруженная деревьями, оказалась бесхозной. Нашего приезда дожидался привратник, и он снял магическую защиту, накрывавшую святилище зеленоватой путиной. Из окна номера храм казался кипенно-белым, но вблизи становилось ясно, что штукатурка давным-давно посерела. Стены опоясывала широкая трещина, показавшаяся такой знакомой, словно мне уже доводилось ее разглядывать.

Обычно в храмах стояли фигуры всей Святой десятки, но в крошечную молельню поместилась только отлитая из натурального золота статуя Святой Катарины, которую не своровали не только из-за охранных кристаллов, но и из-за неподъемного веса. Впрочем, остальное в святилище казалось жалким. Молельный коврик выглядел исхоженным, в песке для курительных палочек, насыпанном в выемку у ног изваяния, тонули мелкие засохшие листики. Видимо, по осени они залетели в храм через сквозные бойницы, пропускавшие в сумрачное помещение перекрестные столпы солнечного света. Под потолком и с потолочной балки свисала паутина.

– По-моему очаровательно, – принцесса снова не говорила, а пела. Видимо, от радости, что главную соперницу за любовь мужа выдают замуж.

– Сюда не поместятся гости, – заметила одна из фрейлин и от пыли громко чихнула в кружевной платочек.

– Мы устроим скромное торжество. Как считаете, нима Вишневская?

– Мои родственники будут в восторге, – себе под нос кисло пробормотала я.

– Жаль, что ваш жених, нима Вишневская, не видит этой красоты, – вздохнула Мария. – Кстати, где он?

Понятия я не имела, где он. Огорошил меня уродливой правдой и затаился.

– Уехал по делам, – не заботясь, насколько правдоподобно звучала ложь, соврала я.

– Нам нужно ехать, – заглянул в храм секретарь Марии.

– Идемте, – немедленно согласилась она и, плавно покачивая бедрами, вышла.

Я повернулась, чтобы направиться следом за принцессой… и вдруг поняла, что произошла какая-то несуразица! Молельный зал утопал во мгле, а сквозь раскрытую настежь дверь было видно, что на улице уже смеркалось. Не веря собственным глазам, я несколько раз моргнула. Еще мгновение назад цвело раннее утро, в сквозные бойницы в стенах проникали солнечные лучи и переплетались над головой в замысловатый узор, а сейчас небо наливалось свинцовой тяжестью, и в преддверии скорого ливня померк день.

Они меня забыли в горах? Сколько времени я провела в молельне?

Не веря собственным глазам, я перешагнула через порог храма и физически почувствовала сопротивление. С хрустом в кольце на пальце лопнул следящий кристалл. Видимо, магическая защита молельной действительно оказалась на высоте и кто-то разбудил вживленный в притолоку камень прежде, чем из храма выбралась я.

В небе сверкнула молния, влетевшая в соседний холм, следом пронесся громкий басовитый перекат, вызывавший оторопь. На нос упала первая тяжелая капля. Я попыталась вернуться в храм, но вспыхнул камень на притолоке, и проход закрыла невидимая плотная стена, оттолкнувшая меня на шаг назад.

– Проклятье! – прошипела я.

Для начала стоило проверить проход рукой, но кто же знал, что на заброшенной молельной защита стояла сильнее, чем в особняке Вишневских?

– Кажется, дождь начинается, – заговорил кто-то в кустах.

– Ты испугался какого-то дождика или просто трусишь из-за невесты? Сейчас даже не ночь. – Хозяин второго голоса явно трясся от страха, но рисовался перед приятелем. – Она всегда появляется во время грозы.

– Ты думаешь, что она правда исполняет желания?

– Ты мне не веришь?

– Ну… не то чтобы не верил.

В этот момент снова сверкнуло.

– Ты видел?! – завизжали в кустах. – Она там стоит! У молельни!

– Эй, ребята, – позвала я, надеясь, что охотники за призраками смогут отвезти меня в соседнюю деревню, откуда утром приходил привратник.

– Караул!!! Она умеет разговаривать! – раздался истеричный вопль, перешедший в тоненький визг. Следом за очередным громовым переливом из кустов выскочила изломленная от вспышек молний фигура и бросилась в мою сторону. Я действительно испугалась, что на меня нападут, но бедняга завопил:

– Спасите, мертвая невеста!

Стало очевидным, что он пытался сбежать, но от ужаса выбрал неправильное направление. Он поскользнулся, кубарем покатился по траве и остановился в футе от меня.

– С тобой все в порядке? – нагнувшись, я потрясла бедолагу по плечу.

– Изыди! – захрипел он и ловким движением ткнул мне в лоб какой-то штукой. Я взвыла от боли и отпрянула от безумца. В очередной вспышке молнии в его руках блеснула святая спираль, и мне очень живо представилось, что теперь, наверное, в центре лба у меня появится фигурный синяк.

– Я не мертвая, а живая невеста! – воскликнула я. – Меня забыли в молельной…

– Свят-свят… – бормотал чокнутый, тыча в меня святым знаком и неловко поднимаясь с травы. – Теперь ты мне подчиняешься, призрак. Приказываю выполнить три моих желания!

В этот момент, словно в окончании магического обряда, с неба на нас обрушилась стена яростного ливня. Дождь шпарил как из ведра, и мои невольно сложенные домиком ладони над головой выглядели, прямо сказать, смехотворно. По лицу текла вода, а настроение менялось со скоростью стремительно вымокающей одежды.

Как только юбка прилипла к ногам, я была готова назваться хоть джинном, хоть магом, хоть золотой рыбкой, лишь бы выбраться из горного ада в деревню у подножия горы. Да и оставаться на возвышении, куда в любой момент могла попасть молния, было небезопасно.

– Слушаюсь и повинуюсь! – проорала я через гул ливня. – Только давай спрячемся, пока нас молнией не убило! В храм не войти!

– Следуй за мной, – скомандовал чудак. – Ты не можешь помереть, тебе еще желания исполнять!

Почти слепая от дождя, я подхватила длинные юбки и, осторожненько семеня, направилась следом за поводырем. Незаметно мы вцепились друг в дружку и, держа равновесие чистым чудом, принялись спускаться под крутую горку по размытой глинистой тропке. Помнилось, что к молельной мы шли широкой дорогой, и почему проводник выбрал столь непрактичный во время ливня маршрут, оставалось загадкой.

Тут он провалился одной ногой в яму, и от знатной подсечки я кувыркнулась вперед. С воплями, в потоке грязи и воды, мы скатились по горке точно на знакомую дорогу, где прежде останавливались кареты. Спуск оказался столь стремительным, что делалось удивительным, как мне удалось не свернуть себе шею.

Поддерживая друг друга, мы встали на ноги. Тут сквозь пелену дождя я различила приближавшуюся мужскую фигуру. В первое мгновение подумалось, что меня обманывает зрение.

– Послушай, охотник за призраками, а там не твой приятель идет нас спасать? – Я указала пальцем на незнакомца.

– Мать моя женщина! – в ужасе взвизгнул мой наперсник. – Мертвый жених явился!

– А такой тоже существует?!

Вместо ответа проводник закатил глаза и без чувств осел мне под ноги. При мысли о том, чтобы нести тяжелую тушу на закорках, моя фантазия давала осечку. Тут он зашевелился, и, пока к нему возвращалось сознание, незнакомец вышел из дождя. С изумлением в вымокшем до нитки суниме я узнала Влада.

Он налетел как смерч, сгреб меня в охапку и прижал к груди. От его тела сквозь мокрую рубашку шел жар, наши сердца громыхали. И очень не вовремя, сама того не ожидая, я ускользнула из реальности в болезненно-сладкое воспоминание.

…Мне никогда не доводилось путешествовать на междугородных омнибусах, для дальних поездок мы держим собственные кареты, и я впервые на вокзале. Смрадный воздух дрожит от голосов, свистков кондукторов, грохота тяжеловесных экипажей. Мне приходится лавировать в темной толпе. Спотыкаюсь о тюк с чужим скарбом и зарабатываю в спину нехорошее ругательство, но мне не до приличий. Я отчаянно боюсь упустить Влада.

Он в другой стороне вокзала, откуда уезжают пассажиры побогаче. Следит за грузчиком, привязывающим к карете сундук с багажом. Цепенею, нервически мну в кулаках складки платья. Нас разделяют вокзальная площадь и стена дождя, безжалостного и ледяного. Яростные струи выбивают из луж пузыри, и воздух словно наполнен белесой дымкой. Мне холодно, получив прощальное послание, я выскочила из дома в домашнем платье, напрочь забыв о плаще.

Загадываю, что если Влад меня увидит, то я не стану колебаться.

И он оборачивается, замолкает на полуслове, руки опускаются. Он увидел меня! Пока нас не разделил отъезжающий экипаж, я бросаюсь под дождь через площадь. Задыхаясь, вымокая до нитки, бегу к нему, врезаюсь со всего маха и обхватываю руками. Он не шевелится.

Мне наплевать на свою гордость и на его прошлое. Не надо было вообще смотреть те гравюры и читать досье! Просто быть вместе – я не мечтаю о многом.

– Анна, как ты здесь оказалась? – произносит он, и, хотя старается придать голосу сухость, я чувствую, как он потрясен.

– Я люблю тебя, – отвечаю я невпопад. – Ты выиграл спор, я едва не бросилась в Эльбу от тоски. Я люблю тебя!

Он отстраняется, смотрит мне в лицо. Наверное, сейчас я напоминаю побитого щенка.

– Вы ведь можете меня украсть, суним Горский? Ладно?

Мгновение, и его руки крепко-крепко прижимают меня к груди.

– Ты совсем заледенела, дурочка, – шепчет он, целуя мои мокрые от дождя волосы. – Как ты додумалась выскочить из дома без плаща?..

– Они еще и обнимаются! – простонал селянин, возвращая меня в реальность, и до нас донесся плеск воды от упавшего в лужу тела.

– Это кто? – прошептал мне на ухо Влад в то самое мгновение, когда по всем канонам любовных романов должен был прошептать нечто ласковое, из разряда «ты совсем заледенела, дурочка».

– Охотник за привидениями, – отозвалась я сквозь зубы.

– А почему он хлопнулся в обморок?

– Он впечатлительный охотник за привидениями.

Воспоминание об омнибусной станции, яркое и четкое, заставляло сердце сжиматься от болезненного восторга и кружило голову. Соображала я все еще туго.

– Я тебя нахожу то с пьяными изобретателями, то со злобным псом, то со странным типом. У тебя талант притягивать жалкие существа. Почему меня это не удивляет?

– Если ты хотел меня обидеть, то у тебя вышло, – пробормотала я ему в его рубашку, в действительности чувствуя нечеловеческое облегчение. – Скажи, что ты с каретой и мне не придется съезжать под горку на пятой точке.

– Ветер свалил дерево, и путь перекрыло, но карета рядом.

– Я вас обожаю, – выдохнула я. – И тебя, и карету.

Громыхнуло. Нам пришлось отстраниться. Охотник за привидениями со странной улыбкой, звездочкой раскинув руки и ноги, валялся в грязи.

– Берем с собой или пусть сам добирается? – уточнил Влад.

– Ну, вряд ли он сгрызет сиденья или покусает кучера, – справедливо рассудила я и уж никак не ожидала, что в чувство трусишку Горский приведет чувствительным пинком под ребра.

Втроем, вымокшие до нитки, мы уселись в салон. Охотник за привидениями, окончательно вернувший сознание, вытерся полотенцем и, задрав голову, рассматривал вживленный в обшивку магический кристалл, позволявший держать в салоне комфортную температуру.

– Надо же, никогда не ездил в такой дорогой карете, – присвистнул он и ковырнул пальцем затянутую в натуральную кожу стенку.

– Только не сгрызи обивку, – буркнул Влад, и у меня вырвался испуганный смешок.

– Ребят, вы, вообще, кто такие? – полюбопытствовал охотник. – Вы богачи?

– Мы те, кто исполнит три твоих желания, если ты перестанешь задавать вопросы, – предложила я, высушивая тряпицей распущенные влажные волосы. – Дерзай.

– Хочу двадцать золотых! – тут же нашелся он. – Нет, лучше тридцать.

Если бы я действительно являлась доброй феей, то зевнула бы от скуки. Почему люди первым делом просили денег? Ведь на свете существовало так много хороших и важных вещей.

– Проси полтину, – подсказал Влад. – Тебе попалась исключительно богатая золотая рыбка.

– Пятьдесят… пять золотых и собственную карету, – глаза охотника алчно блеснули.

– А лошадку к карете не нужно? – посоветовала я.

– Нужно! Конечно! Я же не впрягусь в карету сам.

– Хорошо. Лошадку купишь на пятьдесят пять золотых, даже две и породистые. У золотой рыбки подошел к концу лимит щедрости.

Охотник, кажется, немного обиделся и промычал:

– Ну, хоть накормите?

– Скажи спасибо, что мы тебя на съедение горным тиграм не оставили, – с иронией посоветовал Влад.

– Здесь нет тигров, – огрызнулся противник.

– Вот ведь свезло.

В горах темнело быстро и одним махом. Вроде только смеркалось, как вдруг окрестности погрузились в темноту, моментально перебравшуюся в салон. Лица попутчиков сгладились и потеряли четкость, только на потолке ярко и весело подмигивал зеленоватым огоньком магический кристалл.

Улицы селения тоже оказались неосвещенными, и единственным источником света для возницы являлся фонарь со слабым трещащим кристаллом на козырьке каблучка. Охотника мы высадили у ладного особняка, принадлежавшего местному старосте, но не успели тронуться с места, как услышали крик:

– Стойте!

Он раскрыл дверь кареты, сунул голову в криво нахлобученной шапочке и спросил:

– Добрая фея, дай расписку, что выполнишь мои желания!

– Сейчас у доброй феи испортится настроение, и тогда она натравит на тебя судебного заступника за вымогательство, – пророческим тоном пообещала я.

– Понял, – откланялся любитель привидений, но тут же снова заглянул к нам: – Точно не накормите?

Когда мы, наконец, остались в карете вдвоем и повернули в сторону единственного, по словам вымогателя, постоялого двора у подножия горы, то я спросила:

– Как долго меня не было?

– Достаточно долго. Когда они вернулись на курорт, то Пруденс поняла, что вас перепутали, и подняла тревогу. Все думали, что ты была в карете с принцессой, но ты оттуда не вышла, и начался переполох. Я тут же поехал к молельной.

– Мы с Пруденс так похожи, что нас постоянно кто-нибудь путает.

– Именно поэтому не стоит снимать следящий кристалл, – нравоучительно заметил Влад.

– Да я и не снимала, – недоуменно пожала я плечами. – Похоже, в молельной камень затух, а потом вообще лопнул…

Я замерла, вдруг поймав себя на мысли, что, очевидно, он полагал, будто на мне надето обручальное кольцо, отданное им вчера. Немедленно горячие объятия под дождем обрели совершенно иной смысл. Он думал, что я приняла его!

– Оказывается магические кристаллы такие хрупкие, – вымолвил он странным голосом. И хотя меня скрадывала темнота, я все равно попыталась спрятать руку с магическим кольцом в складках еще влажного платья.

Рекомендуя единственный постоялый двор, любитель мертвых невест обмолвился, что «заведеньице явно не тянуло на столичную Грант-Отелю», но когда мы вкатили во двор, то обнаружили, что он был заставлен каретами, забрызганными грязью и омытыми дождем.

– Он вроде говорил, что здесь жуткая дыра, – удивилась я, насчитав пяток экипажей, притом не из дешевых.

Когда мы вошли в едальню, откуда уходила лестница на второй этаж к комнатам для постоя, то нарвались на шумную пирушку. Маленький зал с грубо сколоченными из досок столами утопал в полумраке. Свечи, прилепленные к деревянной круглой лампе на потолке, не справлялись с плотной темнотой, подступавшей из углов.

Едва мы перешагнули через порог, как дорогу перегородили дородные мрачные сунимы. Влад моментально спрятал меня за спину, чтобы принять удар в случае чего на себя, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы выглянуть из-за его плеча. Догадка оказалась верна, и на плащах у разбойников действительно поблескивал вышитый герб личной охраны Его Высочества.

– Эдмонд здесь…

За телохранителями маячил испуганный хозяин постоялого двора.

– Мы на ночлег, – пояснил Влад.

– Сегодня здесь закрыто, – объявил один из стражей.

– Я с леди Анной Вишневской, – тихо произнес Горский, впервые за время повторного знакомства назвав меня согласно бабкиному титулу. Как ни странно, это сработало, и здоровяки расступились. К нам кинулся хозяин, явно никогда не видевший такого числа аристократии в одном месте, особенно в деревенском постоялом дворе.

– Мы хотим две комнаты, – начал Влад.

– Осталась только одна, – покачал он головой.

Горский замялся, но от усталости я согласилась бы спать в хлеву, лишь бы там было сухо, а потому поторопилась согласиться:

– Берем.

В номер нас взялась проводить бледная девица в чепце. Когда мы поднимались по лестнице, она держала свечу над головой и беспрестанно оглядывалась, проверяя, не отстали ли мы. Из едальной залы доносились возбужденные крики, и я невольно бросила вниз быстрый взгляд. За одним из столов, прямо перед Эдмондом, изрядно хмельные денди из свиты принца боролись на руках. Поединок выглядел и жалким, и смешным, ведь руки у избалованных аристократов походили на тощие макаронины, никаких крепких жил под рубашками. Хлоп! И один ударил кулаком противника по столешнице.

– Я выиграл! Мне задавать вопрос! – Он оглянулся в поисках жертвы. – Ваше Высочество, правда и рюмка?

– Правда, – хохотнул он, прихлебывая из высокой глиняной кружки какой-то напиток.

– Как она на вкус, Анна Вишневская? И впрямь походит на ледяную вишню?

Чего?! Я точно приросла к деревянным ступенькам. В ожидании правдивого ответа в помещении установилась выжидательная тишина.

– Она вкуснее, – наконец произнес Эдмонд с лукавством в голосе, и комната зашлась восторженным воем. Оглохнув от унижения, я сжала в кулаках складки влажного платья.

– Анна, иди за нимой горничной… – Влад мягко подтолкнул меня в спину, заставляя подняться на одну ступеньку, поближе к девушке со свечой.

– А ты? – Неожиданно стало ясно, что он собирался спуститься в едальную залу. – Ты же не хочешь его поколотить?

Влад принялся спускаться, на ходу закатывая рукава, и на меня нахлынула паника.

– Ты с ума сошел? – Я повисла у него на локте. – Если ты ударишь принца да еще при свидетелях, то он тебя повесит. То, что они говорят, просто пьяный треп. Умоляю тебя, давай сделаем вид, что ничего не слышали!

– Считаешь, что достойна пьяного трепа? – стряхивая меня с руки с ледяным высокомерием отозвался Влад.

В бессилии я проследила, как он исчез из поля зрения, а внизу вдруг воцарилось гробовое молчание. Но пугающая пауза закончилась неясным шумом, и секундой спустя раздался грузный грохот от упавшего на пол предмета. Бросившись к перилам, я увидела, что Влад схватил Эдмонда за грудки, вздернул на ноги, и тяжелая лавка, очевидно, на которой восседал принц, перевернулась.

Мужчины сцепились подобно бойцовым псам в приснопамятной клетке – намертво. Вокруг сгрудились стражи, один даже направил Горскому в спину заряженный болтом арбалет. Однако охрана бездействовала, видимо, получив какой-то знак от королевского отпрыска.

– Хочешь меня ударить по-настоящему? – спросил Эдмонд, жаждавший, чтобы Влад его ударил и посильнее, лучше до крови, и тогда смертная казнь моему фальшивому жениху была обеспечена.

– Ты даже не можешь представить как сильно, – процедил в ошеломленной тишине тот и с силой отшвырнул противника. Принц неловко взмахнул руками, задев кувшин, и плюхнулся на пол. Из перевернутого сосуда прямо на штаны будущего короля текла струйка вина.

– Ваше Высочество! – бросились к нему прихлебатели и охранники.

Видимо, подниматься с грязного пола на глазах у подданных было ужасно оскорбительно, но больше задевало, что противник отказался от драки и одним движением продемонстрировал, чем бы конфликт закончился. Его Высочество побили бы и, скорее всего, сильно.

– В петлю его! – процедил Эдмонд, поднявшись на ноги. Влада скрутили в считаные мгновения, и вот он смотрел на взбешенного принца из униженной скрюченной позы.

– Стойте! – выкрикнула я. Невольно все задрали головы, но, видимо, в густой темноте полуслепого помещения разглядеть девичью фигуру оказалось непросто.

С бешено колотившимся сердцем я сбежала по лестнице и, влетев в едальную залу, немедленно ощутила, что подошва все еще влажных туфель прилипает к залитому вином полу.

– Леди Вишневская собственной персоной, – прокомментировал Эдмонд и указал в сторону скрюченного жениха: – Вы, я смотрю, не разлей вода.

– Отпустите его, Ваше Высочество! – потребовала я с пылающими от гнева щеками.

– И не подумаю, нима Анна.

– В таком случае уже завтра королевский дом получит иск за то, что принцесса, десяток ее куриц и столько же недалеких лакеев бросили единственную наследницу дома Вишневских во время грозы в горах.

Никто, естественно, не пошевелился.

– Не отпустите? – изогнула я брови. – Сомневаетесь, Ваше Высочество, что я натравлю судебных заступников? Лично мне в выходке вашей супруги видится злой умысел. Интересно, что подумают судьи?

Эдмонд нехотя сделал знак охране, и Влад оказался на свободе. Он повел плечами, растер запястья.

– И еще, – тихо произнесла я. – Извинитесь.

Поменявшись в лице, принц подошел ко мне почти вплотную. Невольно я попятилась, стараясь увеличить расстояние между нами, а Влада мгновенно заблокировала охрана.

– Ты в своем уме, Анна? – процедил Эдмонд. – Хочешь выставить меня дураком перед свитой?

– Зачем, если ты это сделал без моей помощи? – отозвалась я. – Я, конечно, страдаю потерей памяти, но совершенно точно знаю, что к вишенке на торте ты даже руку не посмел протянуть. Так что? Не извинишься?

Принц отступил, смерил меня презрительным взглядом и произнес во всеуслышание:

– Поздравляю, нима Вишневская, вы стали еще стервознее.

– Приму это за комплимент, Ваше Высочество, – не осталась я в долгу.

– Что ж, сейчас самое время кому-то из нас уйти, – прожигая меня тяжелым взором, вымолвил Эдмонд. – Уступлю даме место за столом.

Его провожали гробовым молчанием, словно на похоронах. По деревянной лестнице простучали подкованные железными пластинами сапоги. Вдруг шаги смолкли – принц помедлил, и сверху донесся его голос:

– Не забудьте, леди Вишневская, написать в приглашениях, что под венец вас поведу лично я.

Он отказался от своего решения остановить нелепый свадебный переполох и действительно собирался выдать меня замуж за жениха по контракту. Признаться, на Влада мне было даже неловко посмотреть.

– Мелкая месть, Ваше Высочество, вас не красит, – не утерпела я, хотя стоило придержать язык за зубами.

– Хочешь масштаба, Анна? – громко спросил он с лестницы. – Прислать тебе досье сунима Горского?

– Не стоит, – вместо меня ответил Влад. – Анна уже читала мое досье, причем дважды.

– Подозреваю, что оба раза были исключительно неприятными.

Эдмонд наконец-то убрался восвояси. Наверху хлопнула дверь в покои, и какой-то хмельной юнец, решивший выступить в роли обвинителя, вдруг прокудахтал:

– Нима Вишневская, видимо, полагает, что может безнаказанно грубить королевской семье.

– Нима Вишневская полагает, что любой, кто откроет рот, моментально недосчитается зубов, – хмуро отозвался Влад и подтолкнул меня к лестнице.

Словно из-под земли перед нами выросла другая служанка, прикрывавшая ладошкой дрожащую свечку в руках, и пролепетала, не поднимая взгляда:

– Хозяин сказал, чтобы я вас проводила в покои…

Когда мы поднимались, то я не утерпела и выругалась:

– Он сбежал, но почему у меня такое паршивое чувство?

– Хорошо, что Вишневские держат все капиталы в Маримских банках, – задумчиво заметил Влад.

– Почему?

– Ты заявила будущему королю, что подашь на него в Мировой суд. Учитывая, сколько казна должна дому Вишневских, Эдмонд теперь просто обязан арестовать твое имущество, иначе будет выглядеть окончательным болваном, но до Марима он точно не дотянется.

– Но особняк-то в Марим я передвинуть не могу! – спохватилась я.

– Да, это может стать проблемой, – усмехнулся Влад.

– Если я окажусь бездомной, ты возьмешь меня жить к себе?

– Только без Собаки и без дуэньи.

– И куда я их, по-твоему, дену?

– Предлагаю Собаку отдать судебному заступнику, пусть жрет его ботинки.

– А Глэдис тебе чем не угодила? – фыркнула я, как будто мы и правда собирались немедленно переезжать в маленький домик в старом районе столицы. – Она же не грызет твою обувь.

– Но она превосходно умеет выгрызать мозг!

Хотела бы я оспорить в высшей степени справедливое замечание, но о занудности, просыпавшейся у Глэдис в самый неподходящий момент, действительно можно было писать скучные романы.

Хозяин наш явно страдал прижимистостью. На постоялом дворе не имелось ни одного магического кристалла для освещения комнат. На втором этаже в светильниках горели свечи, а двери рядом с комнатой, по видимости лучшей в клоповнике, охраняли телохранители Эдмонда.

Горничная низко опустила голову и прошмыгнула мимо стражей в конец коридора, где принялась отчаянно звенеть ключами, не в силах попасть в замочную скважину. Наконец, она распахнула дверь, и мы замерли на пороге, буквально ошеломленные обстановкой. «Покои» по цене номера в гостином дворе больше походили на тесный чулан, вдвоем едва разойтись, и, судя по запаху, все еще витавшему в воздухе, им когда-то и являлись.

У одной стены стояла узкая кровать, под ней – ночной горшок, в углу – жалко притулился дряхлый табурет с медным тазом. На другой стене висели рябое старое зеркало и полочка с оплавленным огарком свечи. На полу лежал вязанный из лоскутов половик. Глядя на наши хоромы, я вдруг почувствовала себя ужасно избалованной.

– Я буду спать… на полу, – тут же уступил мне место Влад.

– Хозяин спрашивает, вы трапезничать будете?

– Будем, а еще принесите горячей воды для нимы и что-нибудь переодеться. – Он ловко вложил в ладошку девушки монетку.

Взятка помогла получить узкое, заскорузлое от дешевого щелока полотенце, кувшин с теплой водой и старушечью ночную сорочку с широкой рюшей по подолу и воротом под горло. После того как служанка разложила монашеский наряд на кровати, стало ясно, что теперь мои женские честь и гордость находились в абсолютной безопасности. Если бы мы с Владом поместились на узкой кровати и всю ночь терлись задами – им бы ничего не угрожало. Даже если бы я захотела покушения и на честь, и на гордость, он бы все равно не стал покушаться, ведь жутковатая тряпка отбивала напрочь любые фривольные фантазии.

Плеснув в таз воды, я потушила свечу и, оставшись в кромешной темноте, скинула одежду. Обтершись влажной тряпкой, я попыталась натянуть уродливую хламиду, но тут меня ждал сюрприз – голова не проходила дальше ворота, застегнутого на верхнюю пуговицу. Выругавшись сквозь зубы, я попыталась достать до застежки, но крошечные горошинки ускользали из-под пальцев, точно живые. В конце концов, мне удалось вылезти из рубашки, но тут я шибанулась мизинцем о ножку кровати и взвыла от боли.

Немедленно широко открылась дверь, и в комнатенку ворвался Влад.

– Анна, ты в поря…

Опешив от неожиданного вторжения, я резко прижала к груди рубашку. Взгляд мужчины скользнул по моему прикрытому тряпицей телу, по обнаженным плечам и ключицам, задержался на груди, остановился на коленях. В воздухе сгустилось напряжение, а мне стало трудно дышать.

Неожиданно коридор наполнялся нетрезвыми голосами гуляк. Влад тут же захлопнул дверь, и нас ослепила темнота. Несколько бесконечных секунд мы стояли, не шелохнувшись.

– Ты сказал, что когда я узнала о вашем с Евой браке, то разорвала отношения, так?

– Все верно, – через паузу согласился он.

– Что было дальше? – Я быстро облизнула сухие губы. – Советую подумать очень хорошо над ответом.

– Ты вернулась, – не раздумывая, произнес Влад.

– И тогда ты понял, что я попалась.

– Нет, – он усмехнулся. – И тогда я понял, что попался сам.

– Тогда почему мы расстались? Ты решил, что я недостаточно хороша для тебя?

– Нет, ты была слишком хороша для меня.

– Правильный ответ… – прошептала я и уронила руки. Ночная сорочка упала на пол…

Второго приглашения не требовалось. В два шага преодолев расстояние между нами, Влад сжал мое лицо в ладонях и накрыл сомкнутые губы горячим ртом. Вдруг я обнаружила себя прижатой голой спиной к холодной стене и задыхающейся от страстных поцелуев. Он легко поднял меня, заставил обнять ногами его за пояс. Жадные губы нашли мою грудь, зубы прикусили сосок. С хриплым стоном я выгнулась, чувствительным, ноющим от боли местечком потерлась об его отвердевшую ширинку…

И в этот момент раздался деликатный стук в дверь. Мы резко замерли и с напряжением прислушались к тому, что происходило в коридоре.

– Уважаемые, – прозвучал голос хозяина. – Подавать ужин? Я вхожу!

– Нет! – в два голоса выпалили мы с Владом. Он опустил меня на пол и стал помогать натягивать проклятую сорочку, но ворот по-прежнему оставался застегнутым.

– Пуговицы! – сдавленно забормотала я, когда очередной раз застряла голова.

– Оставьте ужин под дверью! – нашел отличное решение Влад.

– Я бы оставил, но у нас тут крысы бегают и гости бродят.

Складывалось ощущение, что хозяин постоялого двора всенепременно желал проинспектировать наш чулан.

– Зачем ты вообще заказал этот проклятый ужин? – в яростной попытке одеться едва слышно ругалась я. Наконец, рубашка оказалась побежденной, ткань скользнула по моему обнаженному, все еще горящему от ласк телу, опустилась до самого пола и превратила меня в привидение. Я плюхнулась на кровать и сложила руки на коленках – ни дать ни взять благородная нима на смотринах.

Влад открыл дверь. Хозяин держал поднос с какой-то едой, сложенной кое-как на глиняные тарелки, и с позолоченным канделябром на три свечи. От света, показавшегося излишне ярким после темноты, мы одинаково сморщились.

– А чего вы свечу не зажгли? – наивно полюбопытствовал хозяин, входя.

– Не заметили, – моментально нашелся Влад.

– Эк вы невнимательные, – покачал головой визитер, и пока он охал, взгляд его блуждал по стенам, кровати и остановился на Владе, одежда которого находилась в красочном беспорядке.

Открытую ширинку на штанах с вылезающим из нее концом белой рубашки, кажется, мы увидели все трое одновременно. Притом хозяин непотребства – случайно склонив голову. Не опускаясь до извинений, он быстренько попытался скрыть конфуз, но все равно в итоге оставил белый крошечный хвостик, любопытно высунутый между криво застегнутыми пуговицами.

– Ну, приятного аппетита, – наконец, решил откланяться хозяин, пристроив поднос на широком подоконнике.

– И вам тоже, – для чего-то пожелала я.

Когда мы остались наедине, то Влад уселся на кровать рядом со мной и спросил:

– Будем ужинать?

На подносе лежали крупные ломти хлеба, кусок сыра, тарелка со спелыми вишнями и глиняный кувшин с вином.

– К бесам ужин. – Я схватила любовника за рубашку и, пока он не успел рассмотреть жутковатую сорочку, решительно привлекла к себе.


* * *

У погоды в горах нрав изменчив и капризен. На следующее утро о ливне напоминал лишь двор, залитый лужами и расчерченный хаотичными бороздами от колес. Небо приобрело оглушительно синий свет. Ярко светило солнце, словно умывшееся вчерашним дождем.

Когда я спускалась на первый этаж, то с лестницы видела, что слуги с затравленным видом убирали загаженную едальную залу. За выскобленным столом друг напротив друга сидели Влад с хозяином двора. Вид у Горского был хмурый.

– Все в порядке? – уточнила я, присаживаясь рядом с ним, и заглянула в бумажку в его руках, оказавшуюся счетом за постой. От удивления у меня поползли глаза на лоб. Выставленная стоимость ночлега в маленькой комнатенке выглядела неприлично огромной.

– Суним, вы ничего не путаете? – Я почти уверилась в обман зрения. – В королевском дворце комнату снять в два раза дешевле, чем у вас. Да что там дворец! Личные покои короля обойдутся дешевле!

– Эдмонд перенаправил свой счет нам, – пояснил Влад.

– И как он это объяснил? – допытывалась я.

– Его Высочество сказал, что платит тот, кто последним уезжает из постоялого двора. Все, кроме вас, давно уехали.

– Послушайте, уважаемый, вас не насторожило, что мы с Его Высочеством вообще-то приехали отдельно? – с раздражением спросила я.

– Зато вы так ладно ругались, что я даже позавидовал, – отозвался непробиваемый дядька. – Он, кстати, записочку передал. Так и сказал, когда нима из углового номера попытается отказаться от оплаты, передайте ей.

Не если, а когда! То есть паршивец понимал, что поступал как распоследний мошенник!

На клочке бумажки, выдранной по дуге из чьего-то блокнота, он написал единственное слово: «Расплатись». От двусмысленности записки у меня вырвался ироничный смешок. Меня не сумел развести на деньги ростовщик, не вышло и у организаторов подпольного бойцовского клуба для собак, но Эдмонд с легкостью обвел вокруг пальца. Проклятье, он ведь принц! Разве это не означало, что он был обязан вести себя как приличный человек?

Я не знала, что мне делать, то ли плакать, то ли смеяться и как вообще выходить из щекотливого положения. Дурак бы догадался, что денег нам хватало ровно на свой ночлег.

– Так как расплачиваться будете? – Хозяин, похоже, стал выходить из себя.

– Вы украшения в залог принимаете? – кисло протянула я, хватаясь за сережки.

– Только монеты, а ваши фальшивые побрякушки….

– Отчего же фальшивые? – возмутилась я. – Самые натуральные! Гляньте! Нет, вы гляньте!

Я сделала Владу знак, требуя присоединиться к торгу, но предатель стать участником не пожелал, предпочел следить за позором благородной нимы со стороны ироничного наблюдателя. Похоже, он в жизни так не развлекался. Складывалось подленькое ощущение, что его страшно веселили нелепости, в какие я раз за разом влипала.

– Ваши фальшивые побрякушки даже половины стоимости выпитого вина не покроют!

– Вы просто их стоимости не знаете.

– Зато цену вину знаю!

Незаметно я проследила за взглядом хозяина. Он с интересом рассматривал цепочку от карманных часов Влада, пристегнутую к петличке на поясе брюк и ныряющую другим концом в карман.

– А карманные часы в залог возьмете? – тут же предложила я.

– Часы? – в один голос, но с разными интонациями переспросили мужчины.

Горский мгновенно догадался, что других часов, кроме его собственных, мы не имели, и раздосадовано сощурился в мою сторону. В ответ на молчаливый вопрос я только пожала плечами.

– Извините нас. – Он подхватил меня под локоть, поднял со скамьи и отвел на некоторое расстояние от хозяина постоялого двора. – Анна, ты же говорила не про мои часы?

– Ну, других-то у нас все равно нет.

– Эти часы я купил, когда заработал свою первую сотню золотых. Они дороги мне как память…

– Не жадничай, – перебила я его стенания и протянула ладонь. – Давай.

– Вот теперь я хочу заявить тебе со всей открытостью, что мне страшно за будущее нашего королевства при таком принце! – процедил он сквозь зубы, отстегивая от цепочки тяжелый золотой кругляш с гравировкой на крышке.

– Тоже мне признание, – фыркнула я. – Говорят, что Его Величество вообще тот еще мошенник.


* * *

В гостиный двор мы вернулись к обеду, когда оглушительное солнце разогнало по домам всех благородных господ. Поблескивало согретое в лучах озеро. Горячий воздух казался желтоватым.

Влад задержался у стойки, чтобы забрать перенаправленную из столицы почту, а я поднялась наверх. Дверь в номере оказалась незапертой, а внутри царила душная полутьма. Плотные расправленные портьеры скрывали окна, и через тонкую щелку едва-едва пробивалась тонкая полоска света.

– Пруденс? – позвала я, но в ответ прозвучала тишина.

Куда запропастилась помощница, оставалось загадкой. Бодро стуча каблучками по паркету, я подошла к окну, одним движением распахнула портьеры, и в комнату ворвался яркий солнечный свет.

Отворилась дверь.

– Влад, ты Пруденс не видел внизу? – позвала я, развернулась и оцепенела…

Уилборт сидел в кресле с высокой спинкой. Он уронил голову на грудь, слепые открытые глаза смотрели в пол, руки безвольно лежали по бокам. По его неестественно бледному, неподвижному лицу ползала муха. Дядька был мертв.

Я смотрела на окоченелое тело и не могла заставить себя пошевелиться. В пустой голове тоненько звенело, к горлу подступал тошнотворный комок.

Вдруг мне на глаза легла теплая большая ладонь, а над ухом прозвучал голос Влада:

– Не смотри.

…Не смотреть! Но я все равно склоняюсь над лежащим на ковре телом отца. Его лицо застыло, рот перекошен, невидящий взор устремлен в потолок. Для чего-то машу рукой перед его глазами, хотя прекрасно понимаю, что он уже мертв.

Из живота поднимается горячая волна. В ужасе оглядываюсь по сторонам, и знакомый с детства кабинет кажется чужим. Делаю шаг к двери и еще один. Комната пляшет, предметы точно плывут. Я быстро выхожу в темный холл…

Глава 7


Нельзя забыть, невозможно простить

«Я служил в особняке до рождения нимы Анны. В то время имела место одна некрасивая история. Через год после свадьбы молодая хозяйка поймала сунима Валентина на адюльтере со своей помощницей, которая едва окончила Институт благородных девиц и только-только поступила на службу в особняк. К сожалению, я не могу припомнить ее имени. Случился страшный скандал, девушку в два счета рассчитали, а через пару месяцев выяснилось, что хозяйка понесла. Беременность проходила тяжело, и суним Валентин отправил жену в Минеральные Источники, а сам предавался фривольностям с танцорками кордебалета с Зеленой мостовой. Хозяйка вернулась в столицу уже с новорожденной Анной на руках. Сразу после этого суним Валентин уволил весь штат прислуги и позвал в дом свою кузину ниму Клотильду. Ваш покорный слуга не знает, как дальше сложилась судьба четы Вишневских, ибо ушел в отставку со всеми остальными. Кстати, спасибо за десять золотых. В моем сегодняшнем положении они оказались весьма и весьма кстати…»



Из конфиденциального письма к судебному заступнику Кастану Стомме

от бывшего лакея дома Вишневских, отправленного в отставку много лет назад.



– Он был гениальным изобретателем, прекрасным человеком, – голос председателя Королевского Общества Изобретателей (каждое слово с большой буквы и никак иначе) возносился к ослепительно синему небу и жгучему солнцу.

Семейный склеп Вишневский представлял собой глухую махину с одной-единственной дверью с замурованными окнами и был увенчан мраморной крылатой женщиной. На ее выставленной вперед руке сидела ворона и с любопытством сверху взирала на церемонию прощания, неожиданно собравшую толпу народа. Одетые в черное люди прели от жары, обмахивались веерами, вытирали взмокшие лбы кружевными платками. Они не подозревали, что его смерть оставила десятки вопросов.

Если он приехал на курорт, чтобы помириться, то по какой причине не предупредил о визите? Лекарь полагал, что дядька умер от сердечного приступа, но почему в складках его галстука нашли «Звездную пыль»?

– Наш дорогой Уилборт обладал удивительным качеством – щедростью. Для Королевского Общества Изобретателей лучшего члена было невозможно представить, и теперь, когда у нас освободилось место, прежде принадлежавшее ему…

А председатель все говорил, и люди начинали позевывать, изредка забывая прикрыть раззявленные рты.

– Кто дал слово старому зануде? У меня сейчас челюсть сведет от желания зевнуть, – сквозь зубы процедила тетка Кло. Ради публики она уже успела пустить пару слезинок, но все равно не смогла изобразить на лице достаточно скорби, чтобы вписаться в приличия.

Я окинула свою семью долгим взглядом. Ева, бывшая жена человека, в которого я была влюблена, старательно держала маску сдержанной грусти. Эрик и вовсе не видел смысла в притворстве и спокойно курил сигариллу, пока лакей Пимборти, как ребенок, лил слезы по своему вечному собутыльнику. Я больше не имела права их осуждать, не после того, как из-за мужчины позволила собственному отцу умереть.

К концу церемонии взмокшая на солнце толпа стала стремительно редеть. Могильщики заложили гроб мраморной плитой, и когда мы вышли из склепа, то людей в черных одеждах на кладбище не осталось. Семейную усыпальницу закрыли на замок, а ключ исчез в ридикюле тетки Кло. Последние минуты Уилборта с семьей выглядели столь жалкими и тривиальными, что становилось не по себе.

– Можно и домой, – вздохнула она, вцепившись в локоть Пруденс. Две женские фигуры в темных нарядах, под оглушительным полуденным солнцем плыли между чужих могил.

Мы с Кастаном тоже направились к кованым кладбищенским воротам. Лучший друг только поутру вернулся из Гнездича, где его старший брат вступал в должность мэра, и попал аккурат к похоронам.

– До меня доходили странные слухи о том, что якобы смерть Уилборта сорвала вашу с Горским свадьбу на курорте. – Как и следовало ожидать, судебный заступник воспользовался моментом, пока Влад оставил нас на несколько минут, чтобы распорядиться насчет кареты, и устроил допрос.

– Тебе не соврали.

– Ты действительно собираешься за него замуж? – странным голосом произнес Кастан.

– Да, когда подойдет конец траура, – кивнула я и мрачно пошутила: – Если, конечно, больше никто не умрет.

– Анна, я думаю, мне пора тебе выслать кое-какие документы, касающиеся Влада…

– Не утруждайся. Я все знаю. У него такое богатое прошлое, что мне можно не вспоминать свое, на двоих хватит.

Последовала долгая ошарашенная пауза. Я подняла голову и внимательно посмотрела в лицо лучшего друга.

– У меня есть к тебе просьба.

– Составить брачный контракт?

Было глупо огрызаться на ехидное замечание.

– В тот вечер, когда Уилборт напал на меня, он говорил о том, что в доме что-то случилось. «Если ты узнаешь, какая несправедливость случилась с ней, то тоже захочешь подвинуться», – процитировала я слова покойного дядьки. – Помоги мне выяснить, кто такая «она».

– Я попытаюсь навести справки, – согласился Кастан.

Мы шагали между чужих могильных плит и изваяний, изображавших покойных, и от тишины, царившей на кладбище, становилось не по себе. В душной тишине разнесся колокольный клич, распугавший сидевших на ограде ворон.

– Не беспокойся из-за Влада, – произнесла я, беря его под руку. – Откровенно говоря, я считаю, что мы с ним стоим друг друга.

– Анна, что с тобой случилось на курорте? – тихо спросил судебный заступник. – Ты не похожа на себя.

– Ничего не случилось, просто… Мне бы хотелось навсегда забыть некоторые свои воспоминания.


* * *

…На меня наступает тень. Я пячусь спиной, и вдруг нога проваливается в пустоту. Машу руками, пытаясь удержать равновесие, но все равно лечу назад.

Тень вытягивает руку, пытается схватить меня, но лишь успевает дернуть за бусы. Нитка лопается, и в разные стороны фонтаном брызгают ровные крупные жемчужины…

Пробуждаясь от кошмара, я дернулась на кровати и открыла глаза. Снова этот сон, где я бесконечно падала! Он мучил меня с того дня, как мы вернулись в особняк с курорта и привезли с собой в похоронной закрытой карете тело Уилборта.

В спальне потрескивала притушенная магическая лампа. Тусклый свет едва рассеивал темноту. Часы с перламутровым циферблатом, стоявшие на зеркале, отмеряли третий час ночи. Половина кровати Влада пустовала, подушка по-прежнему оставалась непримятой.

Решив, что он лег к себе, я поднялась и тихонечко приоткрыла дверь в смежные покои. Сквозь темноту комнаты было видно, что кровать, застеленная серебристым покрывалом, оставалась нетронутой. Видимо, Влад еще не ложился и по-прежнему работал в кабинете отца.

Вдруг мне пришло в голову, что раньше, пока папа не женился на Еве, заработавшись допоздна, он часто засыпал на кушетке в том самом кабинете, и я приходила в середине ночи, чтобы потушить магические огни. Безусловно, у нас с отцом были непростые отношения, но мы любили друг друга как умели, и внутренне, несмотря на воспоминание, не оставляющее места для вариаций, я не верила, что убила его собственными руками.

В кабинете на первом этаже, как и ожидалось, горел магический кристалл, дверь была приоткрыта, я хотела войти, но вдруг услышала голос Евы:

– Игра зашла слишком далеко, нам пора остановиться.

– Почему ты вообще решила, что я играю? – прозвучал насмешливо-ледяной голос Влада. – Мы в парке развлечений?

Меня словно окатили ледяной водой.

– Ты не слышишь, о чем я говорю тебе? Хватит, прекрати. Ты выиграл – я разрушена и готова броситься в Эльбу от желания вернуть тебя. Теперь остановись.

Надо было немедленно вернуться в спальню и не слушать странный разговор, который я могла просто неверно истолковать, но ноги точно приросли к полу.

– Почему ты молчишь? – вышла из себя Ева. – После стольких лет я, наконец, вернулась, и тебе нечего сказать?

– Спасибо, только вот… – наконец, вымолвил он, и мое сердце разлетелось на мелкие части.

– Только вот что?

– Ты меня больше не задеваешь.

…Рассвет, и комнату заливает жидкий серебристый свет. Влад исчез. В страхе, что он оставил меня одну, а сам уехал, я соскакиваю с кровати, заворачиваю обнаженное тело в простыню и выхожу из спальни.

Он, полностью одетый, стоит у окна ко мне спиной. Руки спрятаны в карманы, жилетка подчеркивает широкие плечи. Мой первый и единственный мужчина потрясающе красив. Сердце сжимается от восторга.

Подхожу сзади, прижимаюсь щекой к его спине, обнимаю руками за пояс. Мгновение, и вдруг он осторожно освобождается из моих объятий.

– Уезжай, Анна.

– Что? – Меня охватывает паника. – Я не понимаю.

– Я хочу, чтобы ты немедленно уехала. Села в проклятую карету и вернулась в Алмерию.

– Но, Влад… – лепечу я, но вдруг меня охватывает ярость: – Ты думаешь, я собираюсь говорить с твоим затылком?

Он поворачивается. Лицо замкнуто, губы сжаты в твердую линию, в глазах – вежливое безразличие. Проклятие, лучше бы он стоял ко мне спиной.

– Зачем ты позволил мне уехать с тобой? Чтобы просто переспать и выгнать? Да, это смешно! Ты не из тех мужчин, кто соблазняет ради удовольствия…

Я замолкаю, вдруг осознавая, что происходит.

– Ты хотел отомстить? Им обоим, отцу и Еве? – Мне вдруг становится смешно. – Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь. Проклятие, скажи мне, что я дура и несу ересь!

Я кричу на него. С ума сойти, впервые в своей жизни я поднимаю на кого-то голос. Его красноречивое молчание лучше любых слов.

Вдруг он выбрасывает вперед руку, хватает меня за лицо и с силой сжимает щеки. Мне больно, на глаза наворачиваются слезы.

– Все верно. Я хотел отомстить, потому что мысль, что она выбрала деньги, вызывает во мне жгучую ненависть к фамилии Вишневские. Я ненавижу вас всех и все, что с вами связано. Ты все еще хочешь оставаться здесь?

Он резко отпускает меня. Размахиваюсь и бью его по щеке сжатым кулаком. На его лице расцветает красный след.

– Нельзя было позволять мне садиться в тот проклятый экипаж. Нельзя было проводить со мной прошлую ночь. Что? Соблазнить и бросить? – У меня вырывается истеричный смешок. – Это просто… нелогично.

– Отчего же?

– Логичнее было бы жениться на мне и добить врагов. Если бы вместо номера в гостином дворе ты привез меня в молельню, то я бы не задумывалась ни секунды перед обрядом венчания. Чего ты добился сейчас?

День за днем я выпускаю на свободу так много злых слов, наполняющих душу, но почему прямо сейчас не могу придумать ничего стоящего?

Разворачиваюсь, направляюсь обратно в спальню, но не выдерживаю и выпаливаю злые слова, хотя понимаю, что они его не заденут.

– Я хочу забыть о тебе как о страшном сне. Забыть и никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не вспоминать. И даже если мы встретимся на улице и я случайно тебя узнаю, то надеюсь, что все равно не смогу вспомнить твое проклятое имя…

Оглохнув от болезненного воспоминания, я развернулась и быстро, пока меня не заметили, направилась к лестнице. Быстро стала подниматься, но на последней ступеньке споткнулась о край ковровой дорожки и с трудом удержала равновесие. От того, что, как в ночном кошмаре, я едва не скатилась с высокой лестницы, меня бросило в жар.

И тут на полу что-то блеснуло. Медленно я протянула дрожащую руку и подняла золотой замочек от украшения. Застежка в форме лилии как две капли воды походила на ту, что держала жемчужное ожерелье, когда-то подаренное Владом.

Сон слился с явью. Что произошло той ночью? Что из того, что я вспомнила, правда, а что являлось плодом фантазии? Мне казалось, что я схожу с ума.

– Анна, почему ты не спишь? – прозвучал из холла удивленный голос Влада. Перешагивая через ступеньку, он бросился ко мне, стремительный и энергичный.

– А где Ева? – растерянно спросила я, и он замер на ступеньках. – Последнее, что я услышала, как ты сказал, что она больше не задевает тебя. Что было дальше?

Он молчал. Пальцы до побелевших костяшек сжимались на перилах. И я понимала, стоять на лестнице, выяснять отношения на весь дом, это было так… неприлично.

– Тебе стоило дослушать, – произнес он, – потому что я сказал, что влюблен в тебя.

Я сжала кулаки и, не оглянувшись, спросила:

– С каких пор? Когда я бежала к тебе через дождь на омнибусной станции, ты меня любил? Или когда мы были близки в первый раз?

– Нет.

– Тогда с каких пор? Я забыла этот момент?

– В ту ночь, когда я увез тебя из столицы, во сне ты позвала меня по имени, – в его голосе звучал страх, – и я понял, что хочу удавиться от мысли, что сделал с тобой.

– И ты выгнал меня?

– Я не мог допустить, чтобы ты запачкалась еще больше.

– Но я испачкалась настолько, что позволила своему отцу умереть.

– О чем ты говоришь? – Он быстро обошел меня и, сжав плечи, с ошеломлением заглянул в лицо.

– Ты был прав, когда спрашивал, что же я делала прежде, чем бросилась от бессильного гнева в Эльбу. Я вспомнила, и оказалось, что злодей все время находился под носом. Я потратила кучу времени, вычисляя его, а он смотрел на меня из зеркала. Так ответьте мне, суним Горский, как я могу простить вас, если сама не имею права на прощение?

В испуганной тишине мы смотрели глаза в глаза. Вряд ли мы смогли бы встретиться случайно на улице и полюбить друг друга просто так, без причины. Мы всегда жили на разных планетах, вращавшихся на разных орбитах.

– Как скажешь, – прошептал он, не пытаясь спорить.

Прежде чем уехать под утро, Влад тихо вошел в мои покои. На столе он оставил разорванный на две равные части контракт.


* * *

В кабинете Кастана творился настоящий хаос. Казалось, что судебный заступник решил затеять ремонт. Гравюры, висевшие в рамках, были сняты со стен, на диване высились пирамиды каких-то папок, еще не успевших перекочевать в несгораемые сундуки.

– Что происходит? – с удивлением спросила я, оглядывая разруху.

Лучший друг поднялся из-за стола.

– Я отправляю вещи в Гнездич.

– Решил переехать?

Он кивнул и указал на заваленный диван:

– Присаживайся?

Не успел он предложить, как на пол плавно соскользнуло несколько папок.

– Я сяду на стул, – тут же предложила я, устраиваясь на единственном свободном месте для визитеров.

– Извини, что не смог заглянуть в особняк, как видишь… – Он обвел рукой фактически разгромленный кабинет.

– Мне полезно сбежать из дома, – призналась я. – Иногда мне кажется, что я задыхаюсь в его стенах.

– Сегодня днем ко мне пришло странное письмо от сунима Горского, – объявил Кастан. – Он прислал официальный отказ от исполнения контракта и скрепил письмо личной магической печатью. Что случилось?

– Мы решили, что недостаточно хорошо подумали прежде, чем заговорили о брачном обряде, но нас связывал контракт. – Я надеялась, что выглядела столь же небрежной, как и мой тон. – Теперь он разорван без взаимных претензий сторон…

– Ты в порядке? – перебил меня Кастан.

– Я в полном порядке, – солгала я. – Клянусь, я больше не собираюсь топиться и даже не написала в блокнот ни одного слова.

Врушка! С самого утра в своем блокноте сто раз я вывела имя Влад, еще пятьдесят «прощаю» и один раз «скучаю». Очевидно, что суним Горский действовал на меня разрушающе, даже словарный запас в последние недели заметно оскудел.

– Зачем ты хотел меня видеть? – решительно закрыла я тему Влада.

– Ты просила узнать, не случалось ли в доме каких-нибудь скандалов, так вот, я кое-что выяснил. – Кастан вытащил из ящика письменного стола какие-то бумаги. – Сегодня я получил письмо от старого слуги, но не стал передавать его в особняк, потому что Клотильда читает абсолютно все письма, которые приходят в дом.

Видимо, у меня вытянулось лицо, и судебный заступник удивленно изогнул брови:

– Ты не знала? Она обладает очень странным даром узнавать о содержимом закрытого конверта, просто к нему прикоснувшись.

– У Кло есть дар? – изумилась я. – Как ты узнал?

– Случайно ее застал за… Как вы это называете? Ворожбой? С тех пор она меня страшно не любит.

– Мне казалось, что тетка вообще мало кого любит, – фыркнула я, забирая письмо.

– Но меня особенно.

Вскрыв конверт, я вытащила худенькое послание на двух небольших листах. Чтение заняло немного времени. Старый слуга описывал совершенно банальную историю о том, что мой отец сходил налево, и в доме поднялся страшный скандал. Я почувствовала разочарование.

– Эта история не представляет собой ничего особенного, подобное повсеместно происходит в аристократических семьях. Мне неприятно узнать, что отец изменил матери, но его адюльтер никак не объясняет, почему через двадцать два года Уилборт нанял убийцу, чтобы избавиться от меня.

– Мой помощник покопался в архивах и нашел имя женщины, с которой у твоего отца случился роман. Ее имя Агата Зарецкая, и прошлой осенью она умерла от чахотки в Неале.

Услышав знакомую фамилию, я оцепенела.

– Я не верю в совпадения, поэтому уверен, что ее дочь служит помощницей у твоей тетки, – резюмировал Кастан.

На площади ударили в молельный гонг, и звук, призывавший прихожан на молитву в центральный храм, тревожным набатом разрушил воцарившуюся в кабинете тишину.

Перед мысленным взором вдруг промелькнули десятки незначительных на первый взгляд событий. Тетка Клотильда заставляет Пруденс играть на рояле, хотя очевидно, что девушка не обладает слухом и музыка дается ей с огромным трудом. Тетка, одергивающая помощницу, когда та кладет на стол локти, отправляющая ее на курорт в качестве моей дуэньи.

Мы с Пруденс так похожи, что нас обязательно кто-нибудь путает.


* * *

Когда я вышла из кареты перед парадными дверьми в особняк, то меня ждала странность. Обычно, стоило моему экипажу вкатить в ворота, как питбуль на всех парусах рвался к колесам и с бешеным лаем бежал за экипажем до самого дома, но не в этот раз, и внутри шевельнулось беспокойство.

В самом доме царила почти неестественная тишина, магические светильники не горели. Ниши с портретами предков Вишневских утопали в темноте, свет струился лишь через открытую дверь в столовую. Посреди холла стоял дорожный сундук, закрытый на замок. Оставалось непонятным, приехали к нам гости или кто-то, наоборот, уезжал. Звонко хлопнув в ладоши, я оживила магические кристаллы, и помещение озарил яркий свет.

Питбуль валялся перед дверьми в кабинет. В первое мгновение мне почудилось, что пес мертв. Присев рядом с ним, я сняла кружевные перчатки и приложила ладонь к мягкому нежному животу. Сердце билось. Он просто крепко спал, точно опоенный настойкой от бессонницы.

– Я думал, что он сдохнет от «Звездной пыли», но твою тварь не взяла даже магическая дурь, – раздался из кабинета голос Эрика, и у меня вытянулось лицо. Кузен сидел за столом отца, развалившись в кресле, и с наслаждением курил, выпуская к потолку ровные колечки дыма.

– Чем тебе не угодил мой пес? – выпрямляясь, ледяным тоном спросила я. – Он нагадил тебе под дверь?

– Он бы не дал санитарам увезти тебя.

Самодовольный вид кузена лучше любых слов говорил, что я попала в большую-большую беду.

– Пару часов назад твоя мачеха, конечно, не по собственной воле, но подписала прошение к Его Высочеству признать тебя невменяемой, моя милая сестрица. Я вызвал лекарскую карету, чтобы отвезти тебя в пансионат. Расскажи, каково это – полностью потерять память?

Я резко развернулась и направилась обратно в холл, но входная дверь оказалась надежно заперта.

– Тебе некуда бежать, – прокомментировал Эрик, следя за моими метаниями. Все комнаты, откуда была возможность попасть к черному входу, были закрыты. – Кстати, у слуг сегодня выходной.

Оставался второй этаж. Подхватив юбки, я стала подниматься по лестнице, а когда добралась до верхней площадки, то столкнулась с теткой. С непроницаемым лицом она перекрыла мне путь. Я попыталась шагнуть влево, она тоже шагнула влево. Дернулась в противоположную сторону – так же поступила Клотильда.

– С дороги, – прошипела я.

Не произнося ни слова, она выставила ладонь и сдула мне в лицо серебристый порошок.

…Выскакиваю из кабинета в холл, бегу на второй этаж. Краем сознания понимаю, что отец мертв уже пару часов, и лекарь вряд ли чем-то ему поможет, но я все равно намерена разбудить Клотильду, чтобы та отправила за семейным профессором.

На верхней площадке лестницы вижу девушку в скромном дорожном платье. Она разглядывает мой портрет, висящий в центре семейной экспозиции. Светлые золотистые волосы собраны в высокую прическу, на локте болтается маленькая сумочка. Я почти уверена, что сошла с ума, ведь незнакомой ниме совершенно нечего делать посреди ночи в особняке.

– Кто вы такая?

Она оборачивается, и я цепенею от ужаса. Девушка похожа на меня, как две капли воды. Люди говорили, что встретить своего двойника – к скорой смерти, и мне страшно до тошноты.

В этот момент на улице грохочет такой силы гром, что в старом особняке звенят стекла.

– Ух, ты, – протягивает она. – Мы действительно похожи.

– Ты нереальная, – шепчу я и пячусь назад. – Тебя нет!

– Сомневаешься? Хочешь потрогать меня? – Она протягивает руку, и я отшатываюсь.

Неожиданно нога проваливается в пустоту. Заваливаясь назад, я машу руками, пытаюсь сохранить равновесие. Девушка протягивает руку, чтобы помочь мне устоять, но цепляется за бусы. Нитка лопается, в разные стороны брызгают ровные крупные жемчужины, а я кубарем лечу вниз…

Кто-то неумело играл на фортепьяно нестройную гамму, не выдерживал ритм, сбивался то на пятой, то на шестой ноте. В детстве я много часов провела за ненавистным инструментом и могла легко определить, что человек, терзавший клавиши, был безнадежно бездарен, прямо как я сама.

С трудом, но мне удалось разлепить тяжелые веки. Голова трещала, перед глазами плыло. Женская фигура, сидящая на пуфе у старого рояля, казалась плодом больной фантазии. Мы находились в моей девичьей спальне, и светлые стены, игрушки, книги – все плыло, словно в тумане.

Я попыталась пошевелиться, и подо мной заскрипела кровать. Девушка оглянулась.

– Ты очнулась? – произнесла незнакомка голосом Пруденс.

Она хлопнула крышкой инструмента, и звук отдался в голове болезненным уколом. Она присела рядом со мной. Никак не удавалось сосредоточиться на ее лице.

– Никогда не видела, чтобы кто-то так быстро перебарывал «Звездную пыль». Может, потому что у тебя есть магический дар?

Наконец, мне удалось сфокусироваться. Пруденс походила на меня, как две капли воды, словно одурманенная магической дрянью, я смотрела в собственное отражение в зеркале. Туго соображая, я протянула дрожащую руку, чтобы потрогать двойника и осознать, что не нахожусь в наркотическом бреду. Она перехватила меня за запястье.

– Ты маскируешься под меня? – собственный хриплый голос показался чужим.

– На самом деле, это мое настоящее лицо. Я не стала надевать кристалл, от маскирующей магии ужасно кожа чешется. Потерпишь меня такой?

Во рту стояла сухость, как при похмелье. Начиная приходить в себя, я попыталась сесть, но комната перед глазами сделала стремительное пике, к горлу подкатил тошнотворный комок, и мне пришлось плюхнуться обратно.

– Знаешь, что меня взбесило больше всего, когда ты вернулась? Ты не спросила моего имени. Это был как плевок в лицо. Я страшно разозлилась, но кто же тогда знал, что ты просто потеряла память и шифровалась? Надо сказать, когда ты летела с лестницы в ту ночь, то я думала, что тебе конец, но ты выжила. С ума сойти, ты выжила даже тогда, когда мы скинули тебя в Эльбу! А… – Она задумалась на секунду. – Ты, наверное, хочешь знать всю историю сначала? Прошлой зимой я увидела в окне портняжной лавки своего двойника. Смешно, но ты меня даже не заметила, так что миг, когда моя жизнь полностью перевернулась, никак не повлиял на тебя. Тогда я наняла частного дознавателя, даже денег для этого заняла у Зигмунда Панфри. Спасибо, что заплатила долг, сестренка, это оказалось кстати. Так вот, мне удалось выяснить, что у меня есть близняшка, живущая в огромном особняке с неприлично богатым отцом. Оказывается, родители нас поделили. Папа забрал одну, а маме осталась другая. Всем досталось по ребенку, все счастливы, но это ведь ужасно несправедливо, не находишь? Почему именно меня оставили в нищем бараке, а тебя вырастили в богатом доме. Чем я была хуже тебя?

– Ничем, – прохрипела я, и собственный голос показался скрипучим и чужим.

– Вот именно, тебе повезло чуточку больше. Может быть, ты умела очаровательно улыбаться, лежа в колыбельке? И поэтому жена нашего отца выбрала именно тебя, а не меня. А может, ты лежала ближе к окну?

Действие ядовитого порошка проходило. Туманная голова прояснялась, тело возвращало послушность, но я делала вид, что все еще не могла пошевелить даже мизинцем.

– И тогда я решила, что несправедливость должна быть исправлена. Явилась к нашему папане, но тут меня ждал сюрприз. – Пруденс хохотнула. – Он не знал о моем существовании! Представляешь? Он не догадывался, что ты дочь его любовницы и, похоже, сильно испугался, поэтому с ним случился удар. Я испугалась, что меня обвинят в убийстве и повесят на Тюремной площади, но, к счастью, он всю жизнь третировал родственников. Они не просили многого, просто хотели честно поделить наследство, всем по равной доле, а потому без колебаний помогли мне. Было решено объявить меня дочерью Валентина сразу после твоих похорон, но ты каким-то образом выжила, а когда вернулась в дом, то все пошло наперекосяк. Я ужасно разозлилась! На том проклятом приеме мне хотелось объявить всем, кем я являюсь на самом деле, но наш с Клотильдой спор услышала эта странная Глэдис. Совершенно безобидная тетка, но ее пришлось убрать. Потом выяснилось, что Уилборт на пьяную голову нанял какого-то мутного типа, чтобы тот по-тихому избавился от тебя. Для нас глупость дядьки стала огромным сюрпризом. Ты выставила его из дома, и беднягу так накрыла совесть, что он приехал на курорт, чтобы покаяться. Как понимаешь, оставить его в живых было просто невозможно. Эрик раскопал правду о твоей болезни, а ты выгнала своего женишка и развязала нам руки.

– Пруденс, – произнесла я ровным голосом, – ты знаешь, что исповедоваться перед собственной жертвой – это к петле?

В следующий момент я ударила ее в лицо, сильно, резко. Прикосновение вызвало в голове смутное воспоминание, связанное с новоявленной сестрицей. Она взвизгнула от неожиданности, растянулась на полу и схватилась за расквашенный нос. Вскочив с кровати, я вдруг поплыла, перевернула столик, стараясь сохранить равновесие. Ноги плохо слушались, пол качался. Надо было бежать, коль сумела огорошить противника, да только прыткости не хватало.

– Не уйдешь, тварь! – взвизгнула у меня за спиной сестрица и вцепилась мне в волосы. От боли я вскрикнула, начала изгибаться, пытаясь сохранить копну целенькой.

– Эрик! – орала Пруденс. – Она хочет убежать!

Но в стену комнаты много лет назад вживили кристалл для звуконепроницаемости, чтобы я не терзала уши домашних отвратительной игрой. Так что кричать она могла сколько угодно.

Мы сцепились, как кошки, шипя, драли друг друга за волосы, дергали и старались вырвать пряди. Наконец, мне удалось изловчиться и со всей силы жахнуть каблуком обманщице по пальцам ноги. Подкованная набойка легко пробила тонкую домашнюю туфлю. Сестрица странно крякнула и, скривившись от боли, разжала руки. Пока она, становясь бордового цвета, прыгала на одной ноге, я подхватила юбки и дала деру.

Надо было бежать к лестнице для прислуги, но в панике я снова, как много раз после потери памяти, перепутала право и лево. Только ошибку обнаружила, когда на всех парусах выскочила к центральной лестнице. Замерла в нерешительности, теряя драгоценное время, и тут Пруденс схватила меня за шиворот.

– Она сбегает! – завопила сестрица.

В холл выскочил Эрик. Увидев, что мы боремся на верхней площадке, он бросился на подмогу подельнице. Охваченная ужасом быть пойманной, я резко навалилась на злодейку. Вдруг неловко споткнувшись, она стала терять равновесие, замахала руками, отпуская меня, но все равно с тоненьким визгом кубарем покатилась вниз и затихла у подножия лестницы.

Подхватив юбки, я ринулась обратно в коридор.

– Стой! – крикнул Эрик, присовокупив сочное ругательство.

Миновав длинный коридор, я выскочила к лестнице, какой обычно пользовалась прислуга. От короткого хлопка вспыхнула пара тусклых светильников, и я сбежала вниз, к черному входу, но дверь оказалась запертой. Я попробовала ее толкнуть плечом, покрутила ручку и различила шаги. Оказалось, что Эрик не стал помогать раненой подельнице, а предпочел броситься вдогонку мне.

Не придумав ничего изящнее, я заскочила в кухню, схватила с крючка над кухонным прилавком сковородку и спряталась у двери. Приготовившись к удару, я старалась не дышать, чтобы не пропустить момент, когда он окажется близко. Но Эрик облегчил мне задачу, выходя в столовую, он пропел:

– Ку-ку, кузина. Ты где?

В следующий миг на его голову опустилась тяжелая сковорода с жирным, не соскобленным днищем. Странно хлюпнув, он вжал голову в плечи, сочно ругнулся и рухнул лицом вниз на паркет. Мне надо было убегать из дома, пока он не пришел в чувство.

Когда я выбралась из синей гостиной в холл, то обнаружила Клотильду, сидевшую на нижней ступеньке лестницы. У ее ног, неестественно выставив руку, лежала Пруденс. Глаза были закрыты, из уголка рта тянулась тонкая кровавая полоска. Сестра была мертва. Похоже, она свернула шею, когда летела с лестницы.

Не произнося ни слова, я протянула руку, требуя от тетки отдать ключи от входной двери.

– Я не собираюсь просить прощения, – заявила она, вручая мне тяжелую связку ключей от всех дверей дома.

– Ты как Эрик. Тоже вечно ставишь не на ту собаку.

В тишине дома раздавались странные приглушенные звуки. Казалось, кого-то закрыли в чулане, и пленник умолял его выпустить. Неожиданно я догадалась, что возня и неразборчивые, скраденные толстыми стенками звуки доносятся из большого дорожного сундука, стоявшего посреди помещения.

Родственнички Вишневские запихнули Еву вместо багажа и собирались выбросить в реку. План так себе, откровенно говоря, ведь топить они все равно не умели, даже мне удалось выжить.

Не справившись с соблазном подольше помучить мачеху, я прошла мимо сундука и, отчаянно гремя связкой, отворила входную дверь…


* * *

День выдался отменный, теплый и солнечный. Высокое бледное небо не пятнало ни единого облачка. Сухой воздух пах кострами, под ногами успокоительно шелестели опавшие листья. Прогуливаться в такую погоду по аллее, засыпанной листвой, было неподдельным удовольствием.

Правда, наслаждение прогулка доставляла, если не приходилось на себе тащить тяжеленный дорожный сундук с вещами, а аллея не взбегала на крутой холм. Из нас троих, меня, Глэдис и Собаки, веселился только обряженный в кожаный намордник питбуль.

– Нима Анна, со всей ответственностью вам заявляю, что благородным нимам таскать на закорках сундуки – неприлично! – пыхтела Глэдис, обливаясь потом под своей половиной поклажи. Под мышкой она умудрялась держать длинный зонтик.

– Если бы ты не взяла зонтик, то нам было бы легче, – задыхаясь, отозвалась я, хотя очень хотела сказать, что дуэнье не стоило обзывать возницу, разозлившегося до такой степени, что в холм мы тащили вещи собственными рученьками, схватившись за сундук с двух сторон.

– А вы взяли собаку!

– Собака – мой личный страж.

– А мой личный страж – зонтик. Он гораздо полезнее вашего… монстра.

– Это еще чем? – обиделась я.

– Зонтиком можно не только от воров отбиваться, но и от дождя прятаться! А ваш пес только местных кур гонять может! Никакой пользы.

Тут питбуль с бешеным лаем кинулся на кошку, рисково высунувшую на улицу хвост. Он помчался в нашу сторону, по касательной задел Глэдис, и та зашаталась. Ее угол сундука рухнул на землю. Мне тоже пришлось отпустить тяжелую поклажу.

Мы уселись на резную крышку с металлическими уголками.

– Привал! – объявила я.

– Думаете, он не отправит нас взашей? – скептически уточнила дуэнья, намекая на Влада, не ответившего на мое жалобное письмо приютить меня, пока особняк Вишневских атакуют газетчики. Хотя не надо было обладать дедуктивным мышлением, что я искала благовидный предлог, чтобы помириться, и многозначительное молчание Влада приводило меня в панику.

– Не переживай, Глэдис, я буду давить на жалость, – пообещала я. – Ты говорила, что этот способ эффективнее, чем соблазнение.

Город содрогался из-за суда над родственниками Вишневскими, пытавшимися сжить со света единственную Наследницу, так что я находилась в эпицентре оглушительного скандала.

Наконец, мы дотащили багаж до знакомых ворот.

– Я зайду первая, потом ты с Собакой, а дальше уже про сундук объявим, – предложила я.

– Мне кажется, в нашем составе он не пустит нас и на порог. Надо кого-то оставить.

– Хорошо, меня мы оставить не можем, тебя – тоже, ты предлагаешь Собаку отправить обратно в конюшню?

– Заметьте, это ваш план, но он мне нравится.

Не успела я потянуть калитку, как она распахнулась, и перед нами вырос Влад. При его появлении сердце ухнуло в пятки.

Он ошарашенно разглядывал меня, словно не верил, что я действительно приехала к его дому да еще с дуэньей и псом. Это была заявка на совместное будущее.

– Анна? – произнес он со знакомыми вкрадчивыми интонациями.

– Влад?

Примолкнув, мы жадно разглядывали друг друга. Пять седмиц назад я его бросила, и не было ни одной секунды, чтобы я не пожалела об этом своем решении. Он приходил на суд, смотрел на меня из зрительного зала. Он встречался мне на улице, проходил мимо, не здороваясь и не вступая в разговоры. Он умел соблазнять, но ждал, когда я соберу сундук с вещами, прихвачу с собой дуэнью, пса и зонтик и приду к нему. Сейчас я была здесь.

– Молодые люди, так смотреть друг на друга посреди улицы – неприлично, – фыркнула Глэдис и, потеснив Влада, прошла во двор. – Какой неприлично запущенный двор!

Следом за дуэньей проник питбуль, и ему было абсолютно наплевать, что происходило во дворе, лишь бы сняли намордник, а еще покормили.

– Заходишь, – изогнул Влад брови.

– Захожу.

Какое счастье, что мне не пришлось давить на жалость. Вдруг бы выяснилось, что соблазнение у меня выходит ловчее?

1

Гравират – устройство для получения и гравировки неподвижных изображений материальных объектов на слюдяной пластине при помощи магического кристалла.

2

Эльба – название реки, разделяющей город Алмерия на две равные доли, восточную и западную.

3

Гнездич – второй по величине город Алмерии, его называют культурной столицей королевства, что не мешает столичным снобам называть его жителей «провинциалами». Действие романа «Бесстрашная» разворачивается в Гнездиче.

4

Горловая жаба (уст.) – гнойная ангина.

5

Имеется в виду присказка, что при рождении Святые Угодники целуют младенцев. Считается, что умный человек был одарен поцелуем в лоб, красивый – в глаза. Люди, успешные в ремесле, якобы получили поцелуй в ладони.


Купить книгу "Наследница" Ефиминюк Марина

home | my bookshelf | | Наследница |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 19
Средний рейтинг 4.2 из 5



Оцените эту книгу