Book: Наш испорченный герой. Встреча с братом



Наш испорченный герой. Встреча с братом

Ли Мун Ёль

ПОВЕСТИ

От переводчика

Ли Мун Ёль (род. в 1948 г.) — один из самых известных современных южнокорейских прозаиков. Со времени его дебюта в конце 1970-х годов и вплоть до сегодняшнего дня его книги встречают теплый приём и у критики, и у широкого круга читателей на его родине, а в последнее десятилетие — и далеко за её пределами. В настоящее время произведения Ли Мун Ёля переведены на восемь европейских и азиатских языков, он лауреат многочисленных премий. Однако счастье далеко не всегда улыбалось этому человеку. Автобиографическая повесть «Встреча с братом», помещённая в этот сборник, рассказывает о тяжёлом детстве и безрадостной юности, которые выпали на долю будущего писателя. Когда его отец, убеждённый коммунист, после Корейской войны бежал на Север, в КНДР, всей семье и самому Мун Ёлю пришлось вытерпеть не только нищету и голод, но и остракизм общества, и полицейские преследования. Сейчас Ли Мун Ёль — автор шестнадцати романов, некоторые из которых были изданы миллионными тиражами и быстро распроданы, и более чем пятидесяти повестей и рассказов. Кроме того, он издал два сборника публицистики, а также много занимается переводами классической китайской литературы. Круг его тем очень широк: он пишет о соотношении западной и восточной культур, о смысле истории, даёт сатирические зарисовки современных нравов. Писатель часто пользуется аллегорическим методом: так, за перипетиями школьной истории в повести «Наш испорченный герой», опубликованной в этом сборнике, читатель легко различит другую, вечную историю борьбы демократии и авторитаризма.

Для первого в России сборника переводов сам автор выбрал те повести, по которым российский читатель сможет многое узнать о быте, нравах и истории далёкой страны.

Чжон Мак Лэ, профессор русского языка и литературы университета Кемён, Южная Корея

Наш испорченный герой

Наш испорченный герой. Встреча с братом

Прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как я окончил школу, но всякий раз, когда я вспоминаю ту битву, которую вел школьником в одиночку целых полгода, меня охватывает всё то же мрачное отчаяние, что и тогда, в детстве. Мне иногда кажется, что мы всю жизнь ведём подобные битвы — по крайней мере, я чувствую, что для меня она ещё не закончена.

В тот год, в середине марта, когда правительство, сформированное Либеральной партией, держалось у власти последние дни, я должен был оставить отличную школу в Сеуле, которой гордился, и перейти в её жалкое подобие в маленьком провинциальном городишке. Нашей семье пришлось переехать туда из-за того, что мой отец, государственный служащий, запутался в интригах в своём департаменте и потерял место. Мне было двенадцать лет, и я только что перешёл в пятый класс[1].

Когда мама впервые привела меня в эту школу, я сразу понял, что это совсем не то, что было раньше. Я привык к новеньким школьным зданиям, которые окружали трехэтажный главный корпус из красного кирпича, а тут был старый, обшарпанный дом, построенный в японском стиле во времена оккупации, с отштукатуренным фасадом и обшарпанными просмолёнными классными досками. Всё это ввергло меня в какое-то мелодраматическое разочарование, я чувствовал себя принцем в изгнании. Да что там говорить о высоте и красоте домов. Достаточно сказать, что в сеульской школе на каждой ступени было 16 параллельных классов, а тут только шесть — одно это заставляло меня свысока смотреть на новое место. К тому же у нас мальчики и девочки учились вместе, а тут они были строго разделены — совсем по-деревенски.

Настроение у меня окончательно испортилось, когда я заглянул в учительскую. В моей старой школе, одной из лучших в Сеуле, учительская была огромная, сияющая, а учителя — все как один хорошо одетые и жизнерадостные. А тут она была размером с классную комнату, а вместо учителей в ней сидели квёлые, потрёпанные деревенские дяденьки, дымившие, как паровозы.

Мой будущий классный руководитель, увидев нас с мамой, подошёл познакомиться. Он меня тоже разочаровал. Уж если не судьба, чтобы меня учила красивая и добрая женщина, то хоть бы это был деликатный, элегантный учитель с мягким голосом… А у этого я увидел на рукаве пиджака белое пятно от рисовой водки — и сразу понял, что он такое. Волосы у него торчали в разные стороны: он их не причёсывал, а только смазывал маслом. И было не очень понятно, умывался он сегодня утром или нет. Был он рассеянный и то, что говорила ему моя мама, судя по всему, совсем не слушал. Да, знать, что вот такой дядя будет твоим учителем, — это разочарование трудно описать. Уже тогда у меня зародилось предчувствие всех тех неприятностей, которых мне пришлось вдоволь нахлебаться в следующем году.

Начались эти неприятности очень скоро — как только меня ввели в класс.

— К нам перевели нового ученика. Его зовут Хан Пёнг Тэ. Надеюсь, вы с ним поладите.

Вот и всё представление. Сказав эту фразу, учитель указал мне на свободное место в последнем ряду и сразу приступил к уроку. Я с горечью вспомнил, как вежливо и долго сеульские учителя представляли классу новых учеников, расписывая все их достоинства — так, что даже вгоняли их в краску. Он не обязан был давать мне подробную характеристику, но он мог, по крайней мере, рассказать ребятам хоть что-то из того, что он обо мне знал. На первых порах это помогло бы мне наладить с ними отношения.

А ведь было кое-что достойное упоминания. Во-первых, успеваемость. Я, может быть, и не так часто бывал первым, но всё-таки в сильной сеульской школе я входил в число пяти лучших в своём классе. И я этим гордился, там это было важно и для учителей, и для учеников. А ещё я очень хорошо рисовал. Ну, не так хорошо, чтобы выиграть национальный конкурс детского рисунка, но достаточно хорошо: я получил награды на нескольких сеульских конкурсах. Мама рассказала учителю и об отметках, и о таланте художника, но он всё пропустил мимо ушей. Ну и, конечно, важно было сказать про моего отца. Отец хоть и потерпел фиаско в Сеуле, да ещё такое, что пришлось переехать аж сюда, но всё-таки оставался в числе самых высоких чиновников в этом городке.

Увы, ученики были здесь под стать учителям. В Сеуле, если появлялся новенький, на первой же перемене все его окружали и начинали расспрашивать обо всём на свете: как ты учишься, силён ли ты, богатые ли у тебя родители — и так далее, в общем, то, что называется, прощупывали новичка. Но мои новые одноклассники, как и учитель, ничем этим не интересовались. Первое время они стояли поодаль, поглядывая на меня, и только на большой перемене, во время обеда, кое-кто стал подходить, и то только для того, чтобы спросить: «А ты катался на трамвае?», «А ты видел Южные Ворота?» — и всё такое. Единственное, чему они завидовали, — это были мои школьные принадлежности: ни у кого больше не было таких отличных вещей.

Прошло уже почти тридцать лет, я многое забыл, но одна картина так и стоит перед моими глазами — это первая встреча с Ом Сок Дэ.

— А ну-ка, разойдись!

Ребята как раз окружили меня, задавая те самые вопросы про трамвай, когда позади них раздался этот негромкий голос. Голос был совсем взрослый, так что я подумал: не вернулся ли учитель? Они вздрогнули и быстро расступились. Я в сильном удивлении повернулся и увидел парня, основательно усевшегося на последней парте в среднем ряду. Он смотрел на нас довольно миролюбиво.

В классе мы провели только час, но этого парня я уже заметил. Когда учитель вошёл, он крикнул: «Внимание! Встать!» — так что я понял, что он здесь староста. Но почему я сразу отличил его от всех ребят в классе — а их было не меньше шестидесяти, — это потому, что он был на целую голову выше остальных. И ещё глаза у него горели так, что просто прожигали тебя насквозь.

— Как, говоришь, тебя зовут? Хан Пёнг Тэ? Ну-ка, подойди сюда.

Говорил он негромко, но очень уверенно. И этого было достаточно: он не пошевельнул и пальцем, а я почувствовал, что какая-то сила поднимает меня вверх, так странно действовали на меня его глаза. Но я сдержался и не стал подниматься: сказалась сообразительность сеульца. Вот мой первый бой, подумал я и, поняв это, сразу решил держаться до конца. Если я с самого начала покажу, что я — лёгкая добыча, то жизнь здесь станет нелёгкой. А то, что все ему так безоговорочно подчинились, подсказывало мне, что вести себя надо вызывающе.

— Чего тебе? — дерзко спросил я, подтягивая свой животик.

Он только презрительно усмехнулся.

— Хочу тебя кое о чём спросить, — ответил он.

— Хочешь спросить — иди сюда сам.

— Чего? — Он даже прищурился от удивления, словно впервые такое слышал. Потом снова презрительно усмехнулся, но ничего больше не сказал, а только спокойно смотрел на меня.

Его глаза действовали на меня так сильно, что я с трудом выдерживал этот взгляд. Но я уже сделал решительный шаг. И это тоже бой, думал я, стараясь не подавать виду. Двое здоровых ребят, сидевших рядом с ним, поднялись и направились ко мне.

— А ну, встань!

Вид у них был опасный, такие могли ударить в любой момент. Как ни крути, я бы не справился даже с одним из них. Тут я почувствовал, что стою на ногах. Это один из парней сгрёб меня за воротник и гаркнул:

— Ты что, не понял? Ом Сок Дэ велел тебе подойти. Староста класса.

Так я впервые услышал это имя — Ом Сок Дэ, и оно сразу впечаталось в мою память, видимо из-за странного тона, которым этот парень его произнёс. Он говорил так, словно это было имя какого-то короля, кому повиновение и почёт подобали сами собой. И это снова заставило меня съёжиться, я ничего не мог с собой поделать. Сотня глаз следила за мной.

— А вы кто такие?

— Я отвечаю за спорт, а он — за чистоту в классе.

— Ну а от меня вы чего хотите?

— Наш староста, Ом Сок Дэ, велел тебе подойти к нему.

Значит, уже второй раз я услышал, что его зовут Ом Сок Дэ, что он староста класса и что именно по этой причине мне следовало предстать пред его очи и ждать приказаний. Я был совсем подавлен.

В Сеуле я привык к тому, что староста вовсе не обязательно самый здоровый парень в классе. Иногда старостой назначали того, у кого были богатые родители, иногда — того, кто был силён в спорте и потому пользовался авторитетом, но чаще, кому быть старостой и его помощником, решали по успеваемости. Должность эта, помимо некоторого престижа, предполагала ещё и то, что староста будет посредником между нами и классным руководителем. Но даже в тех редких случаях, когда староста оказывался самым сильным, он никогда не использовал свою силу для того, чтобы давить других и превращать их в своих прислужников. Этого не могло быть просто потому, что старосту переизбирали, и такого диктатора ребята долго терпеть бы не стали. Но тут, видимо, староста был другого сорта.

— Ну и что? Значит, если староста зовёт, надо бежать к нему и ждать приказа? — спросил я, занимая последнюю линию обороны с решимостью настоящего сеульца.

Того, что произошло дальше, я даже не понял. Не успел я договорить, как все, кто смотрел на нас, расхохотались. Они ржали в шестьдесят глоток — в том числе и те, с кем я имел весь этот тяжкий разговор, и сам Ом Сок Дэ. Ржали так, словно я сморозил редкую чушь. Я поначалу совсем растерялся, а когда более-менее взял себя в руки, то попытался сообразить: что же я сказал такого весёлого? В этот момент тот парень, который отвечал за чистоту в классе, перестал наконец хохотать и спросил:

— Ты что, хочешь сказать, что если тебя зовет староста, то можно не подойти? Да ты в какую школу ходил? Где это было? Может, у вас там не было старост?

Тут у меня случилось нечто вроде помрачения сознания. Мне вдруг показалось, что я делаю что-то совсем дикое: отказываюсь выходить к доске, когда меня вызывает учитель. Взрывы хохота всё ещё продолжались. Я нерешительно подошел к Ом Сок Дэ, и он сразу сменил свой громогласный смех на благожелательную улыбку.

— Ну что, разве трудно подойти на минутку? — мягко спросил он.

Я был так тронут его вежливостью, что меня подмывало вместо ответа подскочить, качая при этом головой. Но я был всё же настороже, хотя враждебность уже утекла куда-то на самое дно сознания. Эта настороженная враждебность не позволяла мне ронять достоинство.

Ом Сок Дэ был, конечно, человеком незаурядным. Сначала он мигом погасил мою злобу за то, что меня привели к нему насильно, а затем ещё и компенсировал мою обиду за то, что меня тут не представили в полной красе:

— В какую школу, ты говоришь, ходил в Сеуле? Большая это школа? У, какая здоровая! С нашей-то не сравнить, как ты думаешь?

Задавая эти вопросы, он давал мне отличную возможность похвастать своей сеульской школой. Я рассказал, что там было двадцать параллельных классов, что школа существовала уже шестьдесят лет, что в этом году после вступительных экзаменов около девяноста выпускников поступили в знаменитую школу высшей ступени Кёнги.

— А какие оценки у тебя были? На каком месте ты был по успеваемости? А что ещё ты умеешь делать? — спрашивал он, давая мне возможность хвастать.

И я хвастал: в четвёртом классе я завоевал диплом первой степени по корейскому языку (наша школа тогда проводила соревнования по каждому предмету), а год назад выиграл главный приз на конкурсе детского рисунка во дворце Кёнбок.

Но это было ещё не всё. Казалось, Сок Дэ читал мои мысли. Он спросил меня о том, где работает мой отец и о наших семейных делах. В результате я, безо всякого риска показаться хвастуном, смог объявить, что мой отец по рангу — следующий за главой районной администрации и что мы живём так богато, что у нас дома есть радио и трое часов, а одни из них даже с маятником.

— Ну хорошо… Что ж, посмотрим…

Сок Дэ сложил руки на груди и задумался — как взрослый. Потом он указал на парту, стоявшую перед ним.

— Ты будешь сидеть здесь, — приказал он. — Вот твоё место.

Я был слегка ошарашен.

— Учитель сказал, чтобы я сел вон там, сзади, — ответил я, снова припомнив, как обстояло с этими делами в Сеуле, только теперь уже не с таким боевым задором, как недавно. Сок Дэ пропустил мои слова мимо ушей, словно и не слышал.

— Эй, Ким Ёнг Су, поменяйся-ка местами с новеньким.

Тот, к кому он обращался, ни слова не говоря, стал укладывать вещи в портфель. Такая овечья покорность заставила меня опять призадуматься: подчиниться или нет? Но, сообразив, что любое колебание тут примут за бунт, я молча двинулся к своему новому месту.

В этот день было ещё по крайней мере два случая, когда я у меня глаза вылезали на лоб. Первый произошёл за обедом. Как только наш разговор с Сок Дэ закончился, он выставил на парту свою коробку с обедом. Это был сигнал остальным — все полезли за своими коробками. При этом пятеро или шестеро тут же понесли старосте дань. Перед ним ложились на парту бататы, яйца, жареные орехи, яблоки и тому подобное. Процессию замыкал парень, нёсший воду в фарфоровой чашке, которую он почтительно поставил перед повелителем. Все вели себя так, как будто приехали на пикник и выказывали уважение учителю. Сок Дэ принимал всё это без единого слова благодарности, как будто так и должно было быть. Разве что слегка улыбнулся тому, кто принёс яйца.

Второй случай произошёл на перемене после пятого урока. Двое, сидевшие недалеко от меня, подрались, и одному из них расквасили нос. Те, кто наблюдал за дракой, тут же кинулись искать старосту. Это напомнило мне, как в Сеуле ребята, если что не так, сразу бежали к учителю. Сок Дэ явился и управился с делом не хуже взрослых. Он достал из аптечки кусок ваты, заткнул парню ноздри, потом велел сесть и откинуть голову назад. Дальше он пару раз несильно ударил по лицу виновника происшествия, приказал ему взойти на помост перед доской, встать на колени и поднять руки вверх. Оба драчуна повиновались указаниям Сок Дэ спокойно, как будто это было в порядке вещей. Ещё более странным было поведение нашего классного, когда он пришёл на шестой урок. Молча выслушав рапорт Сок Дэ, он взял указку и несколько раз сильно ударил по ладоням правонарушителя. Тем самым он одобрил — причём гораздо убедительнее, чем любыми словами, — то, что мне казалось вопиющим произволом со стороны старосты.

Придя домой из школы, я попытался всё припомнить и обдумать. Как быть, как себя вести? Голова была как в тумане, мысли парализованы — всё оттого, что перемена обстановки оказалась такой резкой, а порядок — таким суровым. Я был подавлен, всё было смутно, думать я не мог.

В двенадцать лет судят обо всём ещё по-детски, да и сосредоточиться было трудно, потому что недавние события кружились в моей голове, как карусель. Но всё же я чувствовал, что не смогу смириться с этой школой и её порядками. Тут нарушались принципы, к которым я шёл всю жизнь: говоря взрослым языком, принципы разума и свободы. Ничего особо страшного ещё не произошло, но было совершенно ясно: если я смирюсь, то придётся терпеть насилие и забыть о разуме. Мне казалось, что сама судьба составила против меня некий план и теперь неумолимо его воплощала.



Но в то же время и перспектива борьбы казалась совсем безрадостной. Я с тоской думал, с чего начать, с кем мне следует бороться, как всё это делать… Было ясно одно: всё здесь неправильно. Если опять сказать по-взрослому, здесь правила вопиющая несправедливость, неразумная и жестокая. И нельзя было ждать от меня в моём возрасте ни полного понимания, ни адекватной реакции. Честно говоря, даже сейчас, в сорок с лишним лет, я не очень знаю, как справляться с такими вещами.

Старшего брата у меня не было, и потому пришлось всю эту жуткую историю рассказать отцу. Я решил описать всё, что мне пришлось вытерпеть за этот день от Сок Дэ, и спросить, что делать дальше. Но реакция отца была неожиданной. Я ещё не успел окончить свой рассказ о странном старосте и только собирался попросить совета, как отец прервал меня.

— А в этом парне что-то есть, — сказал он не без интереса. — Как, ты говоришь, его зовут? Да-а… Если он уже сейчас такой, то в будущем он далеко пойдёт.

Видимо, отец не видел во всём этом никакой несправедливости. Я вышел из себя и стал объяснять, что такое староста в сеульской школе. Я говорил о том, как там всё решается разумно, путём выборов, и никто не ограничивает свободу учеников. Но для отца, похоже, моя приверженность разуму и свободе была всего лишь признаком слабости.

— Ну что ты за слабак! Почему ты всегда должен быть в стаде? А почему бы тебе самому не стать старостой? Плохо бы тебе было, а? У тебя перед глазами пример того, каким должен быть настоящий староста.

И он продолжал в таком духе, упирая на мои шансы занять место Ом Сок Дэ. Он считал, что нечего сетовать ни на атмосферу, которая сложилась в классе, ни на систему, которая её создала, ни на тех, кто этой системой управляет.

Бедный папа! Теперь-то я понимаю его. Он чувствовал своё горькое унижение и бессилие. Его ведь выставили с тёплого местечка в столичном офисе, и теперь он должен был влачить жизнь начальника отдела районной администрации в провинции. Он полностью зависел от своего усердного начальника, который заставил его буквально прикипеть к рабочему столу, а ведь были времена, когда отцу доводилось приветствовать самого министра, когда тот приходил с инспекцией. Сейчас он, как никогда, должен был чувствовать жажду власти. А ведь раньше он был весьма разумным человеком. Он всегда ругал мою мать, если она путала мои умственные способности со способностью надавать тумаков другим ребятам.

Но в то время я, конечно, не догадывался о подоплёке отцовских слов, так что перемены, произошедшие в нём, ставили меня в полный тупик. Моё смущение было тем большим, что я привык слушаться отца, так же как и учителей. В результате, вместо того чтобы решительно выбрать борьбу за справедливость, я стал сомневаться в том, что столкнулся с несправедливостью, и не мог принять решение — вступать в бой или нет?

Когда я пришёл в школу на следующий день, я стал прикидывать свои шансы стать старостой. Отцовский совет, однако, оказался бесполезным. Мне сказали, что здесь, в отличие от Сеула, где старосту выбирали в начале каждого семестра, никаких выборов не будет до следующей весны. А к тому времени ещё неизвестно, как разделится наш класс. И даже если я пойду на выборы, то у меня не будет никаких шансов — просто потому, что я пришёл в эту школу только в пятом классе. Да если бы я и выиграл: мысль о том, сколько до этого времени я и другие ребята претерпят унижений, была невыносима. К тому же Ом Сок Дэ не стал бы сложа руки дожидаться следующего года, пока я приготовлю своё освобождение.

Наша стычка в первый день хоть и окончилась моей сдачей, но произвела на старосту некоторое впечатление. Он явно насторожился. Уверенности в полной победе у него не было, и он постарался её упрочить на следующий день.

Снова наступило время обеда. Как только я открыл свою коробку, парень, сидевший впереди меня, оглянулся и сказал:

— Сегодня твоя очередь носить воду для Ом Сок Дэ. Принесёшь, а потом будешь обедать.

— Что?! — Я невольно повысил голос.

— Ты что, глухой? Принеси чашку воды. Ты же не хочешь, чтобы наш староста подавился, правильно? Сегодня твоя очередь.

— А кто решает, когда чья очередь? И почему мы должны подносить воду старосте? Он что, учитель или кто? Что у него, рук-ног нет? — Я сильно разозлился и спорил громко, почти кричал.

В Сеуле такое поручение сочли бы тяжким оскорблением. Мне стоило больших усилий, чтобы не сорваться на ругань. Мой отпор застал парня врасплох, он дрогнул. И тут за моей спиной прозвучал знакомый голос старосты:

— Эй, Хан Пёнг Тэ, кончай базар и принеси чашку воды.

В его голосе звучала угроза.

— Не принесу.

Я отвечал твердокаменным голосом, хотя и был совсем вне себя. Он резким движением захлопнул крышку своей коробки и направился ко мне. Лицо у него было очень злое.

— Придётся кое-что тебе показать, секки[2]! — гаркнул он, расширяя глаза и занося кулак. — А ну встань! Ты принесёшь воду?

Было ясно, что он решил заставить меня подчиниться силой. Напуганный этой внезапной вспышкой, — а было похоже, что кулак он поднял не зря, — я вскочил. Но я просто не мог заставить себя сделать то, что он приказывал. После секундной паузы мне в голову пришла хорошая мысль.

— Ладно. Только сначала я спрошу учителя. Спрошу у него, обязан ли ученик носить воду старосте.

Выпалив это, я тут же двинулся к двери. Я отлично понимал, как он дорожит мнением учителя о себе. Но всё-таки я был удивлён получившимся эффектом.

— Стой!

Я не успел пройти и двух шагов, как Сок Дэ остановил меня. Потом он прорычал:

— Ладно. Чёрт с тобой. Не надо мне воды от такого секки.

Казалось, я одержал решительную победу. Но на самом деле это было только начало долгой, утомительной битвы, которая продолжалась ещё шесть месяцев.

Поскольку за последний год Сок Дэ правил классом, не встречая ни малейшего сопротивления, моё поведение его раздражало и провоцировало. Мой поступок был не просто неповиновением — он почувствовал серьёзный вызов. Но в то же время было ясно, что если он решит меня уничтожить, то найдёт для этого сколько угодно способов. Для этого у него была власть старосты, утверждённая учителем, и самые здоровые кулаки во всех пятых классах.

Но вместо того, чтобы в гневе пустить в ход кулаки, он повёл себя спокойно, не выказывая лично ко мне никакой враждебности. Когда он по поручению учителя проверял, сделано ли домашнее задание, или надзирал за уборкой в классе, он никак не выделял меня среди других. Теперь-то я понимаю, что он выказывал зловещее, необыкновенное для подростка самообладание и был очень расчётлив в своих поступках.

Неприятности и несправедливости сыпались на меня со всех сторон — но только не со стороны самого старосты. Ребята, которые в общем-то не были приближёнными Сок Дэ, затевали со мной драки из-за какой-нибудь ерунды. И когда чуть не весь класс ополчался на меня, чтобы задать мне трёпку или высмеять, Сок Дэ рядом никогда не было. Так же обстояло дело, когда они с непонятной враждебностью не принимали меня в свои игры или когда при моём приближении вдруг смолкала оживлённая болтовня. Несомненно, всем этим заправлял Сок Дэ, но его никогда не было видно.

Кроме того, был ещё вопрос информации — очень важный для детей, хотя взрослые считают, что детям это неважно. Например, куда придёт разносчик со своим товаром, где цирк разобьёт свой шатёр, когда на стадионе будет бой быков, когда Культурный Центр будет показывать бесплатное кино на берегу реки — вот такая информация. Меня всегда оставляли в неведении. И Сок Дэ был при этом с виду совершенно ни при чём.

Если Сок Дэ подходил ко мне — то только в роли спасителя, чтобы помочь мне справиться с трудностями. Когда я обливался потом под тяжестью какого-нибудь навалившегося на меня здоровяка, с которым мне было никак не справиться, на сцену являлся Сок Дэ и разнимал дерущихся. А если меня не брали в игры, то Сок Дэ, выдержав время, являлся, и мне дозволялось вступить в игру.

Но его самообладание и какая-то медицинская точность действий уравновешивались моей настороженностью. С самого начала я интуитивно чувствовал невидимую нить, связывавшую преследования со стороны одноклассников и «помощь», которую оказывал Сок Дэ. Я отдавал себе трезвый отчёт, что всё это — грязная игра, затеянная для того, чтобы подчинить меня ему. И в результате, вместо благодарности за спасение, я дрожал от стыда. После каждого подобного случая в моей груди всё сильнее разгоралась ненависть, придавая мне сил для дальнейшей борьбы.

Надо ли говорить, что двенадцатилетний мальчишка представляет любую победу как победу физической силы? Но попросту побороть Сок Дэ было, конечно, невозможно. Он был на голову выше меня и настолько же сильнее. Я слышал, что ему неправильно записали год рождения: он был на самом деле на два-три года старше нас всех. Кроме того, он был лучше всех натренирован в боевых искусствах. Уже к четвёртому классу он был так ловок и смел, что мог победить старшеклассника.

Обдумав всё это, я решил первым делом попытаться вбить клин между Сок Дэ и остальными ребятами в классе, которые все стояли за него горой. Особо выделялись трое или четверо с задних парт — все почти такие же здоровые, как он сам. Я стал искать к ним подходы, думая, что если поссорю их со старостой, то с их помощью сумею ему противостоять. На это я и направил главные усилия. Мне пришлось переносить попрёки матери за то, что я трачу много карманных денег, зато с помощью денег мне удалось на время завоевать расположение этих ребят. Однако все попытки поссорить их с Сок Дэ были тщетны. Всё шло отлично, я понемногу входил к ним в доверие, но стоило мне сказать что-то против Сок Дэ — и лица у них становились каменными, а на следующий день они просто переставали меня замечать. Похоже, страх перед старостой у них был каким-то инстинктивным.

Сейчас мне кажется, что мои неудачи были обусловлены как моими ошибками, так и качествами лидера, которыми обладал Сок Дэ. Дети есть дети, но и у детей есть понятия о том, что взрослые называют свободой и справедливостью. Но, вместо того чтобы увлечь ребят этими великими целями, я оказался в плену своих личных запальчивых чувств. Я потянулся за ближайшей целью. Я был неосторожен и не знал правил той медленной, коварной игры, которую взрослые называют политикой.

Самое сильное поражение в борьбе с Сок Дэ я потерпел в учебе — именно в той области, где я был больше всего уверен в себе. С самого начала я рассчитывал, что своими оценками на экзамене положу Сок Дэ на обе лопатки. Целый месяц я предвкушал экзамен, который должен был состояться в середине апреля. Он давал мне несомненный шанс. Уверенность моя возникла не на пустом месте. Между моей школой в Сеуле и этой оказалась целая пропасть, и потому стать здесь первым учеником было легче лёгкого. К тому же Сок Дэ, по-видимому, не слишком-то был озабочен учёбой. У меня до сих пор сохранилась привычка оценивать людей по их уму — возможно, эта привычка возникла именно тогда.

Я ждал экзамена, считал, сколько дней до него осталось, но, когда он прошёл, результат оказался совершенно неожиданным. К моему удивлению, Сок Дэ набрал средний балл 98,5 и стал первым не только у нас в классе, но и во всех пятых классах. Мой результат — 92,6 — едва позволил мне стать вторым в классе, и при этом я даже не попал в первую десятку в общем зачёте по всем пятым классам. Разница, конечно, была не так велика, как по части кулаков, но всё же я был ему неровня. Результат был ясен, и без толку было думать, что всё это как-то странно, и злиться.

Тем не менее я продолжил безнадёжную борьбу. Меня влекла тёмная, странная сила, природу которой я едва понимал. Я потерпел поражение в драке, в попытке привлечь на свою сторону ребят, в учёбе — везде Сок Дэ был первым. Оставалось ударить по самому слабому месту. Я очень рано усвоил тот приём, который используют взрослые, когда все другие средства не приносят успеха, — компромат.

Я стал подмечать случаи, когда Сок Дэ злоупотреблял властью старосты, чтобы потом всё рассказать нашему классному руководителю. Я знал, что доверие учителя было такой же частью его власти, как его умение драться. Учитель доверял Сок Дэ принимать уборку класса, проверять домашние задания и даже наказывать учеников — и это придавало насилию, творимому старостой, законную силу и позволяло ему безраздельно царить над нами. Я не смог бы объяснить логически, почему это было так, но я был в этом совершенно уверен.

Но раскрыть злоупотребления Сок Дэ оказалось тоже не легко. Я думал так: раз в классе такая подавляющая обстановка, раз у всех такие потерянные лица, то стоит немного копнуть — и все преступления выплывут наружу, кто-нибудь проболтается. Но я не обнаружил никакого криминала. Ну да, он бил и обижал ребят, но почти всегда у него было оправдание, что он действует с одобрения учителя. Он поедал их обеды, отбирал у них разные вещи, но всякий раз ребята добровольно сами тащили ему всё это.

Чем больше я наблюдал за Сок Дэ, тем больше я убеждался в том, что учитель правильно сделал, что передоверил ему все дела. Наш класс под управлением Сок Дэ был образцом для всей школы. Его кулаки были гораздо более эффективным дисциплинарным средством, чем поверхностный контроль дежурного учителя или префекта, которые следили за тем, чтобы школьники не ели конфет или не нарушали других мелких правил. Если Сок Дэ отвечал за уборку, то можно было быть уверенным, что наш класс будет самым чистым в школе и что наша цветочная грядка во дворе будет ослепительно красива. Когда мы под надзором Сок Дэ высаживали деревья, мы занимали первое место в школе. Его командная система делала нас первыми во всём. Стены класса ломились от почётных грамот. Когда он был капитаном, наша команда побеждала любые другие. Проводя свои операции, Сок Дэ как бы подражал любимой стратегии взрослых — «кнута и пряника», и у него всё получалось быстрее и лучше, чем если бы нами руководил сам учитель. Ну и, наконец, хоть это и не главное, держа все пятые классы под контролем при помощи своих кулаков, он поставил дело так, что никто из параллельных классов не смел и пальцем тронуть кого-нибудь из наших. И это тоже должно было быть по душе классному руководителю.

Невзирая на всё это, я продолжал начатое дело, и чем безнадёжнее оно казалось, тем упрямее я становился. Я следил за старостой неотрывно: только бы раскопать что-то из его злоупотреблений.

Я и сейчас не понимаю отношения Сок Дэ ко мне. Я учился в новой школе уже три месяца, и, надо думать, ему уже давно донесли, что я под него подкапываюсь, но его отношение ко мне оставалось таким же, как в самом начале. Он не выражал никакой неприязни, не выказывал ни малейшего знака нетерпения. Терпение у него было действительно незаурядное, это нельзя было объяснить только нашей разницей в возрасте в два-три года. И если бы не странная сила, которая заставляла меня бороться, то на этой стадии нашего противостояния я наверняка уже встал бы перед ним на колени.

Но всё-таки терпение приносит плоды: мой день, наконец, настал. Видимо, это было в середине июня, потому что вдоль дороги в школу, за сточными канавами, вовсю цвели белые акации. Юн Пёнг Джо, сын хозяина химчистки, притащил в школу потрясающую вещь и показывал её ребятам в классе. Это была дорогая позолоченная зажигалка из тех, которые мы называли «кругляшками». Все, сгрудившись, передавали её из рук в руки.

Тут в дверях появился Сок Дэ и сразу оценил ситуацию. Он подошёл поближе, протянул руку и сказал:

— А ну-ка, дай посмотреть!

Ребята, которые до этого хохотали и громко восхищались, разом примолкли. Зажигалка оказалась в руках у старосты. Он рассматривал её некоторое время.

— И чьё это? — спросил он у Пёнг Джо безо всякого выражения в голосе.

— Моего отца, — ответил тот еле слышно.

Сок Дэ тоже стал говорить потише.

— Он тебе её подарил? — спросил он.

— Нет, я просто взял её, чтобы показать в школе.

— А кто ещё знает, что ты её взял?

— Только мой младший брат, больше никто.

На губах Сок Дэ промелькнула еле заметная усмешка. Он стал рассматривать зажигалку заново, с новым интересом.

— Да-а, ничего себе… — протянул он наконец, крепко зажав зажигалку в кулаке и испытующе глядя на Пёнг Джо.

Я внимательно наблюдал за Сок Дэ с самого начала и при этих его словах насторожился. Я знал, что, когда он говорит эту фразу, он имеет в виду нечто совсем другое. Когда Сок Дэ хотел получить что-нибудь из чужих вещей, его «Да-а, ничего себе…» означало просто «Дай сюда!». Обычно этой фразы бывало достаточно, чтобы вещь перешла из рук в руки, но иногда парень медлил, и тогда Сок Дэ говорил: «Ты мне не одолжишь?» Разумеется, это означало: «А ну, дай сюда, живо!» Никто не смог бы ему воспротивиться, вещь меняла хозяина без вариантов. Таков был секрет того, почему Сок Дэ никогда не «забирал» вещи, а всегда «получал» их. Я бы не мог тогда сформулировать, что передо мной — принуждение или сокрытие подлинных намерений, но я всегда понимал, что эти «подношения» бессовестны. Сегодня же я видел, что он обнаглел и действует почти в открытую.



Как и следовало ожидать, Пёнг Джо скорчил плаксивую физиономию, показывая, что, увы, от него ничего не зависит.

— Отдай, — сказал он довольно твёрдо. — Мне надо вернуть её на место, пока отец не вернулся домой.

— А куда твой отец уехал? — спокойно спросил Сок Дэ, словно не замечая протянутую к нему руку.

— В Сеул. Он завтра приедет.

— Поня-ятно… — протянул Сок Дэ, глядя на зажигалку.

Вдруг с ним что-то произошло: он кинул быстрый взгляд на меня. Я по-прежнему смотрел на него, ожидая, что он сделает непоправимую ошибку. От его взгляда я вздрогнул. Этот взгляд ясно говорил, что именно я был для него помехой. И в то же время в его глазах горел скрытый огонек гнева, от которого мне стало не по себе. Но всё это было только мгновение. С видом полного безразличия староста вернул зажигалку Пёнг Джо.

— Ну, тогда ладно… А то я думал, ты можешь мне её дать на время, — сказал он.

Мне было жаль, что Сок Дэ так легко вернул зажигалку. По тому, как он её поглаживал, по тому, как он не мог оторвать от неё глаз, было видно, что им двигала не просто жадность. Но он поборол свои чувства и взял себя в руки — так легко, что даже не верилось. Однако в конце концов оказалось, что и Сок Дэ не полный хозяин самому себе.

В этот день по пути домой из школы я заметил, что Пёнг Джо был совсем не такой, как утром. Когда шумная толпа валила к школьным воротам, он шёл ссутулившись, с озабоченным лицом, в нескольких шагах позади всех. Я сразу понял почему. Мы жили в одном и том же районе, и я мог бы пойти вместе с ним, но я решил следовать за ним на расстоянии. Я чувствовал, что Сок Дэ следит за нами откуда-нибудь из укромного места. Только когда все разошлись в разные стороны по пути к своим домам, оставив Пёнг Джо тяжело тащиться в одиночестве, я ускорил свои шаги и мигом его догнал:

— Привет, Пёнг Джо!

Он шёл очень медленно, весь погружённый в свои думы. Услышав меня, он вздрогнул, как разбуженный, и оглянулся.

— Скажи, Сок Дэ забрал у тебя зажигалку? — спросил я напрямик, отрезая ему пути к отступлению.

— Ну, не забрал… Я ему одолжил.

— Ты одолжил — значит, он забрал. А разве твой отец завтра не возвращается?

— Я скажу брату, чтоб он молчал.

— Так. Значит, получается, что ты украл у отца зажигалку и отдал её Сок Дэ. И что, отец ничего не скажет, если исчезнет такая вещь?

Лицо Пёнг Джо исказилось и потемнело ещё больше.

— Вот об этом я и думаю. Зажигалка — подарок отцу от моего дяди, который живёт в Японии.

Наконец-то! Пёнг Джо проболтался.

Он вздохнул совсем не по-детски и добавил:

— А что я мог поделать? Сок Дэ так хотел.

— Ты ему одолжил, да? Значит, ты можешь забрать её назад? — Я говорил с сарказмом, потому что меня возмущала его тупая покорность. Но бедняга был так погружён в свои несчастья, что даже не заметил иронии и принял мои слова за чистую монету.

— Назад он не отдаст.

— Ну и как же ты тогда называешь это «одолжить»? Значит, он просто отнял у тебя!

Пёнг Джо молчал.

— Ну, не будь же дураком — скажи учителю. Подумай, какую трёпку задаст тебе отец.

— Я не могу!

Пёнг Джо почти прокричал эти слова. Он мотал головой, всем своим видом показывая, что это совершенно невозможно. Я снова столкнулся с психологией своих одноклассников, которая была за пределами моего понимания.

— Ты что, так боишься Сок Дэ?

Я мог воздействовать на него по-разному и на этот раз решил задеть его самолюбие. Но всё это было без толку. Правда, в его глазах промелькнула обида, но ответил он совершенно твёрдо:

— Ты ничего не понимаешь и не лезь не в своё дело.

Но всё-таки я не зря это затеял. После моих слов Пёнг Джо шёл молча, намертво сжав губы, а я шёл за ним, продолжая его подкалывать. Теперь я точно знал, что Сок Дэ отнял у него зажигалку, а вовсе не взял на время. И это было то, что я искал: доказательство злоупотребления со стороны старосты.

Придя в школу на следующий день, я направился прямиком в учительскую. Спокойно, с чистой совестью я рассказал классному руководителю всю историю с Пёнг Джо и ещё кучу историй подобного рода, которым я был свидетелем или о которых слышал с тех пор, как перешёл в эту школу. В моих словах, несомненно, звучала проницательность сеульца, но реакция учителя была совершенно неожиданной:

— Да что ты такое говоришь? Ты соображаешь, что говоришь?

По его лицу я ясно видел, что вся моя затея была для него досадной неприятностью. Возмущённый, я стал перечислять все прочие злоупотребления Сок Дэ, в том числе и те, о которых только догадывался. Учителю совершенно не хотелось меня слушать, и это ясно прозвучало в его голосе, когда он наконец решил избавиться от меня.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал он. — Ступай. Я разберусь с этим.

Я чувствовал, что на учителя полагаться нельзя, хотя в то же время с нетерпением ждал начала урока, раз он обещал разобраться. Но на перемене случилось событие, которое всё поменяло. Я увидел, как в заднюю дверь класса просунулся наш школьный курьер. Он поманил к себе Сок Дэ и стал что-то шептать ему на ухо. Этот парень окончил нашу школу года два назад и теперь служил здесь курьером. Как только я его увидел, я почувствовал, что дело плохо. Я вспомнил, что, когда я рассказывал о подвигах Сок Дэ учителю, этот парень стоял неподалеку и копировал что-то на мимеографе.

Как и следовало ожидать, Сок Дэ вернулся на свое место, немного поразмыслил, а потом достал из кармана зажигалку и направился к Пёнг Джо.

— Твой отец ведь сегодня возвращается? Ну, так на, верни ему эту штуку, — сказал он, протягивая зажигалку Пёнг Джо. Потом он добавил погромче: — Я взял её у тебя, чтобы ты не наделал пожара, понял? Нельзя детям играть с такими вещами.

Он сказал это так, чтобы слышал весь класс. Пёнг Джо сначала растерялся, но потом его лицо просияло.

Минут через пять в класс вошёл учитель. Лицо у него было ещё мрачнее, чем обычно.

— Ом Сок Дэ! — возгласил он, едва взойдя на кафедру.

Сок Дэ отозвался и встал с совершенно спокойным видом. Учитель протянул к нему руку:

— Дай сюда зажигалку.

— Какую зажигалку?

— Дай сюда зажигалку, которая принадлежит отцу Юн Пёнг Джо.

Не дрогнув ни одним мускулом, Сок Дэ отвечал:

— Я уже вернул её Пёнг Джо. Я просто позаботился о том, чтобы он ничего не поджёг.

— Что?!

Учитель метнул в мою сторону гневный взгляд, но тем не менее вызвал ещё и Юн Пёнг Джо, чтобы получить подтверждение.

— Правду говорит Ом Сок Дэ? Где зажигалка?

— Да, правду, она у меня, — живо ответил Пёнг Джо.

Я был совершенно уничтожен. Я чувствовал себя полным идиотом, не зная, с чего начать объяснения. Учитель вызвал меня:

— Хан Пёнг Тэ, что здесь происходит?!

Это был даже не вопрос. Это было начало выговора. Я вскочил на ноги и закричал:

— Он отдал её только сегодня утром… пять минут назад!

Мой голос дрожал, я чувствовал, что учитель мне не верит.

— Придержи язык! — оборвал меня учитель. — Ты тут устроил шум на пустом месте.

Теперь я не мог даже рассказать ему, что курьер предупредил Сок Дэ. И кроме того, у меня не было никаких доказательств, что курьер говорил именно об этом деле.

Учитель отвернулся от меня и обратился к классу.

— Скажите, правда ли то, что Ом Сок Дэ не даёт вам жить? — спросил он. — Есть ли среди вас кто-нибудь, кого он обидел?

В его голосе звучало: теперь, когда инцидент исчерпан, можно внести окончательную ясность, разрядить обстановку. Лица ребят сразу странным образом застыли. Учитель видел это и продолжал потише, разыгрывая настоящую заинтересованность:

— Вы можете говорить совершенно свободно, всё что хотите. Не бойтесь Ом Сок Дэ. Высказывайтесь. У кого он что отнял, кого ударил ни за что… говорите, не бойтесь. Есть среди вас такие?

Никто не поднял руку и не встал. Никто даже не пошевельнулся. Чувствуя, что классом владеет странное чувство облегчения, учитель смотрел на ребят ещё некоторое время.

— Значит, нет таких? — спросил он ещё раз. — Насколько мне известно, таких должно быть совсем немного.

— Никого!

Это выкрикнула чуть ли не половина класса — те, кто сидел поближе к Сок Дэ. Лицо учителя прояснилось. Воодушевлённый, он повторил вопрос:

— Вы уверены? Действительно никого?

— Никого!

На этот раз уже все ребята прокричали это хором — кроме меня и самого Сок Дэ.

— Ну, тогда ладно. Начинаем урок.

И учитель, отделавшись от неприятностей — как будто он с самого начала знал, что так и будет, — открыл классный журнал. К счастью, он не вызвал меня и не поставил лицом к лицу со всеми: ему было достаточно заверений Сок Дэ и всего класса, и он решил не продолжать дело.

Итак, урок начался, но я, оглушённый этой внезапной сумасшедшей переменой обстоятельств, уже не слышал ничего из того, что говорил учитель. У меня в голове словно жужжал голос Сок Дэ, который на ходу ловил вопросы учителя и тут же отвечал на них. В этом голосе звучали нотки небывалого триумфа. Урок закончился, и тут я услышал свое имя.

— Хан Пёнг Тэ, — сказал учитель, направляясь к выходу, — зайди-ка на минутку в учительскую.

Он старался держаться спокойно, но, глядя ему в спину, я почувствовал, как он сердит. Не чуя ног, я поднялся и поплёлся за ним. Выходя из класса, я услышал злобный шепот:

— Чёртов секки, он ещё и стучит…

Учитель жадно затягивался сигаретой — видимо, для того, чтобы успокоить нервы. Как только я вошёл, он приступил к нотации:

— Нехорошо получилось. Значит, всё, что ты тут наговорил, — это ложь, наговор.

Я молчал в оцепенении, и он, видимо, решил, что я признаю свою вину, потому что добавил:

— Я возлагал на тебя большие надежды, Пёнг Тэ. Думал: вот, приехал из Сеула, хороший ученик… Но ты эти надежды обманул. Я веду этот класс два года, и ничего подобного до сих пор не было. Боюсь, что ты плохо повлияешь на детей, все станут такими, как ты!

Я был уже достаточно взвинчен из-за злобных насмешек, которыми меня проводили из класса, а теперь слова учителя с их окончательной оценкой заставили меня чуть не расплакаться. Но эмоции подавило сознание: ситуация непоправима, так тому и быть. Дойдя до предела отчаяния, я заговорил:

— Этот парень, что работает курьером, он сказал Сок Дэ, что я сказал вам, и когда Сок Дэ понял, как раз перед тем, как вы пришли…

Я пытался нащупать слова, которые мне не удалось сказать в классе.

— А как же остальные? Что же, все шестьдесят договорились, что ничего не скажут? — спросил учитель, а в голосе его звучало: «Не хочешь признавать свою вину». Но мне было всё равно, я был в ярости.

— Остальные боятся Сок Дэ!

— Вот поэтому я и задал свой вопрос несколько раз.

— Но это же было при нём, при Ом Сок Дэ!

— Ты хочешь сказать, что они боятся Сок Дэ больше, чем меня?

И тут мне в голову пришла хорошая мысль.

— Спросите у них один на один, когда Сок Дэ нет рядом. Или попросите их написать всё и не подписывать фамилий. Вот тогда все дела Сок Дэ выйдут наружу, я уверен!

Я был так переполнен этой уверенностью, что проорал эти слова чуть ли не во всю глотку. Другие учителя стали коситься на нас: происходило нечто странное.

Уверенность моя была основана на том, что в Сеуле мне приходилось видеть, как учителя время от времени используют этот метод для решения проблем, которые иначе не решишь. Например, когда что-нибудь пропало и никто не знает, когда и где это произошло.

— Значит, ты хочешь, чтобы все шестьдесят учеников стали доносчиками, — сказал он и со вздохом повернулся к другим учителям, всем своим видом показывая, что он просто не знает, что сказать.

Учитель, сидевший неподалёку, посмотрел на меня неодобрительно и заметил:

— Да, эти сеульские учителя явно делают с детьми не то, что следует.

Я так за всю свою жизнь и не понял, почему тот метод, который я предложил, может вызвать такую реакцию. Они все были на стороне Сок Дэ, и я был совершенно вне себя оттого, что они меня так поняли. Я вдруг почувствовал, что задыхаюсь, из глаз хлынули слёзы. И это подействовало самым неожиданным образом. Пока я стоял, всхлипывая и размазывая слёзы, учитель смотрел на меня с удивлением. Потом он затушил свою сигарету о край парты и сказал тихо:

— Ну ладно, Хан Пёнг Тэ, мы попробуем сделать по-твоему. Иди в класс.

По его лицу было видно, что он наконец-то понял, насколько серьёзно дело.

Не желая терять лицо перед одноклассниками, я тщательно промыл глаза. Когда я вернулся в класс, атмосфера там была странная. Была перемена, и им вроде бы полагалось ходить на голове. Но вместо этого стояла тишина, как на показательном уроке. Я взглянул на учительскую кафедру, куда все смотрели, и увидел там Ом Сок Дэ. Не знаю, что он перед этим говорил, но, когда я вошёл в класс, он только смотрел на ребят и грозил им кулаком. «Поняли, нет?» — вот что выражал его жест.

Сразу после звонка учитель быстро вошёл в класс. В руках у него была кипа бумаги, форматом с экзаменационные листы, как будто он решил устроить контрольную. Ом Сок Дэ крикнул: «Встать!» И сразу после приветствия учитель вызвал Сок Дэ:

— Староста, отправляйтесь в учительскую. Там на моём столе лежит ведомость — закончите её за меня. То есть она почти закончена, надо только обвести все линии красным.

Когда Сок Дэ вышел, учитель заговорил с ребятами голосом, совсем не похожим на тот, которым он говорил на предыдущем уроке:

— На этом уроке нам надо решить вопрос с Сок Дэ. В прошлый раз я неправильно задал вам вопросы. Сейчас я хочу сделать это ещё раз. Были ли какие-то трения между вами и старостой? Но на этот раз вам не надо поднимать руки, вставать или что-то там выкрикивать. Вы можете не подписывать ваши фамилии, просто напишите на этих листах, что он с вами делал. Может быть, кого-то из вас били без причины, у кого-то отбирали вещи и деньги, — если что-то подобное было, просто напишите об этом. Это не донос и не разговор за спиной у кого-то. Мы делаем это ради класса и ради вас самих. И не смотрите на других: не надо ничего ни с кем обсуждать и мешать другому писать. Я за всё отвечаю, я вас не дам в обиду.

И он выдал каждому по белому листу.

Всё моё недовольство и все мои обиды на учителя растаяли как снег. Ну вот ты и попался, Сок Дэ, думал я и писал, писал — всё, что я про него знал.

Однако ребята оказались, как всегда, непредсказуемы. Оторвавшись от бумаги, я оглянулся вокруг себя и обнаружил, что я был единственным, кто сосредоточенно писал. Все остальные просто сидели и украдкой переглядывались: они даже не взяли карандаши в руки. В скором времени учитель, кажется, тоже понял, что происходит. Немного подумав, он решил освободить их от последней узды, которая их сдерживала, — от невидимых глаз Сок Дэ, от его шпионов. И, я думаю, учитель был прав.

— Похоже, я сделал ещё одну ошибку, — сказал он. — Я хочу узнать от вас не только о том, что натворил Сок Дэ. Я хочу знать все проблемы в классе. Пишите не только об Ом Сок Дэ — обо всех, кто что-то нарушил. А если кто-то будет покрывать другого, то будем считать, что он ещё хуже, чем нарушитель.

После этих слов кое-кто взялся за карандаш. У меня отлегло от сердца. Ну, теперь-то все дела Сок Дэ выплывут наружу! С этим убеждением я дописал до конца лист бумаги, вывалив туда даже то, что я до тех пор считал вещами недоказанными — мои собственные догадки.

Наконец прозвенел звонок. Учитель собрал наши листы и вышел, не сказав ни слова. Он даже не посмотрел ни на кого, выходя, словно желал показать, что у него нет предвзятого мнения.

Я спокойно и умиротворённо ожидал результатов. Неважно, что там сказал Сок Дэ ребятам, пока меня не было в классе: всё равно теперь его грехи выйдут на свет божий, это несомненно.

Учитель опоздал на следующий урок минут на десять — видимо потому, что читал все эти обвинения. Но, вопреки моим ожиданиям, он не сказал ни слова о том, что прочёл, и сразу приступил к уроку. То же было на всех оставшихся в тот день уроках: учитель сразу начинал объяснять материал, как будто ничего не случилось. Иногда мы встречались с ним глазами, но его взгляд ничего не выражал. Только после всех уроков он велел мне зайти в учительскую.

Вот уже больше двух часов меня томили беспокойство и страх. Когда Сок Дэ услышал, что было на уроке в его отсутствие, его лицо заметно потемнело. На третьем и четвёртом уроках вид у него был подавленный. Но после большой перемены он вдруг воспрянул и снова стал высокомерным и самоуверенным. Иногда он поглядывал на меня с каким-то деланным сожалением. И эти взгляды заставляли меня ёжиться от беспокойства и страха.

Я вошёл в учительскую, и наш классный протянул мне стопку листков:

— Ну вот, взгляни!

У меня дрожали руки, когда я перебирал их. Половина листков была чистой — и это несмотря на все призывы учителя. Но самыми удивительными были исписанные листки. Ровно пятнадцать из тридцати двух повествовали о моих собственных проступках: покупал конфеты на пути в школу и обратно; ходил в магазин, где продают комиксы; выходил из школы не через главные ворота, как полагается, а пролезал в дырку в ограде позади школы; выбивал ногами бамбуковые подпорки для огурцов на чьём-то огороде; дёргал волосы из хвоста у лошади, которая была привязана у моста, — и всё такое прочее. Там был полный список всех шалостей, которые только может совершить мальчишка, и перечислены они были так тщательно, как я бы сам не смог припомнить. Я читал, и у меня в голове всплывало иногда, что я действительно говорил про нашего классного, что он потрёпанный болван по сравнению с моими сеульскими учителями. И ещё там был позорный для меня донос, что я будто бы делал что-то с Юн Хэ, девчонкой, с которой мы играли вместе пару раз, — она была из шестого класса и жила по соседству.

Кроме меня, в листках упоминался ещё Ким Ён Ги, чуть тормознутый парень из нашего класса: ему приписывали пять-шесть мелких проступков, которые объяснялись, конечно, только тем, что он плохо соображал. Ещё там был Ли Ху До из сиротского приюта — три-четыре проступка. Ещё кто-то — две-три шалости. Но самое поразительное: никто ничего не написал о старосте. Никто, кроме меня.

Закончив читать, я почувствовал нечто большее, чем досада или гнев: мне казалось, что я падаю в бездонный колодец, или нет — как будто у меня перед самым носом выросла высокая стена, отрезав меня от всех, и мне теперь никуда не выбраться. Голос учителя жужжал где-то в отдалении, его слова были как мелкий дождик с неба:

— Я понимаю, что ты был всем здесь недоволен. Тут не Сеул, тут живут по-другому. И особенно тебе не нравилось, как Ом Сок Дэ выполняет обязанности старосты. Тебе казалось, что он груб и делает всё не так. Но так уж тут принято. Я знаю: есть школы, где выбирают совет учеников, решают всё голосованием, обсуждают… Там староста — это так, мальчик на посылках. Там, в Сеуле, наверняка все ученики умницы, там, наверно, можно так вести дела. Но что хорошо там, не обязательно хорошо везде. У нас тут свои правила, и ты должен им подчиниться. Ты должен перестать думать, что в Сеуле всё хорошо, а здесь всё плохо. И даже если тебе действительно так кажется, то нельзя подавать виду. Нельзя воевать со всем классом. А ты хочешь быть сам по себе — как капля масла в воде. Убедился сегодня, да? Ни один, ни один из шестидесяти учеников не встал на твою сторону! А если ты хотел убрать Ом Сок Дэ из старост и сделать всё, как в Сеуле, то тебе следовало прежде всего перетянуть класс на свою сторону. Ты, конечно, скажешь: как я могу, он ведь всех держит в кулаке? А я отвечу: всё равно, тебе следовало перетянуть всех на свою сторону, а потом уже бежать ко мне. Ты скажешь: это было невозможно, потому я к вам и пришёл… И ты, наверное, думаешь, что учитель должен навести порядок, раз ребята сами не знают, что им лучше. Но ты не прав. Даже если бы я с тобой согласился, но если все на стороне Сок Дэ, то мне ничего не остаётся, как поддержать большинство. В любом случае, даже если он действительно всех там запугал и они боятся против него слово сказать, я должен уважать власть, которую ребята дали Сок Дэ. До сегодняшнего дня наш класс был как один человек. И нельзя всё разрушать из-за каких-то смутных подозрений. К тому же хочешь — не хочешь, а Сок Дэ — лучший ученик на всём потоке. Образцовый староста. Прирождённый лидер. Не смотри на него пристрастно, ты должен признать его достоинства. Тебе надо поладить с коллективом, начать с ними всё сначала. А если хочешь соперничать с Сок Дэ, делай это честно. Ты меня понял?

Учитель говорил долго. Мне казалось, что эту речь можно закончить в любой момент, но он всё продолжал и продолжал говорить. Если бы он просто наорал на меня, то я бы чувствовал себя лучше. Даже если бы он показал, что я ему противен, то я бы, наверное, не сидел перед ним так потерянно. Его голос и глаза, словно озабоченные чем-то посторонним, глаза человека, подавляющего собственные чувства, — вот что вводило меня в ступор. Столкнувшись со странной логикой этого хладнокровного, бесчувственного человека, я впал в полное оцепенение. И когда я, наконец, вышел оттуда, то мне казалось, что мои мозги выстирали и отжали.

Если считать борьбой ситуацию, когда люди нападают и защищаются, то моя борьба с Сок Дэ тогда и закончилась. Но если отказ сдаваться и нежелание компромисса тоже борьба, то тогда можно сказать, что я боролся ещё два месяца. Говоря по-взрослому, мои чувства, растоптанные тупой и трусливой толпой, обернулись бесплодной горечью, и эта горечь не давала мне успокоиться.

Начиная с этого дня я был беспомощен и беззащитен перед старостой, однако хитрый Сок Дэ никогда не вступал со мной в явный конфликт. Но он ничего не забыл, и моя жизнь в школе становилась всё тяжелее и тяжелее.

Тяжелее всего мне было из-за драк, в которые приходилось теперь вступать постоянно. В каждом классе был свой рейтинг силы — как в учёбе. Я был достаточно силён и цепок в драке, чтобы держать тринадцатое или четырнадцатое место в классе. Но тут мой рейтинг вдруг как бы потерял значение. Те ребята, которые были заведомо слабее и раньше не решались со мной драться, теперь вдруг стали затевать потасовки. Их было много, и мне приходилось собирать все свои силы. Но тем не менее мой рейтинг падал день ото дня. Я вроде бы был сильнее и ловчее, но тем не менее проигрывал, потому что те, кто раньше легко сдавался, теперь стояли до конца. Их как будто что-то поддерживало изнутри. Но и снаружи их поддерживали: вокруг стояла толпа болельщиков. Эта толпа лишала меня сил. И очень часто, когда мы сплетались с кем-нибудь в клубок, я вдруг чувствовал, что моему сопернику помогает чья-то рука, и я оказывался на обеих лопатках. Уже через месяц после истории с зажигалкой я числился одним из последних в классе по силе — хуже меня были только несколько слабаков, которые в счёт вообще не шли.

Другой тяжёлой проблемой было отсутствие друзей. Прошёл уже целый семестр с тех пор, как я перевёлся сюда, но у меня всё ещё не было ни единого друга. До истории с зажигалкой некоторые ребята пускали меня в свои игры, если я прилагал усилия, чтобы им понравиться. Некоторые из них, бывало, шли со мной вместе домой из школы. Но после этой истории никто не хотел иметь со мной дела — причём не только в школе, но и во дворе. Раньше меня почти не замечали, теперь стали избегать, и это было гораздо хуже.

В те времена не было игровых площадок, как сейчас, не говоря уже о телевизоре или электронных играх, которые помогают забыть об одиночестве. Да и хороших книжек и просто каких-нибудь игрушек было маловато. Так что не иметь друзей тогда было совсем худо. Когда я вспоминаю школьные перемены, моё сердце до сих пор охватывает холодок. В игры меня не брали, и мне приходилось стоять у окна в классе или прятаться где-нибудь в тёмном углу в школьном дворе и оттуда грустно наблюдать за тем, как другие гоняют в футбол. Каким чудом казался мне этот футбол, в который играли резиновым мячом размером чуть побольше кулака! Играли ещё во что-то вроде софтбола без биты, в «восьмерку» с мячом — и столько радости это вызывало, так они кричали, что, казалось, вот-вот надорвут себе глотки.

Дома и во дворе было не лучше. Выбор был невелик: либо меня ждало безразличие ребят из других классов, которые были для меня всё равно что иностранцы; либо я мог ходить следом за старшеклассниками в качестве шестёрки; либо мог собрать команду младших и играть там роль лидера — это меня тоже не очень привлекало. Так что приходилось отправляться в магазин комиксов и листать их там в задней комнате или возиться дома с братом, который был младше меня на четыре года, и слушать, как мать кричит на нас до посинения.

Помню, как один парень из параллельного класса — он был ещё здоровее нашего старосты — вызвал Сок Дэ на бой после занятий. Весь класс собрался в сосновой роще за школой, где это происходило, чтобы поболеть за своего. Я тоже пошёл — надо думать, с той же целью: как ни крути, я учился в этом классе, а не где-нибудь ещё. Одноклассники в тот день вели себя так, словно меня вообще не было на свете. Я стоял там, никем не замечаемый, до самого конца, пока Сок Дэ, наконец, не выиграл. Они его окружили и устроили ему триумф, как полководцу после битвы. Потом один сказал, что, раз Сок Дэ весь в грязи и поту, надо идти на речку купаться. Все дружно поддержали, и я тоже — молча. Мы двинулись к ручью, но не успели пройти и нескольких шагов, как Сок Дэ заметил меня. Он нахмурился, и атмосфера сразу изменилась.

— Послушай, Хан Пёнг Тэ, а что ты тут делаешь? — спросил один, который всё ловил на лету.

По этому сигналу остальные двинулись в атаку:

— Ты как сюда прополз?

— Тебя что, звали, да?

У меня вдруг защипало в носу, на глаза навернулись слезы. Тогда я просто не понимал, что это было, но теперь знаю: я в полной мере почувствовал, что значит быть изгоем.

Но ещё тяжелее, чем потерять свой авторитет сильного, и горше, чем изгойство, была постоянная, открытая травля. Я уже говорил: не только в мире взрослых есть правила, которые надо соблюдать. Есть определённые законы для детей. И так же, как ни один взрослый не может прожить жизнь, ничего не нарушив, так и ребёнку не под силу всегда точно выполнять эти законы. Как говорит пословица: если ты решил что-то почистить щёткой, то пыль всегда найдётся. Дети каждый день совершают проступки, которые во взрослом мире соответствуют преступлениям или нарушениям морали. И меня строжайшим образом наказывали за любой из таких проступков: за то, что не следовал советам или указаниям старших; за то, что не сделал то, что велел учитель или решил совет учеников; за то, что не выполнил просьбу родителей или старших; за нарушение всего, что общество считает правильным.

Если мои ногти оказывались чуть длиннее, чем полагалось, или если я забывал вовремя постричься, то мою фамилию тут же вывешивали на специальную доску позора: «Они не соблюдают гигиену». Если у меня на форме оказывалась складка или отрывалась пуговица, то меня наказывали за нарушения правил ношения формы. Запрещалось покупать сладости по пути из школы — это многие нарушали, и им сходило с рук, но только не мне. Каждый раз, когда я заходил в заднюю комнату магазина комиксов, учителю кто-нибудь об этом доносил, и я получал нагоняй. Короче, за те вещи, которые все делали, лишь изредка попадаясь и получая небольшой выговор, — за те же вещи меня объявляли преступником, выставляли перед всеми, порицали и всё записывали в личное дело. И в конце концов учитель бил меня перед классом или отправлял меня мыть туалет. Доносчиком каждый раз оказывался кто-то новый, но за ниточки дёргал, разумеется, Сок Дэ.

Наш ко всему равнодушный учитель обычно оставлял Сок Дэ право наказывать за мелкие проступки по своему усмотрению. И староста, что бы там ни говорили сами наказанные, пользовался своим правом так, что внешне всё выглядело безупречно справедливым. Допустим, кто-то из его подручных был пойман вместе со мной на одном преступлении. Тогда Сок Дэ перед лицом всего класса налагал на нас одинаковые наказания — давал задание сделать то-то и то-то. Но ведь только Сок Дэ и его свита решали, когда задания выполнены, — и тут ко мне относились так, что я только скрипел зубами. Например, если нас посылали мыть туалеты, то их отпускали после того, как они чуть повозят там шваброй. А мне предписывалось отмыть все пятна на полу и только потом идти домой. Вот в чём было дело.

Я думаю — хотя это только догадки, — что и в других случаях Сок Дэ злоупотреблял своей властью, чтобы навредить мне. Например, меня никто не извещал, что завтра будет проверка внешнего вида — а все об этом знали. Или вот был случай: я шёл в школу рядом с повозкой, запряжённой лошадью, зацепился и порвал пиджак — и в тот же день ни с того ни с сего объявили осмотр школьной формы. И так постоянно. В результате учителя стали считать меня самым трудным учеником, причём не только в нашем классе, но и на всём потоке.

При такой жизни я не мог как следует учиться. Когда меня сюда перевели, у меня было твёрдое намерение стать первым учеником. Но теперь мои оценки становились всё хуже и хуже, так что к концу семестра я был только где-то в середине списка по успеваемости.

Конечно, нельзя сказать, что я спокойно на всё это смотрел. Наоборот, я делал всё, что от меня зависит, чтобы исправить ситуацию. Первым делом я попытался подключить своих родителей, попытался объяснить отцу, в какую заварушку я попал. Но отец мой из-за своих несчастий стал к тому времени совсем не тот — он стал похож на нашего ко всему безразличного учителя.

— Ну что ты за идиот! — говорил он мне. — Не давай на себе ездить. Если у тебя не хватает силёнок с ними бороться, то что — нет камней или палок? И старайся стать первым по учёбе. Тогда тебя будут уважать…

Я очень волновался и поэтому не мог объяснить отцу всё как надо — это тоже играло свою роль. И вообще отец считал всё это детской глупостью — мало ли что там бывает у этих мальчишек? А если он сердился, то у нас вообще не получалось разговора.

Оставалась мама — она была единственным человеком, который пытался что-то понять. Она, конечно, волновалась, нервничала, принимала всё близко к сердцу. Послушав наши разговоры, она решительно отодвинула отца в сторону и приступила ко мне с расспросами. На следующий день рано утром она отправилась в школу. В глубине души я надеялся, что мама что-нибудь сделает, но всё оказалось тщетно.

— Почему ты стал таким мелочным и завистливым? А оценки, твои оценки — это ты как объяснишь? Что с тобой происходит? А теперь ещё выясняется, что ты лжёшь даже мне! Я встретилась с твоим учителем. Мы говорили с ним два часа. И этого мальчика — как его? — Ом Сок Дэ, я тоже встретила. Такой милый, открытый, понятливый ребёнок. Лучший ученик…

Мама как будто ждала, когда я вернусь из школы: она начала свои нотации прямо с порога, и продолжались они добрых полчаса. Но я уже не слушал то, что она говорила. Я не просто пал духом, я был в отчаянии. И сейчас я думаю не без гордости: а ведь после всего этого я сумел ещё некоторое время продолжить борьбу.

Но борьба уже близилась к концу. Семестр заканчивался, и я чувствовал себя вымотанным. Боевой задор исчезал, а ненависть, которая поддерживала во мне желание мести, постепенно притуплялась. С начала нового семестра я только и ждал возможности, чтобы показать, что сдаюсь, но, как назло, такой возможности не предоставлялось. Причиной этого было то, что, хотя борьба продолжалась уже давно, я ни разу не столкнулся с Сок Дэ напрямую, лично. Обычно или кто-то из его свиты цеплялся ко мне, или речь шла о нарушении правил поведения, или же Сок Дэ наказывал меня официально, пользуясь своей властью старосты. Он никогда не говорил со мной, более того — мы даже никогда не встречались взглядами. В результате я, уже сдавшись внутренне, продолжал оставаться изгоем в классе. Но вот однажды всё изменилось.

Это был день большой уборки в классе накануне прихода инспектора. Все уроки после второго отменили, и каждый из нас получил какое-то задание: мыть пол в классе, приводить в порядок нашу клумбу или подметать во дворе. Работы хватало, надо было всё вычистить и выдраить. Мне досталось вымыть два здоровых окна. Это были окна, разделённые вертикальными и горизонтальными планками на восемь окошек каждое. Так что, если считать с двух сторон и умножить на два окна, получалось тридцать два таких окошка. Это не так мало, но если сравнивать с тем, что делали другие, — а они драили пол в классе и коридоре и даже смазывали его воском, — то не могу сказать, что меня перегрузили работой.

Наш классный руководитель, как всегда, показал себя. Учителя в других классах вовсю распоряжались уборкой, а наш едва взял на себя труд распределить обязанности, а потом переложил всё на Сок Дэ и отправился домой. Если бы это случилось в те дни, когда я открыто воевал со старостой, меня бы это расстроило, но теперь я был даже рад. Я решил, что если сделаю свою работу хорошо, то Сок Дэ должен меня оценить. До тех пор я всегда возмущался, если мою работу проверял староста, а не учитель, и если уж приходилось сдавать ему, то я всё делал спустя рукава.

Я приложил максимум усилий. Во-первых, я с помощью мокрой тряпки отчистил всю грязь, которая накопилась на раме и стёклах. Затем вытер всё сухой тряпкой. Потом отчищал всё газетой, потом белой бумагой, при этом дыша на стёкла, чтобы стереть мельчайшие пятнышки. Всё это заняло немало времени, так что, когда мои окна засияли, почти все ребята уже давно выполнили свои задания и гоняли мяч во дворе — вместе с Сок Дэ. Как обычно, в команде, где был староста, было меньше игроков, но она тем не менее выигрывала.

Как только я подошёл сказать, что всё готово, Сок Дэ, который в этот момент вёл мяч, отпасовал его другому игроку и с готовностью отправился со мной смотреть работу. У него был вид человека, который добросовестно выполняет указания учителя. Он тщательно рассматривал мои окна, а я стоял рядом, стараясь унять сильно бьющееся сердце. Мне казалось, что мои окна выглядят несравненно чище, чем у других ребят. Я решил, что если он справедливо отнесётся к моей работе, то и я, со своей стороны, постараюсь быть с ним помягче, чтобы он видел, что я уже не держу на него зла. Однако всё вышло совсем не так. Сок Дэ ещё минутку поизучал окна, а потом сказал:

— Так не пойдёт. Остались пятна. Почисти-ка их ещё раз!

И он двинул назад, на поле, а я остался, весь красный. Я хотел что-то возразить, но, прежде чем я успел открыть рот, Сок Дэ был уже на другом конце поля. Я сделал над собой усилие и ещё раз спокойно осмотрел свои окна. На нескольких рамках слева действительно были потеки грязной воды. Я подумал, что хорошо, что я не начал спорить, и принялся за эти пятна. По ходу дела я заметил ещё несколько потёков и пятен, стал их отчищать — и потому доложить о готовности смог только спустя значительное время. К тому времени уже все, кто был занят уборкой — и в классе, и во дворе, — освободились и отправились на поле. За одну команду играло тринадцать человек, за другую одиннадцать — это всё были самые спортивные ребята в классе, и играли они настоящим кожаным мячом, бог знает откуда взявшимся в то время. Чтобы не прерывать матч, который был в самом разгаре, я решил подождать. Когда Сок Дэ забил гол, я подошёл к нему и сказал, что всё готово. И в этот раз, как и в предыдущий, Сок Дэ без проволочек пошёл за мной. Однако результат оказался всё тот же.

— А вот тут мушиное дерьмо — ты это видел? Давай-ка отмой его и ещё вот эту грязь в углу.

На этот раз я не вытерпел и выразил робкий протест. Я показал ему на окна, которые мыли другие ребята, но Сок Дэ холодно прервал меня, даже не взглянув на эти окна:

— Они — это они, а ты — это ты. Твою работу я принять не могу.

Его тон давал понять, что я — это особый случай, который требует очень тщательной проверки. Видя, что ничего не поделаешь, я снова влез на подоконник и тщательно исследовал каждый уголок всех тридцати двух окошек. На этот раз я уже не ждал, что меня похвалят: мне хотелось только, чтобы он принял мою работу.

Но и в третий раз Сок Дэ к чему-то придрался и заставил меня переделывать. Я улыбался жалкой, заискивающей улыбкой, но всё без толку. Он сказал, что работу принять не может, и отправился вместе с другими купаться на близлежащую речку. Они ведь вспотели, пока играли и бесились, — солнце ещё светило вовсю, хотя была уже осень.

Я же залез на подоконник в четвертый раз и взялся за свои окна. Но сил у меня уже не было, мне было трудно пошевелить даже пальцем. Я сел на подоконник и безвольно смотрел, как Сок Дэ и ребята уходили через задние ворота в сосновую рощу, исчезая в дымке. Я понимал теперь, что, как бы я ни работал, это ничего не изменит, всё зависит от воли Сок Дэ и делать что-то не имело смысла.

Солнце уже клонилось к закату, школьный двор затих, никого не было видно. Только один из учителей шёл домой, и его шаги казались до странности громкими. Меня подмывало всё бросить и тоже уйти домой. Я уже не хотел бороться, но и терпеть всё это тоже не было сил. Но когда я представил себе, как завтра учитель, выслушав рапорт Сок Дэ, вызовет меня к доске и задаст мне трёпку перед всем классом и какое при этом будет у старосты выражение лица, — то я всё-таки решил остаться. Может быть, это было подло, но я решил дождаться Сок Дэ и показать ему — раз уж он так хочет увидеть, как я мучаюсь, — что мне так худо, что дальше некуда. Размажу слёзы, покажу, что я подавлен, а он смилостивится — вот такой у меня был план.

Тень высокого гималайского кедра пересекла уже весь школьный двор, когда Сок Дэ и ребята снова появились в задних воротах. И тут со мной произошло нечто странное. Они с шумом ворвались во двор, их волосы были мокрыми от купания — и, как только я их увидел, у меня из глаз хлынули слёзы, причём безо всякого усилия с моей стороны. Хитрый, продуманный план куда-то улетучился, слёзы оказались настоящими, неподдельными.

Всё это может показаться странным, неожиданным, но теперь, когда я бесстрастно анализирую прошлое, мне кажется, что этим слезам можно найти объяснение. Я плакал от грусти: вот чувство, которое заняло пустоту в моей душе, когда из неё ушло и желание бороться, и ненависть к сопернику. Мне было жаль себя, что я такой никчёмный. И ещё я плакал от одиночества.

Мой плач перешёл в судорожные рыдания, я вцепился в подоконник, чтобы не упасть, и тут услышал, как меня зовут:

— Эй, Хан Пёнг Тэ!

Я вытер слезы и посмотрел вниз. Сок Дэ, велев всем остановиться поодаль, один подошёл к окну и смотрел на меня так добродушно, как никогда раньше.

— Можешь идти домой. Я принимаю работу.

Эти слова были сказаны очень мягко, они донеслись до меня как сквозь туман. Я думаю, он догадался об истинной причине моих слёз. Он убедился в том, что одержал окончательную победу, и решил проявить милость к побеждённому. На следующий день я выразил свою благодарность: подарил ему авторучку, которой особенно дорожил.

Война закончилась моей безоговорочной капитуляцией, но тем не менее я чувствовал какое-то удовлетворение после всего произошедшего. Может быть, оттого, что я держался так долго и упорно. Теперь, когда Сок Дэ убедился, что я ему полностью покорился, его благодеяния сыпались на меня, как водопад. Первое, что сделал для меня Сок Дэ, — это помог мне выправить мой боевой рейтинг. Тем ребятам, которые были слабее меня, но сумели встать выше, теперь пришлось потесниться. Сок Дэ вдруг стал их прижимать, а если слышал, что они называли меня секки, то сразу ставил их на место:

— Ты что, думаешь, ты действительно можешь побить Пёнг Тэ? А ну-ка, Пёнг Тэ, покажи этому секки, чего ты стоишь!

От таких слов мы заводились и выходили на бой — на этот раз честный. Обида, которая всё ещё тлела во мне, придавала мне силы и приносила каждый раз лёгкую победу. Кое-кто из ребят, напуганный моим воодушевлением, сдавался без боя. В результате после нескольких боёв мой рейтинг вырос и стал даже выше, чем был раньше, до всех событий: я числился двенадцатым в классе.

Меня стали брать в игры, у меня появились друзья. Как только ребята узнали, что Сок Дэ меня помиловал, они перестали меня избегать. Более того, заметив, что Сок Дэ оказывает мне особое внимание, все старались заполучить меня в свою команду. Всё стало прямо наоборот по сравнению с тем, что было: как будто специально для того, чтобы заставить меня забыть горечь одиночества в прошлом семестре.

Теперь я мог нарушать мелкие правила, но это уже не создавало мне, как раньше, славы самого трудного ученика в школе. Доносчики, которые раздували мои проступки до преступлений, вдруг куда-то испарились, и я мало-помалу набирал известность как образцовый ученик. Не изменились ни правила поведения, ни я сам, но изменилось отношение классного руководителя: он принимал меня, как отец своего блудного сына.

Успеваемость тоже постепенно пришла в норму. В первой четверти я вошёл в первую десятку, а на последнем экзамене зимой был уже вторым. Как только я стал хорошо учиться, успокоились мои родители, которые до этого всё ругались между собой из-за меня. Я опять стал их любимым талантливым первенцем.

А ведь всё это было отнято у меня старостой! Если рассуждать без эмоций, то я ведь только вернул себе то, что принадлежало мне по праву. А Сок Дэ всего лишь не мешал мне это вернуть. Но теперь, когда я был всецело в его воле, это казалось настоящим благодеянием.

Постепенно выяснилось, что жить под властью Сок Дэ совсем не так страшно, как я думал. Он, конечно, не ко всем относился одинаково, но надо признать, что от меня он ничего лишнего не требовал и уж тем более ничего не отнимал. А если я сам хотел преподнести ему что-нибудь вкусненькое или подарить какую-нибудь редкую вещицу, то он не хотел брать. А если брал, то потом возмещал мне подарок, причём дарил что-нибудь гораздо более ценное. Я припоминаю теперь, что получать от него вещи стало для меня привычным делом, хотя мне и было неприятно то, что все эти вещи всегда оказывались отнятыми у других в классе. Как староста Сок Дэ не наваливал на меня лишней работы, ничего не заставлял делать — а между тем с другими ребятами он часто так поступал. И эти привилегии, освобождение от обязанностей, меня очень впечатляли, может быть больше, чем они стоили.

Всё, что хотел от меня Сок Дэ, — это чтобы я смирился с порядками, которые он установил, и не пытался ничего нарушить в его королевстве. Только и всего. Но королевство-то было тиранией, и потому подчиняться было противно. Правда, с тех пор как я оставил надежду стать свободным и свои мечты о разумности, подчиняться стало легче.

Как бы там ни было, в конце концов я привык к заведённому порядку, стал вполне лояльным подданным. Мне приходилось, правда, платить одну подать: Сок Дэ использовал мой талант художника. На уроках рисования я должен был делать сразу две работы за то время, что другие делали одну. Вторая предназначалась Сок Дэ, который рисовать не умел. И на витрине-выставке в классе под вывеской «Вот как мы умеем» всегда красовались два моих рисунка: один, подписанный мной, а другой — старостой. Но надо сказать, что он не принуждал меня к этому. Точнее, я просто не помню, просил ли он меня рисовать за него или я сам ему это предложил. Надо полагать, что, будучи его верноподданным, я всё-таки предложил сам — в обмен на снижение налогов или трудовой повинности.

* * *

Всё было тихо, но тут нежданно-негаданно в нашем классе свершилась революция — впрочем, революция, совсем не похожая на славные страницы истории. В начале следующего года уволили нашего классного руководителя. Не прошло и двух месяцев после этого, как королевство Сок Дэ, казавшееся гранитным монолитом, разлетелось вдребезги всего за полдня, а железный диктатор был объявлен обыкновенным преступником и бесследно исчез. Но прежде, чем рассказать о том, как происходила эта революция, я должен кое в чём признаться. Дело в том, что я уже давно знал о страшной тайне Сок Дэ — о той тайне, которая и привела его к краху.

Где-то в середине декабря у нас был экзамен, и, чтобы всё было по-честному, всех учеников в классе пересадили — смешали как придётся. В результате рядом со мной оказался Пак Вон Ха, отличник, один из лучших в классе. Он был силён в математике и, кроме того, был в числе десяти самых близких друзей Сок Дэ. Поскольку сам я в математике был не очень, его присутствие рядом придавало мне уверенности. Когда два часа, отведённые на экзамен, уже подходили к концу, я заметил, что Вон Ха делает что-то странное. Я в это время бился с трудной задачей и заглянул в его лист — не для того, чтобы списать, а так — чтобы только узнать, написал он ответ или нет. Оказалось, что он уже всё решил и… стирал резинкой свою фамилию. У меня зародились смутные подозрения. Ну, можно стереть неправильный ответ и написать другой, но кто же напишет свою собственную фамилию с ошибкой?

Я сразу забыл, что осталось мало времени, и стал за ним следить. Он поглядывал на учителя (это был классный руководитель параллельного класса, которого прислали присматривать за нами на экзамене). И вдруг он написал на том месте, где раньше была его фамилия, другую. К моему изумлению, это была фамилия Ом Сок Дэ. Написав эту фамилию, Вон Ха перевёл дух и осторожно огляделся по сторонам. Встретив мой взгляд, он вздрогнул, однако тут же в его глазах промелькнула усмешка: похоже, он меня не боялся и даже не собирался предупреждать, чтобы я держал язык за зубами.

— Что это ты такое делал? — спросил я невзначай на перемене. Вон Ха усмехнулся и ответил:

— Ну, была моя очередь — математика.

— Твоя очередь? Значит, по другим предметам другие за него пишут?

Я был совершенно растерян. Пак Вон Ха огляделся вокруг и зашептал:

— А ты что, не знал? Хван Ён Су сдавал за него корейский на последнем экзамене.

— Да ты что? А с вами тогда что, если вы за него сдаёте?

— Мы получаем оценки Сок Дэ. Когда ты рисуешь за него на уроке, то ты можешь подсунуть учителю два рисунка с двумя подписями. Но на экзамене так не выйдет. Тут можно только поменяться оценками с Сок Дэ.

Вот так я понял, почему Сок Дэ у нас лучший ученик. Получается, что и рисунки, которые я за него делал, тоже были вкладом в его средний балл.

— И что, за него сдают все предметы? — спросил я.

Вон Ха отвечал на мои вопросы конспиративным шёпотом, ничего не скрывая:

— Ну, не все. Он обычно готовится к двум экзаменам сам. На этот раз — к природоведению и обществоведению. Но предметов-то много, значит, и тех, кто за него пишет, тоже много.

— А какой у него на самом деле средний балл, если по-честному?

— Баллов восемьдесят.

— Значит, ты потеряешь на математике пятнадцать баллов?

— Ну а что делать? Все так делают. Зато Сок Дэ установил очередь, чтобы всё было по справедливости, так что мы все теряем не очень много. Получается, что у всех в классе оценки, кто какие заслужил, — кроме Сок Дэ, конечно. Всё по справедливости, всё на своих местах — если счастливчик вроде тебя не пролезет выше, чем мы.

«Мы» — это были как раз те семь или восемь ребят, которым Сок Дэ особо покровительствовал. Я действительно стал в последнее время выше их всех по успеваемости.

— А что… Сок Дэ до сих пор ничего тебе не рассказывал насчёт этих дел?.. — забеспокоился Вон Ха, видя, что я несколько обалдел от всех этих тайн. Затем он сказал, явно желая успокоить сам себя: — Ну так и что из того, что я тебе сказал? Ты же рисовал за него. А это то же самое, что сдавать экзамен по рисованию. Теперь ты знаешь, что скоро и тебе придётся поменяться с ним листами на экзамене.

Но я уже не слушал: меня захватило желание возобновить борьбу. Теперь, когда я знал тайну Сок Дэ, я мог представить неопровержимые доказательства преступления, с которым никто бы не стал мириться. Как бы ни был равнодушен ко всему классный руководитель, такого он бы не потерпел. И если бы я поймал Сок Дэ в эту ловушку, то это была бы сладкая месть — и учителю, который его всегда поддерживал, и моим родителям, которые мне не верили и заставляли помалкивать. И я бы стал героем в глазах ребят, которые долго всё это терпели. Моё сердце забилось быстрее в предчувствии возвращения свободы и разума, которые мне пришлось променять на рабство.

Прозвенел звонок к началу следующего экзамена, и я пошёл в класс. Но когда я увидел лицо нашего учителя, то моё сердце, бившееся в упоении, снова упало. На этом лице было написано: всё идёт скучно и правильно и любые перемены — это только лишние заботы. Я вспомнил, как позорно закончилась для меня история с зажигалкой, и подумал, что надо представить абсолютно неопровержимые доказательства — иначе эту стену безразличия и бесчувственности не прошибёшь.

Я оглянулся на класс. Может быть, они и помогут мне найти доказательства, но не похоже, что они станут вместе со мной бунтовать против Сок Дэ и подтвердят всё учителю: ведь до сих пор они вели себя как покорное стадо. Кроме того, они в каком-то смысле сообщники Сок Дэ, участники заговора по переделке оценок. От этих мыслей я потерял уверенность. Вот, например: ясно было, что Сок Дэ отобрал зажигалку у Пёнг Джо. Но, когда учитель спросил про это, какое невинное лицо было у ограбленного, как честно он уверял, что всего лишь одолжил эту зажигалку старосте! А когда я дал им всем возможность рассказать правду о Сок Дэ, ничего при этом не боясь, что они сделали? Написали на меня доносы — эти листы с доносами так и стояли у меня перед глазами.

Те привилегии, которые посыпались на меня после моей сдачи, тайные планы на будущее — всё это заставило меня оставить план разоблачения. В общем-то мне было не так плохо под его властью — если только не брать в расчёт моё взрослое самолюбие. Как я уже говорил, всю мою борьбу с Сок Дэ можно было рассматривать как своего рода военную хитрость, которая принесла мне в конечном итоге только преимущества. Мне было тут даже лучше, чем в сеульской школе, где я зависел от ученического совета, от голосования и прочего. И авторитет у меня здесь был не меньше, чем в Сеуле, а может, и больше. И если Сок Дэ будет править дальше, так мне это будет только на руку. Первым я стать не мог, но зато мог без труда застолбить за собой второе место.

Но самое главное, что меня остановило, почему я не побежал жаловаться учителю, — было отношение ко мне самого Сок Дэ. Экзамены уже подходили к концу, а я всё сомневался, всё не мог ни на что решиться. И вот перед самым последним экзаменом Сок Дэ вдруг подошёл к моей парте:

— Слушай, Пёнг Тэ, экзамены-то кончились, а? Пошли сегодня за город?

Не знаю, заметил ли он это, но я даже покраснел.

— А куда пойдём? — спросил я, вскакивая с места. — Сегодня же холодно.

— Пошли в Мипхо. Я знаю там место, где можно посидеть, и холодно не будет.

Мипхо — это было место на берегу реки, за сосновой рощей, в нескольких километрах от школы. Для взрослых там ничего не было интересного: несколько старых фабричных корпусов, оставшихся ещё со времён оккупации, разрушенных наполовину во время авианалета. Но для нас это был целый мир.

— Ладно.

— Пошли все вместе! — зашумели ребята, которые слышали наш разговор.

Они, похоже, были рады гораздо больше, чем я. Мне на самом деле не очень хотелось идти, но отказаться было нельзя — это было бы подозрительно.

Пришлось согласиться, и потому у меня уже не осталось времени зайти к учителю после последнего экзамена. Я собирался на прогулку безо всякого энтузиазма, но надо сказать, что тот вечер я запомнил на всю жизнь как один из самых весёлых. Почти весь класс хотел идти с нами, но Сок Дэ отобрал только десять человек. Могло показаться, что эти десять выбраны случайно, но на самом деле всё было, конечно, не так просто.

Мы пришли в Мипхо и нашли солнечное местечко в одном из разрушенных фабричных корпусов.

— Деньги есть? — спросил Сок Дэ у ребят.

Пять или шесть человек вывернули карманы и собрали 370 хван[3] — сумма для нас в то время немаленькая. Сок Дэ велел двоим сбегать за конфетами и минералкой, а у оставшихся спросил:

— Кто из вас живёт вон в той деревне, за рекой?

Оказалось, что несколько человек.

— Тогда бегите домой и принесите орехов и бататов. Скажете дома, что у вас урок на природе под руководством старосты, понятно?

После этого Сок Дэ распорядился оставшимися:

— Соберите сучьев для костра. Солнце скоро сядет, будет холодно, разведём костер, пожарим орехи и бататы.

Я пошёл было со всеми за хворостом, но Сок Дэ остановил меня:

— А ты останься, поможешь мне тут кое-что сделать.

Я испугался, но тут же понял, что мне ничего страшного не грозило. Сок Дэ натаскал камней для костра, а потом сел со мной поболтать. Похоже, что он не случайно избавил меня от всех поручений: я был, конечно, в его власти, но рангом выше, чем остальные.

Когда ребята вернулись, эта фабрика без крыши превратилась в лучшую на свете игровую площадку. А что могло быть интересней для мальчишек, чем такой штаб с костром? Орехи и бататы громоздились на костре, а мы в ожидании, пока они поджарятся, поглощали конфеты и минералку — этого добра оказалось больше чем достаточно.

Мы ели, пили, бесились до самого вечера. Играли в лошадки, потом устроили конкурс по пению. Потом был концерт — такой, что мы чуть не полопались от смеха. Один спустил штаны, достал свой перчик, вытянул его подальше — это была струна, а пальцем он изображал смычок — получилась скрипка. Другой сложил руки так, что получилась труба, а губами очень хорошо изображал звук трубы. Третий выпятил живот и лупил по нему, как по барабану. Четвёртый пел, а пятый бегал вокруг и делал стойку на руках и сальто-мортале.

Но самым удивительным было поведение Сок Дэ: он был само добродушие. Меня он явно отличал от остальных и вообще распоряжался концертом так, как будто он был устроен в мою честь. Можно сказать, что в тот день он поставил меня чуть ли не вровень с самим собой. Это был, конечно, головокружительный взлёт. Я думаю, что наш жуткий староста смутно чувствовал какую-то угрозу, исходящую от меня, и потому хотел склонить меня на свою сторону, приблизив к себе. Но, как бы там ни было, я был на седьмом небе от всего этого. И потому, возвращаясь домой на закате, я совсем выбросил из головы идею донести учителю про его тайну и что-то за это получить. Мне хотелось, чтобы власть и царство Сок Дэ продолжались вечно и чтобы я вечно был в этом царстве первым придворным. Но так уж вышло, что не прошло и четырех месяцев, как всё рухнуло, а Сок Дэ, низложенный, исчез с нашего горизонта.

Вот как происходила эта революция (хотя уж слишком она была странная, чтобы называть её революцией). Едва перейдя в шестой класс, мы сразу начали всерьёз готовиться к экзаменам для перехода в школу высшей ступени, которые ждали нас в конце года. И в это время сменили нашего классного руководителя.

Новый классный был очень молод, он только пару лет назад окончил пединститут. Опыта у него было немного, но его, видимо, ценили высоко, раз поручили ему руководство классом, который должен был держать переходный экзамен. Как и подобает избранному среди многих, учитель в первый же день сумел показать нам, что он не такой, как все. Уже на первом уроке мы поняли, что он суров и поблажек от него не дождёшься.

— Почему вы все как мёртвые? — возмущался он на уроках. — Вечно смотрите, как поведут себя другие. Идиоты!

Не прошло и трёх дней с его появления, как он почуял, что в этом классе что-то не так. Поскольку мы перешли в следующий класс, нам надо было заново выбрать старосту. Сок Дэ был выбран пятьюдесятью девятью голосами из шестидесяти одного — и это привело учителя в ярость:

— Да что это за выборы?! Все за, кроме одного недействительного бюллетеня и ещё голоса самого старосты. Будете выбирать ещё раз!

Сок Дэ, видя свою ошибку, живо принял меры и на повторном голосовании получил пятьдесят один голос. Но учитель и тут остался недоволен:

— Да что это такое? Девять голосуют каждый друг за друга, остальные — за Ом Сок Дэ. Какой смысл в выборах, если нет альтернативных кандидатов?

Высказав всё, что он о нас думает, учитель посмотрел сначала на Сок Дэ, потом на остальных. Конечно, ему пришлось признать результаты выборов — они были очевидны, но можно сказать, что с этого дня и началась наша странная революция.

— Идиоты! Всё боятся чего-то, а чего, сами не знают.

— Душа в пятках! Разве так должны вести себя мужчины? Вечно оглядываетесь на других!

Каждый раз, когда попадалась сложная задача по математике, он вызывал её решать к доске Ом Сок Дэ. Староста почувствовал неладное. Он, конечно, пытался себя как-то защитить, но на учителя ничего не действовало. После первой же контрольной он сказал:

— Ом Сок Дэ, я совершенно не понимаю, как это ты так хорошо пишешь контрольные и ничего не можешь решить в классе.

Но о прямом обмане учитель, похоже, всё-таки не догадывался. Он смотрел с подозрением, но всё же неохотно, с ворчанием признавал авторитет Сок Дэ и тот порядок, который староста установил в классе.

Однако слова учителя возымели своё действие. До ребят постепенно доходило, что классный совсем не на стороне старосты, что он вовсе не верит Сок Дэ слепо, как было при прежнем учителе, а наоборот — не доверяет. И все те, кто в прошлом году, несмотря на мои усилия, сидели тихо, теперь стали потихоньку выходить из повиновения. Они не решались прямо бросить вызов Сок Дэ, но в мелочах это проявлялось ясно. И многие стали в случае чего бегать не к старосте, а к учителю.

Я готов сто раз повторить: Сок Дэ был человек незаурядный. Если он и был, как говорили, чуть постарше нас, то ведь всё равно это был мальчишка пятнадцати-шестнадцати лет. Но при этом он всегда знал, когда надо проявить терпение, когда уступить. У него был какой-то инстинкт по этой части. В тех случаях, когда раньше он пускал в ход кулаки, теперь он только хмурился, а в тех случаях, когда он раньше хмурился, теперь лучезарно улыбался. Он мирился решительно со всем. Те, кто раньше были у него шестёрками, теперь совсем не спешили с подношениями, но он их никак не наказывал. И он совершенно перестал произносить свои знаменитые фразочки: «Да… ничего себе» и «Ты мне не одолжишь?»

Надо думать, Сок Дэ понимал, насколько в этой ситуации стало опасно подменять листы на экзамене. Но здесь-то он и не сумел остановиться. Это всё равно что вскочить на спину к тигру: остаётся вцепиться в шкуру и мчаться — другого выхода нет. Я думаю, ему было уже всё равно, какие у него оценки, но перестать быть Ом Сок Дэ — первым учеником школы, каковым он считался уже два года, — это было выше его сил.

И вот наконец наступил тот мартовский день, когда были объявлены оценки за первый промежуточный экзамен. Наш классный вошёл мрачный, лицо у него как будто заострилось. Он сразу приступил к объявлению оценок.

— Ом Сок Дэ, средний балл 98, лучшая успеваемость на всём потоке, — холодно сказал он. — Остальные не вошли в первую десятку. Вот задачка, которую я сегодня собираюсь решить.

И сразу после этого он вызвал Сок Дэ. Староста, стараясь не выдавать волнения, вышел к доске.

— Ступай в угол, вытяни руки и обопрись о стену, — приказал учитель безо всяких объяснений.

Когда Сок Дэ выполнил то, что он приказал, учитель достал из рулона с чертежами толстую палку и со всей силы вытянул старосту по спине. Класс замер, были слышны только звуки ударов и тяжёлое дыхание Сок Дэ, который изо всех сил сдерживался, чтобы не кричать. Я впервые видел, чтобы человека так били. Бамбуковая палка толщиной с запястье ребёнка скоро расщепилась на конце. Но удивительнее всего было не то, что кого-то так били, а то, КОГО били. Бьют Сок Дэ! Не только я, но все ребята в классе были в шоке. И было ясно, что этот шок — именно то, чего хотел учитель. Палка тем временем укоротилась вдвое, но избиение продолжалось. Староста извивался, кусал губы, но в конце концов даже такой человек не выдержал: он со стоном упал на пол.

Похоже, именно этого учитель и ждал. Он подошёл к своему столу, нашёл экзаменационный лист Сок Дэ и протянул его старосте, который корчился на полу:

— Посмотри на это, Ом Сок Дэ. Видишь ли ты следы резинки там, где написана твоя фамилия?

Тут стало ясно, в чём дело: учитель разгадал секрет Сок Дэ. Не могу сказать, что мне было жаль старосту; меня, скорее, волновало, чем всё это кончится. А что, если Сок Дэ начнёт всё отрицать, как это было во время истории с зажигалкой, и что, если ребята опять сплотятся, чтобы его поддержать?

— Простите меня!

Вот какой ответ у него вырвался. В конце концов, он был всего лишь мальчишкой пятнадцати лет и обычным человеком, которому не под силу выдержать такую сильную боль. И очень может быть, что учитель и устроил порку без лишних слов для того, чтобы добиться от Сок Дэ такой реакции.

Когда ребята услышали, что сказал Сок Дэ, по классу прошла чуть заметная волна. Сок Дэ сдаётся! Никто просто не верил своим ушам, это было невероятно. И у меня тоже было такое чувство, как у всех; я весь похолодел, услышав его слова.

Учитель наш был, безусловно, не только решительным, но и умным человеком. Как только он увидел, что Сок Дэ капитулирует, он сразу перешёл к следующей фазе наказания, не давая старосте ни секунды на размышление.

— Хорошо, — сказал он. — Становись на колени, а руки подними вверх.

Сказав это, учитель шагнул к Сок Дэ с таким видом, как будто собирался начать порку заново. Сок Дэ, видимо, был совершенно оглушён атакой. Он опустился на колени, неловко пошатнувшись, как зверь, которого хлестнули кнутом, и поднял руки вверх.

Глядя на них, я подметил странную вещь: прежний Сок Дэ, такой, каким он был раньше, был одного роста и сложения с учителем. Если смотреть на них отдельно, то даже могло показаться, что Сок Дэ помощнее. Но в этот момент коленопреклонённая фигура вдруг как-то съёжилась. Наш здоровенный староста исчез без следа, перед нами был обычный мальчишка, такой же, как остальные, да ещё получивший позорную трёпку. Учитель же, наоборот, как будто подрос и стал вдвое здоровее. Он смотрел на нас сверху вниз, как некий великан, он же и мудрец. Точно сказать я, конечно, не могу, но мне кажется, что все ребята почувствовали нечто подобное, и, может быть, этого и хотелось учителю с самого начала.

— Пак Вон Ха! Хван Ёнг Су! Ли Чи Гю! Ким Мун Се!..

Учитель вызвал шестерых лучших учеников в классе — тех самых, кто по очереди сдавал за Сок Дэ экзамены. Они вышли к доске бледные, спотыкаясь. Голос учителя чуть помягчел:

— Я знаю, что во время экзамена вы стирали ваши фамилии и писали другую. Ну что, будем признаваться? Ответите честно или хотите получить такую же трёпку, как он? Говорите: кто заставлял вас меняться оценками?

Как только учитель заговорил, с Сок Дэ произошла перемена. Его глаза, до тех пор полузакрытые и не имевшие никакого выражения, вдруг распахнулись и устрашающе блеснули. Его фигура приобрела осанку, хотя он и держал руки вытянутыми вверх. Ребята, видя это, смешались. Но отлив уже было не остановить: они видели слабость Сок Дэ и выбрали сторону силы без колебаний.

— Ом Сок Дэ! — закричали они наперебой.

И сразу после этого глаза Сок Дэ закрылись, как будто от сильной боли. Губы его были плотно сжаты, но мне показалось, что я услышал сдавленный стон.

— Хорошо. Ну а теперь расскажите, как вы дошли до такой жизни. Начнём с Хван Ёнг Су.

Голос учителя был теперь совсем мягким, как будто он просил о чём-то. Палку он опустил, как бы показывая, что всё им простит, если только они во всём честно признаются. И ребята, почти не глядя на Сок Дэ, начали перечислять причины, по которым они обманывали: «Я боялся, что он меня побьёт», «А я боялся, что он меня накажет ни за что как староста», «А я боялся, что он меня не возьмёт в игру» — и так далее — всё то, что я испытал на собственной шкуре.

— Хорошо. А теперь скажите, что вы чувствовали, обманывая во время экзамена?

И на этот раз они отвечали начистоту. Кто-то сказал, что чувствовал, что он неправ, и ему было стыдно, кто-то — что боялся, что учитель всё раскроет. Но вот чего я не понимал — так это реакции учителя. Пока они говорили, лицо его всё больше перекашивалось.

— Ах, вот оно как! — фыркнул он в конце, словно услышав смешное. — А ну-ка, все шестеро, вытянуть руки и прислониться к стене!

И он отвесил каждому по десять ударов. Удары были неслабые, так что каждый пару раз валился на пол. По окончании трёпки все они хныкали.

— Выстроиться у доски, живо!

Хныканье прекратилось, они построились, а учитель заговорил, сдерживая гнев:

— Вначале я не хотел вас наказывать. То, что вы меняли листы на экзамене, простительно, потому что вас заставлял Сок Дэ. Но когда я услышал, что вы при этом чувствовали, я не мог сдержаться. У вас отнимали то, что вам по праву принадлежит, и никто из вас не возмутился, вы склонили головы, как бараны, и вам не было от этого даже стыдно. И это — лучшие в классе… Если вы и дальше будете так жить, то вам будет так больно, что сегодняшняя трёпка покажется лаской. И мне страшно подумать, какой мир вы построите, когда вырастете. Становитесь на колени, руки вверх и думайте о своём поведении!

Сейчас я думаю, что учитель пытался нам преподать что-то чересчур сложное для нас. Тогда никто не понял, чего же он всё-таки хотел. Да и теперь, тридцать лет спустя, не все понимают.

Все шестеро стали на колени у доски, лица у них были мокрые от слёз. А учитель повернулся к нам, сидящим на местах:

— Мы выяснили, что Сок Дэ и эти ученики подменяли экзаменационные листы и обманывали школу. Но это ещё не всё. Если мы хотим очистить наш класс от скверны, мы должны вспомнить всё, начиная с самого начала. Я уверен, что Сок Дэ повинен во многих других нарушениях. И я хочу, чтобы вы все по очереди, по алфавиту рассказали обо всех делах Сок Дэ, о которых вы знаете. И обо всех случаях, когда вы от него пострадали.

Всё это он начал говорить довольно спокойно, но под конец его голос посуровел, потому что он увидел, что все испуганно смотрят на Сок Дэ.

— Я знаю о том, что было у вас в прошлом году, мне рассказывал ваш бывший классный руководитель. Он сказал, что ни один из вас не написал ничего плохого о Сок Дэ, и потому он продолжал верить старосте и оставил всё как есть. Так же будет и со мной. Если вы не расскажете мне обо всех делах Сок Дэ, то мне придётся всё оставить как было. Те, кто обманывал на экзамене, наказаны, инцидент исчерпан. Пусть всё остаётся как было, будем доверять старосте. Этого вы хотите? А ну, говорить! Кто первый по алфавиту?

Эта речь сразу произвела нужное действие. Ребята оказались не таким уж стадом, как я думал. Они просто не знали, как им объединиться, но возмущение и унижение, которое они чувствовали, мало отличались от того, что я чувствовал, когда выступил против Сок Дэ. Они, как и я, жаждали перемен. Теперь перемены были у порога, но учитель дал понять, что они не гарантированы, и эта угроза придала им смелости.

— Я дал ему точилку для карандашей, а он не вернул!

— А у меня мраморный шарик отнял!

Они говорили по очереди — по алфавиту — и вываливали всё, что знали. Все дела Сок Дэ вырвались наружу, как вода из прорванной плотины. Были там сексуальные преступления: Сок Дэ приказывал задирать девочкам юбки или мылить руки и заниматься онанизмом. Были и экономические преступления: дети лавочников должны были приносить ему определённую сумму каждую неделю, дети фермеров таскали фрукты и зерно, а дети разносчиков — разные железяки, чтобы обменивать их на ириски. Затем была коррупция: Сок Дэ брал с ученика 100 хван за то, что давал ему какую-нибудь должность в классе. Злоупотребление служебным положением: староста приказывал собрать деньги, чтобы купить что-то необходимое для уборки, а часть денег клал себе в карман. Ну и самое главное — всплыла история моей травли по его приказу в течение целого семестра.

С ребятами, когда они обвиняли Сок Дэ, происходила странная вещь. Начинали они, глядя на учителя, запинаясь, но по мере того как открывалось преступление за преступлением, их голоса крепли, глаза начинали метать молнии, и теперь они смотрели прямо в глаза Сок Дэ. В конце концов они начинали обращаться только к Сок Дэ и не просто обвиняли его перед лицом учителя, а ещё и уснащали свою речь ругательствами вроде имма и секки, — то, что делать в классе они раньше никогда бы не решились.

Но вот настал и мой черёд, я был тридцать девятым в списке.

— Я на самом деле ничего не знаю, — сказал я, глядя в глаза учителю. В классе вдруг стало тихо. Но только на мгновение — через секунду именно мои одноклассники, а не учитель накинулись на меня:

— Как это ты не знаешь?!

— Секки! Прихлебала!

— Приссал, да?

Они ругались так, как будто учителя не было в классе. Мне было страшно от кошмарной силы их атаки, но я стоял на своём:

— Я действительно ничего не знаю. Я ведь сюда недавно перевёлся.

На ребят я не смотрел, только на учителя, повторяя одно и то же, и от этого они расходились ещё больше. Учитель взирал на меня с каменным лицом. Потом он прикрикнул на класс и, когда все утихомирились, сказал:

— Я понял. Следующий по списку!

Почему я объявил, что ничего не знаю про Сок Дэ? Отчасти из гордости, отчасти по объективным причинам. Хотя я и был близок к Сок Дэ в последние три-четыре месяца, он, конечно, не раскрывал передо мной всех своих дел. А то, что я претерпел от него в прошлом году, — всё это он делал руками других, у меня не было доказательств его вины. Кроме того, само моё положение в прошлом ставило меня в крайне невыгодную позицию для того, чтобы обличать Сок Дэ. Полгода я был единственным врагом старосты, а ещё полгода — его правой рукой. У меня не было возможности подружиться с кем-то, с кем можно говорить обо всём начистоту. В результате всё, что у меня было, — это только смутное чувство несправедливости, я никогда не мог ничего знать наверняка из того, что творилось в классе каждый день.

Но кроме того, мной двигали гордость и самоуважение. Я ведь оказался не таким, как те, кто обвинял Сок Дэ до меня. Те из них, кто усерднее и злее всех его ругал, делились на две группы. Во-первых, ребята, которые всей душой жаждали попасть к нему в фавориты, но по каким-то причинам не сумели. Вторая группа — те, кто до этого утра были его ближайшими подручными во всём, в том числе в его преступлениях. Конечно, не так много времени нужно человеку, чтобы раскаяться, — говорят, что мясник может стать буддой, как только положит нож, — но я не верил в их внезапное исправление. Мне и сейчас не нравятся люди, которые разом меняют религию или идею, особенно если они тут же начинают разглагольствовать. На самом деле мне, конечно, хотелось отомстить Сок Дэ, и я бы нашёл, что сказать, но я решил молчать из гордости, потому что меня возмущало поведение этих ребят. Я видел в них трусливых предателей, которые дожидались, пока Сок Дэ лишится всего, чтобы потом сразу начать пинать лежачего.

Наконец договорил последний, шестьдесят второй. После этого сразу прозвенел звонок на перемену. Но учитель как будто не слышал звонка.

— Хорошо. Вы показали, что вы не трусы. Теперь мне кажется, что вам можно доверить наше будущее. Но вам тоже придётся поплатиться. Во-первых, за вашу трусость в прошлом, а во-вторых, чтобы вы лучше усвоили сегодняшний урок. То, что потеряешь, потом трудно найти. Если вы теперь ничему не научитесь, то в следующий раз ищите себе учителя вроде меня. Что бы там ни случилось, что бы вы ни потеряли, ищите того, кто вам поможет найти.

Сказав это, он направился к кладовке и достал оттуда швабру с крепкой дубовой ручкой. Потом он встал у своей кафедры и приказал негромко:

— По алфавиту, один за другим, ко мне!

И каждый из нас получил по пять ударов. Это были настоящие удары, такие же, как те, которые сыпались на тех шестерых до нас. И в классе опять послышалось всхлипывание.

— Так, ну теперь ваш классный руководитель сделал для вас всё, что мог. Садитесь по местам. Ом Сок Дэ, ты тоже можешь сесть. Теперь я хочу, чтобы вы обсудили, как вам сделать этот класс самым лучшим. Вы знаете, как надо вести собрание, как дискутировать, как голосовать, — всё вы знаете. А я с этой минуты просто сижу и смотрю.

Он выглядел очень уставшим, наш учитель, — ещё бы, сколько человек отлупил. Он присел на стул в углу. Глядя на то, как он протирает платком лоб, можно было понять, какой силы была трёпка.

Мне казалось, что мои одноклассники или никогда не знали, или уже забыли, как вести классное собрание, но оказалось, что это совсем не так. Атмосфера была странноватая, они вели себя скованно, но всё же это было похоже на собрания в сеульской школе. Вскоре их косноязычие исчезло, они обрели уверенность в себе. Они выдвигали кандидатов, обсуждали, спорили, голосовали. Для начала они решили создать избирательную комиссию, которая будет наблюдать за выборами ученического комитета.

Всё это действительно напоминало революцию, хотя ничего особенно революционного тут не было. Если мы смогли свалить Сок Дэ, то только благодаря нашему учителю. И только новый порядок был уже плодом нашей собственной воли и разумения. Так что слово «революция» я произношу с оговорками, подчёркивая, что именно учителю хотелось, чтобы этот день запомнился нам как торжество нашей свободной воли.

Ким Мун Се, помощник старосты, был избран председателем собрания. Он и предложил, чтобы мы начали с избирательной комиссии, которая будет наблюдать за голосованием и считать голоса. «И, чтобы не выбирать пять раз каждого из членов комиссии, лучше всего назовём какую-нибудь цифру, и все, чьи номера в классном журнале оканчиваются на эту цифру, и будут членами комиссии». Ребята с этим согласились, и у нас появился избирком.

После этого, наконец, состоялись выборы. Продолжались они два часа. На самом деле полагалось бы выбрать только старосту, его помощника и казначея. Но в этот раз выбирали пять членов ученического совета, которые отвечали за разные вопросы, и даже глав секций, на которые был разбит класс. Это было начало «тотальных выборов» — то есть выборов на все должности в классе. Такой порядок продолжался ещё много месяцев после этого дня, постоянно нас запутывая.

При выборе старосты голоса подсчитывали долго. Каждый выдвигал того, кого он хотел, и потому в списке на доске оказалось чуть ли не полкласса. Когда подсчёт подходил к концу, мы вдруг услышали, что скрипнула задняя дверь. Все оторвали глаза от цифр на доске и, обернувшись, увидели в дверях уходящего Сок Дэ. Он обвёл нас злыми глазами.

— Делайте тут, что хотите, секки! — выкрикнул он и ринулся вон из класса. Учитель, который, наблюдая за нашими выборами, забыл про Сок Дэ, окликнул его и даже выбежал за ним в коридор, но было уже поздно.

Из-за этого инцидента произошло некоторое смятение, но потом подсчёт голосов продолжился, и вскоре был объявлен результат. Ким Мун Се — 16 голосов. Пак Вон Ха — 13. Хван Ёнг Су — 11. Трое получили соответственно по 5, 4 и 3 голоса каждый, и несколько человек по одному. И ещё было два недействительных бюллетеня, итого — шестьдесят один голос. Сок Дэ не получил ни одного голоса. Надо думать, он и убежал потому, что не желал видеть своего унижения после объявления результатов. Но он не просто сбежал на время: с тех пор он не возвращался в школу.

Тут надо объяснить, что означали два недействительных бюллетеня. Один из них, без сомнения, принадлежал Сок Дэ, а второй был мой. И дело было не в том, что я был против революции, и не в том, что мне хотелось вернуть прогнивший режим Сок Дэ. У меня совершенно не было ностальгии по утраченной власти, нет. От огня, что зажёг наш учитель, постепенно воспламенилось и моё сердце, и я хотел, чтобы в классе началась новая жизнь, не меньше, чем другие. Но в момент, когда надо было выбирать нового вождя, я вдруг смешался. Ведь в классе не было никого — ни отличников, ни силачей, — кто бы не был подручным Сок Дэ. Все эти лучшие из лучших либо обманывали школу вместе с бывшим старостой, либо держали в страхе своих товарищей, помогая преступному режиму. Это они травили меня, когда я в одиночку вступил в борьбу с властью, а когда я вдруг поднялся на вершину, это они больше всех завидовали мне.

А если не выдвигать лучших, то кто оставался? Тупицы, которые в шестом классе не знали таблицы умножения? Трусы, которые начинали плакать ещё до того, как начиналась драка, и которых презирали все, даже те, кто стоял в строю последним по росту? И самого себя я тоже не мог выдвинуть, потому что до сего дня я был подручным Сок Дэ. Так что, рассудив по совести, я не стал голосовать. Надо думать, что мой несчастный нигилизм, из-за которого я ни одну реформу не встречаю с оптимизмом, зародился в тот самый день.

Но что бы я там ни чувствовал, выборы в тот день прошли как по маслу, и мы так продвинулись, что главы секций, на которые был поделён класс, были избраны исключительно учениками, входившими в эти секции. Все порядки в классе переменились. Теперь всё решалось дискуссией и голосованием, так что мои сеульские воспоминания бледнели перед этим. В результате в классе исчезло всякое принуждение — если, конечно, не считать принуждения со стороны учителя и школы.

Революция 19 апреля свершилась, Сок Дэ был изгнан, но я всё-таки не сказал бы, что эта революция сильно изменила всех нас. Всякая революция имеет внешние и внутренние последствия. Внешне — после неё обычно случаются войны, внутренне — приходит усталость. И мы тоже в течение нескольких месяцев после событий расплачивались за нашу революцию, нам мешали внутренние и внешние неурядицы, мы не сразу оказались способны достичь поставленных целей.

Главной причиной всех внутренних неурядиц было наше испорченное сознание. Одна группа, вдохновлённая учителем и воодушевлённая достигнутой победой, ушла далеко вперёд, в то время как другие ребята, ещё не сумевшие избавиться от памяти о временах Сок Дэ, остались далеко позади и продвигались вперед еле-еле. И среди тех, кто вошёл в ученический совет, были такие же. Говоря по-взрослому, приверженцы демократии кружились на месте вместе со сбитым с толку большинством. Другие, кто был не способен сразу забыть порядки Сок Дэ, потихоньку мечтали о новых диктаторах. К тому же у нас появился специальный ящик «для предложений», который стали использовать для доносов, так что в конце концов это привело к скандалу: был смещён один из членов ученического совета.

Что касается внешних, «военных» препятствий, то за пределами школы нас ждала месть Сок Дэ, наглая и жестокая. Примерно в течение месяца после ухода Сок Дэ мы каждый день недосчитывались кого-нибудь в классе. Сок Дэ подкарауливал ребят в каком-нибудь месте, и тот, кто шёл в школу мимо этого места, до школы не доходил. Он обычно затаскивал ребят в укромное место и там полдня издевался над ними, мстя за предательство. А если не решался зайти так далеко, то резал их портфели ножом и выкидывал всё содержимое, в том числе учебники и коробки с завтраком, в сточную канаву. Месть эта длилась долго, так что кое-кто уже начал сожалеть, что мы скинули Сок Дэ.

Но с течением времени мы сумели решить все проблемы — и внешние, и внутренние. Первое, с чем надо было справиться, был, конечно, сам Сок Дэ. Тут надо сказать ещё раз доброе слово о нашем учителе с его нестандартными методами решения проблем. Дело в том, что он почему-то обращался с теми ребятами, которые из-за Сок Дэ не могли прийти в школу, как с прогульщиками, хотя, понятно, они были не виноваты. Он кричал им:

— Это, значит, вас четверых задержал один парень? И на целый день? Идиоты!

Или так:

— У вас руки были связаны, да?! Клоуны!

И он бил их беспощадно, его как будто подменили. Мы ничего не понимали, но метод скоро дал результат. Пятеро самых сильных ребят, живших недалеко от рынка, схлестнулись с Сок Дэ. Бывший староста в тот день был свиреп, как никогда, но они кидались на него так, как будто от исхода драки зависела их жизнь. И в конце концов Сок Дэ был вынужден унести ноги — с пятерыми он не справился. Учитель вызвал этих пятерых, построил у доски и наградил каждого, к зависти остальных, книгой президента Кеннеди «Очерки о мужестве», очень популярной в то время. На следующий день то же было с ребятами из района Мичанг. Ну а после этого Сок Дэ уже не появлялся.

Отношение учителя к нашим внутренним неурядицам было совсем другим. Если в классе поднимался гвалт из-за расходящихся мнений или какого-нибудь недопонимания, то он этого как будто не замечал. И если заседания совета затягивались на три-четыре часа вечером в субботу, или если старосту и его помощника меняли каждый месяц из-за какого-нибудь мелкого доноса в коробке «для предложений», то он ни слова не говорил — только спокойно наблюдал.

В результате всех этих неурядиц весь весенний семестр нам было не до учёбы. После летних каникул у нас оставалось только три-четыре месяца до переходного экзамена, и это прекратило свары: теперь ребята были заняты другим. Это была одна причина, а другая, более важная, состояла, как мне кажется, в том, что мы поняли необходимость держать себя в руках. После пяти или шести месяцев пререканий, придирок друг к другу, стычек и тому подобного дисциплина, наконец, установилась сама собой. Но должно было пройти гораздо больше времени, чтобы мы поняли, о чём действительно думал наш учитель, когда он просто наблюдал за нами всё это время.

Когда жизнь в классе нормализовалась, мои запутанные мысли тоже потихоньку пришли в порядок. Говоря по-взрослому, моё гражданское сознание, которое оказалось в кризисе в тот день, когда я не стал голосовать за нового старосту, стало постепенно крепнуть, и в конце концов моя вера в свободу и разум возродилась. Конечно, бывали случаи, когда я вспоминал простой и удобный порядок, который был при Сок Дэ: например, когда я видел, как ребята орут часами, обсуждая какую-нибудь мелочь, или когда надо было что-то сделать общими усилиями, а некоторые сачковали, прикрываясь разными причинами, и в результате наш класс отставал от других. Искушения бывали, и они бывали сильными, потому что были запретными, но всё-таки они оставались не более чем искушениями.

* * *

После неудачной драки с ребятами из Мичанга Сок Дэ исчез, причём не только из нашего района, но вообще из города. Я слышал, что он подался к своей матери в Сеул. Его мать рано овдовела, потом второй раз вышла замуж и уехала в Сеул, а маленького Сок Дэ оставила своим родителям у нас в городе.

Ритм моей собственной жизни стал лихорадочным. Оставался последний семестр в этой школе, потом надо было переходить в школу высшей ступени, меня доставали и мои родители, и одноклассники, я зубрил как сумасшедший, готовясь к переходным экзаменам, — и в результате мне всё-таки удалось перейти в достойную школу. Последующие десять были посвящены учёбе и экзаменам. Память о Сок Дэ поначалу была очень яркой, но с годами тускнела, и в конце концов, к тому времени, когда я вышел в мир, окончив отличную школу и первоклассный колледж, эти воспоминания превратились в бесплотный и бессмысленный фантом, нечто такое, что иногда мелькает в кошмарном сне. Но всё-таки в лихорадке новой жизни я не совсем забыл Сок Дэ, хотя в моём окружении не было ничего, что могло бы напомнить о нём. Я учился в первоклассной школе, среди образцовых учеников, где меня никто не подавлял и не лишал моих прав. Здесь важнее всего были способности и усидчивость, в особенности научные способности, здесь правил разум. А образ Сок Дэ ассоциировался с неразумием и несправедливостью.

О Сок Дэ пришлось вспомнить только после армии, когда мне целых десять лет пришлось барахтаться в грязи. Поначалу я, как и подобало выпускнику престижного колледжа, поступил на службу в крупную корпорацию. Но года через два я решил, что все эти корпорации — замки, построенные на песке, и ушёл оттуда, чтобы начать всё сначала. Я устроился в торговую фирму. Мне не хотелось потратить свою молодость и талант, работая на корпорацию, где не было ни справедливого управления, ни честных правил для служебного роста. Я полагал, что скоро наступит время расцвета торговли, и потому три года работал менеджером по продажам, торгуя продуктами, которые производили крупные корпорации, — продуктами низкого качества, которые покупали только из-за лживой, всё преувеличивающей рекламы. Пока я возился с каталогами, в которых были перемешаны лекарства, страховые полисы и запчасти для автомобилей, прошла вторая половина 70-х годов, а вместе с ней — и моя молодость. К тому времени я понял, что менеджер по продажам в нашей стране — это не более чем ещё один покупатель или же одноразовый товар, производимый одной из крупных корпораций со сроком годности длиною в два года. К тому времени я уже был отцом семейства — увы, не очень счастливым — и приближался к сорока годам.

Я оглянулся вокруг и пришёл в ужас. Те гигантские корпорации, которые я считал замками на песке, вовсю расцветали. Мои коллеги, которые остались там работать, были уже начальниками отделов или топ-менеджерами, физиономии их сияли от самодовольства. Один из моих школьных товарищей запустил лапу в торговлю недвижимостью, и теперь доходы от аренд позволяли ему быть постоянным членом гольф-клуба. Другой друг открыл какое-то левое агентство, где он сам не знал, чем торговал, сделал кучу денег и ходил гордый, как индюк. Ещё один одноклассник, про которого я думал, что он остался служить на сверхсрочной, сумел занять завидный пост в правительстве. А ещё один, который был неспособен даже подрабатывать репетитором к экзаменам и в конце концов попал в самую бросовую школу, теперь как-то ухитрился получить докторскую степень в Америке и расхаживал с важным профессорским видом.

Я засуетился. К тому времени меня больше не интересовали ни моральные аспекты успеха, ни социальные проблемы, которые делают возможным несправедливый успех, меня интересовал только сам успех, которого добились мои друзья и знакомые. Я хотел найти себе скромное местечко за их богатым столом. Но этот порыв кончился тем, что я ещё глубже увяз в болоте. Я продал свою небольшую квартиру — это было единственное, что мне удалось за все эти годы приобрести, — и основал фирму, которая работала в крайне рискованном инвестиционном бизнесе. Окончилось это тем, что я остался совсем без работы и жил с семьей в крохотной съёмной комнатушке. Оказавшись на дне, я вдруг увидел мир совсем в другом свете. Мне стало казаться, что я живу в каком-то заколдованном царстве. Здесь все мои достижения, начиная со школьных оценок, не играли никакой роли, здесь всё шло по не зависящим от моей воли законам. И вот тогда образ Ом Сок Дэ снова стал выплывать из туманного прошлого.

В таком мире Сок Дэ, без сомнения, снова стал бы старостой. Старостой класса, где он сам бы решал, у кого какой рейтинг по успеваемости и по силе, и где ценности и удовольствия распределялись бы так, как он хотел. Мне иногда снилось, что я снова попал в этот класс и стал приближённым Сок Дэ, как в детстве, и, когда я просыпался, мне было жаль, что это только сон.

Но, к счастью, настоящий мир был всё-таки не совсем похож на наш старый класс, в нём оставались кое-где места, в которых я мог применить свои знания, полученные в колледже. Таким местом для меня стал частный университет. Конечно, мне не сразу удалось привыкнуть к преподаванию, которым я раньше не занимался, но всё же у меня появился доход, достаточный, чтобы кормить семью. А всего через несколько месяцев жизнь улучшилась настолько, что я начал потихоньку мечтать о собственном доме.

Но мысль о том, что Сок Дэ, наверное, теперь царь и бог, продолжала преследовать меня и даже поддерживалась известиями, которые я иногда получал от бывших одноклассников:

— Ну, Сок Дэ стал большим человеком! Я тут видел его: проехал мимо меня на здоровой чёрной машине с шофёром. И лицо такое надменное.

— А я тут как-то пригласил пару старых друзей на выпивку и зашёл разговор про Ом Сок Дэ. Они говорят, что видели, как он в центре города с двумя какими-то молодыми парнями кутил и чуть не всю улицу закидал деньгами.

Ребята говорили с восхищением в голосе, но у меня было чувство, что они его нарочно принижают. Ом Сок Дэ не мог быть таким суетным. Если бы он превратился просто в вульгарного нувориша, то это лишило бы и меня надежды исправить мою несчастную жизнь. Нет, наш Сок Дэ не стал бы повсюду выставлять на вид своё богатство и власть. Он должен быть не видим глазу, но держать в руках все нити управления классом, и если бы я оставил свободу и разум, то он призвал бы меня к себе и сделал своей правой рукой. И я бы начал использовать свои способности ему во благо, а он бы ничего для меня не пожалел.

Случилось так, что я всё-таки встретил Ом Сок Дэ. Это было прошлым летом. У меня появилось несколько свободных дней перед приёмными экзаменами в университете, и я повёз жену и детей в Канунг. Поскольку эти дни были всё равно что отпуск, то я не собирался экономить деньги. Однако на вокзале выяснилось, что все билеты на комфортабельный скоростной поезд проданы, и пришлось добираться на плохом. Мы с женой держали каждый на коленях по ребенку: дети были ещё совсем малы, им не полагалось отдельного билета. Дети капризничали, в проходе толпились люди, а кондиционер не работал. Приехав в Канунг, мы сошли с поезда и направились к выходу. И тут я услышал позади себя знакомый голос:

— Пустите! Пусти, кому говорю!

Я непроизвольно оглянулся и увидел, что кричал здоровый мужик, которого держали за руки двое — видимо, полицейские в штатском. Он пытался вырваться. Одет он был в бежевый костюм с приличным коричневым галстуком, но левый рукав был оторван в драке. Глаза были прикрыты темными очками, но лицо показалось мне до странности знакомым.

— Можешь дёргаться, сколько хочешь, тебе ничего не поможет, — сказал ему один из полицейских. — Все выходы на вокзале перекрыты, ты в мышеловке.

И он стал отцеплять от пояса пару блестящих наручников. Увидев их, схваченный рванулся изо всех сил.

— Секки! Ты что, не понял? — Второй полицейский размахнулся и ударил его в челюсть.

Очки слетели, и я увидел его лицо. Это был Ом Сок Дэ. Прошло почти тридцать лет, но мне хватило одного взгляда, чтобы узнать этот хищный нос, прямой подбородок и блестящие глаза.

Я зажмурился, как будто увидел что-то жуткое. И перед моим внутренним взором предстала картина двадцатишестилетней давности: Сок Дэ стоит на коленях у доски, подняв руки вверх. В нём не было никакой трагической красоты павшего героя: он был таким же ничтожеством, как все мы.

— Что с тобой? — озабоченно спросила жена, потянув меня за рукав. Она, очевидно, совершенно не понимала, что со мной происходит.

Я открыл глаза и снова посмотрел на Сок Дэ. Его уже тащили прочь, и он вытирал кровь вокруг разбитого рта скованными руками. Он взглянул на меня, проходя мимо, но, похоже, не узнал.

Ночью, когда жена и дети заснули, я пил почти до утра и под утро даже уронил пару слезинок. Но о чём я плакал — о себе или о нём, или от чувства освобождения, или от нового приступа пессимизма, — я и сам не знаю.

Встреча с братом

Наш испорченный герой. Встреча с братом

Похоже, что мой брат не смог приехать не потому, что у него что-то случилось, а потому, что он так и не смог договориться с господином Кимом. Господин Ким долго извинялся за то, что вот уже второй раз он не держит слова, и всё время повторял, что дело сложное, очень сложное, таким сложным делом ему приходится заниматься впервые в жизни. Вид у него был смущённый, он то и дело краснел, ёрзал, как провинившийся ребёнок, и, глядя на него, я убеждался, что он меня не обманывает.

— Когда я за это взялся, мне казалось, что дело простое, лёгкий заработок. Но возникли обстоятельства, которых я не ожидал, связи мои оборвались. Я уже столько денег потратил, чтобы их восстановить! В общем, только недели через две после похорон вашего отца я выяснил, где он жил. Но теперь-то ошибки быть не может. Ваш брат приедет, уверяю вас. Ну, может быть, задержится на день или два.

Наконец он замолк. Я устал, мне было скучно. Видимо, чувствуя мою скуку, господин Ким стал рассказывать о том, как обстоят дела в Северной Корее. Но он мог сказать очень мало нового по сравнению с тем, что я уже знал или мог узнать из других источников. Он говорил о том, в каком плачевном состоянии находится северокорейская экономика, как голодают люди. Господин Ким, как все жители Корейского автономного округа в Китае, заговаривал на эти темы только для того, чтобы показать нам, приехавшим из Южной Кореи, что он с нами одних убеждений, или для того, чтобы польстить нам. Но знал он мало: на самом деле это не он, а его жена часто ездила в КНДР, так что рассказывал он всегда с чужих слов. А по тем вопросам, которые меня действительно интересовали, он мог только высказывать свои догадки или передавать слухи.

Мы скоро исчерпали все темы для разговора и просто сидели молча, глядя друг на друга. Я спросил себя: может быть, он так мнётся только потому, что хочет получить от меня остаток своих комиссионных? Но я не собирался пока платить ему всю оговорённую сумму, даже если он решит, что я жаден. Мне не раз приходилось слышать, что корейцы в Китае уже давно не так честны и простодушны, как раньше. Но у меня вызывала сомнение не столько его честность, сколько способность сделать дело.

Однако оказалось, что он вовсе не пытался вытянуть из меня остаток денег. Видя, что я скучаю и пытаюсь скрыть свою скуку, он, помявшись, вдруг предложил:

— Я знаю, что вы уже не первый раз у нас в Яньцзи[4]. Но, может быть, вы не всё интересное тут видели? Я мог бы показать вам кое-что.

Значит, он хотел как-то загладить свою вину и не знал, как мне угодить. Я, конечно, был ему благодарен, но снова становиться туристом мне не хотелось. Когда я приехал сюда впервые, в конце восьмидесятых, я провёл на экскурсиях целый день. Был на реке Хайран, был у знаменитого колодца в Ёнчжонге[5] — вполне достаточно. К тому же в последнее время я заметил, что, бывая за границей, перестаю чувствовать экзотику уже в конце первого дня путешествия. Интерес полностью пропадал, всё казалось таким же, как дома, в Корее. Я вежливо отклонил его предложение.

Взглянув на часы, я увидел, что уже двенадцатый час. Значит, господин Ким уже целых два часа распространяется о том, что можно было бы передать за пару минут. Мне говорили, что он работает в крупной государственной компании, в отделе внешних связей. Но похоже, что его не слишком обременяли обязанностями, раз он мог потратить зря всё утро рабочего дня.


С господином Кимом меня познакомил профессор Лю из университета Яньцзи, когда год назад я приехал сюда на семинар. На самом деле для нас, южнокорейских участников, семинар этот был только предлогом, чтобы взглянуть на священную гору Пэктусан[6]. Профессор Лю делал доклад об истории Бохая и северо-восточного региона в целом[7]. Сам Лю понравился мне даже больше, чем его доклад. Это был скромный и доброжелательный человек, и мы скоро подружились.

За два дня до того, как я должен был уезжать домой в Сеул, я сказал ему, что хотел бы съездить на реку Тумень[8]. Лю вызвался сопровождать меня, и мы вместе отправились к горе Хайшан. Когда я увидел корейскую землю за рекой, у меня стиснуло горло и мне пришлось сделать хороший глоток из фляжки. Выпив, я впал в сентиментальное настроение, прослезился и, стоя на берегу, стал отдавать поклоны в сторону Северной Кореи. Это было похоже на поминальную церемонию по моему отцу, хотя я знал, что отец ещё жив, и в нормальных обстоятельствах такая церемония была бы недопустима. Профессор Лю молча наблюдал за мной, а потом, когда я пришёл в себя, вдруг спросил:

— Почему бы вам не поискать человека, который устроит вам встречу с отцом? Здесь есть такие люди, которые за плату помогают родственникам встретиться. Можно было бы доставить вашего отца сюда, а вы бы приехали в назначенное время.

Я знал про такие дела. Более того, я и приехал-то на скучный семинар только в надежде на такую возможность. Но надо мной тяготело строгое предупреждение, которое я получил от южнокорейской службы госбезопасности.

Незадолго до отъезда я специально попросил кое-кого из знакомых свести меня с офицером этой службы. Как только я заикнулся о своём деле, офицер прервал меня самым решительным тоном:

— Вы знаете, что у нас до сих пор нет дипломатических отношений с Китайской Народной Республикой. И потому Северная Корея может делать всё, что захочет, там, в Яньцзи. Наши сотрудники будут сопровождать вашу группу в поездке, но мы не можем гарантировать вашу безопасность в случае, если вы пойдёте на тайный контакт с Севером. Представьте, что будет, если вместе с вашим отцом на встречу явятся агенты спецслужб, которые увезут вас в КНДР? В этом случае никто даже не узнает, что вы похищены. А если вам всё-таки удастся дать нам знать о похищении, то как мы сможем вам помочь? Я думаю, вам лучше сразу забыть об этой идее. К сожалению, время для таких встреч ещё не пришло. И поверьте, мы не стали бы вас так вежливо разубеждать, если бы вы не были известным человеком. Мы просим вас проявить сдержанность. Если с вами что-то случится, это будет несчастьем не только для вас и ваших родных, но и ударом по нашей стране. Я хорошо понимаю ваши чувства: вашему отцу уже за семьдесят, и вы спешите увидеть его. Но пока это слишком опасно. Мы подумаем, как вам помочь, а вы поезжайте на семинар, а потом сразу возвращайтесь в Сеул.

Вот так меня остановили ещё до того, как я успел что-то предпринять. Пять дней я провёл в Яньцзи на малоинтересном для меня семинаре, съездил на гору Пэктусан, которую уже хорошо знал по фотографиям, и к моменту поездки на реку пустота в моей душе разрослась так, что я разревелся.

Я принял предложение профессора Лю так, как соглашаются участвовать в преступлении, и на следующий день он прислал ко мне в отель господина Ким Хан Чжо. У этого человека были обширные связи с Севером. Его жена была родом из Северной Кореи и ещё до замужества легально жила в Яньцзи. Все её родственники оставались в КНДР: родители жили в Чхонджине, а три дяди — соответственно в Пхеньяне, Ыйджу и Хверёне. Мне был нужен человек именно с такими связями: письмо от отца, которое я получил в середине восьмидесятых, пришло из Пхеньяна, а один из моих родственников, уехавший в Японию, писал недавно, что встретил моего отца в Чхонджине. Я записал всё, что знал об отце, и отдал бумагу господину Киму вместе с тремя тысячами долларов. Чтобы набрать такую сумму, мне пришлось занять деньги у других участников семинара. Но это был ещё не гонорар за услуги, а только деньги на текущие расходы. Киму же я обещал как минимум двадцать тысяч юаней комиссионных и, кроме того, заверил его, что если возникнут дополнительные расходы из-за высокого положения моего отца в Северной Корее, то я готов компенсировать их безо всяких вопросов. Участие профессора Лю скрепило договор и способствовало доверию между нами.

Такие деньги были целым состоянием для господина Кима, и, видимо, поэтому в утро моего отъезда он пришёл ко мне вместе с женой и развернул передо мной самые радужные перспективы. Очень может быть, заверял он, что удастся устроить свидание с отцом уже этой зимой, то есть месяца через два. А если нет — то по крайней мере следующей весной. Он уповал на коррупцию среди северокорейских чиновников среднего звена, ни один из которых не способен устоять перед всемогущим долларом.

Но, несмотря на эту уверенность господина Кима, дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. Я и с самого начала не разделял его оптимизма, но всё-таки не ожидал того, что за всю зиму не получу от него ни одной весточки, а тем более того, что даже к летним каникулам не появится никаких новостей. Поскольку я замышлял нечто, запрещённое законами моей страны, то я не мог спрашивать его в письмах, как идут дела, или передавать что-то через оказии. Целый год я провёл в безвестности и волнении. За это время были установлены дипломатические отношения между Южной Кореей и Китаем, и это обстоятельство ещё больше подстегнуло моё нетерпение. Опасность, о которой предупреждали меня в органах, теперь, похоже, была позади.

В январе этого года профессор Лю приехал по приглашению родственников в Сеул. При встрече он сразу сообщил мне страшное известие:

— Мне очень тяжело вам это говорить, но я узнал, что ваш отец умер прошлым летом. Господин Ким сообщил мне об этом только недавно. Жена Кима болела несколько месяцев, и потому ваше дело затормозилось. А потом ему стало так совестно, что по его вине вы потеряли последний шанс встретить отца, что он стал избегать меня. И похоже, что он потратил все деньги, что вы ему дали, на поездки в Северную Корею, пытаясь узнать, где жил ваш отец.

Потом он сделал новое предложение — не знаю, была ли эта идея его собственной или Кима:

— Господин Ким, конечно, понимает, что деньги надо вернуть, раз теперь выполнить условия вашего договора нельзя. И это сильно его беспокоит — где же он найдёт такую сумму? Но есть такая мысль: а что, если вместо отца вы встретитесь с одним из ваших братьев? Ведь у вас их несколько там, на Севере.

Честно говоря, это предложение тогда меня не слишком заинтересовало. Наверное, потому, что я был в тот момент совершенно опустошён. Полвека любви, ненависти, надежд и разочарований вдруг испарилось в одну секунду. Как осознать, что предмет моих надежд и обид, который преследовал меня со времён юности и вплоть до сего дня, — вдруг исчез мгновенно, как порыв ветра? Я знал, что отец стар, и потому спешил увидеться с ним. Но осознать, что его больше нет, я не мог — наверное, потому, что в моей памяти он всегда оставался тридцатипятилетним.

Я ничего не ответил профессору Лю. Вернувшись домой, я продолжал думать только о смерти отца. Мне надо было принять много решений в связи с его смертью — начиная с того, говорить или не говорить об этом матери, и заканчивая традиционными ритуалами, которых требовала смерть отца от меня как от старшего сына.

Мать ни разу не произнесла имени отца с того самого момента, когда узнала в середине восьмидесятых, что у него в КНДР есть вторая жена и целых пять детей. По-видимому, она восприняла это как предательство, поскольку сама она с тридцати трёх лет, после побега отца на Север, хранила ему верность и посвятила себя полностью воспитанию нас, трёх детей. Как же сказать ей о его смерти?

Я не знал также, как быть с церемониями, которые мне следовало исполнить как старшему сыну. Следовало ли установить в храме предков портрет отца в особой нише? Надо ли было носить траур, хоть бы и с опозданием? Как отметить конец периода траура? Отмечать ли годовщины его смерти впоследствии? И где следовало заказать заупокойную службу — в буддийском храме или в христианской церкви? И следует ли сообщить властям о его смерти? И должен ли я сообщить совету нашего клана, который сейчас готовит новую генеалогическую книгу по нашей ветви? Или подождать, пока наступят более либеральные времена, чтобы моих братьев и сестёр из КНДР тоже включили в эту книгу? Ни одного из этих вопросов я не мог решить. У меня не могло быть стопроцентной уверенности даже в самом факте смерти отца, не говоря об её обстоятельствах и точной дате, — и при этих условиях кому я мог объявить о ней, не говоря уже о церемониях?

Конечно, надо было, по крайней мере, сказать матери. Но у мамы с начала зимы стали появляться симптомы болезни Альцгеймера, и неизвестно, какие последствия могло иметь такое шокирующее известие. Мне следовало узнать точнее об обстоятельствах смерти, чтобы что-то предпринять. И, осознав это, я стал всерьёз задумываться о предложении профессора Лю.

До того времени братья на Севере представлялись мне смутно — как некие абстрактные существа, которых я, может быть, встречу, если страна всё-таки когда-нибудь воссоединится. Но теперь по крайней мере одного из них мне предстояло увидеть во плоти. Я сказал профессору Лю, что хотел бы увидеть брата, и месяца через два получил письмо от господина Кима, в котором он при помощи шифра просил меня приехать в Яньцзи к определённому времени. Была середина семестра, но я без колебаний поспешил заказать билет. При этом оказалось, что, несмотря на установление дипломатических отношений, получить индивидуальную визу в Китай было совсем не просто. Более того, встреча с северным корейцем оставалась рискованным делом, поскольку враждебность двух стран нарастала, и я мог быть обвинён в тайных контактах с врагом. Мне пришлось отказаться от индивидуальной поездки и присоединиться к семидневному туру, который включал остановку в Яньцзи на пути к горе Пэктусан. День приезда туда точно совпадал с назначенной мне датой, так что я покинул Сеул как член туристической группы.


Господин Ким ужасно утомлял меня своим вниманием, так что мне пришлось достаточно прозрачно намекнуть, что ему пора уходить. Только оставшись один, я понял, насколько я устал. Меня утомила совершенно для меня неинтересная туристическая программа последних дней, но ещё большую усталость я чувствовал от постоянных мыслей о будущей встрече с братом.

Мне предстояло увидеть абсолютно чужого мне, выросшего в совершенно другой культуре человека — моего младшего брата, и я постарался разработать в деталях сценарий трогательной встречи. Но, по мере того как приближался назначенный час, этот сценарий начинал казаться мне всё более неловким и неестественным и я уже не знал, как надо себя вести. В последнюю ночь я не спал, ворочался, думал и находил в нём всё больше несуразностей. К утру я был совершенно разбит и уже не знал, как встречу брата. Поэтому, когда я узнал от Кима, что брат не приехал, то испытал самое настоящее облегчение. Единственное, чего мне хотелось в этот момент, — это заснуть.

Я задёрнул занавески в номере и рухнул на кровать. Времени для сна было достаточно. Профессор Лю звонил ещё с утра с извинениями, что он задержится: приехала очередная группа из Южной Кореи и надо кое-что организовать. Он обещал прийти в три, так что у меня оставалось ещё часа два.

Но я не смог заснуть, несмотря на всю усталость. Я то впадал в дрёму, то пробуждался от малейшего шума. Наконец я сказал себе: раз уж я купил такой дорогой тур, то глупо валяться днём в гостиничном номере. Я решил спуститься вниз, в кофейню — выпить чашечку кофе, а потом погулять по городу, пообедать в корейском ресторане и посмотреть, как тут всё изменилось за последние годы.

В кофейне было оживлённо. Вообще, такой бойкой торговли я не видел в других городах во время этой поездки. Отель обслуживал в основном корейцев с Юга — туристов и тех, кто приехал повидать родственников, и похоже, что хозяин здесь тоже был южный кореец.

Я сел за пустой столик и заказал чашку кофе. Но прежде, чем её принесли, меня заметил один из туристов, приехавших с нашей группой. Он сразу оторвался от оживлённого разговора и подошёл ко мне:

— А, так вы тоже не поехали на озеро[9]? Наверное, видели его раньше? Знаете, я думаю, что в нашей группе нет вообще никого, кто бы его раньше не видел.

Он уселся напротив меня, даже не спросив у меня разрешения. Я приметил этого человека уже давно — он отличался редкой болтливостью. Странно, что он не поехал на озеро.

— Да, я был там прошлой весной.

— А, значит, вы по делу приехали? Бизнес? А почему вы взяли туристическую визу, ведь коммерческие сейчас вполне доступны?

Он принимал меня за бизнесмена, и я решил его не разуверять.

— Ну, у меня дела небольшие, так что я решил совместить приятное с полезным. А вы почему поехали с тургруппой?

Я спрашивал его не потому, что меня это действительно интересовало, а чтобы избежать разговора о цели моей поездки. Но похоже было, что этот человек тоже не очень-то хотел раскрывать причины, по которым он не поехал на экскурсию.

— Вот и у меня точно такая же ситуация, — затараторил он. — Дело есть, но такое мелкое, что и говорить о нём не стоит. А потом, вы ведь знаете, что нет прямого рейса Сеул — Яньцзи. И кроме того, я никогда не видел Чжилин и Ксиан, которые тоже есть в нашем маршруте.

Надо сказать, что для болтуна, каким он казался, он был слишком осторожен, и это возбудило моё любопытство. Что же заставило его оторваться от группы? Но я не успел спросить — он поспешил переменить тему, чтобы избежать дальнейших расспросов:

— А вы уже третий, кто не поехал на озеро. Объединитель тоже решил остаться.

Я хорошо помнил человека, которого называли Объединителем. Это прозвище он получил, потому что всё время говорил об объединении Кореи. Это тоже был болтун, но совсем другого сорта, чем мой теперешний собеседник с его непонятным бизнесом. Объединитель непрерывно оплакивал утраченную славу нашей страны и нации. Ему годился любой слушатель, которого можно было просветить и вдохновить. Мы услышали его голос сразу после того, как сошли с самолёта в Пекине.

— Взгляните! — вещал он. — Вы стоите на древней корейской земле Пэкче[10]. На той её части, которая называлась Чжинпёнг. Почти вся центральная равнина Китая была нашей ещё до того, как сюда пришёл народ Хан!

В пекинском Запретном городе лекция продолжалась:

— Великому полководцу Ли Сонге[11] следовало идти в глубь Китая, а не уводить войска! Тогда и этот Запретный город был бы наш. А что вы думаете — маньчжуры покорили Китай, потому что их было много? Ничего подобного. Нурхаци сверг династию Мин только с тридцатью тысячами воинов[12]. А Ли Сонге мог это сделать за двести лет до него, потому что у него было пятьдесят тысяч человек!

Видимо, он основательно проштудировал те книги по древней истории, которые утверждают, что корейцы правили всей Северо-Восточной Азией. Прозвище Объединитель он заработал и этими разглагольствованиями о былой славе, и тем, что постоянно повторял, что объединение страны должно стать первым шагом на пути к возрождению корейского величия. На подлете к Яньцзи поток его красноречия ещё усилился:

— Поглядите на этот пейзаж! Разве он не напоминает вам родину? Я говорю, эта земля должна принадлежать нам! И не только потому, что здесь живёт так много корейцев, а потому, что эта земля абсолютно не похожа на остальной Китай. Её же не отличить от центральных районов Кореи!

По пути из аэропорта Яньцзи в отель он гремел:

— Преступлениям японцев против нашего народа нет прощения! Это они отдали Кандо[13] Китаю по грабительскому договору! Нужно, чтобы здесь селилось больше корейцев, тогда какое-то время спустя мы сумеем вернуть себе эту землю.

Вчера за ужином Объединитель объявил с видом важного политического изгнанника:

— Завтра я не поеду на озеро. Озеро никуда не денется, я ещё увижу его после объединения. Я намерен провести эти два дня с нашими соотечественниками здесь. Они хорошо знают о жизни в Северной Корее и помогут мне понять, что ещё я могу сделать для того, чтобы ускорить объединение страны.

Конечно, всё это звучало невыносимо наивно для окружающих. Один только я относился к Объединителю снисходительно. Наивность часто принимают за тупость или инфантилизм, но, если за ней стоит подлинная страсть, мне она представляется трогательной. К нам в университет иногда приезжали лекторы, которые говорили об объединении — особенно часто во время студенческих праздников, — и многие из них были так же наивны, как их слушатели из числа студентов младших курсов. Если бы этот человек разглагольствовал не перед пожилыми туристами, а перед националистически настроенными студентами на университетском собрании, то его слова наверняка бы всех тронули. Было ясно, что он занимается проблемами объединения не первый год и что в Яньцзи у него действительно есть какие-то дела.

Кстати, этот Объединитель был причиной того, что я платил лишние деньги за одноместный номер в гостинице. Турфирма собиралась поселить меня вместе с ним, но мне совсем не хотелось, чтобы он пронюхал, зачем я здесь. А с другой стороны, мне не хотелось стать свидетелем каких-нибудь его не вполне легальных дел. Могло получиться так, что мы оба влезли бы в дела друг друга с фатальными последствиями для обоих. Я занял одноместный номер, а к Объединителю подселили болтливого бизнесмена.

— Мне бы следовало попроситься к вам в номер, если бы я знал раньше, с кем меня поселят, — жаловался бизнесмен. — Сил больше нет слушать этот звон.

Услышав такое определение речей пламенного националиста, я захотел расспросить своего собеседника поподробнее. Я никогда не мог понять людей, для которых объединение было не абстрактной возможностью, но настоятельной и реальной необходимостью, и кто знал, что именно и в каком порядке надо делать, чтобы приблизить объединение.

— И что же он делает для объединения? — спросил я.

— Ну как же, у него проект объединения! Болтает, вот что он делает. Болтает, болтает и болтает. А что он ещё может? Сегодня утром он дважды принимал посетителей и оба раза произносил речи на манер кандидата перед выборами. Обе стороны должны преодолеть идеологические разногласия во имя единства крови и нации — и всё такое прочее.

— А что за люди к нему приходили?

— Ну, похоже, что это люди заметные здесь, в Яньцзи. Профессора, наверное, или писатели. Нашего Объединителя они видели в первый раз, но уже встречались с другими деятелями из его организации. Да, забавно было на него смотреть. Говорит так, как будто обращается к правительству в изгнании. И при этом риторика как у северокорейского радио: надо, мол, сбросить иго неоколониализма, чтобы достичь подлинной независимости, изгнать национал-предателей, чтобы ускорить объединение. Я боюсь, как бы мне потом не пришлось рассказывать о его делах суду. И всё потому, что я с ним жил в одной комнате два дня!

Разговаривать с бизнесменом было легко: я незаметно направлял разговор, не выказывая слишком большого интереса.

— Ну, я полагаю, что всё это действительно необходимо, если учесть, как ведут себя США после распада Советского Союза…

— Может быть, это и так, но только наш друг зря распылялся. Тем, кто к нему ходит, не нужно никакого объединения. Вы же знаете, чего они все хотят: завести знакомство, чтобы потом получить приглашение в Южную Корею, а если получится — устроить совместное предприятие. Вот они и поддакивают Объединителю. И вы знаете, меня беспокоит его доброта.

— То есть в каком смысле?

— Ну, он уже пообещал двоим прислать приглашение. И кучу книг обещал прислать для их организации. И даже договорился до того, что найдёт деньги, чтобы построить тут здание школьной библиотеки. Мне кажется, что он всё это сделать не может. Наобещает, а потом получится, что он обманул их доверие.

Если бизнесмен говорил об Объединителе только для того, чтобы отвлечь моё внимание от самого себя, то он делал это не очень умело. Очень скоро он приоткрыл свои собственные мысли:

— Послушайте, вам не кажется странным, что если люди заговаривают об объединении, то имеют в виду только единство нации, национальную идею и всё такое? Вы тоже из таких, профессор?

Как я ни маскировался, он, видимо, почувствовал во мне книжного человека. Иначе почему бы ему обращаться ко мне «профессор», если я сказал ему, что я бизнесмен?

— Ну хорошо, а вы о чём думаете при слове «объединение»?

— Я думаю о том, как нам накормить двадцать миллионов голодных людей. И ещё о том, как сделать, чтобы Север хоть отдалённо напоминал Юг.

— Да, но мне кажется, что большой бизнес может с этим справиться. Он ведь получит массу дешёвой рабочей силы плюс доступ к природным ресурсам прямо тут, под рукой.

— На самом деле это зависит от того, как на это посмотреть. У меня вот есть клиент — генеральный директор крупной фирмы, мы с ним недавно об этом разговаривали. Так он говорит так: «Я, конечно, могу платить гроши работягам, которые приезжают из Бангладеша, Пакистана или Филиппин. Но с северными корейцами этого делать ни в коем случае нельзя. Иначе начнётся конфликт внутри страны, похлеще, чем между Западом и Востоком»[14]. А кроме того, он говорит: «Подумай, какая у них квалификация там, на Севере? Это же социалистический пролетариат, „мы идём своим путём“ и всё такое. Они же понятия не имеют о современном производстве! Годы и годы пройдут, пока они приспособятся. А на сегодняшний день как рабочие они даже хуже филиппинцев, но изволь платить им, как нашим, потому что мы с ними одной крови». И возникает вопрос: многие ли захотят их нанимать? А если все они будут делать чёрную работу, то получится, что Северная Корея для нас не выгода, а бремя. Дальше. Вот вы говорите — природные ресурсы. А этот мой знакомый отвечает так: да, на севере полезных ископаемых больше, чем у нас на Юге. Но высококачественного сырья, по международным стандартам, там почти нет. А выйдет так, что мы должны будем покупать дорогое и некачественное сырье на севере Кореи — только потому, что оно наше, корейское. Вот и получается, что сырьё тоже — вместо выгоды только бремя.

— Ну, я думаю, что всё это учитывается в графе «расходы на объединение». Есть ведь люди, которые всерьёз готовятся к объединению и подсчитывают его цену — я имею в виду экономические затраты. Экономика важна, но мне кажется, что надо вести и политическую подготовку вроде той, которой занят наш друг. Если мы заранее не учтём политические и идеологические различия между Севером и Югом, нам не избежать кровавой гражданской войны.

— На этот счёт у моего знакомого есть такая теория. Он говорит, что максимум вероятности того, что в объединённой Корее победят коммунисты, придётся на третий год после объединения. К тому времени многие южане окажутся за чертой бедности, потому что экономика не выдержит расходов на объединение. А северяне будут страдать от чувства неполноценности. Так что получится, что в целом по стране тех, кто захочет радикальных перемен, окажется больше, чем тех, кто захочет всё сохранить по-старому. Народ будет готов к социалистической революции. Ну, как бы там ни было — я бизнесмен и потому считаю экономическую подготовку самой важной. Посмотрите на то, что случилось с Советским Союзом, — разве не ясно, что идеология определяется экономическими условиями? Этот их марксистский закон — что базис определяет надстройку, — он, по-моему, правильный.

Он снова назвал себя бизнесменом, и это опять возбудило моё любопытство. Чем больше я говорил с ним, тем больше мне казалось, что передо мной не просто бизнесмен.

— Вот вы говорите, что у вас есть клиент — генеральный директор крупной фирмы… — начал я, хотя и чувствовал, что он постарается уйти от ответа. — И похоже, что вы знаете гораздо больше, чем мы, простые смертные. А позвольте вас спросить — каким именно бизнесом вы занимаетесь?

По его лицу пробежала тень сомнения, он, видимо, решал — отвечать или нет. Но в конце концов он решил обойти мой вопрос:

— Да так, ничего особенного, зарабатываю потихоньку на хлеб.

Тут он заметил, что в кафе входит человек с большим пластиковым пакетом, вскочил с места и стал махать ему рукой, как потерпевший кораблекрушение — спасателю.


Когда я впервые побывал в Яньцзи (это было в 1988-м, в год сеульской Олимпиады), этот город имел вполне социалистический вид. Тот вид, который имеет старый радиоприёмник: сделан крепко, на века, но уже давно просится на помойку. Когда я приехал сюда во второй раз — год назад, внешне всё было почти так же, но то там, то здесь замечались перемены. Город входил в рыночную экономику.

И вот прошло ещё полтора года. Я вышел на проспект Дружбы с видом ревизора, прибывшего инспектировать реформы. Правда, я выбрал этот центральный проспект не только потому, что здесь перемены были заметнее, но и потому, что на нём в каждом доме были корейские рестораны, а я хотел пообедать.

Перемены в большом городе не измеришь никакой линейкой. К тому же мне в мои пятьдесят было уже не под силу галопом обежать весь город, как раньше. Я скоро устал от разглядывания жилых домов и контор, которые выглядели вроде бы такими же, как в прошлый приезд, но в то же время вроде бы и другими. Не пройдя и двух кварталов, я свернул в кафе, над которым красовалась вывеска «Река Хан». Надпись была по-корейски — явно для удобства туристов, а под ней ещё было выведено полукругом по-английски: «café/restaurant». Такие вывески в Сеуле можно увидеть почти на каждой улице. Интерьер кафе тоже напоминал недорогие сеульские забегаловки. Хозяев заведения не было видно. Судя по тому, что время подходило к двенадцати, а на обед сюда никто не спешил, это место, видимо, было всё-таки не рестораном, а кафе. Ну, раз так, решил я, то и я тоже поищу что-нибудь другое.

— Здравствуйте! — услышал я в этот момент женский голос откуда-то из тёмного угла. Судя по выговору, она была не местная. Я уселся за столик, и ко мне подошла женщина лет тридцати.

— Пожалуйста, вот меню. Что бы вы хотели?

Она говорила с сеульским произношением. И, взглянув на неё, я подумал, что выглядит она так, как обычно выглядят хозяйки подобных ресторанчиков в Сеуле. Может быть, она оттуда и приехала? Нет, вряд ли. Многие южане занимаются бизнесом в Яньцзи, но всё-таки маловероятно, чтобы кто-то из них стал открывать здесь забегаловку. И ещё менее вероятно, чтобы женщина из Сеула нанялась тут работать официанткой.

— Принесите-ка мне стакан какого-нибудь сока, — сказал я и добавил: — И себе тоже принесите. Если хотите, конечно.

Мне часто доводилось таким образом приглашать хозяек провинциальных кафе в Корее поболтать, чтобы убить время. Похоже, что и эта женщина привыкла к такому обращению. Она принесла два стакана сока и села напротив. Может быть, ей и самой хотелось поболтать от скуки: бизнес явно стоял на месте. Но то, что она не стала отнекиваться, ещё раз подтвердило мою догадку, что она не из местных.

— Вы, похоже, приезжий. Откуда прибыли? — спросила она меня с несколько преувеличенным интересом. Это был тот самый вопрос, который я собирался задать ей, но теперь пришлось ответить первым:

— Я из Сеула.

— Приехали один?

— Нет, с группой. Но у меня ещё дела тут есть, так что я оторвался от группы.

— Вы бизнесмен?

— Ну, не совсем. Просто мне надо встретить кое-кого.

— А остальные куда поехали?

— На озеро Чхонджи. Это входит в программу тура.

— И когда вернутся?

— Завтра вечером.

Я говорил правду, не видя никакого смысла ей лгать. Она кивнула.

— Тогда приходите завтра сюда на вечеринку всей группой. Не пожалеете. У нас и караоке есть. И ещё девочки, очень симпатичные. Все говорят с южнокорейским выговором. И ломаться долго не будут.

— Ладно, я им скажу. А вы, кстати, откуда родом? — спросил я как можно естественней.

— Ну, я не из Яньцзи, но выросла недалеко отсюда, — ответила она. — А что, я выгляжу как не местная?

— Вообще-то да. Вы говорите так, как будто жили в Сеуле.

— Да, жила. Два года. Там из-за моего выговора у меня всё время были неприятности, так что пришлось обучиться сеульскому диалекту. Похоже я говорю?

— Очень похоже. А какие неприятности у вас были?

— Ну, когда узнавали, что я из Яньцзи, то отношение сразу менялось. Начинали смотреть сверху вниз. Обманывать пытались. Ну, и приставали, конечно.

Она зарабатывала деньги в Сеуле, это ясно. Целых два года. Интересно бы спросить, чем она занималась. Но я знал, как несладко приходится корейцам из Китая, которые приезжают в Южную Корею, и потому удержался от вопросов. Повисла пауза.

— Ну а как идут дела с кафе? — наконец спросил я.

Она отставила стакан и тяжело вздохнула:

— Мне казалось, что я заработаю золотые горы, как только открою это кафе. Но не тут-то было. Для местных слишком дорого, а туристов мало. Мы с мужем два года копили деньги, чтобы открыть это место, делали самую грязную работу, а теперь всё вылетает в трубу.

Она оглянулась на скрип двери, ведущей на кухню. Оттуда выглянул немолодой мужчина. Видимо, это и был муж. Взглянув на его рано постаревшее, усталое лицо, я без труда представил, как они жили в Сеуле. Муж вкалывал на фабрике без выходных, а жена бралась за любую работу, лишь бы платили побольше. Мне сразу вспомнился разговор с бизнесменом в кофейне. Да, похоже, что после объединения рабочим с Севера придётся так же несладко, как этой паре в Сеуле.

— Скажите, а вам там, в Сеуле, справедливо платили?

Она некоторое время моргала, глядя на меня, а потом, поняв вопрос, поджала губы:

— Справедливо? Как бы не так! Как только узнавали, что мы из Яньцзи, то нас заставляли надрываться до полусмерти. Как южным корейцам нам платили только на самой тяжёлой работе. На той, куда южанин работать не пойдёт. Муж ходил на подённую работу, и его там каждый раз обманывали при расчёте. Каждый раз находили повод вычесть за что-нибудь!

— Но всё-таки вам платили больше, чем филиппинцам или бангладешцам? Я слышал, что им платят меньше половины того, что получает южнокорейский рабочий.

У неё от гнева даже сверкнули глаза.

— Да как вы можете нас с ними сравнивать? Мы корейцы, мы той же крови, что и вы, хотя и родились здесь! — выпалила она раздражённо.

Потом она оглянулась на кухню и добавила шёпотом:

— Вы уже, наверное, наслушались таких историй в Сеуле, но всё-таки. Знаете, чем я зарабатывала там, чтобы купить это кафе? Служила горничной в борделе. И каждый день отбивалась от пьяных приставаний. Как вы думаете, пошла бы замужняя женщина на такую работу, если бы были лучшие варианты? Послушайте, я получила неплохое образование, по крайней мере для Яньцзи. Но в Сеуле меня ни в один офис даже на порог не пускали. А на фабриках сразу объявляли: будем тебе платить столько же, сколько филиппинкам. А почему это мне должны платить столько же, сколько этим чуркам, которые даже инструкций не понимают? Как они могут такое говорить кореянке, а?

Она закусила губу, и по её глазам было видно, как живо она переживает своё унижение. Всего через час после разговора с моим бизнесменом в кафе я видел наглядное подтверждение его слов. Я поспешил утешить её, чувствуя себя виноватым, что из-за меня ей пришлось всё это вспомнить:

— Мне очень жаль. Конечно, они не должны были с вами так поступать.

— Да, в вашем Сеуле, может, и можно прожить пару лет, чтобы заработать, но я бы ни за что не согласилась там остаться!

После этого заявления её гнев, похоже, поутих, и она добавила, как бы отвечая на мой сочувственный тон:

— Ну, я всё-таки не скажу, что все южане воры и эксплуататоры. Мы там встречали добрых людей, и даже щедрых.

Я чувствовал, что чересчур засиделся здесь. Но мне было почему-то неловко просто так встать и уйти.

— Простите, — сказал я. — Я видел на вашей вывеске слово «ресторан», но не стал ничего заказывать, потому что, честно говоря, я уже несколько дней изнываю по корейской еде.

Услышав это, она сразу подобрела:

— Ничего, не извиняйтесь. Конечно, мы не совсем ресторан. У нас тут только закуски. Ну а что именно из корейских блюд вы бы хотели?

— Да что-нибудь самое простое: острый суп, кимчи, рис.

— А, ну так я вам подскажу. Как выйдете, поворачивайте налево и через два квартала увидите вывеску «Ресторан „Сеул“». Это не одно название, у них там повар из Сеула. Думаю, вам понравится.

Благодаря её совету мой обед удался на славу. Хотя, по правде говоря, у них в супе было многовато MSG[15] и сахара — видимо, чтобы не пережечь глотки туристам, — но мне, поскольку я последнее время был вынужден два раза в день есть китайскую пищу, любой корейский вкус был как маслом по сердцу.


В тот же день мне довелось увидеть ещё одно подтверждение пророчеств бизнесмена о проблемах, которые возникнут после объединения. Профессор Лю, который пришёл, как и обещал, в три часа, имел вид крайне понурый и озадаченный.

— Вы знаете, профессор Ли, — сказал он мне, — вот я несколько раз был в Сеуле, знаком со многими из Южной Кореи, но понять ваше общество никак не могу.

— А что случилось?

— Да вот случилось, и уже не в первый раз. Вы знаете, я часто по просьбе корейцев с Юга занимаюсь разными делами по культурному обмену. И каждый раз, когда всё уже готово, они ставят меня в идиотское положение. Вот и сейчас так. Ко мне обратилась организация под названием «Писатели за национальное объединение», попросили организовать встречу с коллегами из КНДР. Ну, я привлёк профессора Янга, у него есть друзья среди северокорейских писателей, и мы вдвоем долго эту встречу готовили. Тщательно отбирали участников, стремились к балансу. Поскольку все писатели-южане оказались крайние радикалы, то мы постарались, чтобы с другой стороны приехали люди менее радикальные и менее политизированные. А теперь смотрите, что получилось. Южнокорейская сторона вдруг заявляет, что желает встречаться только с северокорейским литературным истеблишментом, в том числе с авторами, удостоенными национальных премий. Я им говорю: такие писатели в КНДР — никакие не писатели, это политики, и вы от них ничего, кроме пропагандистской риторики, не услышите. А они твердят: именно такие нам и нужны. Я понимаю — они хотят видеть известных людей. Но ведь дело не только в этом: сами они совершенно не скрывают коммунистических симпатий, и им кажется, что с официозными писателями они скорее найдут общий язык. Я был совершенно подавлен. С пафосом пересказывают мне все эти мифы про Ким Ир Сена, приводят какую-то статистику, которая должна показать преимущества северокорейской системы, причём все цифры взяты с потолка. В общем, такое впечатление, что перед тобой пропагандисты чучхе[16] из числа этих самых лауреатов госпремий КНДР. Ну о каком культурном обмене тут может идти речь? Это же получается партийный съезд. А думаете, если с Юга приезжают писатели-демократы, то всё происходит иначе? Ничего подобного. Им бы как раз встретиться с твердокаменными коммунистами, а они вместо этого требуют свести их с авторами популярных любовных романов и со сторонниками «открытости» из числа молодёжи. И всё это называется «культурный обмен»! Никто не хочет слушать другого и искать взаимопонимания. Тут одна цель — встретить с той стороны человека, похожего на тебя, чтобы убедиться, что ты прав. Ну как это может способствовать объединению? Все эти люди готовы только к одному объединению — оружием, но никак не переговорами. Скажите, у вас это называется либерально-демократическим мышлением? Я был так зол, что бросил их всех на моего коллегу и ушёл.

Слушая профессора Лю, я думал о том, что такие «культурные обмены» и есть следствие стремления к объединению только на политической основе. Но мне захотелось его хоть как-то утешить, и потому я сказал:

— Ну, не всё сразу. Нельзя ожидать результата прямо сейчас, нужно много усилий. И потом, знаете, ведь если бы встретились люди совершенно различные по убеждениям, то к чему бы это привело? По-моему, только к конфликту.

Я утешал его, но у меня самого на сердце было тяжело. На самом деле, говоря это, я думал только о брате. А что, если и мы с ним окажемся полными противоположностями?


Моя тревога ещё больше усилилась тем же вечером, когда позвонил господин Ким:

— Он здесь! Ваш брат приехал! Только что. Переночует у пригласившего «дяди», а завтра утром будет у вас в отеле.

Я уже знал, что официально мой брат приезжает якобы по приглашению дяди со стороны матери, но то, что он поехал к этому «дяде», вместо того чтобы кинуться ко мне, подсказывало мне, что он не очень-то горит желанием меня видеть.


Брат пришёл на следующий день — раньше, чем я ожидал. Точное время не было назначено, но я предполагал, что он появится около десяти утра. Поэтому я не спешил: проснулся в восемь, а в ванну отправился только к девяти. Я уже собрался спуститься вниз к завтраку, как услышал стук в дверь.

Я уже говорил о том, что никак не мог заранее решить, как следует себя вести при этой встрече. Я должен был увидеть брата впервые в жизни, и, кроме того, я понимал, что у сводных братьев всегда есть основание для неприязни. Что ему сказать? И как сказать? Я даже не был уверен, что сумею обращаться к нему на «ты».

Он уверенно вошёл в комнату вслед за господином Кимом. Едва я взглянул ему в лицо, как понял, что все мои сомнения были беспочвенны. Это лицо показалось мне давно знакомым, потому что разительно напоминало лицо отца. Отцовский образ давно подёрнулся дымкой в моей памяти, но сохранились несколько старых фотографий. И ещё он был очень похож на другого моего брата, который родился уже после побега отца на Север и потом рано умер. А фигурой он напоминал моего старшего сына: гордая осанка и тонкая кость — примета всего нашего клана. Единственное, что казалось в нём чужим, — это строгий официальный костюм, пошитый по моде двадцатилетней давности.

Брат разглядывал меня тоже не без удивления. Вошёл он с каменным лицом, но потом черты его стали смягчаться — видимо, оттого, что он тоже узнавал во мне что-то знакомое.

— Ваш брат старше вас больше чем на десять лет, — сказал ему господин Ким, видя, что он не знает, что делать. — Так что, думаю, вам первому следует поклониться.

Эта фраза разрядила моё напряжение: теперь заговорить было бы гораздо легче.

Брат поклонился мне в пояс, я отдал полупоклон, и после этого обращаться к нему на «ты» стало вполне естественным. Один из первых вопросов, который я задал, был такой:

— Скажи мне, как ты пишешь своё имя?

Я имел в виду — какой китайский иероглиф он использует при написании своего имени? Мне давно хотелось об этом спросить. Когда я услышал, как звучит его имя, я подумал, что отец должен был дать ему иероглиф, которым отмечались представители мужской ветви моего поколения в нашем клане. Я сам не ожидал, что с первого слова заговорю об этом, но так уж получилось.

Брат, похоже, не понял: он решил, что я просто спрашиваю, как его зовут:

— Меня зовут Хёк. Ли Хёк.

— Я знаю, как тебя зовут. Не говоря уж о нашей фамилии Ли. Я спрашиваю о значении иероглифа, которым обозначается твоё имя. Он значит «красный»? Корень со значением огня и два значка «чжок»?

— Да, точно.

— У тебя имя из одного слога. У твоих братьев и сестёр тоже так?

— Нет, у них — по два слога в имени.

— Ага. Тогда в их именах должны звучать слоги «хи» и «соп», так?

— Да, так. Старшую сестру зовут Мун Хи, а младшего брата — Му Соп.

У меня дрогнуло сердце от радости. Отец — коммунист, настолько преданный своим идеям, что он бросил ради них жену и трёх детей в горящем городе, — всё-таки не пренебрёг традициями нашего клана, когда давал имена своим новым детям.

— А у вас, в Северной Корее, когда дают имена, следуют традиции каждое поколение рода отмечать особым именем?

Брат молчал. Судя по его взгляду, он не понимал и вообще был в полном недоумении от этого странного интереса к именам. Я тоже смотрел на него, не зная, как прервать молчание. Господин Ким пришёл нам на помощь:

— Ну, вы знаете, раньше на Севере тоже старались, чтобы у братьев часть имен совпадала. Но сейчас этого уже никто не придерживается.

— Ну да, не придерживается, — подтвердил брат. — Зачем всё это?

Стараясь говорить спокойно, я объяснил ему древний обычай, по которому члены одного рода, принадлежащие к одному поколению, получали одинаковые иероглифы как часть имён.

— Это не значит, что у всех детей в семье одинаковые имена. Показатели поколения следуют определенному порядку пяти основных элементов мироздания. И у каждого клана свой порядок. Мы в нашем клане называем детей в порядке земля — металл — вода — дерево — огонь. Поэтому в последних пяти поколениях имена в нашем роде были Гю — поколение земли, Хён — поколение металла, Хо — вода, Бёнг — дерево и, наконец, Соп или Хи — огонь. Но можно обойтись и без этих слогов. Например, члены нашего клана, принадлежащие к моему поколению, обычно имеют в имени слоги «Соп» или «Хи», обозначающие огонь. Но если кому-то дают имя из одного слога, то оно обозначается китайским иероглифом, означающим «огонь». Так что и ты, и твои брат с сестрой — у вас всех есть в именах знак принадлежности к одному поколению огня. И я уверен, что, если бы отец давал имена твоим детям, у них был бы слог «Гю» в двусложных именах или иероглиф «земля» в односложных.

Тут я заметил, что не только брат, но даже господин Ким совершенно ошарашен этой лекцией, и решил переменить тему:

— Прости, мне следовало, конечно, заговорить о другом. Скажи, от чего умер отец?

— От рака желудка. Он умер в Народной больнице в городе Кимчхек.

Голос брата дрогнул, и я тоже почувствовал подступающие слёзы — в первый раз с тех пор, как услышал о смерти отца.

— Он умер… без мучений?

— Да, — глухо ответил брат. — О нём позаботился дядя Кён Хо — тот, что сбежал вместе с ним с Юга. Он врач в этой больнице, и он сделал всё, что мог. В последние дни отец был без сознания, но он не мучился, как многие там.

Мне застили глаза слёзы, но всё же настоящей скорби я не чувствовал. Меня даже удивляло, как брат спустя почти год может так остро переживать горе при одном упоминании о смерти отца. Мне было стыдно, что сам я потерял чувствительность. Я был настолько свободен от скорби, что даже успел удивиться, как это дядя Кён Хо, которого я хорошо помнил до его побега в качестве выпускника школы бизнеса и сотрудника банка, вдруг превратился в доктора.

— Я рад слышать, что он не страдал. Однако я хотел ещё спросить о дате смерти. Старший сын обязан отмечать каждую годовщину смерти отца специальными ритуалами.

— Ваш брат говорит о древних поминальных ритуалах, — вмешался господин Ким, словно он был нанят в качестве переводчика.

— 21 августа и 18 марта, — ответил брат.

Двух дат смерти, конечно, быть не могло. 18 марта — это был день рождения отца. По-видимому, на Севере поминальные ритуалы тоже совершались дважды — в день рождения и в день смерти.

Взаимное непонимание вновь возникло, когда мы стали обсуждать подробности ритуала. Брат не имел ни малейшего понятия о таких вещах, как ниша для духа умершего, поминальная табличка, конец периода траура[17]. Похоже, что на Севере, как это ни странно, поминальный ритуал был больше похож на христианскую панихиду, чем на традиционные конфуцианские церемонии.

— Ну что ж, — решил я, — если вы не делаете там ниши и таблички, то будет лучше, если об этом позабочусь я. Я буду совершать поминальные ритуалы в каждую годовщину, а также первого и пятнадцатого числа каждого месяца.

Именно эти слова привели к первой стычке между нами. Глаза брата сверкнули:

— Значит, ты отнимаешь у нас право поминать отца?

Он был явно взволнован, и голос его звучал враждебно.

— Нет, это совсем не так, — стал объяснять я. — Вы, конечно, можете его поминать. Но у вас будут только семейные собрания в его память, а я буду совершать поминальные ритуалы в полном соответствии с традицией. Ритуалы для нашей семьи — это не просто формальность. Наш клан пользуется большим уважением в провинции Ёнгнам, а я теперь — старший в роде, который насчитывает двенадцать поколений предков. Как же я могу не совершать ритуалы в честь своего отца, если я совершаю их в честь одиннадцати поколений? Даже если бы я не захотел это делать, клан бы меня заставил.

Затем я начал распространяться о наших блистательных предках, одни из которых занимали министерские посты, другие были судьями в Андонге, а третьи — префектами в Уирёнге. Увидев, что брат не понимает, я бросил умоляющий взгляд на господина Кима. Но ему тоже оказалось не под силу втолковать брату всё значение достижений предков. Всё, что он смог сказать, — что поминальные ритуалы очень важны для семей янбанов[18] и что эти ритуалы должен совершать старший сын. Эти объяснения, конечно, не могли смягчить раздражение брата.

— Но вы ведь не верите ни в духов, ни в души предков! — не выдержал я наконец.

— Как и вы на Юге! — парировал он. — Всем известно, что вы там давно стали наполовину янки и забыли всякую веру.

Мне надо было во что бы то ни стало ввести разговор в спокойное русло, и потому я сказал:

— Это зависит от конкретного человека. Что касается меня, то я верю в духов, и это не предрассудок, а вера, основанная на научном знании. Ты ведь знаешь о законах сохранения — массы, момента и энергии? Так вот, я верю, что, пока мы живы, именно душа придаёт нам энергию, заставляет нас двигаться. И если материя, которая составляла наше тело, продолжает существовать после смерти в изменённой форме, то как же может исчезнуть душа? Остаётся только вопрос — сохраняет ли она память о земной жизни? Но на самом деле это не важно. В любом случае предков надо почитать. Если, как учат многие религии, душа не распадается после смерти, то кому же заботиться о нашем благе, как не душам наших предков? А если всё-таки распадается, то всё равно нет ничего зазорного в почитании тех, кто дал нам жизнь. Вот потому я и совершаю поминальные ритуалы — не просто ради памяти, а с истинным религиозным благоговением.

Говоря всё это, я не заботился о том, насколько убедительно звучит моя теория бессмертия души, — я старался выразить свои искренние чувства, связанные с поминальными ритуалами. Брат вряд ли уверовал в мою теорию, но его лицо стало менее напряжённым.

— И всё-таки, что тебе не нравится? — спросил я. — Неужели сама мысль, что я буду совершать ритуалы в честь отца?

Только тут он высказался начистоту:

— Мне не нравится то, что ты, похоже, объявляешь себя единственным законным сыном!

Значит, мой брат чувствовал ту же неприязнь ко мне, что и я к нему и другим детям отца от второго брака. Ту неприязнь, что неизбежно возникает у сводных братьев. Но он высказал её так искренно, что я не почувствовал обиды. Напротив, его слова заставили меня осознать в полной мере, что я действительно старший сын и, более того, сын от первого, законного брака.

Я стал спрашивать у него имена и даты рождений моих северных сестер и братьев и спросил даже об имени их матери — чтобы внести всё это в генеалогическую книгу клана. Брат, похоже, был удивлён самим фактом существования такой книги, но тем не менее записал всю требуемую информацию. Вид его ясно говорил, что ему всё это глубоко безразлично, но он молча записывал имена и даты в мой ежедневник.

Имена заставили меня призадуматься. Жена — Кан Мёнг Сун из клана Кана из Чинджу[19], родившаяся 2 июня 1930 года. Первая дочь — Мун Хи, родившаяся 17 августа 1955 года. Прочитав эти записи, я смог восстановить некоторые обстоятельства второго брака отца. Если первый ребенок родился в 1955 году, то отец, видимо, женился во второй раз в 1954-м. Невесте было 24 года, и, скорее всего, это был её первый брак. Отец бежал на Север в возрасте 35 лет и не женился вновь четыре года, почти до сорока лет. Значит, какое-то минимальное уважение своей жене, оставшейся на Юге, он всё-таки выказал. Если девушка, на которой он женился, выходила замуж в первый раз, то она, скорее всего, была девственницей, потому что со свободной любовью на Севере очень строго. Получалось, что по всем древним обычаям она могла считаться законной женой — даже если происходила из низших слоев общества и не получила достаточного образования. А кроме того, она оставалась женой отца почти сорок лет — более чем в три раза дольше, чем моя мать.

Кто мог бы назвать второй брак моего отца, попавшего в такие обстоятельства, предательством? Кто мог бы осудить его за то, что у него было много детей? Кто мог бы оскорбить его вторую жену именем конкубины, а её детей назвать незаконными? Двенадцать лет его брака на Юге должны были превратиться для него в сон — сладкий или кошмарный, но в любом случае туманный. А для его новой семьи этот нерасторгнутый брак должен был стать нестираемым пятном.

— У тебя нет фотографии вашей семьи? — спросил я, пряча ежедневник в карман. — Хотелось бы взглянуть на вас.

Брат посмотрел на меня с сомнением, но потом всё-таки достал бумажник и вынул из него фотографию. На ней была вся семья, кроме него самого, — видимо, он и снимал. Шесть человек, радостно улыбающихся, на фоне песчаного пляжа. Отец выглядел почти стариком, но все остальные, кроме женщины, на вид лет тридцати, похожей на мою старшую сестру, были совсем детьми.

Я внимательно изучал фотографию, чувствуя, как во мне закипает злое чувство. Я вспоминал себя и своих братьев и сестёр в те же годы. Вспоминал, как тяжело приходилось матери, вечно горбившейся за шитьём, чтобы заработать нам на жизнь. Лица отца и его детей казались давно знакомыми, но его жена, Кан Мёнг Сун, была тут чужеродным пятном. Лицо её казалось темным, фигура — грузной, а общее выражение — хищным. Она казалась мне совсем не парой для моего отца, который, в моём представлении, оставался тонким интеллигентом. Глядя на неё, я задал ещё один вопрос:

— Ты что-нибудь знаешь о том, как твои родители поженились?

Брат помолчал, глядя на меня, а потом ответил безо всяких эмоций:

— Мать была его студенткой, когда он работал в сельскохозяйственном институте в Вонсане. Она тогда только что вернулась с фронта. Да, она участвовала в войне и сражалась на славу. А поженились они позже, в Мундоке, на «Поле в три тысячи ли».

— А что это? И что там делал отец?

— Это большое строительство ирригационных сооружений. Отец поехал туда по приказу партии. Я там родился, в Мундоке.

— А почему преподаватель должен работать на стройке? И потом — ведь его специальностью была экономика сельского хозяйства, а не ирригация. Почему его туда послали?

Я мог теперь заполнить пустое место, которое зияло в отцовской биографии непосредственно после побега на Север. В пятьдесят четвертом году в КНДР была большая чистка, избавлялись от бывших членов Трудовой партии Юга Кореи. Видимо, поэтому отца уволили из института и послали на стройку. Теперь мне стало ясно, чем объяснялась разница в показаниях двух наших родственников о судьбе отца. Первый из них был выслан с Севера на Юг вскоре после перемирия и вскоре сел за шпионаж. А второй бежал на Юг в шестидесятых. Так вот, первый говорил, что отец преподает в сельскохозяйственном институте в Вонсане, а второй — что он инженер где-то на стройке в глуши. Слова брата всё ставили на свои места.

— Не было никаких «почему», — твердо ответил он. — Был приказ партии.

— Я получил письмо от отца в середине восьмидесятых. Он писал, что работает научным сотрудником в НИИ при Министерстве сельского хозяйства. Это правда?

— Да, он служил там до самой смерти.

— Тогда почему он жил в Чхонджине?

— Мы жили в разных местах. Жили в Мундоке, когда отец был главным инженером на строительстве ирригационных сооружений. Потом в Пхеньяне, когда он учился на курсах повышения квалификации в Политико-экономическом институте Сонгдо. Потом переехали в Чхонджин. Я там пошёл в школу высшей ступени.

Если бы я продолжал его спрашивать, то смог бы проследить все превратности судьбы отца от побега и до смерти. Но я решил переменить тему, не желая раздражать брата:

— Ну и как вы сейчас там живёте?

Это был неудачный вопрос. Я задал его с искренним желанием узнать, каково им приходится, но глаза брата тут же снова стали враждебными. Они как бы говорили: «Хочешь обидеть, я давно этого ждал».

— Ты это о чём? Хочешь услышать, что мы умираем с голода?

— Вовсе нет. Мы ведь братья, мы должны быть поддержкой друг другу, если страна объединится. Я просто хочу узнать, как вы поживаете.

— Моя старшая сестра вышла замуж за дипломата и живёт за границей. Младшая сестра в прошлом году вышла за партийного работника в Комитете по лёгкой промышленности. Один младший брат — учитель, а другой, самый младший, поступил в Пхеньянский институт иностранных языков. А я работаю в руководящем комитете индустриального комплекса в Кимчхеке. Может, по-вашему, мы и не очень важные люди, но у нас всё есть, и мы ни у кого ничего не просим.

— Ну, я очень рад. Значит, правильно отец писал в письме, что вы получаете от страны больше, чем ей даёте. Я волновался за вас, хотя и не верил всему, что говорят про положение в КНДР.

Брат рассказывал о делах в семье каким-то странным, саркастическим тоном, и потому мой ответ помимо моей воли тоже прозвучал иронически. А следующая его реплика была уже настоящей провокацией:

— А мы думали, что вам там, на Юге, приходится так тяжко, что даже удивились, когда узнали от Министерства безопасности, что вы живы. Отец-то думал, что вас давно убили. Интересно, почему это цепные псы американского империализма отнеслись к вам так снисходительно?

Тон его спрашивал: как это ты оказался в такой дружбе с американскими псами? Честно говоря, до этого момента мне никогда не приходило в голову защищать политическую систему, при которой я жил. Но обвинения, которые звучали в словах брата, тут же превратили меня в ярого патриота, как будто я был делегатом на встрече представителей Севера и Юга.

— Да, верно, мы едва избежали смерти. Я мог бы рассказывать тебе о наших бедах очень долго. Унижениям не было конца. В детстве я почти всегда ходил голодным. Я до сих пор сохранил привычку наедаться впрок. В детстве я никогда не знал, когда поем в следующий раз, и потому если мне доставалось вдоволь риса, то я наедался так, что чуть не лопался. А как за нами следили! Когда я уже был студентом, я не мог зарабатывать на жизнь даже репетиторством. Мы были под надзором, полиция отслеживала каждый мой шаг. И всё это длилось лет двадцать — до тех пор, пока я не получил постоянную работу в университете. Всё закончилось только в восемьдесят втором году, когда вышел специальный декрет военного режима. Да и сейчас, знаешь ли, я еле-еле свожу концы с концами. Квартира у меня маленькая, всего сто двадцать метров. И машина всегда была малолитражка — вплоть до последнего года, когда я получил звание профессора. Вот и эта турпоездка на десять дней стоила мне чуть ли не половины месячной зарплаты. А богатые на Юге живут во дворцах и ездят на импортных лимузинах. Некоторые даже летают на Гавайи и в Австралию поиграть в гольф. Мне же пришлось приложить все мои силы, чтобы достичь хоть такого скромного успеха, и при этом ещё всю жизнь вести себя тихо и не высовываться. Пока был студентом, я не смел принять участия ни в одной антиправительственной демонстрации — меня сразу бы выгнали. А в восьмидесятые я заработал репутацию крайнего реакционера — и это в то время, когда любой интеллектуал был либералом и националистом.

Конечно, я описывал свои скромные успехи не без иронии. Я говорил о своей бедности, как тот, кто говорит: я беден, и дворецкий мой беден, и садовник беден, и шофёр… Но когда я вспоминал об унижениях, которые мне пришлось претерпеть в детстве и юности как сыну предателя, я заводился и голос мой звенел. Результат был неожиданным. Вместо того чтобы озлобиться в ответ на мою иронию, брат почувствовал ко мне жалость:

— Да, я понимаю, вам там было несладко. Когда я был маленьким, я часто видел, как отец потихоньку плакал. Теперь я понимаю почему.

Он искренне сочувствовал мне, а я, не зная, как быть, продолжал по инерции в том же тоне:

— Только недавно мне удалось купить небольшой участок земли в нашем родном Андонге. Конечно, он совершенно ничтожный по сравнению с тем, чем мы когда-то владели. Кроме того, я построил дачу на берегу Восточного моря. Но это тоже — так, жалкая хижина.

— Я слышал, — сказал брат, — что подлые плутократы скупили почти все живописные места, застроили их своими виллами и развлекаются там со шлюхами.

Я понял, что продолжать иронизировать бесполезно, — мой наивный брат был совершенно невосприимчив к иронии. Тут неожиданно вмешался господин Ким:

— Профессор Лю говорил, что вы — очень богатый человек по нашим меркам. Что у вас больше миллиона американских долларов и что вообще положение университетского профессора на Юге и на Севере даже сравнивать нельзя!

Упоминание о миллионе долларов было для брата как гром с ясного неба. Сочувственное выражение сменилось на его лице полной растерянностью. Но уже в следующий момент он налился краской и выпалил:

— А, так значит, ты всё это время похвалялся богатством?!

— Да нет, — ответил я. — Я просто рассказывал, как я живу. И господин Ким правильно говорит: таких профессоров, как я, на Юге очень много.

Я защищался, но на самом деле мне было стыдно и неловко. Чтобы скрыть своё смущение, я полез в чемодан и достал оттуда бутылку и пакеты. Перед тем как ехать сюда, я побывал в нашем родном Андонге, чтобы купить тамошнего соджу[20] и местных плодов — каштанов, фиников и сушёной хурмы. Я хотел передать их брату для поминальных церемоний, но дело было не только в этом: я надеялся почему-то, что они помогут нашему сближению. И потому сейчас, чувствуя, что отчуждение и враждебность между нами возрастают, я вспомнил про эти дары и полез за ними.

Первым делом я достал керамическую бутылку с андонгским соджу.

— Это из Андонга, — сказал я, всячески подчёркивая название города. — Я привёз его, чтобы вы могли помянуть отца.

Похоже, что брат не понял смысла подарка. Он принял бутылку безо всякой охоты, пробурчав при этом:

— У нас на Севере полно отличного алкоголя, зачем было это тащить?

А завидев остальное, он даже рассердился:

— Ну а это-то зачем? Или ты думаешь, что у нас даже каштаны не растут?

Я постарался ответить как можно мягче:

— Это соджу сделано на воде из родного города отца — Андонга. Сначала я думал взять рисового вина оттуда, но потом решил, что соджу будет лучше: рисовое вино могли с тех пор начать делать другим способом. Конечно, у вас много разных напитков, и наверняка хороших, но ты пойми, этот-то ведь из Андонга. И остальное оттуда же. Каштаны — с деревьев, что растут за нашим домом, а финики — с холма, где наше родовое кладбище, прямо за рынком. А хурму собрали и высушили в Сосновой долине, это сразу за горой, что поднимается над городом. Это всё из его детства. И ты знаешь — он ведь даже взрослым и занятым человеком часто приезжал в Андонг, чтобы побродить там по холмам. А представь, как он тосковал по родным местам все сорок лет на Севере!

Можно было не продолжать: брат молчал, потупив голову.

— Раз уж вы там не делаете поминальных ниш, то положи это ему на могилу, — закончил я. — И поверь, мне очень жаль, что я не могу сделать это сам.

— Ладно, сделаю, — ответил он очень просто, безо всякой враждебности.

Мы снова были братьями.


Вскоре он заторопился, стал паковать всё, что я ему привёз, говоря, что у него есть тут ещё дела. При этом он даже не сказал, что постарается ещё раз меня увидеть, хотя знал, что я завтра улетаю в одиннадцать утра. Мне, конечно, не хотелось его отпускать так быстро, да и он, похоже, несмотря на все дела, всё-таки хотел побыть со мной ещё. Я предложил пообедать вместе. Он согласился, и мы пошли в ближайший ресторан. Ресторан оказался самым скромным — я специально предложил его выбрать господину Киму, чтобы брат не подумал, что я опять хвастаюсь богатством. За обедом мы выпили, и натянутость в нашей беседе стала постепенно исчезать. Брат тянул стакан за стаканом, а я подливал и, разглядывая его, думал: нет, он всё-таки нашего рода.

— Слушай, — сказал он вдруг, — а ты пьёшь точно как отец. Он никогда не морщился — как будто пил простую воду. И смеёшься ты точно так, как он. А ведь это от природы — не мог же ты запомнить все его жесты в детстве, ты ведь был ещё очень мал.

— Ну, как он смеялся, я чуть-чуть помню, — ответил я. — Помню такие взрывы смеха, которые доносились из его кабинета, когда приходили друзья. Значит, мой смех похож…

Когда отец бежал на Север, мне было всего семь лет. Но смех его я запомнил, видимо, гораздо раньше. Весь год перед началом войны ему приходилось прятаться, опасаясь ареста, — и ему, конечно, было не до смеха. И тем более не до веселья стало, когда началась гражданская война. Да, я действительно был слишком мал, чтобы запомнить, как он смеётся, остались только смутные воспоминания раннего детства, когда он встречался у нас дома со своими приятелями.

Общие воспоминания об отце совсем сблизили нас, и теперь я не мог отпустить брата, не извинившись за своё поведение в номере гостиницы. Я попытался объясниться:

— Ты извини, я утром начал говорить что-то совсем не то. На самом деле я и не думал хвастать своим богатством. Просто хотел дать тебе понять, что обо мне не надо беспокоиться, что у меня теперь всё хорошо. Хотя, когда отец бежал на Север, нам и вправду пришлось солоно… Но ты не думай обо мне плохо — на Юге ещё не все свихнулись на деньгах.

Я, конечно, не столько извинялся, сколько пытался оправдать себя в своих же глазах, но всё-таки в моих словах была и правда. Я всю жизнь думал о том, каково там им, моим братьям и сёстрам на Севере, и потому предполагал, что они так же беспокоятся и о нас.

А если быть совсем честным, то я не был тем невинным барашком, каким хотел предстать в глазах брата. Я нарушал закон. Правда, я был, скорее, пассивным участником злоупотреблений, который шёл на поводу у собственной жены. Но всё же не было почти ни одной финансовой аферы — из числа тех, о которых стали писать газеты в последние год-два, когда правительство Ким Ён Сама занялось чисткой авгиевых конюшен, — в которой я бы не поучаствовал. Жена купила квартиру, в которой мы теперь живём, на имя своей овдовевшей сестры, чтобы избежать налогов на недвижимость. И дачу (уж если говорить правду — виллу) на Восточном побережье она построила, купив лет десять назад у фермеров за бесценок кусок земли на берегу заброшенной бухты. А земля в родном городе (на деле — ни много ни мало — три тысячи пхенов[21]) была не только куплена на чужое имя, но ещё и при помощи полученного жульническим путём кредита. Причём такие кредиты я брал уже не впервые. У меня был приятель, глава отделения банка, и он много раз выдавал мне эти кредиты, хотя отлично знал, что деньги пойдут совсем не на то, о чём я писал в заявлениях. Вот так я и стал миллионером. И никогда бы я им не стал, если бы просто откладывал деньги из своей зарплаты, а потом пускал их в оборот законными путями.

Брат легко принял мои извинения:

— Да ладно, забудь об этом. Мне не следовало на тебя злиться. На самом деле я рад, что у тебя всё в порядке.

Он замолчал надолго, о чём-то размышляя, а потом потянулся за своей сумкой и достал оттуда шёлковый футляр размером с мой ежедневник. Лицо у него было торжественное, он, видимо, хотел доказать мне свою братскую любовь. Господин Ким, завидев футляр, сразу напрягся.

— Ну зачем вы взяли с собой это! — воскликнул он.

— Отец приказал отдать ему, — показал брат на меня.

Он открыл футляр и вынул оттуда ослепительно блестевшую медаль. Судя по тому, с каким благоговением он её доставал, это была очень важная награда, хотя я, кроме блеска, ничего особенного в ней не видел. Мне вспомнилось, как в Берлине, где я был в 89-м во время падения стены, продавали гэдээровские ордена и медали. Я тогда купил одну медаль — очень похожую на эту.

— Это национальная медаль «За заслуги перед Отечеством» первой степени, — торжественно сказал брат, глядя мне прямо в глаза. — И это высочайшее признание заслуг отца перед партией и правительством за время его долгой службы. Он десять лет трудился на строительстве ирригационных сооружений «Поля в три тысячи ли» во время борьбы за модернизацию сельского хозяйства в шестидесятых годах. Великий вождь лично вручил эту награду отцу!

Я был тронут. Теперь я уже не думал, кто важнее — преподаватель или инженер по ирригации. Или о том, как трудно было отцу менять специальность в сорок с лишним лет. Меня растрогала сама мысль о том, что отец решил завещать самую дорогую для него награду нам — его семье на Юге. И, кажется, я понимал, что он хотел сказать этим жестом. Посылая нам медаль, он хотел хоть немного утешить нас за все те несчастья, которые принёс нам его побег к коммунистам.

— Наша семья была против того, чтобы медаль досталась тебе, — продолжал брат. — Они говорили, что нельзя отдавать такую вещь прислужнику американских империалистических собак. Но я настоял на своём. Я сказал, что, во-первых, такова была воля отца. А во-вторых, надо ещё посмотреть на тебя — прислужник ты или нет.

Эти слова усилили моё волнение.

— Ну и кто я? — спросил я безо всякой иронии, а, наоборот, чуть ли не с трепетом.

— Ты мой брат. Я вижу, что ты достоин считаться старшим сыном нашего отца. Не знаю уж, как ты там жил, но я верю, что ты не опозоришь эту великую награду.

Сказав это, он протянул мне медаль обеими руками, как во время торжественного вручения.

Когда я принимал её, мне вдруг почему-то вспомнилась гора Хайшан. Я обернулся к господину Киму:

— Вы помните гору возле реки Тумень, куда мы ездили с профессором Лю год назад? — спросил я его.

— Вы имеете в виду Хайшан?

— Да, её. Скажите, сколько до неё надо добираться отсюда?

— Ну, думаю, что за час можно обернуться — туда и обратно.

Я посмотрел на брата:

— Скажи, вот эти дела, которые тебе надо сделать сегодня вечером, — их обязательно делать именно сегодня?

— А почему ты спрашиваешь?

— Бог знает, удастся ли нам ещё раз повидаться в жизни. Ты можешь провести со мной ещё пару часов?

Брат посмотрел на часы. По его неуверенным движениям можно было догадаться, что и дела, и время, которого они требовали, были крайне неопределёнными. Он нахмурился, но спросил спокойным тоном:

— И что ты собираешься делать эти два часа?

— Я бы хотел съездить с тобой на гору Хайшан, у реки Тумень.

— И что мы на этой горе будем делать?

— Ты понимаешь, есть такой старинный ритуал. Он называется «Приношение издалека». Это для тех случаев, когда человек не может посетить могилы предков из-за войны или стихийных бедствий. Тогда надо приблизиться к могиле ровно настолько, насколько возможно, и на этом месте совершить приношения. Вот я и подумал, что мы могли бы сделать это вместе на границе. Налить чашку соджу для отца и поклониться его духу.

Брат принял решение сразу:

— Хорошо. Я поеду с тобой.

Мы отправились к горе вдвоём, без господина Кима, который, видимо, понял, что мы хотим остаться наедине. Он только помог нам купить в ближайшей лавочке рыбу и фрукты для приношений, вызвал для нас машину с шофёром-корейцем и ушёл. Поскольку он не сказал ни слова про свой гонорар, то я решил, что он придёт за ним вечером в гостиницу.

В отличие от улиц Яньцзи, на берегу реки Тумень всё было в точности так же, как в прошлом году. Небо, затуманенное пыльными жёлтыми ветрами с китайских равнин, северокорейские горы в дымке за рекой и выбитые на них огромные лозунги, призывающие граждан к эффективной и неустанной работе. И река Тумень была всё такая же — обмелевшая и мутная.

Мы не захватили с собой тростниковой подстилки, которая полагается в таких случаях, и расстелили вместо неё газету. Я, хотя и знал, что говорю вещи, бесполезные для брата, всё же рассказал ему, как готовится стол для приношений предкам. Рассказал и о том, как в нашем клане принято выкладывать на этом столе каштаны и фрукты.

— Я сегодня веду обряд. По обычаю нам надо было бы налить три чашки с соджу и выложить варёный рис. Но у нас не полный обряд, а его замена, так что ограничимся одной чашкой. Ты наливаешь соджу, а я предлагаю его духу.

Мы совершали наше жертвоприношение на чужой земле, но это никак не уменьшило нашего благоговения. Я не чувствовал никакой неловкости, хотя и видел, что шофёр такси, ждавший на берегу, таращится на нас в полном недоумении да и редкие прохожие поглядывают с любопытством. Мной двигало высокое религиозное чувство, заслонявшее даже сыновний долг. Видимо, это чувство передалось и брату: помогая мне, он не сделал ни малейшей ошибки, хотя в моих указаниях наверняка были незнакомые ему слова.

Ощущение сиротства остро пронзило меня в самом конце церемонии, когда я отдавал последний ритуальный поклон. Передо мной была земля Северной Кореи, республики моего отца, припорошённая слоем пыли. Она напоминала мне человека, одиноко и подавленно сидящего на берегу, — символ жизни моего отца на этой земле.

Отец был единственным сыном у своей матери, которая возлагала на него огромные надежды. О его детстве и юности рассказывали невероятные истории, отчасти основанные на фактах, но безнадёжно перевранные и преувеличенные. Он рано стал пропагандистом коммунизма, и, хотя в его карьере на Юге были неудачи и провалы, все ждали от него великих дел. И теперь я спрашивал себя: как оценивал отец перед лицом смерти те сорок лет, которые он прожил в КНДР? Нет сомнения, что и там его вела вперед до самого конца коммунистическая идея. Я слышал в детстве, как он говорил маме: «Я был бы счастлив стать дворником в школе или рабочим на фабрике, только бы это было при республике, о которой я мечтаю всю свою жизнь». Но был ли он счастлив, попав в эту республику? Семья, оставленная на Юге, оставалась незаживающей раной. В сорок лет ему пришлось поменять профессию, а потом десять лет буквально бороться за выживание. Из преподавателя экономики он превратился в инженера на стройке — что было немногим лучше, чем быть простым рабочим, пока он не выбился в главные инженеры. Даже если он сам считал, что прожил хорошую жизнь, думал я сквозь слёзы, у меня остаётся право оплакивать его судьбу. В детстве всякий раз, когда я слышал о каких-нибудь стычках на границе, я всегда воображал, что это мой отец идёт войной на Юг, впереди целой армии и на белом коне. Когда я повзрослел, мы стали получать больше информации о том, что происходит на Севере. В газетах даже печатали списки тамошних высших партийных бонз. Отца среди них не было, и я говорил себе: значит, этим спискам просто нельзя верить. Когда я уже работал в университете, у меня появился доступ к документам по истории коммунистического движения на Юге — и в этих документах я тоже не нашёл имени отца, причём не только среди членов ЦК Трудовой партии Южной Кореи, но даже среди членов местных комитетов. И я говорил себе: значит, он скрывал своё имя, как и многие коммунистические вожди в то время. Я верил в его значимость только по одной причине: если он не был великим человеком, то было невозможно объяснить и оправдать все те страдания, которые претерпели из-за него моя мать и мы, его дети.

Мне казалось, что я оплакиваю неудавшуюся жизнь моего отца, но постепенно я начинал понимать, что плачу о себе самом — обо всех несчастьях моего прошлого, которые теперь было нечем оправдать. Плачу по своему духу, сломленному борьбой за выживание. Я вздрагивал, вспоминая те ярлыки, которые навешивали на меня коллеги — националисты и либералы — в восьмидесятых годах. Я — мракобес, жадно поглощающий плоды экономического развития при военной диктатуре. Я принимаю неоимпериалистов за освободителей. Я принимаю неоколониалистов за братьев по крови. Я радуюсь зависимости Кореи от развитых стран…

Я долго стоял, склонившись в поклоне, пытаясь утихомирить свои чувства. Брат ждал позади, наклонив голову. Наконец я выпрямился и кашлянул, давая понять, что церемония окончена. Я вытер слезы и принялся собирать разложенные на газете фрукты. Взглянув на брата, я увидел, что его щеки тоже мокры: моё чувство передалось и ему.

Я присел на газету, взял чашку с соджу и сказал брату:

— Есть такой обычай: соджу из приношений предкам после церемонии пьют потомки. Это называется «выпить благословенную чашу». Присаживайся, давай выпьем за отца.

Он присел, взял чашку и отпил из неё.

— Слушай, это случайно не чебивонский сорт[22]? — спросил он вдруг.

— Да, он. Но откуда ты про это знаешь?

— Отец рассказывал.

Он взял каштан, чтобы закусить, и спросил с улыбкой:

— И что, на холмах за отцовским домом по-прежнему масса каштанов?

— Ну да. Там сделали новые посадки, но на холмах по-прежнему растут каштаны. Значит, и об этом он тебе рассказывал?

— Да, и ещё о Сосновой долине, и о ручье возле каменоломни, и о красной горе, и о камне, с которого смотрят, как играет рыба в реке.

Брат перечислял места в моём родном городе так, как будто прожил там всю жизнь. Я живо почувствовал, как сильна была отцовская ностальгия, если он рассказывал обо всём этом своим детям, зная, что им не судьба всё это увидеть. Мне захотелось ответить брату чем-то равноценным.

— А скажи, — спросил я, — в Чхонджине всё так же холодно и ветрено? И ветер с песком, такой, что пробирает до костей? И поле гальки длиной в пять километров? А в Кимчхеке металлический завод всё так же дымит на всю округу?

— Но ты-то откуда это знаешь?

— А ты думаешь, мне было всё равно, где живет мой отец и братья? Я знаю и про гору, которую называют Две Ласточки, и про Верблюд-гору, и про ручей в Сусончоне.

Брат был явно тронут. Я даже почувствовал укол совести, видя, как он принимает любое слово за чистую монету. Мне всё время казалось, что я в чём-то обманываю его, и потому я говорил всё меньше и меньше. Теперь, когда я совершил нужные обряды и оплакал отца вместе с ним, мне стало с ним легко. До сих пор мной руководило чувство долга — я должен был многому научить младшего брата. А то, что он был мне только сводный брат, сильно усложняло эту задачу. Наверное, именно поэтому я старался произвести на него впечатление и так много говорил — что вообще-то на меня непохоже. Но теперь все эти усилия были уже ни к чему. Я молчал, а брат, напротив, разговорился. Он, видимо, тоже был не слишком общительный человек, но теперь, почувствовав во мне брата, да к тому же выпив изрядно пива и соджу, он стал задавать вопросы, которые его действительно волновали:

— Скажи, ну а какая там на самом деле жизнь, на Юге?

— Ну, там много плохого, это правда. Но живут ведь люди.

— А как живут? Я ничего не могу понять. У нас есть такое издание: «Факты о Южной Корее». Если им верить, то у вас страшная нищета. Но я говорил с людьми, которые бывали за границей, и по их рассказам всё получается прямо наоборот. Да и то, что тут рассказывают…

— Ну, на самом деле Южная Корея сейчас процветает, это правда. Но никто не может гарантировать, что это продлится долго. Нас иногда сравнивают с управляющим у помещика — с тем, кто собирает плату с фермеров-арендаторов и богатеет за счёт своего господина. А циники говорят проще — что мы на положении содержанки. Причём такой, которая тратит все деньги на наряды да ещё набирает в долг, вместо того чтобы думать о будущем и откладывать деньги. — Теперь я говорил откровенно, и брат тоже стал высказывать то, что думал.

— Да, слышал я эти разговоры, — сказал он. — Но я думаю, что не всё так плохо. Уж если есть рыночная экономика и частная собственность, то лучше быть помещиком, чем арендатором, как ты думаешь? Содержанкой, само собой, становиться не надо, но быть управляющим при капитализме — это уже успех. Значит, ты уже эксплуататор в мировом масштабе.

— Ну и ну! — я был поражён. — Слышать такое от тебя… Скажи, а в КНДР многие так думают?

Брат был уже сильно нетрезв.

— Ну, на самом деле я только цитировал одного моего приятеля. Он служит в Комитете по внешнеэкономическим связям. А раньше был дипломатом — вторым секретарем по торговле — и несколько лет прожил за границей. Когда я его в первый раз услышал, то решил: буржуазная пропаганда. Но теперь, после разговоров с тобой, мне кажется, что он в чём-то прав.

— Я думаю, что он видит только хорошую сторону нашей экономики. То есть то, к чему мы стремимся: войти в десятку самых развитых стран, глобализация, высокие технологии и так далее. Это и есть лозунги тех, кто стремится стать помещиком — мировым эксплуататором, как ты говоришь. Но одно дело — лозунги, другое дело — достичь этого в реальности.

— Но ты же говоришь, что страна процветает? Экономически, я имею в виду.

— Да, есть успехи, но нарастает и напряжение. Развитые страны стремятся нас сдержать. И по мере того как растёт наша экономика, мы становимся всё более от них зависимыми.

— Это ты про Америку, конечно. А почему вы так прислуживаете этим собакам?

От этих слов я снова напрягся. Но мне не хотелось, чтобы потерялся доверительный, братский тон нашего разговора, и поэтому я решил несколько преувеличить свои опасения насчёт нашей зависимости от Америки. Я заговорил чужими словами:

— Да, мы серьёзно зависим от них политически. Но ещё хуже экономическая зависимость. Мы находимся под постоянной угрозой со стороны Америки, на нас давит огромный американский рынок.

— Ну а почему вы с ними не порвёте? Не станете на путь самостоятельности?

— Потому что тогда мы превратимся в крестьянина, у которого есть полоска земли и хижина на холме и который ест то, что выращивает — овёс да ячмень. Это ведь и есть путь самостоятельности, которым вы шли до самого последнего времени. Ну и каково вам было?

— Мы способны справиться с трудностями. Наш дух высок! — Брат произносил те слова, которые обычно говорят дикторы по северокорейскому телевидению, но голос его звучал совсем не так бодро, как у них.

— Ну, я не такой оптимист, как ты. Посмотри на Японию: их экономика раз в десять сильнее, чем наша, но стоило им недавно сказать слово поперёк американцам, так им задали такую трёпку, что пришлось японцам ползать на коленях и просить прощения.

В этот момент таксист, который давно уже нетерпеливо вышагивал неподалёку по берегу реки, громко кашлянул, чтобы напомнить нам о себе. Это было вовремя: разговор вступал на опасные, скользкие тропки, а соджу было допито. Я быстро поднялся.

— Надеюсь, ты не опоздал? Я имею в виду твои дела, — спросил я брата.

Он взглянул на часы, и лицо его посуровело.

— Да, давно пора. Я как-то забыл о времени.

Мы стали собирать то, что оставалось. Приношения состояли только из очищенных фруктов, фиников, каштанов и сушёной рыбы, но, когда мы связали всё вместе, узелок получился порядочный — я видел, как плечо брата прогнулось под его тяжестью. Казалось, что мы уносим с этого места больше, чем принесли сюда.

— Дай мне, я понесу, — сказал я.

— Нет, — ответил брат, перекладывая узел на другое плечо. — Это моя обязанность.

Когда мы шли вниз, мне показалось на секунду — может быть, под влиянием выпитого, — что мы спускаемся с холма в Андонге, на котором находятся могилы наших предков.

— По обычаю, мы не должны уносить приношения назад с кладбища, — сказал я. — Их всегда оставляют кладбищенскому сторожу или родственникам, которые живут неподалёку. Считается, что тогда духи умерших посылают им своё благословение. Но родственников у нас тут нет. Отдадим-ка всё шофёру.


Наш разговор продолжился в такси. Брат был явно нетрезв, но, несмотря на это, он высказывался очень осторожно и старался во всём защищать свою страну:

— Слушай, ну почему у вас в правительстве такие идиоты? Я имею в виду всю эту историю с ядерным оружием. Если мы сделаем бомбу, а потом объединимся с вами — будет же это рано или поздно, — то Южная Корея станет ядерной державой задаром. И почему вам надо ставить нам палки в колёса, вслед за этими американцами? Неужели вы думаете, что мы дадим по вам ракетный залп?

Все мои попытки развеять его коммунистическую веру приводили только к одному: он переходил на обычную северокорейскую официальную риторику:

— Мы живём в единстве со своей землёй! Куда бы я ни пошёл в Чхонджине, я везде встречаю следы своего труда. Когда я был школьником, я помогал строить набережную, строил бомбоубежище под Верблюд-горой. Студентами мы были на сельхозработах в Ланаме, и я там знаю каждую пядь земли. Я горжусь тем, что на каждой улице, в каждом доке, на каждой железной дороге есть частица моего труда. И любой гражданин точно так же трудился в своём городе. Они заботились о каждой травинке и о каждом деревце в родных местах!

Слава богу, он не начал петь гимны в честь «великого вождя» и «любимого руководителя». Но в то же время мне почему-то не хотелось рушить его веру. Шла ли она из глубины сердца или просто была внушена ему ежедневной пропагандой, это была настоящая вера, и мне нравилось, что мой брат так верит.

Когда такси въезжало в Яньцзи, я вдруг вспомнил, что эта встреча с братом могла стать первой и последней, и мной овладело беспокойство. Мне казалось, что я забыл выполнить какой-то важный ритуал.

Брат говорил непрерывно и замолк, только когда мы уже подъезжали к гостинице.

— Завтра утром я уезжаю, — сказал тогда я. — Может, встретимся ещё раз?

Он посмотрел мне в глаза и сказал неуверенно:

— Не знаю пока. Я постараюсь зайти — сегодня вечером или завтра утром.

— Ну что ж, если ты не знаешь, то давай прощаться. Неизвестно, увидимся ли ещё раз.

Мне было досадно, что мы потратили столько времени на совершенно пустые разговоры, и по лицу брата я видел, что он думает о том же.

— Увидимся, — сказал он. — Вот попомни мои слова: мы скоро объединимся.

Но уверенности в его голосе не было.

Я вспомнил ещё об одном деле, и ко мне вернулось то смущение, которое исчезло было во время поездки на границу. Дело в том, что я привёз с собой небольшую сумму денег в американских долларах, чтобы отдать брату. Теперь я уже не думал, что он и вся его семья сильно бедствуют, даже учитывая все северокорейские несчастья, поскольку знал, как высоко они там стоят по статусу и образованию. Но я думал о том, что у брата могли возникнуть неприятности, если узнают о нашей встрече, и тут деньги пригодятся. Однако после всех наших разговоров я уже и сам не знал — надо давать деньги или нет. Поскольку он очень болезненно реагировал на любые намёки на нищету Севера и богатство Юга, то, видимо, лучше было не давать.

Такси уже остановилось у дверей отеля, и решение надо было принимать срочно. Я украдкой посмотрел на брата, ища какую-нибудь подсказку на его лице. Он ещё раз взглянул на часы и торопливо вышел из машины. Ничто не говорило о том, что он ждёт от меня денег. И спрашивать об этом было, похоже, поздно.

Я выбрался из такси вслед за ним и, уже оставив всякую мысль о том, чтобы сунуть деньги, просто протянул ему руку. Брат, видимо, хотел что-то сказать, но не решался.

— Ну что, прощай? — сказал я.

— Я постараюсь ещё раз прийти.

— Да ты не старайся так уж сильно. Ты же сам говоришь — наши страны скоро объединятся. Тогда будем встречаться, когда захотим.

Не знаю, что уж он там делал в своём руководящем комитете, но рука у него была грубая, как у рабочего. Я пожал её с силой.

— Ну, прощай. Я верю, что душа отца не оставит вас всех там, на Севере. Береги себя и семью.

Мне было так тяжело расставаться с ним, как будто я терял человека, с которым прожил часть своей жизни. И у него в глазах тоже стояли слёзы.

— Ну и ты тоже береги себя.

— Передавай там привет всем нашим братьям и сёстрам… — сказал я, а потом, помедлив, словно принимая трудное решение, добавил: — И нашей маме тоже.

Ещё когда я только готовился к встрече с ним, я никак не мог решить для себя: как мне называть его мать? Не мачехой же… Никакое слово не подходило. Тогда я решил говорить: «твоя мама». Но в момент расставания мои губы сами произнесли слово «наша». В древних корейских законах были предусмотрены исключительные случаи, когда человеку разрешалось брать вторую жену. И по моим, уже современным представлениям, мать моего брата вполне можно было назвать «нашей мамой». Меня поразило только, как естественно, сами собой прозвучали у меня эти слова.

Брат был явно тронут. Его лицо прояснилось, хмель как будто сразу слетел с него. Он посмотрел на меня пристально, а потом глубоко поклонился и сказал:

— Пожалуйста, передай привет моим братьям и сёстрам, племянникам и племянницам, а также нашей маме.

Слово «наша» в его устах прозвучало столь же естественно, как и в моих.


Фойе гостиницы бурлило. Прибыла новая большая тургруппа, и люди носились взад-вперёд, волнуясь, не пропал ли багаж. По громким восклицаниям и по акценту я сразу понял, что они были из южнокорейской глубинки.

Было время, когда меня радовала встреча с соотечественниками за границей. Услышав корейскую речь, я всегда подходил к этим незнакомым людям, спрашивал, откуда они, а если был в городе уже несколько дней, то обязательно советовал, что тут лучше посмотреть. Но потом эти встречи стали мне неприятны, и в конце концов я начал их избегать.

В тот день я почувствовал неприязнь ко вновь прибывшим с первого взгляда. Мужчины вырядились в костюмы для сафари, как будто ехали на гору Пэктусан охотиться на тигров. У каждого на шее висела видеокамера, причём по большей части японского производства. И молодые, и старые были в джинсах или шортах и в дорогих кроссовках. И цвет, и покрой — всё выдавало грубую западную моду на одежду для спорта и отдыха, как будто эти люди считали, что, отправляясь в турпоездку, надо оставлять дома чувство собственного достоинства. Среди них явно преобладали супружеские пары, и, значит, большинство женщин были домохозяйками, — но ни одна из них не носила юбку, как положено. Либо облегающие слаксы, которые выставляли напоказ их далёкие от элегантности фигуры, либо шорты, не закрывающие колени. Конечно, в путешествие надо отправляться в удобной одежде, но она могла быть и поприличнее.

Вели они себя так, как будто купили этот отель. Мужчины собирались кучками и громко что-то обсуждали, размахивая руками и ничуть не заботясь о том, что они мешают другим постояльцам. А женщины принимали позы голливудских актрис на роли роковых женщин: ноги скрещены или задраны на чемоданы, как будто они развалились у себя в гостиной. Конечно, я понимал, что им придавало уверенности процветание нашей страны, но их дурные манеры и наглость были мне отвратительны.

Я не хотел показывать свои чувства и потому просто прошёл мимо них, ни на кого не глядя. Но возле лифта кто-то меня окликнул:

— Здравствуйте, как поживаете?

Мне показалось, что в голосе звучит северокорейский акцент, столь частый в этих местах, и к тому же приветствие было чересчур вежливым. Но, обернувшись, я увидел нашего Объединителя. Его вид резко контрастировал с толпой туристов: строгий серый костюм, коричневый галстук и чёрные ботинки. Он как будто самим выбором цветов подчёркивал своё чувство собственного достоинства.

— Отлично, спасибо, — ответил я. — Я слышал, что вы не поехали на экскурсию. Ну, как ваша работа?

Он подошёл поближе, и я заметил нечто странное: на его пиджаке и рубашке были видны крупные пятна, как будто он вывернул на себя тарелку, а потом наскоро вытер одежду мокрым полотенцем. Когда он приблизился вплотную, я почуял явственный запах еды.

— А, вы смотрите на эти пятна? Это официант меня облил случайно за обедом, — объяснил он.

Мне что-то не верилось в таких неловких официантов: пятна были даже на воротнике рубашки, так что, видимо, тарелка пролилась прямо ему на голову.

— Вы бы попросили сразу постирать вам всё тут, в отеле, если у вас нет второй пары, — сказал я. — Завтра мы остановимся на ночь в Пекине, вдруг вам вечером понадобится костюм?

— Не беспокойтесь. В Пекине я собираюсь вместе со всеми на экскурсии. Гробницы династии Мин и всё прочее. Так что одеваться официально не придётся, — сказал он с явно притворной беззаботностью.

Подошёл лифт. Я нажал свой восьмой этаж, он тоже надавил кнопку. Потом он вдруг спросил:

— Вы сейчас кого-нибудь ждёте в гости?

Я вспомнил, что господин Ким обещал зайти после ужина, но до ужина было ещё далеко, и поэтому я ответил:

— Нет, сейчас никого.

— Тогда, может быть, поднимемся наверх в кафе и поболтаем? — предложил он. — Чего нам сидеть в номерах? Группа вернётся уже затемно. А вы, похоже, уже сегодня выпили, а? Ну что ж, я тоже не прочь хлебнуть пивка. Ну как, профессор?

Я посмотрел на него с недоумением: а этот откуда знает, кто я? Он улыбнулся в ответ:

— Я вас сразу узнал. Я, конечно, не учёный, но очень интересуюсь историей, так что вас-то знаю. Вы — профессор Ли Хён Соп из университета Дэхан, правильно?

Пока я думал, как тут реагировать, лифт остановился на восьмом этаже и дверь отворилась. Объединитель, не спрашивая меня, надавил сначала кнопку закрытия дверей, а потом — последнего этажа.

Верхнее кафе, в отличие от нижнего, было почти пусто. Я уселся у окна с видом на город, чувствуя себя военнопленным этого сумасшедшего Объединителя. Хотя, с другой стороны, если бы я его не встретил, то наверняка и сам поднялся бы сюда, чтобы утешить себя после расставания с братом какой-нибудь выпивкой.

Объединитель, даже не взглянув в мою сторону, заказал три бутылки пива и закуски. Потом он пробормотал себе под нос с крайне недовольной миной:

— Этот жулик наверняка сейчас замышляет какую-нибудь гадость! Надо было мне всё-таки зайти в номер и помешать ему.

— О ком вы говорите?

— Я говорю о том мошеннике, который тоже никуда не поехал. Вы его знаете — вы с ним беседовали вчера в кофейне.

— А, этот бизнесмен! Ну да, мы с ним поговорили немного, а что?

— Бизнесмен? Это вор и мошенник. Вы знаете, зачем он сюда приехал? Для того чтобы расхищать наши культурные ценности. Он держит лавочку на Инсадонге[23], но это только прикрытие для его настоящих занятий. Он раскапывает могилы и занимается контрабандой антиквариата.

Шок от этих слов разом заглушил предыдущий — от того, что Объединитель, оказывается, с самого начала знал, кто я такой, но не подавал вида. При словах о расхитителе могил и о торговце антиквариатом во мне встрепенулся историк.

— Да что вы говорите?! Ай-я-яй… Но послушайте, ведь отсюда очень трудно что-то вывезти. Я имею в виду — китайская таможня наверняка за этим следит в оба. Они ведь не первый год воюют с этим злом.

— Ну да, они не дают вывозить свои собственные ценности. Но жулики вроде этого не занимаются китайским искусством, и потому китайской таможне до них нет никакого дела.

— А что, китайцы не рассматривают искусство Когурё[24] и Бохая[25] как свою культурную собственность?

Я спросил это, предполагая, что торговец антиквариатом приехал сюда в поисках сокровищ древних корейских королевств, располагавшихся в Маньчжурии.

— Да нет. Этот гад собирает керамику династии Ли, а также живопись и каллиграфию.

— И что, здесь, в Яньцзи, можно найти подобные вещи? Хотя бы столько, чтобы окупить поездку? — удивился я. — Послушайте, вы ведь знаете, что большинство корейцев, которые здесь живут, — это потомки тех, кто перебрался сюда во время японской оккупации, спасаясь от голода. Вы что, думаете, они тащили с собой керамику и картины? Да они прошли тысячу километров пешком, прося подаяния!

— Этот вор собирает антиквариат не в этом районе, а в Северной Корее. Да-да, я тоже был в шоке! И ясно, что он приехал сюда за этим далеко не в первый раз.

Теперь я всё понял. Ну да, уж если есть возможность для контрабанды людей — вроде того, что проделал господин Ким с моим братом, — то наверняка есть и возможность для контрабанды вещей. Мне захотелось узнать подробнее, как это делается.

— И как они это делают?

— Ну, в последние два дня я кое-что разузнал. Обычно делают так. Во-первых, знакомятся с человеком, у которого есть родственники в КНДР, или с тем, кто на законных основаниях может пересекать границу. И дают ему кучу денег. Затем этот человек отправляется на Север и скупает там за копейки старинные вещи — всё, что только попадётся. А потом провозит обратно под видом простых горшков и прочего хозяйственного барахла. То есть наливает в вазу династии Ли какой-нибудь соус или кунжутное масло в селадон эпохи Когурё. Да… На Севере ведь всегда была отличная глина, превосходные печи для обжига! Кое-где делали селадон не хуже, чем у нас на Юге, у горы Герён. Да, ну так вот… И там, похоже, у простого народа хранится огромное количество картин, каллиграфических надписей и старинных книг. Правительство КНДР всё это не считает культурными ценностями и не охраняет. А на Юге за это отваливают невероятные деньги. Жулик говорил, что, если повезёт, можно купить картину, написанную Кём Чже или Танвоном, за тысячу долларов[26], а в Сеуле за неё дадут пятьсот миллионов вон — в пятьсот раз больше! И хвастался ещё, что он однажды провёз в рисоварке какой-то древний свиток с золотыми буквами и потом продал его за четверть миллиарда! Вы понимаете?

— Но всё-таки, а как им удаётся обманывать северокорейскую таможню?

— А там, на границе с Китаем, таможни почти нет. И я вам говорю: они древности вообще за культурные ценности не считают. Ну и взятки, конечно. Доллар всемогущ!

Всё было ясно. Я не мог избавиться от некоторого восхищения перед энергией капиталиста, который преодолеет самые непроходимые границы, если это сулит ему сверхприбыль.

Объединитель как-то криво усмехнулся и выдал мне ещё одну информацию:

— У нашего приятеля масса талантов. Вы знаете, что у него есть тут местная жена?

По его глазам было видно, что эта тема его сильно занимает.

— Как это — местная жена?

— Ну, есть девушка — кореянка из местных, — и он держит её здесь для известных целей. Уж не знаю, сколько он ей платит, но она даже не пытается скрыть, что она его содержанка. Говорит, что сначала нанял её как переводчицу и секретаршу. Я не стал бы его так осуждать, если бы это была китаянка. Но сделать себе игрушку из корейской девушки! Вчера он уходил с ней куда-то на целую ночь, а сегодня она приходила к нему в номер.

Я ещё раз подумал о силе денег, которые могут превратить всё на свете, включая людей, в товар. Однако раз мой профессорский статус был известен моему собеседнику, то мне не к лицу было пускаться в болтовню об игривых предметах. Это я сумел сообразить, несмотря на то что к тому времени мы прикончили три бутылки пива, не говоря уже о выпитом мною раньше. Объединитель, похоже, собирался и дальше развивать начатую тему, но я резко изменил тему беседы:

— А как продвигается ваш проект объединения?

Я непроизвольно повторил определение, которое дал занятиям Объединителя торговец антиквариатом, и мой собеседник тут же, заподозрив сарказм, занял оборонительную позицию:

— Я вижу, что тот жулик наговорил вам обо мне всякой ерунды. Ну как может такой маленький человек, как я, заниматься проектом объединения? Ну-ка, повторите дословно, что говорил про меня этот вор?

— О, извините, пожалуйста, я совсем не хотел каким-то образом обидеть вас, тем более в связи с вашей работой. Я просто неудачно выразился. Но всё-таки, как продвигается… м-м… ваше дело?

— Да ладно, ладно, не извиняйтесь.

Мой собеседник не цеплялся за слова: было похоже, что моя неудачная фраза просто напомнила ему о чём-то, что его угнетало.

— Я просто встречаюсь с разными людьми, чтобы помочь продвижению общего дела, — сказал он. — Но всё без толку. Надо было мне ехать вместе со всеми на озеро.

— Но вы ведь, кажется, с самого начала не собирались туда ехать? — спросил я.

Он посмотрел на меня с подозрением, а потом ответил притворно-спокойно:

— А я думал, что вы, как рассеянный профессор, ничего не замечаете. Но у вас острый глаз. Ну что ж, мне скрывать нечего. В общем, организация, в которой я работал много лет, решила расширяться. Мы хотим создать международную сеть, которая включила бы любых людей, которые хотят приблизить день объединения. Яньцзи, как вы знаете, город очень важный геополитически, и потому меня послали сюда, чтобы убедить известных людей из числа местных корейцев вступать в организацию. То есть и поговорить с теми, кто и раньше был с нами связан, и найти новых членов. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я решил поехать с тургруппой. Наш эмиссар в Штаты поехал открыто, а вот посланник в Россию и в Узбекистан тоже присоединился к тургруппе. Ну вот… Я поговорил со многими тут, но почти никто не понимает нашего подхода.

— Может быть, это оттого, что ваш подход — чисто политический?

Я, должно быть, спросил это, потому что был нетрезв: с ним следовало разговаривать в более обтекаемой форме, а я просто повторил то, что говорил накануне торговец антиквариатом. Объединитель тоже был нетрезв, и потому он сразу вскинулся:

— Ага! Вы, значит, из тех, кто думает, что экономика — главное для объединения? И что разговоры об этом без учёта экономических факторов — это романтизм, ненужные сантименты и так далее? Вот вы из каких! Но вы бы лучше держали своё мнение при себе. Всякий, кто настаивает, что экономика главнее, — это либо мошенник, либо крайне правый, который считает, что Южная Корея должна просто сожрать Северную! — Потом он несколько успокоился и принялся объяснять: — Объединение двух частей Корейского полуострова — это возвращение к естественному закону и восстановление исторической справедливости, потому что наш народ изначально был единым и единой была наша земля. И потому те, кто называет наше стремление вернуться к истокам «политическим подходом», и говорит, что, мол, сначала надо подготовиться экономически и достичь культурного единообразия, — это люди, которые на самом деле не хотят никакого объединения. Они призывают к благоразумию, но на самом деле у них совсем другие мотивы. Особенно у тех, кто настаивает на долгой экономической подготовке. Это зловредные империалисты, которые затягивают объединение, рассчитывая, что в конечном итоге Северная Корея просто сдастся Южной и они получат огромную колонию, которая вдвое увеличит рынок сбыта и даст им двадцать миллионов новых потребителей. А если это не так, то почему для них так важны экономические условия в КНДР и у нас? Если мы считаем корейцев на Севере нашими братьями по крови, то как можно вообще рассуждать о «расходах на объединение»? Разве не обязаны мы поделиться с братом последним?

— Ну, в наше время даже братья не делят всё поровну, — возразил я. — Вот посмотрите на Германию. Она была подготовлена к объединению куда лучше нас, а сколько возникло проблем! А Йемен? Они объединились вашим политическим путём, а теперь, похоже, идут к гражданской войне.

Когда я говорил с торговцем антиквариатом, я настаивал на политическом подходе. Теперь всё было прямо наоборот: я встал на «экономическую» точку зрения. Мне было легко менять позиции по той простой причине, что я никогда не думал всерьёз об объединении. Мой собеседник снова завёлся:

— Чушь, чушь и чушь! Слушайте меня. Неужели вы думаете, что когда-нибудь придёт такой день, когда обе стороны достигнут экономического равенства и сходства культур? И что возможен вариант, при котором объединение не принесёт никаких проблем, а одни только доходы и удовольствия? И неужели кто-то из «экономистов» в это действительно верит? Да они лучше всех знают, что такого никогда не будет, — вот потому на этом и настаивают! Ну неужели вам не кажется благороднее сказать: давайте сначала объединимся, а там — будь что будет? Ведь это же честнее, правда? Честнее? Ну скажите, профессор!

Я мог бы возразить: «А что, если повторится история? Что, если вспыхнет гражданская война, как после освобождения от японцев?» Но я промолчал. Я чувствовал усталость. Честно говоря, мне всегда казалось, что спорить об объединении и вообще ввязываться в идеологические дебаты — не моё дело. Может быть, сказывался комплекс неполноценности, который развился у меня из-за того, что меня всю жизнь клеймили как сына предателя. А может быть, всё дело было в суровом антикоммунистическом воспитании, через которое все мы прошли в детстве. Когда мне доводилось участвовать в политических спорах, я быстро уставал. Поэтому я решил переменить тему, но невольно только подогрел его ярость:

— Ну, вы знаете, я ведь на самом деле не против политического подхода. Я просто приводил вам аргументы, которые слышал от других. Просто думал, что вам будет полезно их учесть.

Упомянув «других», я вовсе не думал о торговце антиквариатом, но Объединитель сразу решил, что речь идёт именно о нём. Он покраснел, и голос его зазвучал во всю силу:

— А, так это вам внушил тот ворюга? Целый день вчера я слушал его карканье! И я догадываюсь, что он вам про меня наплёл! Вот о таких молодцах я и говорю. О тех, кто расхаживает с умным видом и вещает: будьте благоразумны! Скажите мне, профессор, почему всё так устроено, что от любого шага вперед выгоду получают мерзавцы? Стоило нашей стране наладить контакт с Яньцзи, как сюда сразу наползли гады вроде этого мошенника, чтобы смущать души наших простодушных братьев. Одной рукой они дают местным корейцам мелочь на карманные расходы, а другой их грабят. И здесь уже никто не думает об объединении родины — только о деньгах! А теперь эти негодяи проползают ещё и в Северную Корею. Пока что они способны только потихоньку разворовывать наше культурное наследие, но представьте, что будет, если КНДР сдастся и Юг проглотит Север? Не пройдёт и трех месяцев, как жульё вроде этого типа скупит там всю недвижимость, потому что местные жители не имеют никакого понятия о собственности! И не только недвижимость: они займутся ростовщичеством, они превратят всех женщин в проституток, и они будут править своими братьями, как феодальные бароны. Вот увидите, они ещё превзойдут японцев по части жестокости и эксплуатации! Мы сейчас осуждаем КНДР за то, что она портит природу: высекает на наших горах имена Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Но это цветочки по сравнению с тем, что натворят эти люди. Вот увидите — не останется ни одной горы, ни одного поэтического места, на котором не будет торчать отель для туристов или частная вилла. Мы должны раздавить этих гадов раньше, чем придёт день объединения!

Слушая его, я думал, что Объединитель и торговец антиквариатом представляют собой идеальную пару антагонистов. Такое случается: есть люди, которые с первого взгляда видят друг друга насквозь, со всеми грехами и недостатками, и сразу проникаются ненавистью. Вот так и с этими двумя: никогда раньше друг друга не видели, прожили два дня в одном номере, и уже смертельные враги.

Но как бы там ни было, всегда чувствуешь себя неуютно, сталкиваясь с человеком, который пылает злобой. Я долго пытался его утихомирить, приводил массу аргументов за обе точки зрения, не высказывая своей собственной, и смог избавиться от него только около шести вечера.

Мне хотелось отправиться в бар, напиться там до полусмерти, а потом упасть в кровать. Но я подавил это искушение и вернулся в номер. Господин Ким должен был прийти за расчётом, и, кроме того, оставалась надежда на то, что брат всё-таки зайдёт ещё раз. Да и не хотелось завтра садиться в пекинский самолет с похмельной головой.

Я похвалил себя за это решение, когда уже через полчаса господин Ким постучал в дверь номера. Расчёт прошёл без проблем: он не стал ни преувеличивать сложности, с которыми столкнулся, ни завышать цену. Я заплатил даже меньше, чем рассчитывал, и у меня осталась изрядная сумма в американских долларах. Это снова навело меня на мысли о брате. Я перебирал в уме те предлоги, под которыми можно было дать брату деньги так, чтобы не задеть его гордость. «Ты оплатил отцовские похороны, — мысленно говорил я ему, — а ведь это моя обязанность как старшего сына, так что возьми вот в качестве компенсации…» Или так: «Если вдруг, не дай бог, узнают, что ты со мной встречался, то могут понадобиться деньги, чтобы подмазать кого надо…»

Но господин Ким, прощаясь, сказал нечто такое, что сразу прекратило эти размышления:

— Ваш брат, скорей всего, уже не придёт. Понимаете, тут полно местных корейцев, которые за плату доносят о поведении граждан КНДР. Да и агенты северных спецслужб не спят, конечно. Он на самом деле очень сильно рисковал сегодня тем, что провёл с вами столько времени. Ему надо было быстро повидаться с вами, остаток времени провести у «дяди» и сразу уезжать, накупив то, что они обычно тут покупают.


Но брат всё же пришёл. Наша тургруппа возвратилась с Пэктусана поздно, уже после восьми вечера. Я поужинал с ними и вернулся в номер.

Я стоял под душем, пытаясь избавиться от опьянения, накопившегося за этот долгий день, когда кто-то стукнул в дверь. Наскоро вытершись, я отворил. За дверью, покачиваясь, стоял мой брат:

— Это я. Надо поговорить.

Я впустил его, захлопнул дверь и бросился закрывать окно, открытое для проветривания. Потом опять кинулся к двери, чтобы проверить, захлопнулся ли замок. Видя мои метания, брат сказал:

— Да не бегай ты. Ничего со мной не будет, даже если меня видели гэбисты. Сядь. Или вот что: у тебя не найдётся ещё выпить?

Я усадил его в кресло и открыл холодильник. В отличие от той гостиницы, где я останавливался два года назад, здесь в номерах были мини-бары с несколькими видами алкоголя. Поскольку брат явно предпочитал что-нибудь покрепче, я достал из холодильника бутылочку виски и вяленую говядину.

— Ого! Это что такое? — спросил брат, отхлебнув.

Он, разумеется, и не подумал положить в стакан льда.

Не слушая ответа, он тут же начал говорить:

— Послушай! Я хотел тебе очень многое сказать. Сказать, как я тебя ненавидел и как тебе завидовал. Знаешь ли ты, что ты для меня значил все эти годы? Отец стал рассказывать о тебе только незадолго до своей смерти, но ты присутствовал со мной всегда. У меня было странное чувство, когда в детстве я ловил на себе любящий взгляд отца. Мне казалось, что он смотрит не на меня, а на кого-то, стоящего позади меня. Пока я был маленьким, я не мог понять, кто там стоит, но уже школьником догадался: это был ты. И я всю жизнь чувствовал, что отец сравнивает меня с кем-то. Когда я приносил ему дневник с отметками, он хвалил меня, но при этом его глаза какое-то время оставались пустыми. Он представлял себе другой дневник в этот момент. И я чувствовал это даже в старших классах.

Я слушал его, и мне смутно вспоминались мои школьные дневники. Ну да. В мой первый школьный год мы жили в деревне недалеко от Сеула — отец рассчитывал, что там его оставят в покое. Я учился только на «отлично». Однажды я принёс ему экзаменационный лист с высшим баллом десятый раз подряд, и отец поцеловал меня. Помню, его небритая щека оцарапала меня, и я вскрикнул. Тогда пять концентрических кругов неизменно украшали все мои работы[27]. Но впоследствии я уже никогда не мог достичь таких высот, как в первый год. Я был старшим сыном соломенной вдовы с тремя детьми, матери приходилось надрываться, чтобы заработать на жизнь, мы постоянно переезжали, и я менял школы каждый год. Промежутки между занятиями достигали нескольких месяцев, и мне стоило огромных усилий удержаться в верхней части списка по успеваемости.

— И это ещё не всё, — продолжал брат. — Я не видел в жизни никого, кто бы работал так самоотверженно, как отец. Если не считать самых последних месяцев, я ни разу не видел, чтобы он лежал на диване. Когда я просыпался утром, он был уже на работе. А вечером, когда я отправлялся спать, он сидел и читал, и мне казалось, что он будет читать всю ночь. И я не встречал более образованного человека. О чём его ни спросишь — хоть по математике, хоть по истории, — он тут же отвечает. И так было до самого моего окончания института. Отец много работал, и потому мы никогда не голодали. Но когда я подрос, я начал задумываться: если он так трудится, то почему мы не живём лучше и лучше с каждым годом? Отец был так умён и красив, что мать вышла за него, совершенно не думая о том, что он почти вдвое старше её и уже был женат. А ведь мама окончила институт с отличием — для неё легко нашёлся бы жених. Но мой отец — такой красивый и умный — всю жизнь должен был уступать дорогу партийным начальникам. И я с ранних лет знал почему. А потом знал, почему никто из нас не может даже подать заявление на факультет политических наук или на факультет международных отношений Университета имени Ким Ир Сена. И почему нам нечего даже мечтать о том, чтобы стать офицерами в армии, а тем более — партийными работниками или сотрудниками органов. И я знаю, почему муж моей сестры, человек способный и получивший отличное образование, попал в немилость с тех самых пор, как женился. Всё потому, что у отца были родственники за границей, на Юге! Если бы вас не было, отец сумел бы самоотверженным трудом преодолеть недоверие партии к себе как человеку, перебежавшему с Юга. Поэтому ты и твоя семья были для меня не людьми, а невидимым заклятием, наложенным на нас.

Я даже вздрогнул от этого неожиданного поворота. Значит, я был для брата тем же, чем был отец для меня в дни моей тяжкой юности. Для них бременем и проклятием был я, а для меня — отец. Отец решил бежать на Север сам, никого не спросив, а отвечал за это я. Я уже немолод, я изучал историю и знаю, что она устроена так, что люди почти всегда оказываются против неё бессильны. Я понимал обиду брата, потому что это была и моя обида, но всё же после его рассказа я остро почувствовал абсурдность этого мира.

— Знаешь, почему я всё-таки решил с тобой встретиться? — спросил брат. — Ты думаешь, чтобы выполнить последнюю отцовскую волю, передать медаль? Ничего подобного. От этого его завещания во мне только вскипела старая ревность. Как он мог завещать тебе самую дорогую награду, которую получил в жизни? Кто же тогда мы для него? Нет, я приехал, чтобы на тебя посмотреть. Чтобы увидеть, как выглядит это проклятие, этот камень преткновения. Скажу честно: я отправлялся на встречу со смертельным врагом. Но, как только я увидел тебя, я понял, что ты не враг. Это трудно объяснить, но я увидел… своего брата. Мне захотелось не оскорблять тебя, а обнять тебя и заплакать. И по мере того как я узнавал тебя лучше, мне становилось стыдно за свою злобу. Мне даже начинало казаться, что я ждал встречи с тобой всю жизнь. Куда ушла ненависть? Что утешит и тебя, и нас за все обиды? Разве всё это правильно? Скажи мне, почему всё так устроено? А?

«Дорогой брат! Я тоже этого не знаю, — отвечал я мысленно. — Я чувствовал точно то же, что и ты, всю жизнь. Мы приносили друг другу страдания, хотя были ни в чём не виноваты. Именно об этом я и плакал на берегу реки Тумень. Всё, что я знаю, — это что прошла целая эпоха, и теперь мне надо совсем иначе оценить свою жизнь. Я чувствую, что нельзя винить никого в своих несчастьях, как бы мало ты их ни заслуживал».

— И я тебе солгал. Ни в каком руководящем комитете я не служу. Это я только хотел бы там работать. Я простой инженер на этом комбинате в Кимчхеке, сортирую там руду. Младшая сестра действительно вышла замуж за партработника. Но он вдовец с двумя детьми, много старше её, а она красавица и умница. И никогда бы он на ней не женился, не будь он вдовцом. Младший брат — да, он поступил в Институт иностранных языков. Но он хотел быть дипломатом, поступить в Университет имени Ким Ир Сена, но не смог, хотя у него светлая голова. И в жизни отца ничего не заладилось — работал, где приказывала партия, сегодня на стройке, а завтра в НИИ. «Человек, который получил от страны больше, чем ей дал», — это чушь, это годится только для песен. И ещё я тебе хочу сказать: умер он совсем не так, как я тебе описал. Мы потратили все наши деньги на обезболивающие, а под конец уже не могли их покупать, так что последние дни нам оставалось только смотреть, как он корчится от боли!

«Брат, дорогой, пожалуйста, остановись. Тебе всё равно придётся жить при этом режиме ещё долго. Будь мудрым: если нет ботинок по размеру, надо втискиваться в те, что есть. Конечно, лучше иметь удобную обувь, но бывает, что это не по карману. Обувными магазинами истории всегда владеют сапожники. Либералы на Юге осудили бы меня за исторический нигилизм, но я хочу сказать тебе — ты ведь моя плоть и кровь: не торопи приближение будущего и не смотри на настоящее как на мечту, воплотившуюся в жизнь. Пожалуйста, не ввязывайся в революцию, у неё нет шансов на победу. Наберись терпения и жди. Будущее придёт само».

— И про старшую сестру я тоже лгал. Я тебе говорил про приятеля, который работал вторым секретарем в посольстве. Это не приятель, это муж сестры. Он влюбился в неё, когда ещё был студентом, и они поженились, хотя им со всех сторон чинили препятствия. И с тех пор этот брак как гиря для его карьеры. Он окончил факультет международных отношений Университета имени Ким Ир Сена, но он всего лишь второй секретарь, хотя ему уже за сорок. И служит только по экономической части. Сестра сейчас в Пекине. Это я тебе говорю, хотя семья решила, чтобы я не смел говорить тебе, что она там. Если ты попытаешься с ней встретиться, это может очень плохо кончиться и для неё, и для её мужа. Но… В общем, вот её телефон. Навести её в Пекине, если сможешь. В конце концов, это встреча брата и сестры, кому от этого плохо?

Он протянул мне листок бумаги с телефоном.

Вскоре он заснул. Я перенес его на одну из двух кроватей, стоявших в номере, и снял с него костюм. Этот старомодный костюм при ближайшем рассмотрении оказался новеньким, с иголочки, и — не знаю почему — это вызывало у меня слёзы.

Я долго не мог уснуть, ворочался, перебирая в памяти события этого дня, но в конце концов всё-таки заснул. Проснулся я рано. Брат спал, свернувшись, как младенец. Одеяло, которое я заботливо подоткнул под него, валялось на полу. Я осторожно поправил ему подушку, и в этот момент он проснулся.

В отличие от вчерашнего вечера, когда он был пьян, теперь его движения были робкими. Он стал торопливо одеваться, видимо намереваясь сразу уйти. Я подумал, что, наверное, ему лучше будет уйти в темноте, пока ещё не рассвело, и не стал пытаться его удержать. Вместо этого я протянул ему приготовленный заранее конверт:

— На вот, возьми. Тут две тысячи шестьсот долларов. Может, пригодится.

Мне не хотелось выдумывать никакого предлога. Брат нерешительно посмотрел на меня. Он, видимо, хотел что-то сказать, но потом передумал и просто взял конверт обеими руками:

— Спасибо, брат. Ну, прощай.

Он поклонился мне низко, как школьник — учителю, и вышел за дверь.


Вот и всё. Впрочем, было ещё продолжение. Наверное, об этом не стоило бы рассказывать, но мне почему-то кажется, что мой рассказ будет неполным, если я не опишу то, что случилось в Пекине. Поначалу я не собирался встречаться с сестрой, но слова брата не выходили у меня из головы. Я всё время думал об этом и ещё о конфликте между Объединителем и торговцем древностями. «Объединение, — думал я, — это не что иное, как встреча массы братьев и сестёр, которые раньше были совсем чужими друг другу».

Самолёт с нашей группой совершил посадку в Пекине в час дня. Как только мы зарегистрировались в отеле, я набрал у себя в номере тот телефон, который дал мне брат. Ответил молодой женский голос. Я попросил позвать сестру, и эта девушка тут же ответила, что её нет дома. Её тон был таким холодным, что я даже засомневался: просить ли её передать, что я звонил? Но я всё-таки назвал себя и попросил записать мой гостиничный телефон, чтобы передать сестре, когда она придёт.

Я прождал у телефона почти до вечера, но сестра так и не позвонила. Наконец я не выдержал и набрал номер ещё раз. Ответил тот же женский голос и сказал то же самое. Я повторил попытку поздно вечером и ещё раз — на следующее утро. Результат бы всё тот же: женский голос отвечал немедленно, словно эта девушка не отходила от телефона, и говорил, что сестры нет дома.

Время близилось к отъезду. Все наши отправились смотреть гробницы императоров династии Мин, заранее рассчитавшись с гостиницей. Мне тоже пора было освобождать номер. Я лихорадочно набрал номер в последний раз. И только теперь мне пришло в голову, что в голосе молодой женщины слышались знакомые нотки. Он напоминал голос моей родной сестры, когда она была помоложе. Девушка взяла трубку. Да, этот голос был очень похож.

«А, так это ты? А я ожидал услышать голос гораздо старше, я ведь знаю, что тебе уже под сорок лет. Так, значит, ты моя младшая сестра?»

Я не сказал всего этого, потому что в голосе сестры явственно звучал железный отказ. Видимо, брат позвонил ей из Яньцзи и предупредил обо мне. Всё было понятно: встречаться со мной было для неё крайне рискованно, поэтому она и сидела в страхе у телефона. Я задумался: если у неё есть причины избегать меня, то надо ли настаивать на встрече? За всю жизнь я не сделал ей ничего хорошего как старший брат, так, может быть, постараться, по крайней мере, не делать ничего плохого? Но и уезжать просто так было ужасно грустно. Я решил пойти на компромисс:

— Пожалуйста, скажите госпоже Ли Мун Хи, когда она вернётся, что звонил её брат из Южной Кореи. Я улетаю в Сеул сегодня четырехчасовым самолётом, и мне будет очень жаль, если мы не встретимся. Не знаю, когда я ещё раз попаду в Пекин. Ну и, конечно, я не могу знать, будет ли госпожа Ли ещё в Пекине, когда я снова тут окажусь. Так что передайте ей, пожалуйста, что брат будет ждать её в холле отеля до часу, а потом с двух часов в аэропорту.

Я был уверен, что говорю с самой сестрой, и пытался вложить свои чувства в эти обтекаемые слова. Повисла небольшая пауза.

— Хорошо. Разумеется, я передам ей, как только она вернётся. Ну что ж, до свидания!

На этом «до свидания» её голос ощутимо дрогнул.

Я ждал её два часа в холле гостиницы, потом ждал ещё час в аэропорту, но Мун Хи не пришла. Значит, её «до свидания» по телефону означало «прощай».


— Эй, профессор, вы не могли бы мне оказать маленькую любезность?

Я в недоумении оглянулся. Это наш контрабандист, который давно описывал вокруг меня круги, незаметно подошёл сзади. В каждой руке он держал по длинному тубусу.

— Я вижу, у вас не очень много багажа. Не могли бы вы помочь мне довезти до Сеула эти тубусы?

В такой упаковке обычно увозили свитки с китайскими картинами, которые многие туристы покупали в сувенирных лавочках. Я посмотрел на него с удивлением: и зачем тут нужна моя помощь? Он смущённо улыбнулся:

— Я вам скажу правду. Упаковка сувенирная, но внутри на самом деле — сам Йо Су Чже. Слыхали о таком?

— Йо Су Чже? Нет, не слышал.

— Пейзажист времён последних королей династии Ли. Некоторые его вещи очень изящные. Так вот, тут два его пейзажа.

И торговец антиквариатом подмигнул мне, словно скрепляя наш договор. Я взял у него тубусы, хотя и с большой неохотой. Рассеянно озирая зал аэропорта, я увидел ещё одну фигуру. Это был Объединитель. Он сидел в углу в полном одиночестве, хотя вокруг него туристы болтали и хохотали так, как будто аэропорт принадлежал им. Он выглядел совершенно потерянным, как будто забывшим обо всём на свете от горя.

— Ну да, сидит, — сказал торговец. — Я же вам рассказывал: он наобещал тут всем золотые горы, а сдержать своего слова не может. Пообещал одному корейцу из местных прислать приглашение, а потом уехал в Сеул — и ни ответа, ни привета. Тогда парень дождался его приезда сюда и, когда он произносил речь, взял поднос с закусками и вывернул ему на голову. Неприятно, конечно, но всё-таки по заслугам: нечего было болтать. Так он ничему и не научился после падения соцлагеря в Европе. Но ничего, ещё научится.

Я припомнил пятна на пиджаке Объединителя и запах еды. Но смешно мне не было. Напротив, злорадство торговца антиквариатом было мне отвратительно. Я отвернулся от него.

В этот момент в конце зала показался наш гид. Он летел к нам на всех парах, утирая пот со лба:

— Регистрация начинается через пять минут! Дамы и господа, приготовьте, пожалуйста, ваши паспорта!

Примечания

1

Учебный год в Корее начинается в марте. (Здесь и далее примечания переводчика — Чжон Мак Лэ).

2

Многозначное ругательство; здесь «сопляк, ничтожество».

3

Денежная единица, существовавшая в Южной Корее с 1953 по 1962 год, корейская копейка.

4

Главный город Яньбянь-Корейского автономного округа в Китае, на границе с Северной Кореей.

5

Первое большое корейское поселение в Китае в начале XX века.

6

«Белоголовая» гора на границе Северной Кореи и Китая, потухший вулкан. Многие корейцы почитают эту гору как священную.

7

Бохай — страна, основанная правящими кругами древнекорейского королевства Когурё после её захвата королевством Силла (699–926).

8

По рекам Тумень (в других написаниях Тумэнь-цзян, Туманган) и Ялу проходит граница между Китаем и Северной Кореей.

9

Имеется в виду озеро Чхончжи («Небесное озеро») на горе Пэктусан — огромный вулканический кратер редкой красоты. По преданию, там 5000 лет назад возникло первое корейское королевство.

10

Страна, существовавшая в так называемый период Трёх царств (I–VII вв. н. э.) в центральной и юго-западной части Корейского полуострова. В последнее время появились гипотезы, что Пэкче включала и значительную часть Китая, однако их нельзя считать установленными историческими фактами.

11

Древнекорейский военачальник, основавший в 1392 году династию Ли. Речь идет об эпизоде, когда Ли Сонге отказался выполнить королевский приказ взять Пекин.

12

Нурхаци — маньчжурский хан, положивший начало падению династии Мин в начале XVII века и основавший династию Цин (1644–1911).

13

Территория в Маньчжурии, куда эмигрировало большое количество корейцев в конце XIX — начале XX века. «Восточным Кандо» корейцы называли нынешний Корейский автономный округ в КНР.

14

Между жителями юго-запада Кореи (где в древности было расположено королевство Пэкче) и жителями юго-востока (королевство Силла) неоднократно возникали социальные конфликты.

15

Натриевая соль глутаминовой кислоты, которая часто добавляется в продукты питания для усиления вкусоароматических свойств. Разведённая в воде с солью, напоминает куриный бульон.

16

Официальная идеология Северной Кореи: развитие только собственными силами.

17

Традиционный культ предков в Корее предписывает после смерти человека изготовить особую поминальную табличку с именем усопшего, в которую переселяется одна из трёх душ покойного. Табличка хранится в доме в особой комнате три года, после чего её переносят в храм предков, где она возлагается на алтарный столик из чёрного дерева. Сзади, в стенной нише, помещается портрет покойного.

18

Корейское дворянство.

19

Корейский семейный клан идентифицируется по месту рождения его основателя. Фамилии в Корее часто повторяются, и название клана может указать знатоку генеалогии, к какому социальному слою по традиции принадлежит семья.

20

Наиболее распространённый корейский алкогольный напиток. Служит также и для поминовения усопших. Андонгское соджу — дорогой сорт, отличающийся большей крепостью (45 градусов) и особой технологией изготовления. Изготавливается из варёного риса и воды, к которым добавляются дрожжи; после двадцати дней настаивания соджу фильтруют и разливают в большие глиняные сосуды, которые хранятся в погребе при температуре 15 градусов в течение ста дней.

21

Корейская мера площади, равная 3,3 кв. м.

22

Чебивон — место в пяти километрах от Андонга, известное огромной статуей Будды. В Чебивоне изготавливают особый сорт соджу.

23

Район в Сеуле, где находится много магазинов, торгующих произведениями искусства.

24

Когурё (37 г. до н. э. — 668 г. н. э.) — древнейшее из трёх корейских королевств. Занимало большую территорию, в том числе часть Маньчжурии и Китая.

25

Бохай — страна, основанная правящими кругами древнекорейского королевства Когурё после её захвата королевством Силла (699–926).

26

Кём Чже (Чон Сон, 1676–1769), пейзажист, и Танвон (Ким Хонг До, род. в 1745?) — известные корейские художники.

27

В младших классах корейских школ учитель оценивает домашние работы, рисуя концентрические круги. Пять кругов обозначают высший балл.


home | my bookshelf | | Наш испорченный герой. Встреча с братом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу