Book: Соломон Крид. Искупление



Соломон Крид. Искупление

Саймон Тойн

Соломон Крид

Искупление

Купить книгу "Соломон Крид. Искупление" Тойн Саймон

Simon Toyne

SOLOMON CREED

The Searcher


Copyright © Simon Toyne, 2015

All rights reserved


© Д. Могилевцев, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Бетси


I

Я знаю, что ничего не знаю.

Сократ

1

Начало начал – дорога. Я иду по ней.

    Я не помню, кто я, откуда и как попал сюда. Здесь лишь я, дорога

        и обожженное небо

            повсюду,

                а под ним – я.

Во мне клокочет тревога, ноги двигаются словно сами собой, толкая вперед, сквозь горячий воздух, будто знают нечто неизвестное мне. Я хочу приказать им остановиться, но даже и в помраченном состоянии понимаю: со своими ногами разговаривают лишь безумцы. А я не безумен. Я в это верю.

Я гляжу на мерцающую ленту асфальта, бегущую по склонам пологих холмов. Края дороги дрожат и изгибаются, искаженные раскаленным воздухом пустыни. Оттого дорога кажется миражом, а мой путь – неопределенным, обманчивым. Я ощущаю тревогу. Здесь предстоит сделать нечто важное. Затем я и явился сюда. Но что – не помню.

Я пытаюсь дышать медленно, выудив откуда-то из памяти знание: медленные вдохи-выдохи успокаивают. Заодно пытаюсь уловить запахи. Различаю вонь битумной смолы, выступившей на сломанных ветках креозотовых кустов, слащавый смрад упавшего и гниющего плода сагуаро, кислый запах цветущей агавы. Все очень отчетливо, ясно, понятно и недвусмысленно – за каждым распознанным и наименованным запахом ворох информации: латинское название растения, лекарственные свойства, народные названия, ядовитость или съедобность. То же самое происходит, когда я гляжу по сторонам. Все замеченное тут же обрушивает в мозг лавину названий и фактов. Голова гудит. Кажется, я знаю все – за исключением самого себя. Я не знаю, где я. Не знаю, почему я здесь. Не знаю даже своего имени.

Ветер толкает в спину, приносит новый запах, превращающий тревогу в страх. Я чувствую маслянистый, кислый дым, и с ним приходит невнятная мысль: за моей спиной на дороге – ужас. Нужно бежать. Спасаться.

И я бегу, не осмеливаясь оглянуться. Жесткий горячий асфальт больно бьет по ступням. Я гляжу вниз и вижу свои босые ноги. Они мелькают, отталкиваясь от дороги. На ярком солнце покрывающая их кожа сияет белизной. Поднимаю руку – то же самое. Кожа так ярко сверкает на солнце, что режет глаз и приходится прищуриваться. Я чувствую, как моя кожа краснеет под свирепым солнцем. Нужно поскорее уйти от пустыни, солнца и ужаса за спиной. Концентрируюсь на холме впереди. Кажется, если я достигну его, то окажусь в безопасности, а мой путь станет ясней и понятней.

Ветер крепчает, несет дым. Запах его укрывает все остальные ядовитым одеялом. Пот сочится по рубашке, проникает в темно-серую ткань пиджака. Я мог бы снять его, стало бы не так жарко, но толстая материя защищает от обжигающего солнца. Потому лишь поднимаю воротник и продолжаю бежать. Шаг за шагом – вперед и дальше, – и, будто отбивая ритм, спрашиваю снова и снова: «Кто я? Где я? Почему?» Постепенно в пустоте сознания начинает оформляться нечто. Ответ. Имя.

– Джеймс Коронадо! – выдыхаю я.

Но смысл сказанного ускользает, а в левом плече вспыхивает боль.

Собственный тихий голос кажется мне незнакомым и странным, зато теперь я знаю имя. «Джеймс Коронадо, Джеймс Коронадо…» – повторяю я в надежде, что оно потащит за собой все остальные воспоминания. Но чем больше я повторяю, тем менее близким кажется имя. В конце концов уверяюсь: оно не мое. Имя шелухой выпадает из головы, однако остается некая связь – будто я пообещал что-то носителю имени и должен сдержать слово.

Я достиг вершины холма, и передо мной открылся новый кусок пустыни. Вдали виднеется дорожный указатель, за ним темной кляксой у подножия рыжих гор – город.

Приставляю руку к глазам, чтобы прочитать слова на указателе. Но слишком далеко. Мешает дрожащий от зноя воздух. Далеко, у края города, на дороге заметно движение.

Машины.

Едут сюда. На крышах мигают синие и красные огни. Вой сирен мешается с ревом ветра, несущего гарь. Я ощущаю себя пойманным меж двух страхов. Смотрю направо, прикидывая, не лучше ли свернуть в пустыню, и тут откуда-то из дикой дали приплывает новый запах, кажущийся самым близким и знакомым. Это вонь чего-то умершего и гниющего, лежащего вдали от взглядов, обожженного солнцем, протухшего, карамельно-приторного – словно предчувствие ожидающей меня участи, если сверну с дороги.

Сирены впереди, смерть по сторонам и сзади.

Что делать?

Нужно узнать, что за спиной. Я поворачиваюсь и вижу мир, объятый пламенем.

Посреди дороги лежит разбитый пылающий самолет. Крылья торчат, словно их расправила исполинская огненная тварь. Вокруг – кольцо огня. Оно стремительно расширяется. Пламя скачет от растения к растению, лижет бока гигантских сагуаро. Их отростки – будто воздетые руки; мякоть лопается и шипит от закипающего внутри сока, взрывается, испуская струи пара.

Зрелище поразительное. Величественное. Жуткое.

Сирены громче, рев пламени все сильней. Одно крыло самолета кренится, падает, оставляя в воздухе огненный след, наполняя все вокруг мучительным визгом раздираемого металла. Потом глухо бьется оземь и выбрасывает волну пламени – раскаленное щупальце, тянущееся вдоль дороги ко мне, жаждущее схватить, притянуть обратно.

Я отшатываюсь, круто разворачиваюсь.

И бегу.

2

Мэр Эрнест Кэссиди оторвал взгляд от пыльной сухой могилы и глянул поверх собравшейся толпы. Наверное, они тоже не столько услышали, сколько ощутили всем телом прокатившийся за спиной могучий грохот. Несколько склоненных в молитве голов повернулось, чтобы глянуть на простиравшуюся далеко внизу пустыню.

Кладбище находилось высоко над долиной, на террасе, врезанной в склон хребта Чинчука, подковой охватывавшего город. Из долины веяло жаром, топорщило черные одежды скорбящих, скребло песком по обветренным надгробным доскам, с лаконичной жесткостью зафиксировавших историю насильственного рождения города:

Кучер. Убит апачами. 1881

Чайна Мае Линг. Самоубийство. 1880

Сьюзан Гоатер. Убита. 1884

Мальчик. Возраст 11 месяцев. Брошен умирать. 1882

Сегодня к списку смертей добавилось новое имя, и почти весь город отложил утренние дела, чтобы посетить первые за шестьдесят лет похороны на историческом кладбище. Жест вежливости – наименьшее, что можно было сделать в данных обстоятельствах. Но этот жест определил будущее города столь же точно и неумолимо, как и в конце девятнадцатого века, когда кладбище впервые приняло убитых, повешенных, оскальпированных и проклятых.

Грохот утих, толпа вернулась к молитве. Мэр Кэссиди, надевший по случаю похорон пасторскую шляпу, бросил в могилу пригоршню песка. Песчинки забарабанили по крышке простого старомодного соснового гроба. Отметив про себя, что жест вышел отличный, мэр продолжил речь.

– Ибо прах ты, – проговорил он низким, с нотками печали и суровости голосом, какой приберегал специально для подобных случаев, – и в прах возвратишься. Аминь.

Толпа забормотала: «Аминь, аминь». Затем потянулась минута тишины, заполненная посвистом ветра. Мэр глянул искоса на вдову, стоявшую на краю могилы, словно самоубийца на крыше. На солнце глаза и волосы женщины сияли чернотой мрачнее и глубже, чем развеваемые ветром траурные одежды пришедших на похороны. Какой юной и прекрасной казалась она, погруженная в горе. Мэр знал, как сильно она любила мужа, и оттого ее трагедия казалась еще страшней. Но молодость смягчит горечь потери. Есть время, чтобы начать все сначала. Уехать из города… Она бездетна, и в том милость судьбы: женщину ничто не держит, и сердце ее не сожмется от боли, когда случайный взгляд откроет в лице ребенка черты ушедшего навсегда любимого. Да, иногда бездетность – благо. Иногда.

Толпа заколыхалась – сквозь нее проталкивался, продвигаясь к выходу, шеф полиции. Он был уже в шляпе, венчавшей коротко стриженную, тронутою сединой голову. Проследив за ней взглядом, мэр Кэссиди увидел причину.

С главной дороги, ведущей от города, поднимался столб черного дыма. И это была не буря и не предвестие скорого дождя. Надвигалось что-то гораздо более страшное.

3

Шеф полиции Морган покинул кладбище так быстро, как только смог. Не бежал только потому, что не хотел забросать песком и пылью траурные наряды спешивших к своим машинам горожан. Услышав грохот, он сразу понял: это не гроза. Звук будто вернул в то время, когда Морган носил другую форму и видел, как орудийные стволы выбрасывают огонь, посылая снаряды в город, находившийся посреди другой пустыни. Это был звук чего-то очень большого, ударившегося оземь, – и у полицейского сразу пересохло во рту.

Набирая скорость на спуске, он нажал кнопку на руле и включил рацию:

– Говорит Морган. Еду на север по Элдридж, направляюсь к возможному пожару в трех милях от города. Кто готов выехать?

Джип подпрыгнул, взвизгнул шинами, выкатываясь с кладбищенской дороги на трассу. Сквозь треск статики пробился голос диспетчера Роллинса:

– Шеф, слышу вас. Нам позвонила Элли с ранчо Такера. Говорит, слышала взрыв на юго-востоке. На связи пять единиц: две пожарные машины, патрульная машина с трассы, «скорая» из округа и еще одна из Кинга. Всего шесть, включая вас.

Морган глянул в зеркало заднего вида на отсветы мигалок, затем снова вперед – туда, где слишком быстро рос дымный столб.

– Мало.

– Почему?

– Ну, я еще не на месте, но слишком уж быстро и высоко поднимается дым, – ответил Морган, продолжая смотреть на клубящуюся черноту впереди. – Там что-то очень жарко горит. Наверное, бензин. И взрыв был.

– Да, я слышал.

– Прямо в офисе?

– Да, сэр. И почувствовал, – отрапортовал Роллинс.

Хм, диспетчер был милей дальше от взрыва, чем Морган. Неплохо грохнуло.

– А оттуда видно? – спросил он.

Слушая треск статики, Морган представил, как диспетчер откидывается в кресле, чтобы заглянуть в узкое окно.

– Да, точно.

– Ну, оно идет к вам, так что надо шевелиться. Позвони на аэродром, пусть поднимают пожарный самолет. Нужно задавить очаг, пока пожар не разросся.

– Шеф, уже делаю!

Отключившись, Морган наклонился вперед, разглядывая дым, который поднялся уже на несколько сот футов и продолжал ползти вверх. Очаг находился совсем близко. Каждый раз, когда машина взлетала на гребень очередного холма, среди темных клубов на земле виднелось пламя. Морган настолько сконцентрировался на огне, желая хорошенько рассмотреть его и подтвердить свою догадку, что заметил бегущего посреди дороги человека, только когда приблизился почти вплотную.

Движимый внезапным страхом, Морган отреагировал инстинктивно: резко выкрутил руль вправо, сжался, ожидая глухого удара. Но его не последовало. Морган крутанул руль влево. Задние колеса поехали по мягкой земле на краю насыпи, джип накренился. Морган ударил по тормозам, затем надавил газ, желая задержаться на кромке асфальта, но машина уже поехала боком, колеса проворачивались, выбрасывая фонтаны песка. Морган снова ударил по тормозам и вцепился в руль, пытаясь развернуть джип. Тот внезапно встал, уткнувшись в куст, и Морган ударился головой о боковое стекло.

Секунду он сидел неподвижно, не выпуская руля из рук, слушая суматошное биение сердца. Оно казалось громче, чем рев огня в пустыне, чем стук песка о ветровое стекло. Окатив джип песком, мимо промчалась первая пожарная машина. Салон заполнился треском статики:

– Шеф? Вы здесь, шеф?

Он вздохнул, нажал кнопку:

– Да, Роллинс, я здесь.

– Как оно выглядит?

Мимо с грохотом промчалась вторая пожарная машина. Морган проводил ее взглядом до стены пламени с черным силуэтом самолета в центре.

– Выглядит, будто весь мир к чертям.

Когда Морган снова посмотрел на дорогу, то с удивлением отметил, что бегун еще там и даже встает на ноги. Выглядел он крайне необычно: абсолютно белая кожа и того же оттенка волосы.

Трасса была построена на старой караванной дороге, и Морган слышал множество историй о водившихся здесь привидениях. Сам он ничего такого не видел, но проезжавший народ видывал всякое. В особенности по ночам, когда холод молотом обрушивался на землю и клочья тумана плыли сквозь свет фар, подстегивая воображение людей. Рассказывали о лошадях-призраках и даже целых повозках, движущихся в футе над землей.

– Шеф? Вы еще на связи?

Морган заставил себя отвлечься, хотя по-прежнему не сводил глаз со странного чужака:

– Да, на связи. Что насчет самолетов?

– Один с аэродрома уже в пути, возможны еще два из Таксона. Тормозят немного, но я поддаю жару. Если получат разрешение, будут здесь через двадцать минут.

Морган кивнул, но ничего не ответил. Через двадцать минут площадь пожара удвоится, а скорее – утроится. Вой нескольких сирен стал ближе. Город выслал все имеющееся, но этого слишком мало.

– Вызывай все и всех, – приказал Морган. – Нужны заставы на подъездах к городу. Я не хочу, чтобы кто-нибудь въехал в этот бардак. Нужны противопожарные заграждения. Все, у кого есть машина и лопата, пусть отложат дела и соберутся у дорожного знака на въезде в город – если хотят, чтобы к вечеру город еще существовал.

Отключившись, Морган покопался в кармане в поисках мобильника, нашел номер, открыл редактор текста и трясущимися пальцами набрал:

«Все сделано. Похороны окончены досрочно. Нашел что-нибудь?»

Он отослал сообщение и снова глянул на незнакомца. Тот смотрел на пожар со странным выражением на лице. Морган сфотографировал белокожего на телефон. На фото человек будто светился на фоне песка – точно как на картинках из книг или на сайтах, посвященных привидениям. Однако те казались фальшивками. Этот же, взаправдашний, отчетливо живой, глядел на разбившийся самолет глазами цвета бледно-серого камня. Глядел в огонь.

Телефон пискнул. Пришел ответ: «Ничего. Сейчас ухожу».

Черт подери! Сегодня все вразнос. Хоть бы что хорошее.

Морган схватил шляпу и открыл дверцу, впуская рев огня и пустынный зной. Бледный незнакомец развернулся и побежал.



4

Я гляжу в огонь и чувствую, как он глядит в меня. Но так не должно быть. Я уверен. Ветер воет, ревет, вихрится вокруг, словно мир корчится от боли.

Первая машина встала рядом с огнем, люди побежали к нему, вытягивая из машинного чрева шланг, словно кишки из животного, приносимого в жертву богу огня. Люди кажутся такими крохотными, а пламя – огромным. Ветер раздувает его, оно с ревом катится вперед, к людям. Ко мне. Во мне вспыхивает страх, я поворачиваюсь, чтобы бежать, и нос к носу сталкиваюсь с женщиной в темно-синей форме. В глазах – сочувствие.

– Сэр, с вами все в порядке? – спрашивает она.

Я хочу обнять ее и хочу, чтобы она обняла меня, но страх перед огнем и желание убежать от него слишком велики. Я уклоняюсь и бегу дальше – прямо в человека в точно такой же синей форме. Он хватает меня за руку, я пытаюсь вырваться, но не могу. Он очень силен, и это удивительно: я не привык считать себя слабым.

– Мне нужно отсюда уйти, – говорю я тихим, незнакомым мне самому голосом и оглядываюсь на огонь.

Ветер подгоняет его все ближе.

– Сэр, вы теперь в безопасности, – говорит мужчина с профессиональным спокойствием, отчего я тревожусь еще больше.

Как он может знать, что я в безопасности? Откуда ему это знать?

Я смотрю за его плечо, на город и дорожный знак перед ним, но вид загораживает припаркованная «скорая», и это тоже тревожно.

– Мне нужно уйти, – повторяю я, выдергивая руку и надеясь, что он поймет. – Думаю, этот огонь из-за меня.

Мужчина кивает, будто понимая, но я вижу, что ко мне уже тянется другая его рука. Хватаю ее, одновременно подсекая его ногу и поворачиваясь. Мужчина падает. Бросок для меня естествен, как дыхание, и безукоризнен, будто отрепетированное танцевальное па. Кажется, мышцы его выполнили сами. Я гляжу на ошарашенное лицо мужчины, читаю имя на его значке и говорю: «Простите, Лоуренс». Затем разворачиваюсь, чтобы бежать к городу, прочь от пожара, успеваю сделать шаг, но рука мужчины хватает мою ногу, сильные пальцы стальным кольцом отхватывают щиколотку.

Я едва не падаю, но удерживаюсь. Поднимаю ногу. Я не хочу бить этого Лоуренса, но ударю, если не удастся освободиться. От мысли, что моя твердая пятка врезается в нос, рвет кожу, выплескивает кровь, по телу словно бежит теплый ветер. Приятное чувство, но оно тревожит еще сильнее, чем знакомство с запахом смерти. Я пытаюсь сконцентрироваться на другом, подавить рефлекс, не дать ноге ударить, и в этот момент что-то большое и твердое врезается в меня, вырвав мою ногу из хватки.

Я падаю. Сильно ударяюсь головой об асфальт, и перед глазами вдруг становится бело. Ярость вспыхивает во мне. Я пытаюсь вырваться. На щеке – чье-то горячее дыхание: запах кислого кофе, гниль начинающегося кариеса. Повернув голову, вижу лицо придавившего меня полисмена.

– Полегче, – советует он, налегая всем весом, – мы всего лишь пытаемся помочь.

Но это неправда. Если бы хотели помочь, то отпустили бы.

Некая отстраненная часть моего сознания отмечает: я могу зубами изуродовать щеку или нос, грызть с такой свирепостью, что полицейский захочет избавиться от меня сильнее, чем я от него. Эта мысль одновременно ужасает, интригует и восхищает – ведь я и в самом деле могу высвободиться! Но что-то неосознаваемое, но важное удерживает.

В меня вцепляются новые руки, крепко прижимают к асфальту. В предплечье словно жалит большое насекомое. Женщина-медик сидит рядом на корточках и смотрит на воткнутый шприц.

– Нечестная игра, – пытаюсь выговорить я, но к последним слогам язык безнадежно заплетается.

Мир вокруг течет, и тело обмякает. Чья-то рука осторожно и бережно поддерживает мою голову. Я пытаюсь бороться с сонливостью, заставляю глаза оставаться открытыми. Вдалеке город, обрамленный дорогами и небом. Я хочу сказать им всем, что нужно торопиться, ведь огонь приближается, нужно спасаться, но язык не слушается. Поле зрения сужается, по краям – чернота, а в центре – уменьшающийся светлый круг, будто я падаю спиной вниз в глубокий колодец. Теперь я могу видеть за «скорой» указатель на въезде в город. С этого расстояния слова уже различимы, и я успеваю прочесть, прежде чем мои веки опустятся и мир зальет чернота:

Добро пожаловать

в ИСКУПЛЕНИЕ

5

Прислонившись к джипу, Малкэй смотрел на неровный ряд крыльев за оградой из сетки-рабицы. Малкэй видел Б-52 вьетнамских времен с тремя десятками отметок о боевых вылетах на фюзеляже; какой-то бомбардировщик Второй мировой; тяжелый, напоминавший кита транспортник; эскадрилью остроносых смертоносных реактивных истребителей с метками разных стран, включая «МиГ» с советской звездой на крыле и двумя меньшими под кокпитом, обозначавшими сбитых врагов.

За парадом военных самолетов в самое сердце кальдеры тянулась взлетная полоса. Над ней дрожал и корчился от жара воздух. К северу над чем-то мертвым либо умирающим кружились стервятники. Кроме них, в небе не было абсолютно ничего – ни облачка, хотя Малкэй недавно слышал гром. Да, тут бы не помешало малость дождя. Видит Бог, тут он по-настоящему нужен.

Малкэй глянул на часы.

Клиенты опаздывают.

Он пота чесалась голова, капли сочились меж волос, стекали по спине. Накопившийся за день пустынный зной давил тело. Малкэй стоял, прислонившись к большому серебристому «чироки» с тонированными стеклами, прохладными кожаными сиденьями и забойным кондиционером, выдающим прохладный свежий воздух ровно шестидесяти пяти градусов по Фаренгейту. Кондиционер работал вовсю. Его жужжание различалось даже на фоне рокочущего на холостом ходу мотора.

Но все равно лучше уж стоять снаружи, на жаре, чем сидеть в салоне с двумя кретинами, которых нужно ублажать, охранять и слушать.

– Эй, парень, как думаешь, сколько наци уложила вон та птичка?

– А сколько вьетнамских детишек сожгла вон та?

Такие вот глубокомысленные вопросы. Кретинам отчего-то взбрело в голову, что Малкэй – бывший военный. По логике их затуманенных, выжженных дурью мозгов, военное прошлое делало Малкэя специалистом по всем войнам мира и всему его оружию. Малкэй несколько раз говорил кретинам, что никогда не служил ни в одном виде вооруженных сил и потому знает о самолетах не больше кретинов, но те не отставали с идиотскими вопросами и фантазиями насчет убитых.

Малкэй снова посмотрел на часы.

Когда груз прибудет на место, можно будет уехать, принять долгий холодный душ и смыть впечатления дня. Рядом зажужжало. Открылось окно, и наружу хлынул восхитительно холодный воздух.

– Эй, и где тот самолет? – выговорил Хавьер, невысокого роста, но отличавшийся особой доставучестью кретин, дальний родственник Папы Тио, великого босса на мексиканской стороне.

– Не здесь, – ответил Малкэй.

– Ну не гони, скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

– Трудно определить, с чего начать.

– Что?

Малкэй отступил на шаг от джипа и потянулся так, что захрустели позвонки.

– Не беспокойся. Если что не так, мне пришлют сообщение.

Хавьер поразмышлял секунду, затем кивнул. Насколько представлял Малкэй, кретин, хотя и унаследовал крутые повадки босса, не имел и толики рассудка Папы Тио. К сожалению, Хавьер унаследовал также и внешность. Сочетание коренастости, жирной, в оспинах кожи и пухлых капризных губ делало его похожим на жабу, втиснутую в джинсы и футболку.

– Эй, да закрой окно, там же гребаная духовка! – подал голос Карлос, кретин номер два.

Насколько знал Малкэй, Карлос не был родственником босса, но, несомненно, стоял высоко в иерархии картеля, раз смог поехать за компанию с Хавьером.

– Я разговариваю! – огрызнулся тот. – Закрою, когда будет надо.

Малкэй отвернулся и посмотрел в пустое небо.

– Про какой самолет-то речь? Вроде этих надутых бомберов? О-о, то-то было бы круто, если на таких!

Малкэй не хотел отвечать, но про самолет случайно знал – описание включили в инструкции. К тому же чем дольше говоришь с Хавьером, тем дольше открыто окно, больше вытекает холодного воздуха и втекает горячего.

– «Бичкрафт».

– Что это?

– Наверное, старая модель, – пояснил Малкэй.

– Вроде мелкого реактивника?

– Думаю, он винтовой.

Хавьер выпятил губы, похожие на боксерскую перчатку, и покивал:

– Все равно – звучит круто. Когда мне пришлось перебираться, чапал через реку посреди ночи на задрипанном корыте.

– Но ведь перебрался?

– Ну, так, – подтвердил Хавьер.

– Это главное, – резюмировал, подаваясь вперед, Малкэй.

Над терриконом за дальней стороной аэропорта в небе появилось темное пятнышко.

– Не важно, как ты сумел, главное – ты здесь, – проговорил Малкэй.

Пятнышко потемнело и превратилось в колонну густого черного дыма. Издали донесся слабый отзвук сирен. Затем в кармане Малкэя зажужжал телефон.

6

Качнуло – и он проснулся. Разлепив веки, увидел низкий белый потолок, пакет с жидкостью, присоединенный к капельнице. Она напоминала свернувшуюся прозрачную змею, которая колыхалась в такт движению «скорой».

– Добро пожаловать в сознание! – Женщина-медик посветила в левый глаз.

Резкая боль. Он попытался заслониться рукой, но не смог даже двинуть ею. Посмотрел вниз, и сразу закружилась одурманенная химией голова. Толстые ремни из синего нейлона охватывали руки и тело, плотно прижимая к тележке.

– Это ради вашей безопасности, – как бы мимоходом заметила женщина.

Ясно. Ему ввели успокоительное, чтобы уложить на каталку и задвинуть в машину. Ремни гарантируют, что успокоительное не придется колоть снова.

Он ненавидел быть связанным и беспомощным. В памяти шевелилось что-то очень неприятное, болезненное, словно он когда-то уже был беспомощным и ни за что не хотел стать таким снова. Он сосредоточился на воспоминании, пытаясь выяснить его детали, но они упорно ускользали.

От тряски и запахов медицинской химии, заполнивших салон, стало дурно. Йод, сода, гидрохлорид налоксона, смешанные с потом, дымом и имитирующим кокос гадким синтетическим ароматизатором, вонь которого плывет из кабины водителя. Захотелось снова ощутить землю под ногами, ветер на лице. Освободиться, собраться с мыслями, вспомнить, зачем явился сюда. От этой мысли правое плечо снова вспыхнуло болью. Он коснулся пальцами ограждения. Оно звякнуло.

– Не могли бы вы ослабить ремни? – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. – Хотя бы настолько, чтобы я мог двинуть рукой?

Женщина закусила губу, потеребила тонкое ожерелье с надписью золотыми буквами «Глория».

– О’кей. Но поймите: чуть что – я снова вас отключу.

Она погрозила фонариком:

– И не мешайте мне работать.

Он кивнул. Глория выждала немного, чтобы показать, кто здесь хозяин, затем наклонилась и дернула за ремень сбоку. Сжимавшая руки нейлоновая лента ослабла, и он смог поскрести себе плечо.

– Прошу прощения, – сказала Глория, наклоняясь и светя фонариком в глаз. – Это был быстрейший способ утихомирить вас до того, как вы кого-нибудь бы покалечили.

Свет по-прежнему больно резал глаза, но он стерпел.

– Как ваше имя, сэр? – спросила Глория, посветив в другой глаз.

Она приблизилась настолько, что он почувствовал ее дыхание. Захотелось дотронуться, ощутить ее кожу. Не агрессивно, а нежно и бережно.

– Не помню, – ответил он. – Ничего не помню.

– Как насчет Соломона? – ответил за него мужской голос, писклявый, но с резкой металлической ноткой. – Соломон Крид? Звучит знакомо?

Глория наклонилась, чтобы сделать пометки в блокноте, и он увидел чуть не раздавившего его «джипом» полицейского. Тот сидел на тележке за Глорией.

– Соломон…

Имя показалось знакомым и удобным, словно хорошо разношенные привычные сапоги.

– Соломон Крид, – повторил он и вопросительно поглядел на копа, надеясь, что тот знает что-нибудь еще. – Вы меня знаете?

Тот покачал головой и показал тонкую книжечку:

– Лежала в вашем кармане с дарственной надписью некоему Соломону Криду. Думаю, это вы. Ваш пиджак тоже подписан этим именем.

Он кивком указал на серый пиджак, лежащий рядом на каталке:

– Вышито на этикетке золотыми нитками. Там и надпись по-французски.

«По-французски» коп выговорил так, словно выплюнул горькое.

Соломон внимательно посмотрел на книгу. Строгая, в тонах сепии фотография на обложке, выполненное старомодным угловатым шрифтом название:

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди,

основателя и первого горожанина

Захотелось выхватить книгу у полицейского и рассмотреть как следует. Соломон не узнавал книги. Совсем ее не помнил. Вообще ничего. А ведь она могла дать подсказку. Как это злит. Бесит! И с какой стати коп лазил по карманам? Соломон стиснул кулаки.

– Итак, мистер Крид, есть у вас идеи насчет того, почему вы бежали от горящего самолета? – спросил полицейский.

– Я не помню.

Значок на груди копа информировал, что его носитель – глава местной полиции Гарт Б. Морган. Фамилия намекала на валлийские корни и объясняла, отчего кожа шефа розовая, веснушчатая и явно не приспособленная к местному климату – впрочем, как и кожа Соломона.

А какого черта здесь делает он сам?

– Думаете, вы летели на том самолете? – спросил Морган.

– Нет.

– Как же вы можете быть уверены, если ничего не помните? – Коп нахмурился.

Соломон посмотрел в заднее окно на горящий самолет. В голову хлынул поток новой информации, выкристаллизовавшийся в объяснение:

– Исходя из положения крыльев.

Морган глянул туда же, куда и Соломон. Одно крыло еще торчало почти вертикально посреди бушующего огня:

– А что крылья?

– По их расположению видно, что самолет врезался в землю на большой скорости. Пассажиров швырнуло назад, а не вперед. Причем со страшной силой. От столкновения с землей лопнули баки, загорелось топливо. Оно на открытом воздухе горит при температуре от пятисот до семисот градусов по Фаренгейту. Плоть обуглится и обвалится с костей за секунды. Принимая это во внимание, я прихожу к выводу, что не мог быть в самолете и, соответственно, сейчас разговаривать с вами.

Морган дернулся, будто его щелкнули по носу:

– Так откуда ж вы явились, если не из самолета?

– Я помню лишь дорогу и огонь, – ответил Соломон, потирая плечо.

Острая боль там сменилась зудящим нытьем.

– Позвольте взглянуть, – сказала Глория, выступая вперед и заслоняя шефа полиции.

Соломон принялся расстегивать пуговицы, глядя на свои пальцы, такие же белые, как и ткань рубашки.

– Раньше вы говорили, что пожар – из-за вас, – не отставал Морган. – Не могли бы вы пояснить?

Соломон вспомнил свой панический страх и необоримое желание убежать от огня.

– Я чувствую, что я и пожар как-то связаны. Но как – не помню. И не могу объяснить.

Он расстегнул манжеты, вынул руки из рукавов и заметил, что в машине вдруг повисла напряженная тишина.

Глория наклонилась, не сводя глаз с плеча Соломона. Морган тоже смотрел, чуть не выпучив глаза. Соломон проследил за их взглядами и обнаружил воспаленный, покрасневший источник постоянной боли.

– Что это? – прошептала Глория.

Соломон не знал ответа.

7

– Разбился? Что значит «разбился»?

«Чероки» несся, взбивая пыль. Сидевший за рулем Малкэй гнал, то и дело посматривая на быстро растущий на западе столб дыма.

– Знаешь, самолеты иногда разбиваются, – сказал Малкэй. – Они очень этим известны.

Хавьер замер, уставившись на дым. Его непристойно пухлые губы были раскрыты и мокры от слюны. Хавьер пытался уместить в голове случившееся. Карлос скорчился позади и отмалчивался, глядя мутно и потерянно. Малкэй понимал отчего. Папа Тио имел репутацию человека, любящего показать подчиненным, что бывает с напортачившими. Если груз погиб при аварии – а особенно ЭТОТ груз, – дерьмо полетит так, будто им выстрелили из пушки. Достанется всем. И Малкэю, и Карлосу. И даже губастому кузену в соседнем кресле.

– Не паниковать, – предупредил Малкэй, стараясь убедить не столько спутников, сколько себя. – Мы знаем всего лишь то, что разбился какой-то самолет. Мы не знаем, наш ли он. И насколько скверная авария.

– А по мне, так выглядит дерьмовее некуда, – проговорил Хавьер, не отрываясь от стремительно расширявшейся колонны дыма.

Малкэй так стискивал баранку, что заболели пальцы. Он заставил себя чуть разжать хватку, слегка отпустить газ.

– Ладно, выждем и посмотрим, что нам выпадет, – нарочито спокойным голосом произнес Малкэй. – Пока действуем по плану. Самолет не появился, потому перемещаемся в безопасное место, чтобы перегруппироваться, доложить и ожидать инструкций.

Здоровый инстинкт подсказывал Малкэю, что надо отъехать на несколько десятков миль, пристрелить пассажиров, вывалить их где-нибудь в пустыне и бежать как можно дальше, пока не началась погоня. Он знал, что для Папы Тио не важно, кто именно виновен в аварии самолета. Тио наверняка прикончит всех вовлеченных в дело. Папа Тио любил показать всем, что случается с неудачниками. Этим он печально знаменит. Так что прикончить Карлоса с Хавьером и дать деру – означает расписаться в собственной виновности. Тио будет искать, пока не отыщет. И не остановится никогда. Несмотря на достаточно приличный послужной список, Малкэй не любил убивать. И не любил прятаться и убегать. Он жил неплохой жизнью: с неплохим домом, парой разведенок с детишками и умеренными запросами. Разведенки не спрашивали, чем занимается любовник и откуда у него такие шрамы на теле. Конечно, по большому счету, все это мелочь и чепуха, но, когда светит расставаться с подобным существованием, терять его не хочется. Даже очень не хочется.



– Мы придерживаемся плана, – повторил Малкэй. – Кому не нравится, может валить из машины.

– Эй, пендехо, с каких это пор ты у нас начальник?

– С тех пор, как меня назначил Тио. Он сам позвонил и попросил принять груз. Не в службу, а в дружбу. А еще попросил прихватить вас двоих, и я, будучи остолопом, согласился. Если хочешь отвечать за все это сам – ради бога. Если не хочешь – заткни жирную пасть и дай мне спокойно подумать.

Хавьер надулся, будто обиженный подросток.

Теперь на западе виднелось пламя – стена вихрящегося пламени, бегущая по земле. Виднелись пожарные машины и «скорая помощь». Хорошо. Значит, полицейские заняты.

– Самолет! – закричал Хавьер, показывая пальцем назад.

Малкэй вздрогнул от нечаянной радости. А может, все обойдется? Может, время развернуть джип, принять груз, а потом, за холодным пивом, как следует посмеяться над страхами? И уцелеет незамысловатое, хорошо устроенное житье? Малкэй снял ногу с педали газа и повернулся, на несколько секунд оторвавшись от пустынной дороги. Увидев в небе над аэродромом разворачивающийся желтый самолет, он снова надавил на газ.

– Ты че творишь?! – выпалил Хавьер, глядя на Малкэя, будто на психа.

– Мы ждали не этот самолет, – ответил тот, чувствуя, как снова наваливается отчаяние. – Этот поднимается, а не садится. Наверное, тяжелый транспортник с MAFFS[1] на борту.

– MAFFS? Что за хрень?

– Про нее все время говорили по новостям, с тех пор как началась засуха. MAFFS используют для тушения пожаров.

Мерный рокот режущих воздух винтов прокатился прямо над головой, отозвался колотьем в груди. Хавьер снова по-детски надулся, откинулся на спинку сиденья, тряся головой, причмокивая.

– Эм-эй-эф-эф-эс, – выговорил он со смаком, будто худшее из известных ему ругательств. – А я ж говорил, что ты, засранец, из военных.

8

Кожа Соломона сияла в свете ламп, а метка на плече полыхала будто огонь. Красная, опухшая, длиной и толщиной с палец, с опухолями потоньше, идущими перпендикулярно сверху и снизу, так что общий контур напоминал букву «I».

– Похоже на клеймо для скотины, – заметил Морган, склонившись над лежащим, – или…

Он замолчал, не окончив фразы, и вытянул из кармана телефон. Глория осторожно потрогала кожу вокруг метки пальцами в перчатке:

– Вы помните, как получили это?

Соломон вспомнил сильное жжение, которое ощутил, впервые услышав имя Джеймс Коронадо, – будто в кожу вдавили раскаленное железо. Тогда тело прикрывали рубашка и пиджак, и казалось – жжение исходило изнутри.

– Нет, – ответил он, не желая делиться воспоминаниями с полицейским.

Глория промокнула воспаленную область пропитанной спиртом салфеткой.

– Мистер Крид, вы когда-нибудь посещали наш город? – спросил коп.

– Не думаю. – Соломон покачал головой.

– Уверены?

– Нет. А почему вы считаете, что я мог его посетить?

– Прежде всего – из-за креста у вас на шее. Помните хоть что-нибудь о том, откуда он у вас?

Соломон посмотрел вниз и впервые увидел крестик – безделушку на кожаном шнурке; взял его, покачал на ладони.

– Не могу вспомнить. – Он повертел вещицу так и эдак, надеясь, что ее вид разбудит память.

Крестик был сделан из старых гвоздей, сплетенных и скованных так, что острия торчали у основания креста. Тщательно, искусно сделанная вещица, хотя ее творец явно пытался замаскировать мастерство использованием бросового металла и отсутствием полировки.

– И почему эта штука наводит вас на мысль, что я раньше посещал город?

– Потому что это копия креста, стоящего в алтаре нашей церкви. А в вашем кармане – книга по истории города, которую, похоже, подарил вам кто-то из местных.

Значит, местный? Возможно, знающий белокожего человека по имени Соломон Крид и могущий сказать, кто он такой?

– А можно посмотреть?

Морган глянул с видом игрока в покер, пытающегося угадать карты соперника. Соломон ощутил закипающую злость. Так скверно лежать беспомощным! Тело напряглось, словно желая прыгнуть и выхватить книгу.

Нет – слишком далеко. А ноги еще затянуты нейлоновыми ремнями. Не успеть. А даже если и удастся, Глория тут же воткнет шприц и введет прежнее снадобье – скорее всего, пропофол, судя по тому, как быстро наступил эффект.

Пропофол… и откуда он знает это название?

Почему так легко приходит посторонняя информация, а о себе самом он не может вспомнить ничего? Почему на коже выжжена буква, обозначающая «я», но о том, кто этот «я», ничего не известно?

Соломон медленно и глубоко вдохнул.

Ответы. Он жаждал их даже больше, чем дать волю гневу. Ответы уймут злость и хоть как-то упорядочат бурлящий внутри хаос. Они наверняка в книжке, которую держит в руке Морган.

Полицейский задумчиво смотрел на книгу, видимо решая, отдавать ее или нет. Решил не отдавать. Просто развернул так, чтобы привязанный мог видеть. Книга была открыта на странице, предназначенной специально для дарственных надписей. Там значилось:

ПОДАРОК АМЕРИКАНСКОЙ ИСТОРИИ

Кому: Соломону Криду

От кого: Джеймса Коронадо

Когда Соломон прочитал имя «Джеймс Коронадо», в плече вспыхнула боль и снова пришло уже испытанное ранее ощущение – осознание долга перед человеком, которого не помнил, но кто наверняка знал Соломона Крида в достаточной мере, чтобы подарить книгу.

– Можете сказать хоть что-нибудь насчет того, откуда знаете Джима?

Ага, Джима – не Джеймса. Значит, Морган наверняка знаком с ним достаточно хорошо.

– Думаю, я здесь из-за него, – ответил Соломон.

В его голове оформилось новое подозрение.

Огонь – из-за него.

Но сам он здесь из-за Джеймса Коронадо.

– И как так? – склонив голову набок, спросил шеф полиции.

Соломон посмотрел в заднее окно на пожар вдалеке. Низко в голубом небе летел желтый самолет. Вот он достиг западного края пожара и выбросил из хвоста облако ярко-красного пара, прочертившего дым, оседающего наземь. Но черта пара иссякла, не дотянувшись и до середины огня. Недостаточно. Точнее, совсем мало. Огонь по-прежнему шел вперед – к Соломону Криду, к городу и ко всем, кто в нем находился. Опасность. Огромная пылающая опасность. Разрушение. И очищение. Как и сам Соломон.

И вот он – ответ.

– Думаю, я пришел, чтобы его спасти, – отворачиваясь от Моргана, произнес Соломон.

Теперь он знал, что это истинная цель его появления.

– Я здесь, чтобы спасти Джеймса Коронадо.

Лицо Моргана помрачнело, и взгляд не сулил ничего хорошего.

– Джеймс Коронадо мертв, – глядя сквозь боковое окно на горы, окаймлявшие город, равнодушно сообщил полицейский. – Мы похоронили его сегодня утром.

II

Лежащее позади и впереди – пустяк

по сравнению с тем, что таится внутри.

Ральф Уолдо Эмерсон

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди, основателя и первого горожанина

(Родился 25 декабря 1841 года, умер 24 декабря 1927 года)

Полагаю, на каждом нашедшем большое сокровище лежит проклятие: остаток жизни беспрерывно рассказывать о том, как именно это сокровище найдено. Потому переношу свою историю на бумагу, в надежде, что люди прочитают ее здесь и перестанут беспокоить меня расспросами, ибо я уже устал отвечать на них. Моя жизнь знала много темных полос, перед тем как богатство окрасило ее в цвет золота. Если бы я мог, то вернулся бы к прежней – обыкновенной и непримечательной. Но обратить содеянное невозможно. Звон не загнать обратно в колокол.

История того, как я обрел богатство, использовал его для постройки церкви и города, названного мною Искуплением, жестока и трагична, но в ней есть и Божественное. Ибо Он руководил мною, как руководит Он всем, и привел меня к сокровищу – не с картой либо компасом, но с Библией и крестом.

Первой пришла Библия. Ее передал мне умирающий священник, отец Дэймон О’Брайен, покинувший родную страну из-за угнетения и бед. Я познакомился с ним в Бэннэке, штат Монтана, куда святого отца завела, как и меня, весть о найденном золоте. Но ко времени нашего прибытия его залежи практически иссякли. Когда мы встретились, отец Дэймон был уже близок к смерти. А я терпел неудачу за неудачей, у меня кончались деньги, и я согласился на койку рядом с ним. Ее сдавали дешевле, потому что все боялись буйства обезумевшего священника, его лютого страха перед тенями, которых не мог видеть никто, кроме него. Отец Дэймон верил, что тени хотят украсть его Библию. Позднее он сказал мне по секрету, что эта Библия приведет ее хозяина к сокровищу, которое должно употребить на строительство большой церкви и города в западной пустыне.

– Фундамент здесь, – говорил священник, прижимая к груди огромную потрепанную книгу, словно родное дитя. – Здесь зерно, которое должно посадить, ибо Он – путь и истина и жизнь[2].

Выбрасывать священника на улицу хозяин не стал – он был суеверен. И потому предложил немного денег, чтобы я ухаживал за больным, поил и, главное, успокаивал его. Будучи без малого нищим, я принял мзду, отирал священнику пот, приносил хлеб, кофе и виски, слушал, как он бормочет о своих видениях, о богатствах, которые потекут из-под земли; о великой церкви, которую он построит; и о том, как Библия, словно компас, приведет к сокровищам.

Когда пришло время смерти, отец Дэймон поведал, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами, что слышит у изголовья биение крыльев черного ангела. Потом сунул мне в руки Библию и заставил поклясться, что я приму ее и продолжу его миссию.

«Неси Его слово в пустыню, – так сказал отец Дэймон. – Ибо, неся Его слово, ты несешь и Его. Он защитит тебя и приведет к невообразимым богатствам».

Священник рассказал также и о деньгах, зашитых в подкладку пальто, – немного золота, чтобы закрепить нашу сделку и питать меня в дороге. Я взял деньги и поклялся исполнить его волю, а отец Дэймон, подписав для меня Библию, будто подписывал собственный смертный приговор, погрузился в сон. И больше не проснулся.

К моему вечному стыду, мои обещания умирающему зиждились скорее на вере в описанные богатства, а не на высоком стремлении построить церковь. Я полагал, что священник сошел с ума задолго до смерти. В звоне его золота я слышал лишь обещание расстаться с нищетой.

Золото я использовал, чтобы оплатить проезд на запад. Я читал Библию – от Книги Бытия до Откровения – в вагонах железной дороги, потом в почтовых каретах и, наконец, сидя на задах крытых грузовых фур, странствуя к самому краю цивилизации, к южной оконечности Аризоны. Я полагал, в Библии отыщется карта либо описание местности, где находится обещанное сокровище, но обнаружил лишь очередные свидетельства умственного расстройства: помеченные абзацы, надписи, намекающие на пустыню, огонь и сокровище, но никаких прямых указаний на то, где именно искать богатства.

В долгих странствиях, заполненных изучением Библии, я, дабы спастись от воров, клал ее под голову во время сна. Вскоре видения священника проникли в мои сны. Я узрел церковь среди пустыни, сияющую и белую, как он и говорил, узрел лежащую за порогом открытую Библию и бледное тело Христа на обожженном кресте, висящем над алтарем.

Узрел церковь, которую неким образом должен был построить.

9

– Миссис Коронадо?

Холли Коронадо не ответила. Она смотрела на гроб мужа – на несколько пригоршней сухого песка и камней, разбросанных по сосновой крышке.

– Миссис Коронадо, сюда движется пожар. Меня вызвали помочь.

Когда камни со стуком упали на крышку, Холли на мгновение показалось, что гроб пуст. А вдруг в гробу и в самом деле никого нет? А вокруг – всего лишь странная ролевая игра, историческое представление, о котором героине позабыли сообщить.

– По идее, я должен остаться, когда все уйдут.

Не она выбирала гроб. И место похорон.

– Миссис Коронадо, по идее, я должен засыпать могилу. Но вот только мне нужно в город… из-за пожара.

Холли пришлось лишь соглашаться со всем, потому что она оцепенела и онемела от горя и потрясения и знала, что Джиму понравилось бы лежать здесь, среди суровых первопроходцев и свирепых бандитов, о которых никто не слышал за пределами Искупления.

– Я вернусь и потом доделаю дело, ладно?

Джим любил этот город, всю его историю и легенды, страсти и веру, заложившие основу города.

– Миссис Коронадо, может, лучше вы поехали бы со мной? Если хотите, я подвезу вас домой.

Джим рассказал ей о странном маленьком городе посреди пустыни на самой первой встрече, на вечеринке знакомств, устроенной для первокурсников на юридическом факультете Чикагского университета. Холли помнила, как сияли глаза Джима, когда он рассказывал про родные места. Сама она провела юность в убогом пригороде Сент-Луиса, поэтому город среди пустыни в тени красных гор показался необыкновенно романтичным. Как и его вдохновенный уроженец.

– Миссис Коронадо? С вами все в порядке?

Холли повернулась и внимательно посмотрела на простодушного жилистого юнца в пыльном зеленом комбинезоне. Парень – смущенный, стесняющийся, вздрагивающий – мял в руках бейсболку. Короткие, цвета меда волосы торчали над кожей такого же медового оттенка.

– Как вас зовут? – спросила Холли.

– Билли я. Билли Уокер.

– Билли, у вас есть лопата?

На лбу под отметиной от бейсболки появилась морщина.

– Простите?

– Я спрашиваю про лопату. Она у вас есть?

Парень покачал головой – понял, к чему идет дело.

– Да вам не нужно самой… в смысле, я там закончу и прямиком сюда. И все сделаю.

– И когда вы закончите?

Он посмотрел вниз, в долину. Изрядная ее часть была закрыта ползущей стеной дыма.

– Наверное, когда с огнем справимся.

– А если вы погибнете?

Морщина на лбу углубилась.

– А если сгорит весь город и вы вместе с ним? Кто тогда вернется и похоронит моего мужа? Полагаете, следует попросту оставить его диким зверям?

– Нет, мэм. Конечно же нет.

– Билли, люди любят строить планы. Давать обещания, которые не выполняют. Я хотела прожить в замужестве за человеком, лежащим в этом гробу, до седых волос. Но еще я пообещала себе этим утром, что встану и придам себе приличный вид. Джеймс достоин приличных похорон. Ими я и займусь. А лопата здорово поможет мне сдержать это обещание.

Билли посмотрел вниз, на смятую бейсболку, открыл рот, снова закрыл, так ничего и не сказав, развернулся и потопал вниз по склону – туда, где в тени большого тополя посреди кладбища стоял грузовичок. Из бочки в кузове торчали инструменты, на водительском месте сидел крепкий уродливый бульдог. Он наблюдал за поднимавшимся из долины дымом, вывесив из пасти мокрый язык. Пес не шелохнулся, когда Билли запрыгнул в кузов, заставив грузовичок закачаться на рессорах. Бульдог вслушивался, не спуская глаз с приближавшегося огня.

Дым закрыл уже треть неба и расползался, будто черный занавес, медленно заслоняющий день. У стелы на краю города собирались люди и машины – черные точки на фоне оранжевой придорожной пыли. Пару недель назад Джим был бы в центре активности: организовывал бы, возглавлял бы, спасал бы город, рисковал бы ради него жизнью. В конце концов, город и забрал его жизнь.

Холли услышала топот, стихший в нескольких футах за спиной.

– Я бы мог вас подвезти до дома, – сказал Билли, обращаясь скорее к ее туфлям, чем к ней самой. – Я вернусь до заката и все доделаю, обещаю.

– Билли, дай мне лопату.

Он поднял лопату, осмотрел лезвие. Солнце блеснуло на отточенной стальной кромке. Лопата выглядела новой.

– Если ты не дашь мне эту чертову штуку, я закопаю мужа голыми руками!

Билли сокрушенно покачал головой – мол, что поделаешь?

– Неправильно оно как-то, – заключил он и, перевернув лопату, вогнал в землю, словно копье. – Когда закончите, просто оставьте где-нибудь здесь. Я потом заберу.

С тем он повернулся и заторопился к машине.

Холли подождала, пока гул мотора затеряется вдалеке и на кладбище снова придут звуки запустелого, удаленного от города места. Стояла долго, слушая, как на ветру стучит о дерево веревка на флагштоке у входа, как полощется приспущенный флаг Аризоны, как гудит ветер в проводах линии, идущей от города к кладбищу. Интересно, сколько вдов стояло вот так, слушая звуки одиночества?

– Ну вот, Джимбо, наконец-то мы одни, – прошептала она ветру.

В последний раз они были здесь вдвоем пару месяцев назад, на фотосессии перед избирательной кампанией. Не одни – присутствовало еще несколько человек: пресса, фотографы. Холли стояла рядом с мужем на фоне могильных камней, а за спинами супругов расстилался город. Муж описывал свои планы на будущее города, еще не зная, что этого будущего не увидит.

Холли подошла к могиле, схватила за край песочного цвета холст, прикрывавший груду выкопанной земли, потащила, спотыкаясь. Каблуки вязли, сшитое на заказ платье мешало двигаться. Холли купила его для праздника по поводу новой должности мужа – маленькое, черное, стильное, но не слишком вызывающее, чтобы не отвлекать внимания от красавца-мужа, настоящей звезды шоу. Черное платье у Холли было только одно.

Она споткнулась опять и чуть не упала. Тесное платье мешало сохранять равновесие.

– Дерьмо! – выкрикнула вдова в тишину. – Гнусное гребаное дерьмо!

Она стряхнула туфли – они полетели, кувыркаясь. Одна покатилась к торчащим ножам-листьям агавы, другая отскочила от крашеной доски, отмечавшей место упокоения некоего Дж. Дж. Джеймса, умершего от «английского пота» в 1882 году.

Холли сжала руками подол платья и рванула по шву. Все равно она больше никогда бы его не надела. Сколько ни меняй вид, не добавляй пояса и шарфы – не спрячешь, что это платье с похорон мужа. Холли дернула еще раз и разодрала до самых бедер. Широко расставила ноги, чувствуя подошвами жар земли. Хорошо освободиться от тесной одежды, от туфель. Чувствуешь себя собой. Она схватила лопату, загнала лезвие в землю, подняла, ощущая, как напряглись мышцы рук и спины. Повернулась и высыпала землю в яму. Сухой краснозем глухо бухнул о крышку гроба, где лежал муж.

«Пятая годовщина – деревянная» – так он сказал недавно.

А первую годовщину они встретили в городе. Тогда были каникулы, и Джим захотел показать жене город, где надеялся когда-нибудь стать шерифом. Он представил ее всем, кому смог, сводил на танцы – в зале не было человека, который бы не знал Джеймса Коронадо, – потом повез кататься в пустыню. Холли с Джимом любили друг друга на одеяле у костра под открытым небом, и казалось, что на земле не осталось никого, кроме них двоих. Холли купила в сувенирной лавке оловянную звезду и подарила мужу – игрушечный шерифский значок. Пусть носит, пока не добьется настоящего.

А он сказал, улыбаясь, что первая годовщина – бумажная. Олово дарят на десятую.

Джим знал множество подобной милой чепухи, и Холли это очень нравилось. Так здорово слышать ее от надежного, крепкого парня. Именно таким он и был. И таким остался навсегда. Он так и не успел надеть настоящую звезду. А на пятую годовщину Холли подарила ему сосновый гроб на дне шестифутовой ямы.

Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. Черт, слезы.

А ведь обещала себе, что не заплачет. Хорошо хоть не видит никто. Нет уж, подобного удовольствия она им не доставит. Этот город и так забрал у нее слишком многое.

Холли вспомнила, что в последний раз видела Джима сидящим дома за рабочим столом. Ей показалось, муж плакал.

– Я должен это исправить! В этом городе нужно все менять! – только и сказал он.

Затем сунул бумаги в кейс и уехал на ночь глядя. А приехал вместо него мэр Кэссиди – в три часа ночи, чтобы лично сообщить новость. Произнести приличествующие случаю пустые слова:

– Трагедия… несчастный случай… я так сочувствую… все, что город может сделать для вас… поможем, чем сможем…

Холли вывалила еще лопату земли на гроб мужа, потом еще одну… Усилия, нудная боль в мышцах глушили злость и горе. И с каждой новой толикой земли шептала молитву – но не о своей мертвой любви. Слезы бежали по щекам, ветер нес из пустыни гарь, а вдова молилась о том, чтобы пожар стал возмездием, насланным высшей силой, которая пронесется сквозь город и сожжет проклятое место дотла.

– Все, что город может сделать для вас… – говорил Кэссиди, потупившись, вертя шляпу в руках.

«Вы все можете сдохнуть и сгореть в аду.

Вот это вы можете сделать для Холли Коронадо».

10

– Как он умер? – спросил Соломон, заставляя голос звучать спокойно, но едва сдерживая убийственную ярость.

Отчаяние было физически ощутимым, бушующим внутри ураганом, валуном, придавившим душу. И еще горше было от того, что привязан, заперт внутри жестяной коробки.

– Разбился на машине, – ответил коп, все еще глядя в боковое окно на склоны гор. – Он ехал поздней ночью и то ли заснул за рулем, то ли резко свернул, объезжая что-то, – и угодил в ущелье. Ударился головой, проломил череп. Когда Джима нашли, он был уже мертв.

Соломон подумал, что именно этот Морган и нашел Джеймса Коронадо уже мертвым.

За окном виднелся город: обломки изгороди среди пустыни, убогие лачуги с ржавой жестяной крышей или без крыши вообще. Все незнакомое.

– Где все люди?

– А-а, это старые шахтерские дома, – объяснил Морган. – Думаю, их сохранили атмосферы ради. Чтобы туристы прониклись, перед тем как попадут на Мэйн-стрит. Сейчас большинство горожан живет в центре.

Мимо пронесся указатель с надписью большими старомодными буквами, гласившей, что путешественники въезжают в «Историческую часть города Искупление». И все вдруг оживилось. Аккуратными рядами потянулись пастельных цветов домики за выкрашенными в белое штакетными изгородями, прилично мощенные улицы. В тени тополя Соломон заметил фургон «Уэллс Фарго». Лошади были привязаны за вожжи к деревянному брусу, идущему вдоль корыта с водой, которую доставлял древний с виду насос. Животные пугливо озирались, чуя дым пожара и желая поскорее убежать. Соломон понимал их. Ему тоже хотелось бежать прочь от огня, прочь от этого города и странного чувства долга перед умершим человеком.

– У Джеймса Коронадо была семья? – спросил Соломон.

– Холли, – ответила Глория, прикрепляя пластырь на обожженное плечо. – Жена.

– Холли Коронадо. Может, мне стоило бы поговорить с ней?

– Не слишком хорошая идея. – Морган покачал головой.

– Почему?

– Холли только что похоронила мужа. Мне кажется, она хочет, чтобы ее оставили в покое.

– Она может знать, кто я.

Морган поерзал, словно сиденье вдруг сделалось неудобным.

– В такое время лучше оставить ее одну.

– Странный обычай – оставлять людей одних в то время, когда они особенно нуждаются в поддержке. Вам так не кажется? Если ее муж знал меня, возможно, знает и она. И вероятно, обрадуется, увидев старого друга.

– Если хотите, я могу запустить проверку на ваше имя, – предложил шеф полиции, доставая из кармана телефон. – Посмотрим, что всплывет.

Интересно, отчего Морган так не хочет, чтобы лишившийся памяти незнакомец говорил с вдовой? Тогда тем более стоит с ней встретиться. Соломон наблюдал, как полицейский набрал номер и равнодушно уставился на каталку, ожидая ответа.

– Эй, Роллинс, это Морган. Запусти-ка на проверку имя. Соломон Крид.

Он глянул на книгу, проверяя, как пишется имя, и снова воззрился на каталку.

– Он шести футов росту, лет двадцати пяти – тридцати, европеоид – и по-настоящему белый. То есть белая кожа, белые волосы.

Морган кивнул.

– Да, как у альбиноса.

Последнее слово он почти выплюнул, потянул, как если бы выговаривал «ниг-гер».

– Нет, я подожду. Пропусти через НЦКИ – может, выловишь что-нибудь.

У Соломона неприятно засосало под ложечкой. НЦКИ – это Национальный центр криминальной информации. Морган проверял, не находится ли странный гость в текущем розыске и нет ли у него судимостей. А раз Соломон знал, что такое НЦКИ, – значит мог и находиться в его базе данных.

Соломон снова взглянул на себя: белая кожа прямо-таки сияет в ярком свете, ни следа пигмента, никаких отметин, кроме выжженной на плече буквы «I», теперь спрятанной под повязкой. Чистая страница, а не человек. Он скрестил на груди руки, чувствуя себя без рубашки уязвимым и выставленным напоказ.

«Скорая помощь» свернула с главной улицы, и взору открылось белоснежное здание церкви – на взгляд Соломона, слишком большой для такого маленького городка. Крытый медью шпиль вонзался в пустынное небо. Вид церкви тронул память, шевельнул нечто, уже живущее в ней. Или показалось? Морган сказал, что нательный крест – копия алтарного креста. Соломону захотелось выскользнуть из пут, сковывавших ноги, вырваться из «скорой», чтобы побежать и посмотреть самому.

– Да, я на связи, – проговорил в телефон шеф полиции. – Ладно, спасибо.

Он отключился и сообщил, запихивая книгу в карман сложенного пиджака:

– Думаю, вам будет приятно узнать, что вы – не в базе криминальных данных.

Голос Моргана звучал чуточку разочарованно. Соломон тоже немного огорчился. Все же пусть и оказался бы преступником, но хоть какая информация о себе.

«Скорая» притормозила, свернула и остановилась у большого каменного здания. Глория вручила Соломону рубашку, с профессиональной сноровкой протолкнулась мимо копа и распахнула задние двери. В салоне будто взорвались жара и свет. Глория обернулась, передвинула защелку, удерживающую каталку, – снаружи тут же появился водитель, готовый помочь ее выкатить.

– Я могу идти сам, – сказал Соломон, просовывая руки в рукава.

– Не можете. Таковы правила больницы, – строго заметила Глория. – Лягте.

Водитель дернул, и каталка выскользнула наружу. Лязгнули, распрямляясь, стальные опоры. Соломон зажмурился – солнце было невыносимым.

– Я здоров.

Чуть приоткрыв глаза, он увидел надпись медными буквами на фасаде: «Кинг комьюнити хоспитал».

– Сэр, вы ранены, и у вас амнезия.

– А как насчет реакции зрачков на свет? Что-нибудь аномальное? – заслоняя глаза ладонью, спросил Соломон.

– Реакция нормальная… постойте-ка, у вас есть медицинское образование?

– Возможно. Оба моих зрачка одинаковы и реагируют на свет?

В том, что они активно реагируют прямо сейчас, Соломон нисколько не сомневался.

– Да.

– Тогда мне ни к чему ехать в больницу, – резюмировал Соломон, отстегивая защелки на ремнях, удерживающих ноги.

Коснувшись босыми ступнями земли, он сразу ощутил себя спокойнее. Водитель шагнул вперед, Соломон передвинул каталку, отгородившись. Хотелось броситься прочь, поскорее удрать от этих людей. Но еще рано. Не время. Морган вылез из «скорой». В его руке болтался пиджак с торчавшей из кармана книгой.

– Почему бы вам просто не пойти в больницу и не позволить сделать тесты? Лучше уж подстраховаться, чем потом жалеть.

– Мой пиджак. – Соломон протянул руку.

– Хотите его забрать? Тогда сначала…

Соломон толкнул каталку к Моргану. Та громко лязгнула. Шеф полиции, взмахнув рукой, инстинктивно отпрянул – и край пиджака на мгновение оказался в досягаемости Соломона, который выхватил одежду и шагнул назад прежде, чем полицейский осознал, что же именно произошло.

– Мне не нужно в больницу, – повторил Соломон, продевая руки в рукава и отступая от каталки, чужих людей и всего, что они хотели с ним сделать. – Мне нужно в церковь.

11

Закрыв дверь офиса, мэр Кэссиди скинул пиджак, позволив тому упасть на пол, затем встал прямо под вентилятором в потолке, распустил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Воротник намок от пота.

Похороны превратились в катастрофу. Великолепно задуманный жест, спектакль городской скорби в историческом месте пошел насмарку из-за пожара. Все разъехались, не дождавшись конца церемонии. Поначалу уехало несколько человек, но потом оставшиеся услышали звук сирен и, осознав, насколько быстро поднимается дым и в какую сторону движется, побежали наперегонки, толкая друг друга. Трудно их винить. У всех дома́, работа. Есть за что бояться. Но хоть бы немного солидарности, желания поддержать человека в горе.

О том, из-за чего начался пожар, не хотелось даже думать.

В кармане зажужжал телефон, и сердце мэра будто стиснула невидимая рука. Он посмотрел на валявшийся пиджак. Телефон дрожал под черной тканью, словно запутавшееся и пытавшееся выбраться насекомое. Присмотревшись, мэр заметил в ткани дырочку, и его захлестнула злость. Чертова моль! Да она по всему дому! Кэссиди жили здесь с тех пор, как пращур Джек построил этот дом, а теперь его жрут, растаскивают волоконце за волоконцем. Все разваливается.

Телефон прекратил жужжать, и в кабинет вернулась тишина. Звонить мог кто угодно. Пожар полз к городским окраинам – наверняка множество людей хотело сесть мэру на шею, желая, чтобы он руководил, утешал, разъяснял. Все чего-то от него хотели. И только ему никто не мог ничего дать, ничем не мог помочь. Уже не мог.

Кэссиди бросил взгляд на фотографию на письменном столе. Стелла в саду, под жакарандой, с солнцем в волосах – за год до того, как ее изгрыз рак, отнял волосы, а затем и жизнь. С того дня, как мэр впервые стоял над могилой Стеллы, минуло уже шесть лет, но он до сих пор тосковал о жене. Особенно в последние несколько месяцев, когда так хотелось поговорить, разделить груз сомнений, услышать, что ради очень хорошего можно сделать плохое и что Бог поймет и простит.

Телефон у ног зажужжал снова – будто затрепыхалось в последний раз умирающее насекомое – и умолк.

Мэр запрокинул голову и позволил холодному воздуху окатить с ног до головы. Кэссиди ощущал себя разбитым. Побежденным. Хотелось лечь на пол рядом со смятым пиджаком и заснуть, закрыть глаза, отрезать от себя обваливающийся, траченный молью мир и провалиться в блаженное забытье. Тут невольно позавидуешь пьяницам, которые хватаются за бутылку и топят в ней все свои беды. Но мэр недаром звался Кэссиди. Его имя присутствовало на половине городских зданий. Кэссиди не напиваются, не валятся на пол, забывая о долге. А его долг был огромен: и перед городом, и перед людьми, и перед вдовой, оставленной стоять в одиночестве над могилой мужа, и перед надвигающимся пожаром. Перед всеми и всем. Кэссиди ощущал себя пленником, связанным собственной кровью, именем, поколениями тех, чьи кости лежали в городской земле.

Он посмотрел на висевший над большим камином портрет. Глаза Джека Кэссиди сурово глядели через век истории, будто говоря потомку: «Я не для того возвел из ничего город, чтобы ты удрал и позволил ему умереть».

– Я знаю, – прошептал Кэссиди предку. – Я никуда не убегу.

Внезапно и резко забренчал телефон на столе. Звук старого латунного звонка вспорол тишину, эхом отразился от дубовых панелей и книг в кожаных переплетах, стоящих в шкафах вдоль стен. Кэссиди поднял с пола пиджак, просунул руки в рукава и вышел из прохладной струи вентилятора. В пиджаке мэр ощущал себя более официально. А для предстоящего разговора авторитетность наверняка потребуется в полной мере, каким бы он ни был. Мэр глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в холодное горное озеро, и подхватил трубку.

– Кэссиди, – выговорил он глухо, будто его голос донесся издалека.

– Это Морган.

Сразу расслабившись, Кэссиди плюхнулся в кресло и спросил:

– Насколько скверно?

– Хуже некуда, – ответил начальник полиции. – Самолет.

Мэр закрыл глаза и кивнул. Он заподозрил это, как только увидел дым.

– Слушай, я позвоню нашему другу, уведомлю о случившемся, – сказал Кэссиди, естественно переходя на командный тон. – Мы все уладим, договоримся о компенсации. Аварии случаются. Самолеты падают. Уверен, он поймет. Уверен, он…

– Он не поймет, – возразил Морган. – Не захочет. Деньги тут не помогут.

Кэссиди моргнул. Он не привык, чтобы ему перечили.

– Но ведь он бизнесмен. А в бизнесе дела постоянно идут не так. Когда такое случается, всегда можно как-то компенсировать. Об этом я и говорю. О компенсации.

– Ты не понимаешь. Ничто уже не исправит случившегося. Уж поверь мне: не помогут никакие деньги. Нужно придумать что-нибудь другое. И это не телефонный разговор. Мне нужно возвращаться к пожару, но по дороге заеду к тебе в офис. Никаких действий, никаких звонков до моего приезда. О кей?

12

Малкэй свернул на шоссе к мотелю «Бест вестерн».

Оно вело через Глоуб, шахтерский городишко, видавший лучшие времена и живший в ожидании их повторения.

Хавьер оттопырил непомерные губищи и затряс головой, глядя на серый бетон и кирпич мотельного комплекса:

– Что, это все? Это все, на что тебя хватило?

Малкэй медленно повел джип по односторонней дороге, выходившей к стоянке под окнами номера, забронированного прошлой ночью на вымышленное имя. Малкэй избегал несетевых отелей и их фирменного гостеприимства, каким любят выделяться хозяева, обслуживающие отель сами. Малкэй не хотел хорошего обслуживания, особенного внимания. Не хотел совсем никакого внимания и предпочитал скучающего клерка на минимальной зарплате, который сунет ключ от номера, не отрывая взгляда от своего телефона.

Малкэй заглушил мотор, выдернул из замка зажигания ключи.

– Ждите пять минут, потом идите за мной.

– Пять минут? Какого хрена нам ждать целых пять минут?

– Потому что никто не обратит внимания на одного белого парня, входящего в номер. А если заходит белый парень с двумя мексиканцами, обратят внимание все. Потому что это выглядит будто купля-продажа наркотиков. Кто-нибудь может позвонить в полицию.

Малкэй открыл дверь. Жаркий воздух хлынул внутрь.

– Так что дайте мне пять минут, ладно?

Он вышел и сразу захлопнул дверцу, не дав Хавьеру времени ответить, затем двинулся к толстой серой двери с номером 22. С отключенным мотором и кондиционером в салоне быстро делается душно и жарко. Оба идиота усидят там минуты три, не больше. Но этого хватит.

Малкэй шагнул в сумрачную унылую комнату с парой бугристых кроватей и старомодным телевизором в деревянном корпусе. У дальней стены – проход на кухоньку, там же туалет и ванная. Стандартная планировка практически всех мотелей, где останавливался Малкэй.

Вынув телефон, он проверил вай-фай, запустил скайп, выбрал в контактах «Дом» и поднес к уху трубку.

Походивший на гроб кондиционер звучно рокотал под окном, шевеля серую штору, наполняя комнату прохладным воздухом и запахом плесени. За окном виднелся «чероки» с Хавьером на переднем сиденье. Рядом с джипом был припаркован темно-синий «бьюик-верано», покрытый слоем тонкой пустынной пыли. Прежде чем здесь остановиться, машина наверняка проехала не один десяток миль. Машина коммивояжера.

Звонок прошел. Голос Малкэя сообщил, что дома никого нет.

– Эй, папа, если ты дома – подними трубку, – проговорил Малкэй.

Послушал. Подождал. Ничего. Затем отключился. Нашел другой номер и позвонил.

Когда-то отец не вылезал из «бьюика», развозя сначала канцелярские товары, а потом лекарства по всему Среднему Западу. Сколько тогда было Малкэю? Десять или одиннадцать? Вряд ли меньше. К тому времени они уже давно жили вдвоем, без мамы. Каждое воскресенье отец заставлял парнишку мыть и полировать машину и давал пять долларов, которые предстояло растянуть на неделю. В понедельник утром на сияющей машине отец отвозил сына в школу, а потом отправлялся в разные города и края, чьи названия казались одиннадцатилетнему мальчику, не знавшему ничего причудливее и удивительнее, экзотическими: Оклахома-Сити, Де-Мойн, Шакопи, Омаха, Канзас-Сити. Старикан всегда возвращался по пятницам, забирал сына от тетки, а потом, когда стало ясно, что мама не вернется, от одной или другой своей подружки; и всегда его «бьюик» был покрыт пылью, как и припаркованный снаружи «верано».

Звонок прошел. На этот раз ответил голос отца:

– Оставьте сообщение. Я перезвоню.

– Пап, это я. Слушай, если ты не дома, так и оставайся не дома. Не надо пока возвращаться. Договорились? Позвони, когда получишь мое сообщение. Все в порядке, но ты, в общем, просто позвони.

Малкэй отключился. Нет, не все в порядке. Не так оно должно быть. Кто-то поменял запись. Отец пропал. Малкэй проверил время. Тио наверняка уже удивляется отсутствию звонка. Скорее всего, Тио уже знает. Следовало сказать отцу, чтобы тот уехал подальше на случай вот такого. Но люди Тио уж точно наблюдали за ним и в любом случае бы его схватили. С год назад один из ближайших помощников Тио пообещал федералам сдать большую партию наркотиков и нескольких ключевых людей в организации в обмен на иммунитет и новую жизнь. За день до отправки товара помощник услал семью подальше. Но люди Тио наблюдали. Федералы нашли помощника и его семью без голов, выложенными аккуратной линейкой в приграничной канаве. Было ясно, что хотел сказать Папа Тио: «Я все вижу. Или будь верным – или умри. А с тобой умрут все, кто тебе дорог».

Так что Малкэй не стал предупреждать отца. А теперь разбился самолет, отца не найти, все летит к чертям, а Малкэй должен летящее поймать и поставить на место, причем поскорее.

На боковом стекле «чероки» сверкнуло солнце – Хавьер открыл дверь и вылез наружу, спасаясь из превратившегося в пекло салона. Хавьер выглядел разъяренным. Вылез и Карлос, опустив голову и выпучив глаза. Оба заковыляли к номеру. Малкэй в жизни не наблюдал худшей попытки не выглядеть подозрительно. Когда в дверь тяжко заколотили кулаком, Малкэй выбрал из меню «Скайпа» новый номер и приложил к уху телефон.

– Открыто!

В номер вломился Хавьер:

– Что за хрень, оставлять нас в машине, будто пару гребаных кобелей!

Телефон щелкнул, соединяясь.

– Тио? – проговорил Малкэй тихо, но так, чтобы расслышал Хавьер. – Это Малкэй.

Хавьер застыл в дверях настолько внезапно, что ему в спину уткнулся Карлос.

– У нас проблемы с принятием груза, – глядя на Хавьера, продолжал Малкэй. – Самолет так и не показался. Мы ничего не получили. И не встретили вашего сына.

13

Соломон быстро шел по тротуару, держась в тени, чувствуя босыми ступнями теплые вытертые доски. Оглядываться ни к чему: будет слышно, если кто-то пойдет следом.

Пытаясь успокоиться, Соломон несколько раз глубоко вдохнул, и в ноздри вторглись все окрестные городские запахи: пыль, краска, битум, гниение. Все же освобождение из «скорой» – трясущейся, нагоняющей тошноту коробки – помогло обрести равновесие.

Но отчего же Соломон Крид так ненавидит заключение и так жаждет свободы? Может, он сидел в тюрьме, хоть это и не значится в НЦКИ? Не исключено, что его лишили свободы, не заключая в тюрьму.

Церковь сияла, словно освещенная изнутри, возвышаясь над всеми окрестными строениями: ратушей, музеем и величественным особняком, проглядывавшим сквозь ширму из жакаранд. Как и церковь, здание было крыто медью и выглядело столь же старым. Похоже, их построили одновременно. Остальные здания по обе стороны улицы смотрелись вариациями в том же стиле. В сувенирных лавках продавалось одно и то же: плывущая в заполненных жидкостью шарах взвесь золотых и медных хлопьев, карты с надписью угловатыми старомодными буквами: «Утраченное сокровище Кэссиди», футболки с названием города таким же шрифтом, и в каждой витрине – стопки мемуаров Джека Кэссиди.

Соломон вытащил из кармана свой экземпляр и с нетерпением принялся листать, отыскивая то, что могло бы разбудить память. Но, кроме дарственной надписи, нашел лишь единственный подчеркнутый абзац в самом конце:

Я всегда полагал, что в книге содержится указание, способное привести меня к богатству, но к тому времени, как я отыскал его и понял его смысл, стало уже слишком поздно. И потому я решил унести секрет сокровища в могилу.

Секреты, сокровища. Неинтересно. Соломон снова взглянул на дарственную надпись, написанную аккуратным гладким почерком, широким пером. Старомодный, официальный почерк. Соломон его не узнал. Текст книги начинался со слов:

Полагаю, на каждом нашедшем большое сокровище лежит проклятие: остаток жизни беспрерывно рассказывать о том, как же найдено сокровище.

Он читал на ходу, проникаясь судьбой Джека Кэссиди все больше от страницы к странице. Воображение заполнилось лицами и ужасами, встреченными Джеком Кэссиди во время его одиссеи по пустыне. В мемуарах было всего девяносто страниц. Соломон дочитал еще на полпути к церкви. Но зачем Джеймс Коронадо подарил эту книгу? Хотя, возможно, он и не дарил. А вдруг читающий ее сейчас – вовсе не Соломон Крид? Впрочем, он откуда-то знал, что имя настоящее. Оно подходило. Как и пиджак, на котором оно было вышито.

Соломон сунул книгу в карман и снова посмотрел на этикетку с надписью по-французски: «Этот костюм сделан на добрую память мистеру Соломону Криду».

Этот костюм…

Но почему остался лишь пиджак? Где туфли? И черт возьми, откуда умение читать по-французски? И умение читать с такой скоростью по-английски?

– Я Соломон Крид, – проговорил он по-французски.

Речь звучит удобно и уютно, выговор гладкий, густоватый, вязкий – южный диалект, а не северный, парижский.

Южнофранцузский! Откуда это знание? Как можно говорить по-французски, к тому же точно определить выговор, но не помнить, как его выучил, как говорил на нем, когда был во Франции? И был ли там вообще? Насколько же Соломон Крид потерял себя?

Мелкими буквами на краю этикетки значилось: «Fabriqué 13, Rue Obscure, Cordes-sur-Ciel, Tarn». Тарн. Озерный край. Юго-западная Франция, страна катаров. Департамент образован в 1790-м, после Великой французской революции. Столица – Альби, родина Тулуз-Лотрека. Там чудесный средневековый собор, он больше, чем церковь, к которой сейчас шел Соломон. Причем построенный из кирпича, а не из камня.

Соломон ударил себя по виску, чтобы унять шум в голове.

– Заткнись! – произнес он вслух, понимая, насколько безумным выглядит сейчас со стороны.

Он осмотрелся – никого. А может, это и в самом деле безумие и он – одержимый иллюзиями псих с вывихнутым рассудком? Столько знаний, текущих беспорядочным мощным потоком, и все бесполезны.

– Я безумец, – сказал себе Соломон, словно признание болезни было первым шагом к ее излечению.

Он повторил сказанное, затем проговорил те же слова на французском, русском, немецком, испанском, арабском. Снова ударил себя по голове, уже сильнее, в отчаянной попытке прекратить шум или заставить хаос выдать что-нибудь полезное. Нужно профильтровать поток, сфокусироваться на конкретном. На том, что поможет вспомнить свою личность, на связывающем с забытым прошлым: на костюме, книге, нательном кресте. На материальных, реальных предметах, в которых не сомневаешься.

Соломон дошел до конца дощатого тротуара, шагнул из тени на колючий зной. Вблизи церковь впечатляла еще сильнее, шпиль заставлял взгляд устремляться к небу. Казалось, это величие шептало тихо и властно:

– Знай свое место! Знай, что ты – ничтожен, а Бог – всемогущ.

Рядом с дорожкой, ведущей к церкви, торчал большой, вкопанный в землю указатель с надписью буквами медного цвета: «ЦЕРКОВЬ УТЕРЯННЫХ ЗАПОВЕДЕЙ» – отсылка к тому, что Соломон прочел в мемуарах.

Он двинулся дальше. Сбоку от дорожки находился фонтан с расколотым посередине камнем и меткой, указывающей, откуда текла вода. В мемуарах описывалось, как вода потекла прямо из треснувшего валуна, – чудо среди пустыни, в чью память и воздвигнут фонтан. Тот, похоже, уже не работал. Соломон приблизился к двери и прочел вырезанные в камне над нею слова – первую из утерянных заповедей, в честь которых была построена церковь:

I

Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя

других богов пред лицем Моим.

Надпись напомнила Соломону указатель с предупреждением «Никакого оружия» у старого салуна на окраине города. Там – никаких пистолетов, здесь – никакой другой веры. Римская единица над заповедью… хм, а вдруг выжженная на плече метка – не буква, а цифра? Хотя ожог на плече может оказаться ни тем ни другим, а церковь – не принести никаких ответов.

– Зайдем – посмотрим, – прошептал Соломон и шагнул в тенистую прохладу за дверью.

И увидел самую странную церковь из всех, какие случалось посетить.

14

Кэссиди сидел за обширным дубовым столом, уставившись на Моргана и приоткрыв рот. Мэр чувствовал себя как тогда, когда доктор рассказал про неудачу с лечением рака у Стеллы и что жить ей осталось считаные недели. Из комнаты словно высосали кислород, и было нечем дышать.

– Рамон, – повторил мэр произнесенное Морганом имя.

– Да, Рамон Альварадо, сын Тио.

– Но… но что он… то есть почему он был в этом самолете?

– Какие-то проблемы к югу от границы, – пожав плечами, ответил шеф полиции. – Сыну потребовалось срочно убраться из Мексики. О деталях я не спрашивал.

Кэссиди посмотрел в высокое окно кабинета, на шеренгу жакаранд за изгородью, окружавшей церковь. Над крышей церкви виднелся дым от пожара в пустыне. Он казался самой главной неприятностью до тех пор, пока Морган не рассказал о причине пожара. Да уж, огонь по сравнению с ней – мелочь.

– Но почему ты мне не сказал?

– Посчитал, что тебе не нужно это знать, – ответил коп.

– Ты посчитал… но это же… это же сын Тио! И тебе не показалось, что такое нужно со мной обговорить?

– Все произошло очень быстро. Мне позвонили. Я принял решение.

– Ты принял решение. Понятно.

– А у меня был выбор? – спросил Морган. – Когда кто-то вроде Тио звонит и просит об одолжении, он на самом деле не просит. А что бы сделал ты? Сказал бы: сын в беде – это плохо, мы сочувствуем, но ничем не можем помочь? Не надо меня обвинять. Не я разбил чертов самолет.

Кэссиди встал и принялся ходить по комнате.

– Нужно сделать все для ускорения расследования, – заключил он. – Нужно доказать, что произошел несчастный случай.

– А если окажется, что это вовсе не случай?

Мэр посмотрел на копа так, будто тот предположил, что Земля – плоская:

– Какие сомнения? Конечно же несчастный случай.

Морган вынул из кармана телефон и вышел на середину комнаты:

– Когда я приехал к месту крушения, я чуть не сбил вот этого парня.

Он показал мэру телефон.

Кэссиди взял со стола очки для чтения, присмотрелся, разглядывая картинку на экране. Фото было сделано из машины, воздух снаружи заполняла пыль, размывшая изображение, но человек в центре получился хорошо. Казалось, он сиял в солнечном свете, глядя на что-то, оставшееся за пределами фотографии.

– Кто это? – спросил мэр.

– Он сказал, что не помнит. На этикетке пиджака написано, что Соломон Крид.

Коп мазнул пальцем по экрану – изображение сменилось.

– У него вот это на плече.

Кэссиди посмотрел на ярко-красный ожог, затем, вопросительно, на копа.

– По мне, похоже на памятную метку, – объяснил шеф полиции. – Наемные убийцы из картелей делают такое, когда хотят показать, что уложили кого-то важного. Обычно метят татуировками, но иногда режут себя или выжигают, как здесь.

Поняв, к чему клонит полицейский, Кэссиди снова посмотрел на фото:

– Думаешь, этот парень…

– Сбил самолет? Возможно. К примеру, запустил ракету, угодил под взрывную волну, ударился головой и не помнит, кто он. Или напротив, прекрасно помнит, но просто не говорит. К югу от границы картели нанимают для грязной работы очень странных типов. Нам, гринго, такие и во сне не снились. Там и альбиносы запросто могут быть киллерами. К тому же у мексиканцев суеверия насчет альбиносов. Правда, у них везде суеверия. В общем, они думают, что белая кожа означает благословение Божье, особую силу или что-то подобное. Но это не важно. А важно то, что парень мог, в принципе, сбить самолет. Альбинос был там, бежал прочь от места аварии и даже сказал, что пожар – из-за него. Плюс метка на руке. Все – косвенные улики, но нам же не в суд их нести. Нужно, чтобы на них купился Тио. Кто-то должен заплатить за смерть его сына. «Платить» – не значит предложить деньги и соболезнования, надеясь, что все обойдется. За кровь платят кровью. Ее и нужно отдать Тио. Мы отдадим ему Соломона Крида.

Кэссиди мазнул пальцем по экрану и уставился на человека, стоящего посреди дороги, затем покачал головой и вернул телефон хозяину:

– Думаю, стоит сперва поговорить, попробовать отыскать дипломатическое решение, до того… в общем, перед тем как приносить ему в жертву людей. Мы даже не знаем, кто этот парень. Ты искал его по базам?

– В НЦКИ ничего нет.

– Это доказывает лишь то, что он не преступник. А как в базах пропавших? В базах страховых компаний, в каталоге выданных прав?

– Какой смысл? – спросил Морган.

– Смысл в том, что мы говорим о человеческой жизни.

– Неправильно. Смысл в том, что мы говорим сразу о нескольких человеческих жизнях, включая твою и мою. Мы говорим о выживании этого города. Я не хочу знать, кто этот парень. Мне не нужно знать. Я скажу тебе кое-что еще: у этого парня в кармане лежала книжка Кэссиди с дарственной надписью Соломону Криду от Джима Коронадо.

Мэр похолодел:

– Думаешь, он знал Джима?

– Он сказал, что не может вспомнить. Но когда я спросил о книге, он ответил, что, мол, чувствует, будто явился сюда из-за Джима. Ради его спасения.

– Господи! Так и сказал?

– Спросил, как Джим умер и можно ли поговорить с Холли, – ответил Морган, кивая. – В общем, как ни крути, этот парень для нас – потенциальная проблема. Хотя, может, как раз не проблема, а выход. Как я понимаю, Тио рано или поздно узнает про этого типа, а значит он труп, приложим мы к тому руки или нет. Так что, если мы его сдадим, зарекомендуем себя верными и преданными. И возможно, нам зачтется. И никаких волнений по поводу связи с Джимом и новых проблем из-за того.

От разговора Кэссиди сделалось не по себе. Он посмотрел на суровое лицо предка на портрете. Мэр всегда чувствовал, что преподобный Джек глядит на него с презрением, видя, каким вышел далекий потомок и как он управляет городом, построенным великим предком. Да, в последние несколько лет бывали беды, и немалые, но такой – никогда. Сейчас пришел апокалипсис, настоящий Армагеддон. Конец света.

Снаружи нахлынул вой сирены. На дороге у дома встала полицейская машина. Вертевшийся на крыше фонарь бросал синие и красные отблески на стенные панели.

– За мной приехали. – Морган направился к дверям.

– А где этот тип? Вы его задержали, чтобы допросить?

– Нет. Я посчитал, что лучше его никак не регистрировать – на случай, если ему придется «исчезнуть». Когда я его видел в последний раз, он направлялся к церкви.

Кэссиди глянул в окно на белый камень церкви за стеной:

– Позволь мне сперва поговорить с ним.

– И с какой стати тебе вдруг понадобилось говорить с ним?

– Если я собираюсь принести в жертву человека ради спасения моего города, я должен хотя бы посмотреть ему в глаза. И я пока еще считаю, что мы должны разобраться, случайным было крушение или нет.

Морган покачал головой, окинул взглядом комнату.

– Приятно, наверное, жить в мире, облицованном дубовыми панелями, где все играют по правилам, а все споры можно решить рукопожатием. Разговор с этим парнем не даст тебе ничего. Разве только создаст новые проблемы. Не стоит заводить дружбу с тем, кого собираешься казнить. А Тио трижды наплевать, случайна катастрофа или нет. Его сын умер. Кто-то должен заплатить. Кто-то – или что-то. Ты когда-нибудь слышал о местечке под названием Эль-Рей?

– Да. Немного.

– Это городишко в горах Дуранго. Там взяли власть местные бандитос, и он превратился в настоящую Шангри-Ла для уголовников, бегущих через границу на юг. Любой, кто привез достаточно денег, мог заплатить за покровительство и оставаться сколько влезет, зная, что никакой закон его не тронет. Также Эль-Рей – родной город Тио. Вернее, был родным городом. Его больше нет.

– А что случилось? – спросил мэр.

– Случился Тио. Я не знаю деталей, но, когда он был еще ребенком, произошла семейная трагедия, что-то скверное с его отцом и братом. Может, они перешли дорогу боссам или что-то еще. Как бы там ни было, Тио этого не забыл. И когда спустя много лет пришел к власти, то отомстил. Эль-Рей являлся штаб-квартирой прежних боссов, так что логично было бы захватить его и взять власть. Вместо этого Тио истребил все живое и выжег место дотла. Символический жест: долой старое, все начинаем заново. Плюс к тому чистая, незамутненная месть, старомодная вендетта, кровь за кровь. Как я слышал, Тио убивал сам. Он показал всему миру, что случится с теми, кто повредит ему или его семье.

Морган указал на дым, поднимающийся за церковью:

– А сын Тио только что умер рядом с нашим аэродромом. Так что подумай о моих словах, когда будешь говорить с белобрысым парнем. Если понадоблюсь – я на служебной линии.

Ничего не прибавив, Морган открыл дверь и вышел.

15

Соломон остановился за дверью церкви, позволяя глазам, привыкшим к ослепительному солнцу, приспособиться к сумраку. Из огромных витражных окон в темноту зала лился мягкий свет, плескал цветом на то, что поначалу казалось сборищем древнего мусора. Слева от двери, за скульптурой лошади и манекеном в одежде девятнадцатого века, громоздился полноразмерный фургон. Напротив, в правом углу, красовался настоящий действующий промывочный лоток для добычи золота. По нему струйкой бежала вода. Звук походил на тот, когда протекает крыша. Вокруг под надписью: «Инструменты искателей сокровищ» – стояло несколько промывочных сит. Были там кайла, фальшивые динамитные шашки, мельницы для руды, тускло освещенные экспозиционные шкафы, где под стеклом лежали образцы медной руды, золотых чешуек, серебряных жил в кварце и даже снабженные этикетками личные вещи: очки для чтения, ручки, перчатки. На отдельном столе располагалась масштабная модель, демонстрировавшая, как выглядел город Искупление век с лишним назад. А прямо в центре этой странной диорамы находился обращенный к двери пюпитр, так что любой входящий поневоле бросал взгляд на раскрытую потрепанную Библию.

Чувствуя ступнями холод каменных плит, Соломон направился к ней. Из переплета торчали остатки потерянной страницы. Грубый неровный край – словно страницу выдрали одним рывком. Вырванная страница была из Книги Исхода, главы двадцатая и двадцать первая, рассказывавшие о том, как Моисей принес с горы десять заповедей на каменных скрижалях.

– Церковь утерянных заповедей, – пробормотал Соломон и двинулся дальше, к центру церкви, вдыхая местные ароматы: пыль, лак, свечной воск, медь, плесень.

Заповеди были повсюду: врезаны в каменные завитки, в деревянные спинки скамеек, выложены на полу медными буквами и даже витражными стеклами – словно бы потерявший страницу Библии изо всех сил старался возместить урон книге, построив огромную церковь. Впереди высился алтарь с большим медным крестом на каменной плите. Подойдя ближе, Соломон всмотрелся, отыскивая в изгибающихся линиях и торчащих поперечинах – таких же, как и у его нательного креста, – нечто, способное пробудить память. Но был ли он здесь раньше, стоял ли у этого креста, вспомнить Соломон так и не смог, и вместо надежды в душу хлынуло отчаяние.

У алтаря церковь казалась мрачнее. Приблизившись, Соломон понял отчего. Каменную кладку, в других частях церкви белую, здесь покрывали темные фрески, изображавшие ночь в пустыне, заполненной кошмарными существами: сгорбленными мужчинами, ссохшимися до скелета женщинами, детьми с черными пустыми глазницами, в драных лохмотьях. Некоторые ехали на истощенных лошадях с торчащими, обтянутыми сохлой шкурой ребрами, с такими же ввалившимися глазами, как у их наездников. А под землей, вылезая из огромной огненной прорвы, кишели демоны с зубастыми жадными пастями и вздымавшими пыль кожаными крыльями. Демоны тянули когтистые лапы сквозь трещины в иссохшей земле. Те, кому удалось схватить ногу либо руку жертвы, тащили несчастных в огонь. А перепуганные люди в отчаянии глядели на далекий свет нарисованных небес. И что-то еще двигалось сквозь тени – бледный призрачный силуэт, шагающий по рисунку к Соломону. Его собственное отражение в большом зеркале, расположенном таким образом, что любой посмотревший на фреску становился ее частью. С одной стороны зеркала был нарисован ангел, с другой – демон. Оба пристально глядели на того, кто останавливался под фреской.

Соломон приблизился настолько, что его отражение заполнило зеркало, и всмотрелся в свое лицо. Он впервые видел себя так детально, но казалось, что перед ним чужой. Ничего знакомого ни в серых глазах, ни в длинном тонком носе, ни во впалых щеках под острыми скулами. В зеркале – неизвестный.

– Кто ты? – спросил Соломон.

Словно в ответ, по церкви раскатился громкий стук. За занавесом, скрывавшим ризницу, послышались шаги. Когда занавес раздвинулся, Соломон повернулся – и оказался лицом к лицу с современной версией Джека Кэссиди. Секунду они молча смотрели друг другу в глаза. На лице мэра промелькнула смесь любопытства и подозрительности. Он окинул гостя внимательным взглядом с головы до босых ног, которым уделил особое внимание; наконец приблизился и протянул руку:

– Вы, должно быть, мистер Крид?

Соломон пожал руку, вдохнул исходящий от Кэссиди химический запах, и в мозгу снова точно открылась дверца. Нафталин. Используется в фейерверках, а также как домашнее средство от моли. Мэр пропах им. На нагрудном кармане пиджака – дырочка с разлохмаченными краями. Темный костюм. Для похорон.

– Вы только что похоронили Джеймса Коронадо, – резюмировал Соломон, и от звука этого имени в руке снова вспыхнула боль.

– Да, трагедия. А откуда вы его знали?

– Я пытаюсь вспомнить. – Соломон снова повернулся к фреске.

Несомненно, здесь что-то есть, какая-то причина, по которой нательный крест привел хозяина к своему большему собрату.

– Впечатляет, не правда ли? – произнес Кэссиди, подходя к стене и щелкая выключателем.

Разгоревшийся свет продемонстрировал фреску во всех ужасных, мрачных подробностях. На ней оказалось гораздо больше людей. Землю заполняли ссохшиеся тела и черные руки, почти неотличимые от нее, словно сделанные из нее и все еще ей принадлежащие. Лица персонажей выглядели настолько реалистично, будто их списали с конкретных людей. Если так, то что бы подумали эти люди, обнаружив себя увековеченными в образе проклятых среди гротескного пейзажа? Поток отверженных тек по пустыне. Глаза их были устремлены на недосягаемо далекие небеса. Соломон тоже посмотрел вверх и обнаружил то, что раньше скрывали тени: черные буквы на почти черном небе.

Каждый бежит геенны огненной,

Но лишь смотревшие в ее жар и соблюдавшие Господень закон,

Лишь спасавшие ближних превыше себя

Обрящут надежду спасенья от ада…

От этих слов ожог на плече вновь заполыхал болью, возвращая чувство, уже испытанное на дороге: Соломон Крид здесь не просто так. Есть причина и долг, который нужно исполнить.

Лишь спасавшие ближних превыше себя обрящут надежду спасенья от ада…

– Я здесь, чтобы спасти его, – пробормотал Соломон, потирая разболевшееся плечо.

– Кого?

– Джеймса Коронадо.

– Вы? Спасти? Но мы его только что похоронили…

– Я же не говорил, что задача легкая, – ответил Соломон, улыбаясь.

Оба повернулись, когда снаружи вдруг донесся громкий звук, – куда-то спешила «скорая». Соломон почуял сочащийся в двери дым.

Огонь.

Но лишь глядевшие в ее жар…

Сейчас весь город выехал, пытаясь защититься от надвигающегося ужаса. А большинство горожан знали Джеймса Коронадо. Возможно, с ними будет и вдова.

– Вы в порядке? – спросил мэр. – Вы кажетесь немного не в себе. Возможно, вам лучше в госпиталь, провериться?

Соломон снова посмотрел на свое отражение, зажатое между ангелом и демоном. Их нарисованные глаза будто вопрошали: «Со мной ты или с ним?»

«Выясним», – подумал Соломон, и в плече снова отозвалась боль.

Он покачал головой:

– Мне не нужно в больницу. Мне нужно вернуться к огню.

III

Да не будет у тебя других богов

пред лицем Моим.

Исход 20: 3

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

В форт Таксон я прибыл, почти издержав золото священника. К вечному моему стыду, нужда подтолкнула меня к попытке продать Библию странствующему проповеднику по имени Бэнкс. Но его оттолкнул размер книги. Бэнкс заявил, что если бы Господь хотел отдать Бэнксу эту книгу, то, несомненно, ниспослал бы ее в меньшем виде. Но зато проповедник рассказал мне об иезуитской миссии к югу от Таксона, где хорошая старая Библия может найти постоянное пристанище на добротном деревянном пюпитре, и никакому бедолаге либо мулу не придется более таскать ее на себе.

Я посчитал решение избавиться от книги плодом моей нищеты, но в действительности мною двигал страх. Я уже ощущал, насколько эта Библия завладела мной. Видения белой церкви и бледного Христа на кресте приходили ко мне уже и наяву. Я боялся обезуметь, как обезумел священник. Но я вижу сейчас, что все это было промыслом Божьим: и явившийся из Ирландии священник, оказавшийся на соседней койке, и переданная мне Библия, и золото, приведшее на запад, и нечаянный разговор с проповедником, указавшим путь, которым я пришел к иезуитской миссии и бледному Христу на сожженном кресте.

Спустя два часа после рассвета второго дня мы увидели, что в утреннее небо поднимается дым. Я присоединился к обозу, везущему на юг, в форт Хуачука, припасы для кавалерии. Дорога вела через торговую факторию, где и находилась иезуитская миссия. Запах ее жителей мы учуяли задолго до того, как увидели их, несчастных, грубо и жестоко препровожденных к Господу остриями стрел и отточенными лезвиями дикарских ножей. Фактория превратилась в ад. Дымящиеся балки крыш торчали из горящих домов, словно ребра. А перед грудой догорающих досок, бывших когда-то зданием миссии, стоял большой пылающий крест. Поначалу я подумал, что крест и распятый на нем слишком велики для скромной церквушки. И, лишь приблизившись, понял: на кресте горел человек.

Он превратился в гротескный факел, утратив все черты. В агонии он запрокинул голову, изо рта вырывалось пламя, словно крики стали огнем.

Старший офицер, капитан Смит, приказал накинуть на крест веревку, свалить его и оттащить подальше. Но никакая веревка никогда не вытащит образ того пылающего человека из моей памяти. Я пробормотал молитву, препоручая бессмертную душу несчастного Богу, в чьем лоне она вовеки пребудет в мире, спасенная от демонов, устроивших нечистую забаву. А когда я дочитал молитву, то услышал произнесенное шепотом «аминь» от всех вокруг. Я понял: мои неприкаянные спутники, обычно столь дерзкие и презирающие Господа, когда от жестокости мира их заслоняет тепло костра либо жидкости в бутылке, осознали, насколько же ценны Его любовь и благость, когда узрели жуткое обличье Его гнева.

Мы взялись забрасывать землей руины церкви, а я, работая, размышлял над тем, отчего же всемогущий милостивый Бог позволил столь чудовищному произволу случиться с Его верными слугами и домом моления Ему. Я не мог понять смысл произошедшего зла. А вдруг оно значило, что в битве между Богом и дьяволом победил дьявол? И лишь тогда, в бездонных глубинах моего сомнения, Христос явился ко мне, восстав из руин церкви своего Отца, дабы указать мне истину и путь.

Сначала я увидел Его лицо, сияющее белизной среди серого пепла. Он глядел на меня с таким отчаянием и болью, что я отшатнулся, отступил назад, и мой сапог захрустел обугленными остатками потолочной балки. Та приподнялась, и я увидел Его целиком – фигуру из чистого белого мрамора, закрепленную на кресте из твердого дерева, обожженного, но не уничтоженного пламенем.

Судя по месту распятия среди руин, оно висело над алтарем. Я представил, как Христос глядел со скорбью на то, как огонь пожирает дом Его Отца. Спасение креста из пожара было чудом, чудом же я отыскал его среди пепла, и я вспомнил слова обезумевшего священника, сунувшего Библию в мои руки и передавшего миссию мне:

Неси Его слово в пустыню. Ибо, неся Его слово, ты несешь и Его. Он защитит тебя и приведет к невообразимым богатствам.

И вот я узрел Его.

Я шагнул в дымящиеся руины и взял бледного Христа в руки. Его крест стал моим, и моя ноша разделилась с Ним. Я ощущал жар, который еще держало твердое дерево, и это было словно Его любовь, проникающая в мое существо, и я понял, зачем Бог позволил язычникам умертвить добрых христиан и сжечь Его дом.

Это было ради меня.

Он показывал мне простым и ясным образом, чтобы могла понять простая душа вроде моей: моя церковь должна быть крепче этой. Чтобы выстоять среди зла, царившего в дикой пустой глуши, церковь должна быть как бледный Христос, не затронутый свирепыми орудиями зла, уничтожившего все вокруг.

Моя церковь должна быть каменной.

16

– Он сказал, что нам нужно оставаться здесь?

– Так он и сказал, – ответил Малкэй, стоя у окна мотеля с мобильником в руке и глядя из-за серой занавески на стоянку.

За спиной Малкэя топтался по ковру Хавьер, выбивая пыль и запах плесени.

– Что, и ничего больше?

– Он еще многое сказал, но главное: мы должны оставаться здесь и ждать, пока он позвонит.

Хавьер потряс головой и продолжил топтаться. За последние двадцать с небольшим минут он несколько раз наведывался в туалет. Смыл Хавьер лишь один раз. То есть либо у парня скверно с гигиеной, либо он занимался чем-то другим. Масленый, лихорадочный блеск в его глазах ясно указывал на то, чем именно.

– Думаешь, Папа знает, где мы торчим? – спросил Хавьер, дергая пальцами, будто пытаясь стряхнуть присохшую жвачку.

– Возможно.

– Что за хрень? Возможно? Он или знает, или нет.

Освещал комнату лишь экран чуть слышно бормотавшего телевизора, показывавшего местные новости. Карлос сидел на краешке кровати и глядел на мигающий экран, словно загипнотизированный им. Карлос сделался таким с момента, как вошел и услышал слова Папы Тио. Малкэй видел такой взгляд несколько раз. Один раз – в камере тюрьмы неподалеку от Чикаго, когда еще носил форму, а в Иллинойсе – пока не отменили смертную казнь. Пару раз он сам был причиной такого взгляда – выражения отрешенности, полной готовности встретить все, что уготовила судьба. Так кролик глядит в фары наезжающего автомобиля, когда уже нет времени убежать.

– У кого-нибудь из вас есть мобильный? – спросил Малкэй.

– У меня есть, – ответил Хавьер таким тоном, будто его спросили, есть ли у него в штанах член.

Он вытащил «Блэкберри» в корпусе, инкрустированном золотом и хрусталем, повернул экран к Малкэю:

– Слышь, ублюдок, а я его выключил. Я ж не дурак.

– Молодец. А кто платит за телефон?

– Какого хрена? Какое это имеет отношение?

– Если Тио оплачивает телефон, он может отследить его даже выключенный. Тио платит за телефон?

Хавьер не ответил. Его молчание сказало само за себя.

– Значит, он знает, где мы, – резюмировал Малкэй.

Затем он отвернулся и, сощурившись от яркого света, выглянул в окно. За зданием администрации виднелись пробегающие по шоссе машины.

Малкэй проверил телефон, убеждаясь в том, что «Скайп» еще работает. Тио сказал, что свяжется кое с кем, а затем позвонит, но Малкэй не потому проверял телефон. Отец так и не позвонил.

– Эй, пендехо, а чего это твой телефон еще включен?

Малкэй смотрел наружу, чувствуя, как дневной жар лезет сквозь стекло, а старенький кондиционер легко и прохладно дышит в ноги.

– Эй, ублюдок, я задал тебе вопрос!

Малкэй глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Если спустя несколько минут придется убить Хавьера – что вполне вероятно, – это будет единственным светлым событием исключительно гнусного дня.

– Папа Тио не платит за мой телефон, – ответил Малкэй. – А потому Папа Тио не знает номера и названия сети, а звоню я ему по «Скайпу», так что для выслеживания звонка требуется несколько часов, а меня здесь не будет уже через два часа. Но главная причина, по которой я не выключаю телефон, – то, что Папа Тио пообещал позвонить мне по «Скайпу». И если я отключу телефон, Папа Тио не сможет позвонить мне по «Скайпу». А если он не сможет позвонить, то может сделаться очень подозрительным и послать парней, чтобы выяснить, отчего я выключил телефон. А Папа Тио в точности знает, где меня искать, потому что ты жмешься сам платить за телефон. Эй, ублюдок, я ответил на твой вопрос?

– О дерьмо! Какое дерьмо! – пролепетал Карлос, вставая и указывая на телевизор.

Экран заполнили подрагивающие кадры съемок с чего-то летящего. Внизу красовалось: «ЭКСТРЕННЫЕ НОВОСТИ! Упавший самолет произвел большой пожар у Искупления, Аризона».

– Где пульт?!! – заорал Хавьер, остановившись и уставившись в телевизор. – Где это гребаный пульт?

– Да здесь, – откликнулся Карлос, показывая, где именно.

– Громче! – гаркнул Хавьер, тыча пальцем в экран.

Карлос нажал кнопку на пульте, и помещение заполнил суровый голос диктора. Малкэй увидел искореженные обломки самолета, горящее топливо и горящую пустыню вокруг. Диктор вещал:

– …Полагают, что это был антикварный авиалайнер… по дороге в аэропорт-музей за Искуплением…

Не так оно должно было случиться. Крушение не входило ни в какие планы. Скорее всего, несчастный случай. Старый самолет. А они наверняка же ломаются чаще, чем новые. Однако Папа Тио не верит в несчастные случаи. И в совпадения. И в извинения. Если что-то пошло не так, тому всегда есть причина, и всегда есть тот, кто заплатит.

А Тио еще не позвонил.

Отец тоже.

Малкэй вернулся к наблюдению за дорогой – медленно текущей рекой металла и стекла – и позавидовал спокойным тихим жизням тех, кого защищал и вез этот металл и стекло. Здорово было бы стать одним из них, ускользнуть отсюда… Но такому не бывать. Малкэй понял это, увидев, как с дороги свернул джип и направился к мотелю. Большой «гранд-чероки» с черными тонированными стеклами. Точно такой же привез сюда Малкэя. Джип притормозил у здания администрации, но двое парней из джипа выходить не стали. Они осматривали припаркованные машины в поисках кого-то.

Его, Малкэя.

17

Вел Кэссиди. Соломон сидел рядом, опустив боковое стекло, чтобы ощущать на лице ветер. Машина была старая, с кожаными сиденьями, просторная, с хромированной отделкой.

«Линкольн-Континентал-V», – услужливо подсказала память.

Лучше, чем «скорая». От кожаных сидений и обитых кожей дверей меньше ощущения искусственности, но все равно не по душе.

– Не могли бы вы закрыть окно? – осведомился мэр. – Кондиционер не очень хорошо работает при открытом окне.

Соломон нажал кнопку, стекло поднялось. Он думал о церкви, об алтарном кресте, написанных на стене словах – и все это вокруг отраженного образа самого себя, незнакомца в зеркале, большой тайны в центре мироздания. Странная церковь. Может, оттого он и чувствовал некое родство с нею. Прежде всего, она слишком велика для города таких размеров. Построена словно с целью заявить о чем-то огромном. А может, в качестве компенсации за нечто. Внутри тоже крайне необычна: фрески больше напоминают соборы европейского Средневековья, чем церкви старого Запада. И необычная коллекция музейных экспонатов, загромождающих вход, – будто хотели что-то доделать и исправить.

– Зачем устраивать выставку шахтерских инструментов в церкви? – подумал Соломон вслух, скребнув пальцами ног по коврику: снова начало давить ощущение несвободы.

– Туристы, – выговорил мэр, словно выругался. – С год назад мы перенесли часть выставки из музея в церковь, чтобы привлечь людей. Народ сейчас куда больше интересуется сокровищами, чем Богом. Печально, да?

Соломон кивнул и схватился за сиденье, пытаясь унять подступающую тошноту.

– Много кто говорил, мол, нехорошо это, не для того церкви делаются. Люди охотно пользуются субсидиями от фондов, только никто не хочет думать, откуда приходят деньги. Вот она, радость жизни мэра: все неприятности валят на тебя, а за хорошее благодарить и не думают. Как детки – родителей.

– У вас есть дети?

– Бог не дал. Как вы себя чувствуете? Похоже, вам не по себе.

– Я в порядке, – ответил Соломон. – Не люблю находиться в тесном пространстве.

Кэссиди глянул на него с опаской, точно побаивался, что пассажира вытошнит в ценный антикварный автомобиль.

– Если вам лучше с открытым окном – открывайте, – разрешил мэр.

– Спасибо!

Соломон снова опустил стекло, наслаждаясь бьющим в лицо ветром. Теперь тот пах дымом. И немудрено – впереди уже виднелась его стена, серая занавесь, отгородившая небо, тянувшаяся вверх тонкими пальцами. Перед нею – россыпь крошечных машин и людских силуэтов.

– Но лишь прошедшие огонь обретут надежду на спасенье от ада, – пробормотал Соломон.

– Вы знаете, кто это написал? – осведомился мэр.

Соломон поискал в памяти и с изумлением обнаружил, что не знает. Перегруженная знаниями память слишком легко отдавала их, и потому, странным образом, Соломон очень ценил знания, достающиеся с трудом.

– Нет, – ответил он. – Не знаю.

– Джек Кэссиди. Он спроектировал церковь, и он же нарисовал фрески. Как говорится, человек Ренессанса. Мог заниматься чем угодно. Был и шахтером, и бизнесменом, и архитектором, и художником, и писателем. Про что только ни подумаешь, он все мог. Мастер на все руки. Неплохо для человека, который учился на слесаря.

– Мне кажется, он много страдал и мучился. И не находил покоя.

– Ну, может быть… хм, а почему вы так решили? – спросил мэр.

– Фигуры на фреске. Черные слова на темном беспросветном небе. Ад, нарисованный таким огромным и страшным, и такое далекое, маленькое небо.

– Я бы сказал, он был человеком со сложностями. Очень серьезный человек. Вам стоило бы прочесть его книгу.

– Я уже прочел. – Соломон достал из кармана книгу и повертел ее в руках.

Затем открыл на странице посвящения и при виде имени Джеймса Коронадо ощутил знакомый укол боли в плече.

– А Джеймс Коронадо… он тоже был человеком со сложностями?

– Да нет, я б так не сказал. Прямой был парень, откровенный.

– С проблемами? – спросил Соломон.

– Нет.

– Вы уверены?

– Его здесь очень любили.

– Я спрашивал не про то. Его смерть… с ней что-то неясное?

– Нет! – ответил Кэссиди слишком уж быстро и резко, но затем взял себя в руки. – Послушайте, я не знаю, что вам взбрело в голову насчет спасения Джима Коронадо. Его уже нет. Он умер. Несчастный случай. Ужасная беда. Он ехал ночью и разбился на машине. Вот и все. Нет смысла копаться в грязи, выискивая то, чего нет. Вы только сделаете больно людям, которые и так мучаются.

Он говорил так, будто хотел закрыть тему раз и навсегда. Соломон решил не настаивать. Мэр явно не хочет подобных разговоров, и вряд ли из него удастся хоть что-то вытянуть. Нужно поговорить с вдовой Джеймса. Обязательно. Не исключено, что она сейчас вместе со всеми на окраине города, пытается спасти его от огня.

Машина свернула и покатила вниз, огибая город. Впереди огонь будто объял весь мир. Дым поднимался так высоко, что заслонял солнце; языки пламени у подножия дымной стены корчились и взлетали – а стена все приближалась. Пожарные команды расположились в полумиле от города и примерно на таком же расстоянии от огня. Они выстроились в линию, форма запылена почти до неразличимости. Пожарные работали граблями и лопатами, убирая все, что могло бы дать пищу огню. Слева от дороги, вспахивая землю, будто заводная игрушка, полз трактор. Он направлялся к бетонной канализационной канаве, прорезавшей землю прямой линией до самых гор. Справа грейдер, приспособленный лишь для ровных площадок, мучительно продвигался среди бугров и рытвин к безжизненным кучам белесой щебенки, окружавшим высокую тонкую башню подъемника. Шахты и канава являлись неплохой защитой, но между ними было где-то с милю ровной пустыни, полной засохшей растительности. И на эту милю – всего две машины и сотня человек против огненной бури.

– Вам нужно приказать им уходить, – посоветовал Соломон.

– Ба, будет пустая трата слов, – отозвался мэр. – Народ здесь упрямый. Большинство скорее сгорит, чем оставит свой город.

– В таком случае их желание может исполниться.

Они съехали с трассы и припарковались в ряду легковушек и джипов. Не успел Кэссиди выключить мотор, как Соломон уже шагнул наружу, чтобы поскорее коснуться ногами земли. Словно приветствуя, с ревом налетел ветер, неся гарь.

– Мистер Крид, я очень признателен за ваше желание помочь. Да, очень, – проговорил мэр, выбираясь из машины и водружая на голову стетсоновскую шляпу. – Но если вы хотите вместе с нами бороться против пожара, так вам лучше одеть что-нибудь на ноги.

Он указал на пикап рядом со «скорой», вокруг которой суетилось множество людей.

– Видите парня в зеленой рубашке? Это Билли Уокер. Скажите ему, что вас послал я, и спросите, нет ли у него лишней пары рабочих ботинок. А как обуетесь, идите к пожарным. Простите, что больше не могу оставаться с вами, – мне нужно спасать город. Люди ожидают, что я буду командовать.

Он пошел прочь, направляясь туда, где подле прицепа стоял Морган. На прицепе громоздился криво закрепленный, помятый джип.

Из пустыни донеслись крики. Кто-то работающий на противопожарной полосе указывал на небо, где выравнивался и разворачивался на второй заход желтый пожарный самолет. Он вышел на позицию, и небо за ним покраснело, будто крылья рассекли небесную плоть и заставили ее кровоточить. Ярко-алое облако, расползаясь, упало на пустыню. За самолетом истончился и угас красный след. Красная линия протянулась всего на четверть приближающегося фронта с одной стороны дороги, а воздух вокруг Соломона уже потемнел от пепла. Сажа валилась черным снегом. Соломон вытянул руку и поймал на ладонь черный лепесток, растер его пальцами. Чуть теплый. Весь жар выдуло ветром. Но когда огонь подберется к распаханной полосе, пепел будет куда жарче. Возможно, еще будет тлеть – и полетит на сухую траву за спиной. Скоро за полосой возникнут очаги огня, и, если хоть один распространится, пожар пересечет тонкую линию, прочерченную людьми в песке. Они неправильно выбрали место, тратя время и силы на бессмысленную работу. Если они останутся здесь, город сгорит вместе с жителями. И что тогда делать Соломону Криду? Какие ответы можно отыскать среди углей?

Ветер заревел снова, терзая подступающее пламя, вздымая оранжево-красные колонны, и Соломону показалось, что огонь вынюхивает его, ищет. Соломон направился к «скорой», в манящую тень от указателя, приветствующего въезжающих в город.

Парень в зеленой рубашке помогал устанавливать вокруг «скорой» полевой госпиталь. Мужчины и женщины в зеленых халатах и белых резиновых сапогах привязывали, расставляли, проверяли списки, несли коробки с припасами, заполняли передвижные шкафчики бинтами и пакетами. Соломон узнал Глорию. Она распаковывала ящики с гелевыми пластырями и инъекционными системами FAST-1.

– Билл Уокер, – окликнул Соломон, и парень в зеленой рубашке обернулся. – Меня послал к вам мэр Кэссиди.

Парень смерил незнакомца взглядом, задержав его на босых ногах:

– Ага, сдается мне, дело в паре ботинок?

– Представьте себе, нет. Я надеялся на шляпу.

Уокер покачал головой и заковылял к грузовичку.

Ветер налетел снова, ударил так сильно, что закачался указатель, хлестнул по лицу дымной вонью. И было в нем что-то еще – знакомое и зловещее.

Подошла Глория:

– Мистер Крид, вы сейчас чувствуете себя нормально?

– Да, – ответил он, принюхиваясь. – Насколько вы готовы с госпиталем?

Глория окинула взглядом суету вокруг:

– Настолько, насколько вообще возможно для нас.

– Хорошо. Полагаю, скоро у вас появится занятие.

Издалека, из пустыни, донесся звук сирены. Радио в «скорой» затрещало и ожило.

– Пациент! – проговорил голос – такой напряженный и суровый, что все вокруг притихли. – Грейдер попал в выброс огня. Водителя сильно обожгло. Мы везем его к вам.

18

Малкэй не спускал с джипа глаз.

Солнце отражается от темных стекол. Черт, сидящих внутри не разобрать – просто два силуэта. Не видно, есть ли кто на заднем сиденье. Там могут уместиться двое или трое. Но вряд ли их там столько. Скорее всего, двое пойдут работать, один останется в машине, чтобы укатить сразу по завершении. Наверное, сейчас гости говорят по телефону с теми кто их послал. Малкэй хорошо представлял, кто это может быть.

Сидящие в машине глядели на припаркованный джип. Интересно, они заметили движение занавески? Может, лучше выключить кондиционер? Но тогда заведется Хавьер, а ему лучше не знать о том, что происходит снаружи. Запаникует, устроит пальбу, и получится осажденная крепость размером с мотельный номер. Тупик и гибель для всех.

Правая передняя дверца джипа открылась, наружу выскользнул коренастый крепкий мексиканец. Вокруг его левого глаза вилась татуировка в стиле Майка Тайсона. Направляясь к зданию мотеля, он по-боксерски шевелил шеей, будто готовясь к спаррингу. Несомненно, мексиканец хотел справиться насчет того, чей джип припаркован у блока «Г». Сейчас покажет фальшивое удостоверение ФБР или пограничной полиции. Клерк за стойкой – нелегал – зеленеет от страха при малейшем намеке на полицию. И исполнит все, что ему скажут, и все расскажет. Даже отдаст свой ключ, подходящий ко всем дверям мотеля.

Но произошло совсем не так. «Тайсон» быстро вышел, пряча что-то в пиджак, и Малкэй понял, что ошибся. Причем сильно. Никаких фальшивых удостоверений. В них нет нужды. При работающем телевизоре с такого расстояния выстрел не услышать. К тому же наверняка у боксера оружие с глушителем. Снасть убийцы.

«Тайсон» залез в джип и наклонился к водителю. Затем машина тронулась.

– Кому-нибудь нужен лед? – спросил Малкэй, непринужденно двинувшись к двери. – Пойду наберу ведро и поставлю на этот дрянной кондер. Может, станет чуть прохладнее. Кто знает, сколько нам еще торчать здесь!

Он положил ключи от машины на полку у двери – так, чтобы это увидел Хавьер.

– Ну да, лед, – выговорил тот, глядя на ключи, словно это было его собственной идеей.

Он выглядел взвинченным и напуганным. От скверных новостей по телевизору испарилась вся наглость. От наркотиков и страха лицо Хавьера нервно дергалось. Он знал, что троюродный дядя – или кем ему там приходился Тио – скидки на родную кровь не даст. Родне было легче делать карьеру в организации, но цена прокола оставалась такой же, как и для остальных.

– Поскорее давай, – велел он, словно был главным.

– Да я мигом, – ответил Малкэй, выглядывая через стекло в двери.

Увидев, как джип свернул направо за приемной и скрылся из виду, он шагнул навстречу хлынувшему жару и свету и быстро притворил за собой дверь.

Пришлось медленно пройти мимо окна, потому что Хавьер наверняка наблюдал. Его обостренная амфетаминами паранойя отреагировала бы на малейшие признаки спешки. Джипу требовалось где-то десять секунд, чтобы проехать восточную сторону комплекса и показаться из-за домов. Малкэй это разузнал заранее. Когда он в прошлый раз побывал здесь, то потратил полдня, засекая время, за которое седаны сворачивали с дороги и устало проползали по подъездам с односторонним движением.

Но парни в джипе оставили труп в приемной. Они уж поторопятся.

Будем считать – пять секунд.

Оставив окно за спиной, Малкэй побежал ровно и быстро; пригнувшись, проскочил мимо продающей лед машины в тени под лестницей, нащупывая в кармане второй набор ключей.

Четыре секунды.

На двухлетнем белом «шевроле-круз», припаркованном у оконечности блока, мигнули подфарники. Малкэй заранее оставил тут автомобиль на случай экстренного бегства – и на такой вот случай. Третья по популярности в Америке машина, выкрашенная в любимый цвет Малкэя, совершенно непримечательный, скучный, обыденный. Идеальный. Он глянул на блок «С», из-за которого должен вот-вот появиться джип.

Пока его не было.

Три секунды.

Вот и «шевроле». Малкэй протиснулся с правой стороны, рядом со слишком близко припаркованным «понтиаком».

Две секунды.

Малкэй схватился за ручку, приоткрыл дверцу и сквозь узкую щель протиснулся внутрь.

Одна.

Он плюхнулся на сиденье, захлопнул дверцу, потянулся вниз и с силой надавил рычаг.

Ноль.

Малкэй откинулся назад, опустил спинку кресла почти горизонтально и исчез из виду за мгновение до того, как из-за угла дальнего дома показалась черная тень «чероки».

Малкэй лежал, глубоко дыша, успокаиваясь, потея. «Шевроле» стоял на солнце почти весь день, набирая жар. Внутри было как в печи для пиццы.

Приблизился глубокий хрипловатый рокоток восьмицилиндрового V-образного движка «чероки», различимого сквозь шелест машин на шоссе и лихорадочный стук сердца. Малкэй старался представить, что думают двое в джипе, – если там, конечно, двое. «Тайсон» уже прикончил клерка, так что они не станут действовать тихо и аккуратно. Скорость и внезапность. Значит, они вломятся в комнату. Хавьер и Карлос умрут, не поняв, в чем дело. Но убийцы ожидают троих и подумают, что третий – в туалете. Один из убийц побежит туда через заполненную дымом комнату, мимо недвижных тел Карлоса и Хавьера, целясь, а может быть, стреляя, чтобы сидящий в туалете не успел опомниться. Другой убийца – или другие – прикроет первого. И тогда Малкэю время двигаться. Тогда лучший шанс выбраться отсюда живым.

Широкие колеса «чероки» закатились на стоянку в семи-восьми метрах от того места, где лежал Малкэй. Двигатель смолк. Глухо лязгнули, открываясь, дверцы. Затем – с двойным мягким стуком – почти одновременно закрылись.

Две двери. Два человека. Возможно, еще один в джипе.

Малкэй посмотрел на бардачок. Там лежала «Беретта» с запасными магазинами и глушителем. Малкэю отчаянно хотелось ощутить ее надежную, успокаивающую тяжесть в руке, но он не смел потянуться за оружием. Машина могла качнуться, и это бы заметили.

Он представил, как убийцы подходят к серой двери номера 22, лезут за полы пиджаков, высоко поднимают руки, вытягивая длинные, с навинченными глушителями пистолеты. Первый убийца вынет ключ, взятый у застреленного клерка, сунет в замок. Второй будет настороже, проверяя, все ли нормально, потом отступит на шаг от стены, чтобы лучше видеть происходящее за дверью. Нацелит пистолет, кивнет, а потом…

Распахнутая дверь грохнула о стену, послышался крик, тут же оборванный стаккато пуль, ударяющих в тонкие стены, мебель и еще во что-то в комнате.

Малкэй потянулся к бардачку, держа голову ниже окна. Дернул и откинул крышку, схватил футляр от очков и завернутый во фланель пистолет, рывком открыл дверцу и выкатился на узкую полосу горячего асфальта между «шевроле» и «понтиаком».

Задавленное глушителями хлопанье выстрелов затихло. Сквозь открытую дверь донеслись звуки работающего телевизора. Малкэй вытряхнул из фланели пистолет и запасной магазин, который сунул в задний карман, вытащил из футляра глушитель и привинтил к стволу.

Сейчас убийцы проверят, мертвы ли двое подстреленных, затем примутся искать третьего.

Малкэй проверил, надежно ли закреплен глушитель, большим пальцем сдвинул вверх предохранитель и пошел, пригнувшись, вокруг «шевроле», направляясь к джипу, привезшему мексиканцев. Сквозь тонированное стекло трудно рассмотреть что-либо, но на водительском сиденье – точно никого. Мотор заглушен. Значит, двое. Когда трое, водителя всегда оставляют в машине.

Малкэй подобрался к пыльному «бьюику», осторожно выглянул.

Водитель джипа стоял в дверях номера и глядел внутрь. Пиджак на спине был туго натянут – значит, водитель держал пистолет обеими руками. Малкэй продвигался, согнувшись, целясь в самый центр спины противника – лучший способ целиться на таком расстоянии, учитывая неточность стрельбы через глушитель. Что внутри номера – не видно. Но наверняка «Тайсон» стоит у двери в ванную, готовый распахнуть ее ногой и изрешетить все за ней. Малкэй двигался, с каждым шагом увеличивая шансы на попадание. Затем из комнаты донесся голос. Знакомый голос.

– Он туда пошел, – сказал Карлос, протискиваясь мимо водителя и указывая в сторону блока, куда направлялся Малкэй. – Сказал – за льдом.

В руке у Карлоса был пистолет – «глок» без глушителя. Значит, все-таки в команде трое.

Малкэй прицелился в грудь Карлоса в тот момент, когда мексиканец заметил опасность. Рука с «глоком» взметнулась, но слишком медленно. Малкэй выпустил две пули. Карлос дважды дернулся и упал боком, корчась.

Водитель повернулся, наводя длинный ствол. Малкэй снова выпустил две пули, попал в грудь, опрокинув водителя в комнату так, что снаружи, за порогом, остались только ноги.

Малкэй побежал к двери, стреляя налево, направо, вверх и вниз, надеясь зацепить «Тайсона» или хотя бы не дать тому высунуться; перешагнул через тело водителя и широко раскрыл глаза, стараясь приспособиться к сумраку.

Хавьер лежал замертво в дальнем углу, на стене – кровавое пятно. Ни следа «Тайсона». Малкэй упал на пол за кроватью – хоть какое-то укрытие, – прицелившись в сторону двери в ванную.

Мерцающий свет телеэкрана заставлял сумрак дрожать. Шел выпуск новостей. Малкэй вслушивался, стараясь сквозь хорошо поставленный голос диктора различить звук дыхания, щелчок взводимого курка. Можно было бы пристрелить чертов ящик, чтобы умолк, но магазин «беретты» вмещал лишь одиннадцать патронов. Десять уже израсходовано. Надо перезарядить, но «Тайсон» наверняка знает об этом и, сидя в ванной, ждет щелчка выскочившего магазина, готовый использовать несколько секунд безоружности врага.

Тот глянул на лежащие у порога тела: Карлос – на спине, с широко раскрытыми глазами, уставившимися в потолок с пятнами от потеков. Водитель упал на Карлоса и лежал, выставив ноги наружу, всем на обозрение. Надо затащить его внутрь, но ведь «Тайсон»… Малкэй потянулся за запасным магазином, не спуская глаз с дальнего края помещения.

Ни у ванной, ни на кафельном полу кухни никаких следов крови. Если бы зацепил мексиканца – были бы. И слышалось бы что-нибудь вроде тяжелого дыхания того, кто старается перетерпеть боль. Конечно, есть шанс, что боксера убило и зашвырнуло ударом пули в ванную. Но Малкэй не верил в такую удачу и уж тем более не стал бы на нее полагаться. Он видел слишком много мертвецов с застывшим на лице удивлением.

Малкэй вытянул руку с магазином, держа ее перед собой, прицелился в место перед дверью, в футе от нее и на четыре фута от пола. Теперь – глубоко вдохнуть, чтобы успокоить дыхание, медленно выдохнуть, двинуть палец к кнопке высвобождения магазина – и надавить.

Магазин выскользнул, издав отчетливый сухой щелчок, впереди мелькнуло темное – и Малкэй выпустил последнюю пулю. Затем упал, перекатился набок, вогнал магазин в рукоятку, сдвинул предохранитель и заглянул в просвет между кроватью и полом. Между порванными упаковками от презервативов и комками пыли Малкэй различил темный силуэт у двери в ванную, шевелящийся, ползущий к пистолету, лежащему на полу в нескольких футах от нее.

Малкэй вскочил, прицеливаясь на лету, перемахнул матрас, выпустил две пули. Первая ударила «Тайсона» между лопаток, выбросив фонтан розовых брызг и ошметков пиджачной подбивки. Вторая попала в затылок, выломав кусок черепа, который полетел, царапая плитку пола, к дальней стене. Малкэй подождал, пока обломок черепа перестанет крутиться, вышел на середину комнаты, схватил пульт и отключил звук телевизора, чтобы услышать приближающееся вытье сирен или прочее в том же духе. Затем швырнул пистолет на кровать, втащил внутрь Карлоса, уронил его рядом с Хавьером, схватил за руки водителя. Тот оказался тяжелее Карлоса, пришлось дернуть сильнее, чтобы стронуть с места. В грудной клетке что-то хрустнуло, и тело вдруг тоненько застонало.

Малкэй выпустил руки, словно они стали парой змей, кинулся к своей «беретте», схватил, нацелил. Из раны на груди лилась кровь. А грудь мерно поднималась и опускалась.

Водитель еще дышал.

19

Взвизгнув тормозами, «скорая» замерла в тени указателя, и вокруг сразу засуетились медики. Остальные встали поодаль, завороженные и напуганные жутким видом того, что готовились вытащить из «скорой».

Соломон знал, что там. Ему обо всем – в том числе и о тяжести ожога – сказал знакомый запах обгорелой плоти. Сирена умолкла и сменилась протяжным криком из машины.

– Вот, – объявил появившийся рядом Билли Уокер, вручая бейсболку, но глядя при этом на «скорую». – Лучшее, что нашлось. Но и ботинки тоже есть.

– Спасибо, – поблагодарил Соломон, принимая ботинки и рассматривая бейсболку.

На ней была красная эмблема цветка и название химиката, убивающего сорную траву. Соломон загнул козырек таким образом, чтобы смотреть вперед сквозь тень.

– Вам и этим лучше было б попользоваться, – посоветовал Билли, протягивая почти насухо выдавленный тюбик сильного солнцезащитного крема.

Вой из «скорой» стал вдвое громче. Залязгали трубы, и на каталке выкатили человека – вернее, то, что от него осталось. Скорченный, обугленный, он лежал на накрахмаленных простынях, трясясь всем телом, сожженными, превратившимися в когти пальцами царапая над собой воздух, наполненный дымом, испуская из покалеченной огнем глотки нечеловеческий вопль.

– Боже! – выдохнул с ужасом Уокер. – Это же Бобби Галлахер. Он водил грейдер.

Медики завели каталку под навес, столпились вокруг.

– Думаете, его спасут?

Соломон выдавил крем из тюбика, намазал шею и внешнюю сторону кистей. Неприятное ощущение жира на коже. Однако растущее жжение от солнечных ожогов гораздо неприятней.

– Никаких шансов, – ответил Соломон.


Бобби Галлахер глядел на окружавшее его кольцо лиц. На множество встревоженных глаз.

Вид заслонило лицо доктора. Его рот двигался, но что говорил – не расслышать. Слишком шумно. Кто-то кричит рядом. Заходится от боли. Ну, хоть он, Бобби, ничего не чувствует. Это ведь хорошо, разве нет? Замечательно.

Включился фонарик, посветил в глаз, сделав мир молочно-мутным и ярким, словно всё обернули в белый дым… в дым…

Огонь…

Бобби видел, как клубится пламя, катится навстречу, как пустыня корчится от жара, словно поверхность солнца. Огонь бежал рядом, подгоняемый ветром, прыгал с куста на куст, будто живой. Бобби даже не представлял, что огонь может бежать так быстро. Быстрее старого грейдера, это точно, но все-таки медленнее «доджа», на который Бобби положил глаз: серебряно-серого, с темными окнами и восьмицилиндровым движком под капотом. «Додж» бы огню не уступил. Бобби купил бы этот «додж», пусть это и пробило бы дыру в финансах, но, увы, приходится копить на другое. Очень хочется увидеть лицо старого Такера в конце лета, когда Бобби наконец получит звонкой монетой за все сверхурочные и наденет увесистое колечко Элли на палец. Восемнадцатикаратное кольцо желтого золота с бриллиантом, ограненным под сердечко. Три с полтиной грана зелени – все, что есть за душой. И все это для Элли. К черту старика Такера, он так глядит на Бобби, будто тот не достоин даже имя Элли произнести.

Фонарик отключился, доктор наклонился, его рот снова задвигался, но медленно, словно под водой. Из-за чертова вытья ничего же не слышно. Бобби раньше такое слышал, и от воспоминания пробрало ледяным холодом.

В восемь лет отец взял Бобби на охоту. Большого старого оленя-самца они выслеживали в пустыне почти три часа. Когда нагнали, отец вручил сыну винтовку, старый «ремингтон», висевший обычно над камином. Ореховое ложе, там, где его касались небритые щеки отца и деда, вытерто до блеска. Прекрасная винтовка, но тяжелая и с тугим спуском.

Возможно, из-за тяжести или из-за буйной радости – ведь держал в руках то, что раньше видел лишь в руках взрослых мужчин, – но, когда Бобби прицелился в большого старого самца, сердце колотилось так бешено, что олень, наверное, слышал стук и с двухсот ярдов. Он поднял голову, втянул воздух, принюхиваясь, задние ноги напряглись – олень приготовился бежать. Бобби вдавил спуск, когда зверь уже двинулся, и не попал в сердце, а проделал дыру в животе. Хоть и подстреленный, олень бросился наутек, брызгая кровью во все стороны, волоча за собой кишки, будто гирлянды. Отец ничего не сказал, но выхватил винтовку и побежал за подранком, с легкостью неся оружие в одной руке. А Бобби оно казалось таким тяжелым.

На сухой рыжей земле кровь оставила яркие пятна. Олень ревел на бегу, зычно, страшно, мешая ярость и боль. После всякий раз, сидя на жесткой деревянной скамье в церкви и слушая, как преподобный проповедует об аде и проклятии, Бобби вспоминал тот рев. Так, наверное, должен звучать ад: раскатывающееся эхом жуткое вытье мучимой души, запертой глубоко под землей. Такой же вой Бобби слышал и сейчас.

Доктор наклонился снова. Его лицо словно плыло сквозь молоко. Бобби попытался сказать, что ничего не слышит из-за воя, кое-как вдохнул – и крик вдруг затих. Бобби попытался заговорить – и вой послышался снова, громче прежнего, так громко, что чувствовался глубоко в груди. Затем Бобби понял, откуда исходит вой, и заплакал.

Олень убегал недолго. Когда отец с сыном его нагнали, зверь стоял, согнув передние ноги, будто молился на коленях. Бобби хотел застрелить его, прекратить мучение, но винтовка была у отца, и сын не посмел попросить его. Оба стояли и глядели на то, как зверь пытался встать и убежать, закатывал глаза, испуская дикий истошный рев. Бобби отвернулся, но отец положил руку ему на темя и силой развернул голову.

– Тебе нужно смотреть, – сказал он. – Смотреть и запоминать. Такое случается, когда не делаешь дело правильно. Такое случается, когда, мать твою, запорешь работу.

Слышать, как примерный, правильный, такой все-как-надо-без-сучка-и-задоринки папа, до того ни разу не сказавший при сыне даже «черт возьми», ругается страшно и непристойно, было ужаснее, чем вид умирающего оленя или его вой.

– Папа, прости, – зашептал Бобби.

Различив среди воя слова, стоявшие вокруг придвинулись.

– Думаю, он зовет отца, – заметил доктор. – Бобби, мы делаем для тебя все возможное. Главное – держись.

Бобби пытался уехать от огня. Но чертов грейдер мог нормально двигаться лишь по ровному месту. Потому пришлось выбирать дорогу, а та оказалась слишком близко к огню. Бобби наметил место для поворота впереди, ехал, сосредоточившись на нем, слишком уж сосредоточившись, – и не заметил идущую слева огненную стену. Можно было спрыгнуть и убежать, но Бобби не спрыгнул. Ведь грейдер необходим, чтобы пропахать полосу, помочь спасти город. Может, старина Такер выкажет хоть какое уважение, увидев, что Бобби – настоящий герой.

Жар обнял его могучей ладонью, запузырилась кожа на костяшках пальцев, охвативших руль. Бобби упорно глядел вперед, давил на газ, задержав дыхание, словно был глубоко под водой и плыл, отталкиваясь ногами, к поверхности. Если бы вдохнул, пламя бы попало внутрь, утопило бы в огне, и потому Бобби держался, думая об Элли и бриллиантовых кольцах, пока не достиг точки поворота и не увел грейдер от пожара. Больше Бобби почти ничего не помнил.

А теперь он глядел в лицо доктора и понимал, что не чувствовать боль – это на самом деле очень плохо. Ну ладно, сам-то он пропадает, ну и пусть. Но жалко, что так вышло с Элли. А может, старикан Такер и прав. Может, ей лучше без Бобби. Он провел всю жизнь, убегая от того жуткого воя, от звука неудачи и боли, – и вот теперь издавал его сам.

– Прости, – выговорил он. – Я все испортил. Я запорол работу.

Затем перед ним встал бледный человек.

20

Малкэй подошел к двери, держась как можно дальше от раненого, проверил, нет ли кого снаружи, осмотрел парковку, соседние окна.

Ничего.

Закрыл дверь, задернул тяжелые занавески, потом занялся раненым. Водитель лежал на спине, словно дымящийся в мерцающем свете телеэкрана. Раненый тихо стонал. Медленный скрипучий звук, исходящий из глубины тела. Пальцы, вцепившиеся в промокшую рубашку над раной, скребли, выдавливая кровавую пену. Рана на животе тоже обильно подтекала. Кровь в сумраке комнаты казалась черной.

Малкэй присел на корточки, направив пистолет в голову водителю:

– Эй, ты меня слышишь?

Веки раненого приподнялись.

– Как тебя зовут?

Губы чуть растянулись в улыбке.

– Луис, – выговорил он сквозь окровавленные зубы.

– Привет, Луис. Я – Майк. Слушай, я не буду вешать лапшу на уши и уверять, что все будет нормально. Не будет нормально. У тебя дыры в животе и груди. Ты быстро истекаешь кровью. У меня есть для тебя хорошая новость: ты не умрешь от потери крови. Но это потому, что желудочный сок, вытекающий в брюшную полость, или заполняющая легкие кровь убьют тебя раньше. Но если доктора доберутся до тебя в следующие десять минут или около того, у тебя хорошие шансы на выживание.

Малкэй вынул из кармана телефон, показал Луису:

– Хочешь, чтобы я вызвал «скорую»?

Раненый дрожал, словно замерзая, хотя из-за открытой двери в комнате уже сделалось жарко. Он сумел кивнуть.

– Хорошо, – сказал Малкэй, склоняясь над раненым. – Тогда скажи, кто тебя послал.

Луис зажмурился, из его глотки вырвался свистящий стон. Затем Луис вдохнул. Рана на груди всхлипнула, втягивая воздух.

– Да пошел ты! – выговорил он и умолк, скривившись от боли.

– Вижу, – задумчиво произнес Малкэй, – ты большой крепкий парень, терпишь, хотя так больно, держишься, хотя смерть так близко. Это впечатляет. Честно. Но ведь это бесполезно. Если ты не заговоришь, ты умрешь в этой комнате, а я непременно скажу, что ты начал болтать перед смертью. Потому или ты говоришь – и живешь немного дольше, а возможно, и намного дольше; или изображаешь крутого, молчишь – и умираешь ни за что.

Луис глянул из-под полуприкрытых век, взвешивая сказанное. А Малкэй из опыта знал, что настал критический момент, когда человек решает: говорить или молчать до конца. Иногда лучше молчать самому и позволить выговориться, иногда следует немножко помочь, чуть подтолкнуть к контакту. Самое главное здесь – понимать, с каким человеком имеешь дело. Ясно ведь, Луис из тех крепких молчаливых ребят, которые наверняка предпочитают, чтобы за них говорили другие. Так Малкэй и поступил.

– Знаешь, давай-ка так, – произнес он тихо и доверительно. – Я назову имя, а ты кивни, если оно то самое, ладно? Если выберешься отсюда живым и кто-нибудь спросит, ты сможешь честно ответить, что никому ничего не сказал.

Глаза Луиса начали стекленеть. Еще пара минут – и он уже никому ничего не скажет.

– Это был Тио? Тебя послал Папа Тио?

Луис не двинулся. Лишь смотрел из-под полуприкрытых век.

– Ты меня слышал? Это Папа Тио послал тебя?

Луис втянул воздух, закрыл глаза, стараясь вытерпеть боль, затем качнул головой – медленное движение, заставившее сморщиться от натуги.

Малкэй выпрямился и посмотрел на лежащего рядом Карлоса, на удивленную гримасу, застывшую на его лице. Когда Карлос появился в дверях с пистолетом в руке, Малкэй заподозрил, что Тио здесь ни при чем. Тот в подобных делах никогда бы не поставил родича под начало чужака.

Малкэй снова глянул на Луиса, надеясь проверить еще пару имен, но было уже слишком поздно. Глаза того закатились, рот еще открывался и закрывался, но рана в груди больше не всасывала воздух. Раненый задыхался, тонул в своей крови, пытался набрать в легкие воздуха и не мог. Последний судорожный выдох – и рот застыл. Луис обмяк. Малкэй приложил два пальца к шее, но не ощутил ничего.

Тогда он поднял левую руку Луиса и сдвинул рукав пиджака вверх до предела. Левое предплечье почти целиком покрывала цветная татуировка Санта Муэрте, Святой Смерти. Ее улыбающееся костяное лицо окаймлял капюшон длинного савана, костистые руки держали глобус и косу. Сама по себе Санта Муэрте не значила ничего. Многие мексиканские гангстеры носили татуировку с нею.

А вот на правой руке было кое-что куда информативнее.

На кисти – кольцо из колючей проволоки, показывающее, что Луис сидел в тюрьме, а над ним – аккуратно выписанная колонка римских цифр, от одного до четырех, рядом с контуром пистолета со стволом, направленным к кисти. Татуировки показывали, что их хозяин – стрелок, убийца на службе картеля. Числа показывали, сколько он убил важных людей. Метки были и на стволе пистолета: пятнадцать, наколотых тонкой иглой, показывающих убитых меньшей важности, лишенных жизни в обычном порядке дел – солдат и вовсе посторонних. Это напомнило Малкэю значки боевых вылетов на самолетах. Война другая – принцип тот же. Но римские цифры на память о важных трупах использовала лишь одна банда, считавшая себя защитницей и опорой католической веры, – «Латинские святые». Главные конкуренты Папы Тио.

Малкэй достал из кармана телефон, чтобы сфотографировать, и увидел сообщение о пропущенном звонке. И вздохнул с облегчением, узнав, от кого звонок. Ну, сперва надо здесь прибраться, а потом уже звонить.

Он сфотографировал руку Луиса, проверил, четким ли вышел снимок. Первые три числа – жирно-черные, сочные. Четвертое – лишь контуры. Их заполняют чернилами после успешной работы. Здесь только один человек стоил такого числа. И это был не Хавьер. И не Малкэй.

Теперь все понятно. Засланный – не Хавьер, а Карлос. Он был не стрелком, а сигнальным маячком в человеческом обличье. Его телефон передавал координаты цели команде убийц. Потому Карлос так и нервничал. Он знал: бригада едет. И предал он, скорее всего, затем, чтобы оплатить какой-нибудь долг, сдав одну группу убийц другой, и сменить одну дерьмовую ситуацию на другую, с дерьмом чуть пожиже. Малкэй про подобные ситуации знал все.

Он сунул телефон в карман, встал и принялся за работу в тусклом мерцании телевизора: вынул из заднего кармана фланель, вытер все места, которых касался, затем сделал еще несколько фотографий, взял инкрустированный золотом и самоцветами телефон у Хавьера, из шкафа достал пакет для грязной одежды и принялся собирать пистолеты. У Луиса и «Тайсона» были FN 5–7, известные как «убийцы полицейских» за способность пробивать бронежилеты. У каждого стрелка в пиджаке по два запасных магазина и почти тысяча долларов наличными. Малкэй отыскал ключи от джипа в кармане Луиса и взял их себе. У Хавьера в голенище сапога оказался нож. Малкэй бросил его в пакет к остальному оружию, закрутил пакет и завязал, отыскал на телефоне сообщение о пропущенном звонке и нажал на «ответить».

Затем встал у двери, осматривая комнату, проверяя, не упустил ли чего. Глянул на экран телевизора, по-прежнему показывавшего горящую пустыню. Репортер докладывал о крушении самолета, вызвавшем пожар. Полоса внизу сообщала, что, возможно, есть выживший. Малкэй непроизвольно шагнул вперед, не веря прочитанному.

Телефон щелкнул. Кто-то снял трубку:

– Привет.

Это не был голос отца.

21

Соломон посмотрел на человека, лежащего на каталке.

Медики еще хлопотали нам ним, как над обычным пациентом: поднимали черный обугленный ужас его ног, измеряли температуру бесконтактным цифровым термометром, укрывали стерильными простынями, чтобы предотвратить потерю тепла и гипотермию. Говорили все время, сообщали, что все будет в порядке, советовали держаться, описывали, как повезут его на самолете в специальное отделение в Марикопе. Медики были слишком заняты, чтобы обращать внимание на чужака, стоящего среди них. Но обгорелый человек незнакомца заметил. Глядел прямо на него когда-то голубыми, а теперь молочно-мутными глазами.

«Стеклянистая жижа в человеческом глазу – белок, – услужливо сообщила память. – Если ее нагреть, она белеет, как вареное яйцо».

Соломон глядел на изуродованного человека, на обугленное тело, скорчившееся в позе зародыша – результат сокращения мышц, вызванного сильным жаром. Медики срезали остатки одежды, чтобы распухание обгоревшей плоти под ней не превратило лохмотья в жгуты.

Соломон посмотрел человеку в глаза и улыбнулся. Запах был почти невыносимым – сладковатый, пережжено-шашлычный аромат человеческого мяса, настолько напоминающего свинину, что в некоторых каннибальских племенах человека именовали «длинной свиньей». Соломон протянул руку, осторожно коснулся обгорелого обрубка руки. Белая кожа казалась такой яркой рядом с изуродованной кистью, превратившейся в когтистую лапу.

– Эй, вы! – крикнули резко и сердито. – Отойдите! Не троньте пациента!

Соломон крепче сжал руку обожженного, зная, что это не причинит ему боли. Он чувствовал растрескавшуюся кожу, видел кости, выглядывающие сквозь ошметки плоти на кончиках пальцев. При таких повреждениях наверняка погибли все нервные окончания. Бобби уже никогда не ощутит боль в этой руке. Ничего не ощутит. Но Соломон все равно держал руку так, чтобы обожженный, пусть и не чувствуя, мог ее видеть.

– Сэр, вам нужно отойти.

– Вы напрасно теряете время, – сказал Соломон, глядя раненому в лицо.

– Мне судить, напрасно мы теряем время или нет.

– Я говорю не о вашем, а о его времени.

Морган подошел сзади, положил тяжелую ладонь на плечо Соломона:

– Вам следует отпустить его и позволить докторам делать их работу.

– Полагаю, вам известно «правило девяток»? – обратился Соломон к доктору.

– Простите?

– «Правило девяток», которое позволяет быстро определить тяжесть ожога?

– Я знаю, что такое «правило девяток», – ответил доктор.

– Вы применили его к пациенту?

– Мистер Крид, второй раз я просить не буду, – предупредил Морган.

– Погодите, – остановил его доктор, глядя на обожженного.

Того доставили так быстро, что доктор принялся работать на автопилоте, делая основное, простейшее: проверяя, может ли пострадавший дышать, чиста ли глотка; удостоверился, что ноги приподняты и в вену течет физраствор. Больше ничего доктор и не мог поделать: полевой госпиталь не годился для лечения тяжелых ожогов. Доктор делал все, что в его силах, чтобы стабилизировать состояние пострадавшего и потом отправить в больницу.

– Все в порядке. Все нормально, – сказал он Моргану.

Тот посмотрел так, словно ему дали пощечину, но руку убрал и отступил.

– Откуда вы знаете «правило девяток»? – спросил доктор.

– Я не знаю откуда. – Соломон по-прежнему глядел прямо в глаза человеку, чью искалеченную руку сжимал.


На Бобби глядел мужчина с мягкими серыми глазами, с волосами и кожей белыми, как облака. Такой странный. Может, он просто привиделся? Но с ним говорил доктор, мужчина отвечал тихим голосом, звучавшим словно из далекого далека, а потом мужчина улыбнулся и взял за руку и наклонился так, что его лицо закрыло весь мир.

– Ты уже близко, – проговорил он так тихо, успокаивающе. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

Бобби пытался кивнуть, но шея сделалась ужасно жесткой, словно задеревенела. Мужчина словно заметил что-то любопытное:

– Ты боишься?

Бобби осторожно обдумал вопрос – будто проверил, острый ли нож. Да, страшно. Но немного. Не так жутко, как бывало в жизни. Например, когда мама сказала, что у нее рак, она умрет и никто ничего с этим не сможет поделать. Гораздо сильнее страха – сожаление. Так жаль, что больше не увидеть Элли, не помочь ей идти по жизни. Глупо звучит, конечно, но так хотелось быть рядом с ней, утешить, обнять, когда она услышит плохую новость.

– Оно было слишком быстрое.

Бледный человек нагнулся еще ниже, повернул голову, стараясь уловить шепот:

– Что слишком быстрое?

– Что-то в огне. Живое. Скажите ей, мне очень жаль. Скажите, что все будет в порядке. Скажите, пожалуйста. Скажите…

– Кому? Назови имя. Я расскажу ей, что ты о ней думал и последнее имя, которое ты произнес, было ее именем.

Голос был словно теплая вода, омывающая голову.

– Элли Такер, – выговорил Бобби, и его тело пронзила дрожь, заставившая затрястись каталку.

Он хотел закрыть глаза, но не мог не смотреть на мужчину. Было в нем что-то притягательное: все равно что смотреть в глубину. Бобби больше не боялся, не печалился. И словно сделался легче перышка. Мужчина оставался единственным, что не давало улететь в небо.

– Элли, прости, – снова прошептал Бобби.

Затем закрыл глаза и позволил себе уплыть ввысь.

IV

Неизвестный солдат. Генерал, Аризоне нужно всего-то больше хороших людей и воды.

Генерал Шерман. Сынок, всякому пеклу именно это и нужно.

Апокриф

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

От руин сгоревшей церкви до форта Хуачука мы доехали меньше чем за день – так спешили покинуть то место и прибыть в другое. В форте я провел три дня, потратив последние из оставшихся от покойного священника деньги на провиант для путешествия в обширную южную пустыню, где, как я полагал, меня ожидали сокровища.

Я приобрел сухую пищу и столько фляг для воды, сколько мог унести вьючный мул. Еще я купил карту, показывающую известные земли к югу от форта. На карте значились источники. Сержант Лионс, квартирмейстер форта, доставая карту из ниши в столе, служившем ему конторкой, разговаривал заговорщицки, шепотом, скреб нос и поминутно озирался. Мол, карта – военная собственность, и не в сержантском праве продавать ее гражданским. Я отдал за нее последние десять долларов и посчитал сделку удачной, ибо страждущему в пустыне вода дороже золота, а чтобы наполнить фляги, молитвы мало.

Я подождал полной луны, надеясь ускользнуть ночью, чтобы избегнуть дневного жара и всех могущих наблюдать за фортом. Я проводил время, перечитывая помеченное в Библии, глядя на юг, на безбрежную пустоту за палисадом, хотя и не знал, что именно ожидаю там увидеть. Единственным моим ориентиром – если его можно назвать так – был маленький рисунок, сделанный священником на последней странице Библии: скрещенные сабли и стрела, указывающая на юг. Рядом стих из Второзакония:

Он нашел его в пустыне, в степи печальной и дикой, ограждал его, смотрел за ним, хранил его, как зеницу ока Своего.

Я посчитал сабли символом форта, ведь скрещенные клинки – эмблема кавалерии. Остальное будет проверкой моей веры. Или безумия.

Я выехал вскоре после полуночи первого дня нового месяца – в начале Дня дураков. Подходящий день для глупейшего начинания. Ночной холод силой не уступал дневному жару; я завернулся в одеяла, храня тепло. Вьючный мул вез все мои припасы, за исключением креста и Библии. Их нес я, ибо они были моим компасом и путеводителем и, как я верил, защитой от поджидающего меня зла.

За моим выходом наблюдала группка старателей. Они сидели на корточках вблизи будки часового вокруг костерка, разожженного, чтобы отогнать стужу и темноту, а также осветить землю в том месте, куда падали игральные кости. Старатели пили, передавая фляжку с виски друг другу, и проигрывали состояния, которые еще только предстояло найти. В мерцающих отсветах пламени их лица казались гротескными – словно ожили соборные горгульи. Вид их, сгрудившихся у огня, пробудил во мне стылую дрожь, еще горше той, какую посылала природа.

– Поехал наш исусик! – крикнул старатель, пока я ждал открытия ворот, указывая на распятие, заброшенное за мою спину на манер того, как люди носят винтовку.

Я узнал голос. Шотландец Гарви, из приехавших со мною. Человек, пьяным любивший компанию, а трезвым – одиночество. Сейчас он чувствовал себя королем среди забулдыг.

– Эй, проповедник, ты не найдешь там Бога, – бухнул он, а остальные залились смехом. – Там только демоны, ад и проклятие.

Я ушел под смех в спину, ощущая, как на нее давит крест, прижимая к груди Библию, дрожа гораздо сильнее, чем если бы от простого пустынного холода.

Картой, проданной мне сержантом Лионсом, я воспользовался на второй неделе путешествия, потратив большую часть припасов. Направления на карте были лишь приблизительные, расстояния указаны не в милях, но в днях пути, но часть меток узнаваемо соответствовала местности вокруг. Я ехал вдоль невысокого горного хребта, уходящего на юг и будто выпирающего из-под иссохшей кожи пустыни. На карте значились два высоких пика и бегущая меж ними река, протекающая близ рощи, где крест обозначал колодец. Я уже видел два пика и уверенно направился к ним.

Спустя несколько часов я отыскал сухое русло реки со следами повозки. Русло вело вверх, к пикам. Туда, куда направлялся и я. Следы были свежими, острые их края еще не затупил ветер, несущий песок, наждаком обдирающий землю. И глубокими, хотя земля спеклась и затвердела. Значит, очень тяжело груженный фургон. Скорее всего, он прошел здесь за день до меня, а может, и меньше, и я обрадовался перспективе повстречать человека среди безжизненной глухомани. Я направил мула между следами колес, вдохновленный даже столь малым проявлением порядка – тропой, созданной человеком среди хаоса природы.

И по нарушению этого порядка понял, что фургон начал вилять. Поначалу слегка, но затем все более и более. Внутри широкого плоского русла управлять фургоном нетрудно, но след петлял, будто приходилось огибать препятствия, уже исчезнувшие либо невидимые для меня.

Следуя около часа за все более хаотично движущимся фургоном, я заметил впереди, в колее, любопытный объект: хорошо сделанная, выкрашенная в белый цвет птичья клетка. Похожие обычно висят в приемных дорогих отелей или в дальнем конце бара самых экзотичных городских салунов. Клетка, помятая при падении, лежала на боку. Птиц внутри нет, лишь пух пристал к шарнирам распахнутой дверцы.

Странная вещь для старателя. Я заключил, что хозяин фургона путешествовал не в одиночестве. Представил, что клетка принадлежит его жене, а старатель согласился с ее желанием взять с собой хоть толику комфорта и напоминание об оставленном доме. Наверное, повороты фургона ослабили крепление и клетка упала, незамеченная. Проезжая мимо, я нагнулся. Мой мул был невелик, и я сумел поднять клетку, не останавливаясь. Приятно вернуть клетку владельцу, догнав фургон. Мне представилась радость того, кто ценил ее в достаточной мере, чтобы взять с собой в пустыню.

Но осуществиться этой радости было не суждено. Ибо клетка оказалась не единственным, что я отыскал на пути.

22

– Алло? – произнес кто-то по-английски с отчетливым акцентом.

Малкэй стиснул телефон так, что в корпусе хрустнуло:

– Я хочу говорить с отцом!

Пауза. Шум – телефон передают из рук в руки. В номере мотеля висит смешанный с пылью и плесенью металлический запах крови. Малкэй сильно вспотел, телефон в руке стал скользким и мокрым.

– Эй, Мики, что тут за хрень? – спросил папа.

В его голосе ощущались перегар и злость – но и страх. В трубке раздавалось эхо. Отец говорил при включенной громкой связи, чтобы слышала вся команда. Такие же типы с метками убийств на руках, как лежащие рядом с Малкэем.

– Пап, ты, главное, полегче. Не дергайся. Ладно? – попросил он, не отрывая взгляда от телевизора. – У меня все под контролем.

– Отсюда оно как-то не слишком видно.

– Разреши мне секунду поговорить с главным.

– Майкл, ты никак угодил в передрягу?

Малкэй закрыл глаза и покачал головой. Так типично для отца: предполагать, что сын где-то напортачил и все происходящее – его вина. Папа так же вел себя, когда отпрыск впервые снюхался с картелями, чтобы не дать им превратить родителя в мелкий фарш. Отец умудрился так представить ситуацию, будто это еще один пример негодности отпрыска как человека, полицейского и сына.

– Нет, папа. Со мной все нормально. Тут всего лишь недоразумение. Кое-кто подумал не то, что надо. Передай им телефон. Я все улажу.

Снова шорох, и вот в трубке первый голос. И произнесенные слова не отдаются эхом.

– Моего отца – не трогать, – сказал Малкэй.

– В самом деле?

Пауза. Затем донесся вскрик. Малкэй снова стиснул телефон так, что тот хрустнул.

– Никаких тут приказов, понял? – предупредил мексиканец.

Мозг Малкэя лихорадочно заработал, оценивая ситуацию, как у автогонщика, на слишком большой скорости входящего в поворот. «Святые» не могли знать, где находится отец, значит с ним люди Тио. Тот, как обычно, принял меры, чтобы обеспечить лояльность своих исполнителей.

– Ладно, я никому не приказываю, – согласился Малкэй. – Но я знаю того, кто приказывает, и потому сейчас сделаю вот что: я позвоню Тио. Разъясню ситуацию. А потом попрошу, чтобы он позвонил вам. Так что, пожалуйста, просто подождите десять минут, ладно?

Он повесил трубку прежде, чем человек на другой стороне успел ответить либо ударить отца, чтобы показать, кто главный. Малкэй уже знал, кто главный, и не хотел, чтобы какой-нибудь психопат со стеклянными глазами бил отца, демонстрируя право бить. Да и понятно, что отца будут бить, только если сын станет слушать, потому чем быстрее отключишься, тем лучше для всех.

Десять минут.

Щурясь от яркого света, Малкэй посмотрел в щель между занавесками, проверяя, нет ли кого снаружи, затем вытер свои отпечатки с двери и вышел, волоча мешок с пистолетами.

Жара еще не миновала, но на улице все равно показалось свежее, чем в тяжелой духоте номера. Малкэй подошел к джипу мексиканцев, отомкнул его ключом, взятым у убитого водителя, открыл правую переднюю дверцу и заглянул в бардачок. Там лежали два полных магазина и коробка патронов – прибавка в мешок. В остальном салон профессионально чистый: никаких личных вещей, пустых банок, оберток – ничего, способного сохранить следы ДНК или отпечатки пальцев. Предосторожность на случай, если придется бросить джип и убегать. Машина выглядела и пахла так, словно ее недавно взяли напрокат со стоянки близ аэропорта. Так оно, наверное, и было. Постоянные чистки и уборки с пылесосом, обычные на прокатных авто, были отличным способом уничтожить следы чужими руками, а то, что все-таки оставалось в салоне от множества клиентов, действовало как дымовая завеса, скрывая оставленное даже не слишком осторожными преступниками.

Малкэй подошел к багажнику, постоянно прислушиваясь, не воют ли сирены? Оказавшееся внутри было вполне ожидаемым: запасной аккумулятор и большой квадратный мешок из очень прочного зеленого пластика. В мешке лежали провода с зажимами-«крокодилами» на концах, два больших листа мягкого пластика, подбитые поролоном садовые рукавицы, рулоны изоленты, щипцы и мешочек кабельных стяжек. Постороннему наблюдателю все это могло показаться припасами для воскресного ремонта в доме. Малкэй же увидел набор пыточного инструмента. Несомненно, сыну Папы Тио было уготовано помучиться, перед тем как цифру на руке Луиса закрасили бы чернила.

Малкэй закрыл джип и потащил найденное, включая аккумулятор, к себе в машину – на всякий случай. Выгрузил все в багажник своего джипа, кроме мешка с пистолетами, желая иметь оружие под рукой. Мешок поместился на полу, у правого переднего кресла. И незаметно, и близко. Затем Малкэй сел за руль.

По идее, для бегства больше подходил нигде не засвеченный «шевроле». Но теперь им воспользоваться нельзя. Непонятно, что придется делать в следующие несколько часов ради выживания, а полноприводный танк с тонированными стеклами куда надежнее, чем старый «шевроле» с битой подвеской.

Мотор заворчал, просыпаясь. Малкэй поставил кондиционер на максимум, выехал с парковки, прочь от мотеля, по насыпи на шоссе. Миновало уже минут тридцать вместо десяти, но Малкэй взялся за телефон, лишь когда влился в вечерний поток машин на хайвее. Номер Малкэй набрал по памяти, на телефоне Хавьера.

Ответил незнакомый голос, Малкэй назвал кодовое слово, услышал шорохи, стуки, шум кафе. Картели одолевала паранойя насчет прослушки и перехвата звонков, и потому было найдено простое, но эффективное решение: связной днями сидел в кафе, читая газеты, попивая кофе и перенаправляя все входящие звонки с помощью интернет-телефонии, программ вроде «Скайпа». Связному звонили, называли кодовое слово, определяющее, с кем нужно соединить; связной звонил нужному человеку со второго телефона, затем складывал телефоны микрофоном к динамику. Так боссы могли общаться с любым в организации, не опасаясь прослушивания. Местная наркополиция могла в лучшем случае выследить связного, который знал лишь несколько кодовых слов и номеров.

Шуршание прекратилось. Сквозь шум кафе пробился телефонный звонок. Малкэй медленно вдохнул, набирая в легкие холодного воздуха, будто собирался нырнуть на страшную глубину.

Затем в трубке заговорил Папа Тио.

23

Труп Бобби Галлахера завернули в больничную простыню и отнесли в пикап, чтобы отвезти в городской морг. «Скорую» для этого выделить не смогли. Огонь преодолел вспаханную полосу, все отступали. Настроение в полевом госпитале поменялось. Суета прекратилась, ввиду близкой и очевидной беды люди работали сурово и сосредоточенно, молча готовились принимать жертвы, зная теперь в точности, как они будут выглядеть, пахнуть и кричать.

Стоя в тени дорожного знака, Соломон наблюдал за приближающимся огнем. В голове гудело от наплыва информации: оценок скорости ветра, характеристик пожаров в пустыне, того, что творит огонь с человеческим телом. Соломон слушал рев пламени, посвист ветра, крики ястребов и стервятников, привлеченных бедой, сулящей смерть и пищу. Птицы кружили высоко над городом в восходящих потоках от красных гор, а когда поднимались высоко, сильный верхний ветер нес тварей в пустыню. Причем несло их навстречу пожару – а значит, наверху дул ветер, противоположный тому, что гнал огонь. Из-за гор шел другой атмосферный фронт.

– Я хотел бы поблагодарить вас, – сказал доктор, работавший с умершим Бобби.

«Доктор М. Палмер», – прочитал на прицепленном к карману значке Соломон.

– Я запаниковал. Перестал ясно мыслить. Вы были правы. Вместо того чтобы цепляться за фальшивую надежду, Бобби умер в мире. Вы были к нему милосердны.

Милосердны…

В самом ли деле Соломон взял умирающего за руку из милосердия? Едва ли. Просто так было нужно и правильно, и никто другой подобного бы не сделал. Соломон в этом не сомневался – так же как и в информации о предметах и событиях, возникавшей в сознании при первом же взгляде на них. Соломон пришел сюда спасти человека.

– Джеймс Коронадо, – пробормотал он.

– Простите? – Доктор нахмурился.

– Полагаю, его после аварии привезли в больницу?

– Он был мертв по прибытии, потому его повезли прямо в морг. Пациентов везут к нам, если они еще дышат.

– Но результаты вскрытия хранятся в больнице?

– Конечно.

– Мне можно будет их увидеть?

– Увы. – Палмер покачал головой. – Их показывают лишь близким родственникам.

Холли Коронадо. Все дороги ведут к вдове.

– Спасибо, доктор Палмер.

– Да не за что, – ответил тот, пожав плечами.

За спиной доктора беглецы от пламени собирались вокруг грузовика. Кое-кто был еще в парадной, надетой на похороны одежде – словно люди шагнули из городского прошлого, завлеченные перспективой увидеть его конец.

Мэр Кэссиди вскарабкался на кузов и поднял руки, призывая к тишине:

– Друзья, послушайте! Мы стали свидетелями трагедии. Ужасной трагедии. Придет время, и мы оплачем погибшего. Но не сейчас! Бобби Галлахер отдал жизнь, помогая защитить город от огня. Но угроза не миновала. Напротив, она растет. Так что лучший способ воздать должное нашему другу – сделать так, чтобы его жертва не оказалась напрасной. Теперь к нам летят «Геркулесы». Шеф, как там с ними?

Морган вскарабкался на грузовик, встал рядом:

– Да, сэр. Два «Си – сто тридцать» идут из Таксона.

В воображении Соломона явился тупоносый широкий самолет: объемистый фюзеляж, четыре мощных винтовых двигателя на длинных прямоугольных крыльях.

– Местный пожарник на нашем аэродроме, заправляется. С ними и с тем, что имеется здесь, на земле, мы победим огонь! – заявил шеф полиции.

Память Соломона подсказала: груз С-130 – 2700 галлонов. Может полить полосу в шестьдесят футов шириной и четверть мили длиной.

Соломон посмотрел на пустыню, прикидывая ширину фронта, используя для сравнения размер горящего грейдера. Тот был тридцати футов длиной. То есть ширина фронта…

Велика. Слишком.

– Теперь нужно перегруппироваться и возвращаться к огню, – вещал мэр. – Возьмите с собой воду, потом за инструменты – и к делу!

Внимание Соломона снова привлекли далекие крики высоко парящих птиц. Он посмотрел вверх, не слушая мэра, сосредоточившись на приносимых ветром криках, и уловил запах, прилетевший с верхним ветром, – слабый, едва ощутимый, но тем не менее дающий надежду.

Мэр уже заканчивал речь:

– Мы выжжем полосу за полмили от города. Самолеты сделают за нас бо́льшую часть работы, но до того надо продержаться.

– Это бессмысленно, – сказал Соломон, сам не сразу поняв, что говорит вслух.

Все посмотрели на него.

– Бессмысленно что? – переспросил Морган.

– Полмили – это слишком много пустыни, чтобы перекрыть ее всю, – пояснил Соломон, подходя к грузовику, поводя рукой, указывая на падающий вокруг серый пепел. – Скоро он будет падать раскаленным и зажжет пустыню за любой расчищенной полосой. Очаги станут вспыхивать повсюду, а загасить их все вам не хватит людей.

Соломон ловко взобрался на грузовик:

– Огонь перепрыгнет вашу полосу и пойдет дальше. Лучше всего – остановить огонь в самом узком месте.

– Мистер Крид, вы эксперт и по пожарному делу? – багровея, поинтересовался Морган.

– Нет, но я знаю историю, – ответил Соломон и крикнул в толпу: – Две с лишним тысячи лет назад триста спартанских воинов сдержали четвертьмиллионную армию персов, заставив их пробиваться через узкий проход между горами и морем.

Он повел рукой налево, в пустыню:

– Самый узкий участок пустыни – в проходе между каналом для стоков и отвалами шахт. Сдержать пламя можно здесь!

Толпа загудела, но умолкла, когда затрещало радио:

– Это «Чарли три-один-четыре-десять», иду от Таксона, прием!

Морган наклонил голову к микрофону на лацкане пиджака:

– Говорит шеф Морган, вас слышу! Рад, что вы с нами. Конец связи.

– Вас понял! Передаю на открытой частоте, нас слышит «Чарли восемь-шесть-пять-ноль», тоже из Таксона. Мы выходим на дым, начнем через минуту. Укажите цель.

Вдалеке в небе появились два пятнышка. Самолеты.

– Сколько им требуется времени, чтобы заправиться и вернуться сюда? – спросил Соломон.

– Сорок минут, – ответил Кэссиди. – Ну, может, чуть меньше.

– Через сорок минут фронт пожара будет уже у дверей церкви. Прикажите самолетам заливать полосу прямо здесь. Это ваш единственный шанс.

Соломон чувствовал устремленные на него взгляды всех собравшихся, ощущал страх, сомнения. Люди отчаянно хотели совета, приказа, но не знали, кому верить и за кем следовать. От их нерешительности в Соломоне снова проснулась ярость. Захотелось просто оставить их, уйти прочь, подняться в горы, сесть там и смотреть, как огонь пожрет город. Чего не миновать, если последуют плану Моргана. Пожар могуч, и эти люди – ничто перед ним.

Но…

Если город сгорит, потерпит неудачу и Соломон Крид. В этом нет сомнений. Если погибнет Искупление, погибнет и всякая возможность выяснить, что же произошло с Джеймсом Коронадо. И что тогда делать? А может, огонь пойдет дальше? Сожжет весь мир и, куда бы Соломон ни пошел, пожар его нагонит?

– А как с домами? – поинтересовался Кэссиди. – На них ведь тоже посыплется горячий пепел.

По толпе побежал шепоток, там и тут закивали.

Овцы. Бессмысленные овцы. Соглашаются с тем, кто высказался последним. Они заслуживают огня.

В плече Соломона вспыхнула боль – напоминание о том, что нужно сделать здесь. Рев пропеллеров уже заглушил рев пожара. Еще минута – и самолеты будут здесь. Нет, меньше минуты.

– Эй, что легче загорится от упавшего раскаленного угля: сухая трава или черепичная крыша? – крикнул Соломон в толпу.

Снова все посмотрели на него, и кое-кто закивал, понимая, к чему он клонит.

– Если мы обольем водой дома и поставим людей с ведрами и пожарными шлангами, мы погасим любое возгорание. Вы не сделаете то же самое в пустыне – слишком мало людей. А огонь там занимается быстрее. Слишком большая площадь, слишком мало рабочих рук. Оборону нужно держать здесь. Встаньте тут или бегите. Выбор за вами.

Он повернулся к Моргану и добавил тихо, так что услышали лишь коп с мэром:

– Но решайте быстрее!

Первый самолет проревел над головой, мощный рокот моторов, казалось, отдавался в грудной клетке.

– Говорит «Чарли три-один-четыре-девять», – сообщила рация. – Вижу незаконченную полосу к юго-востоку от дороги и разрыв на северо-западе. Мы можем уложить линию вдоль фронта пожара, чтобы сдержать его. Давайте цель, и мы пойдем на заход. Конец связи.

Морган не ответил. Он глядел на Соломона, шалея от ярости. Как же, перед всеми ему, шефу полиции, указывает какой-то чужак!

– Дай мне! – буркнул Кэссиди и выхватил у копа микрофон: – Говорит Эрнест Кэссиди, мэр города. Кладите полосу прямо у края города, понятно? Вдоль старых шахтерских хибар. Дайте нам минуту на отход и красьте город красным.

Он сунул рацию Моргану и пробормотал:

– Ну кто-то же должен навести тут порядок.

Затем изобразил улыбку, повернулся к толпе и закричал:

– Вы слышали меня? Всем отступить! Разберемся на команды, чтобы прикрыть все за новой линией. Все за работу!

Толпа рассыпалась, будто осколки разбившейся тарелки, довольная тем, что ее снова заняли, разрешили слушаться команд.

– Не чудесно ли? – тихо проговорил Морган. – Человек, начавший этот пожар, теперь указывает нам, как его потушить.

– Я не говорил, что вы сможете его потушить, – улыбнулся Соломон. – Я сказал лишь, что вы можете его сдержать. Этот пожар – природная сила, явившаяся по воле Божьей.

– И что нам делать? Молиться о чуде и надеяться на лучшее?

Соломон снова посмотрел на птиц и глубоко вдохнул. Запах, приносимый верхним ветром, усилился, стал более явным. Битумный резкий запах мокрых креозотовых кустов. Вот она, сила природы. Веление Божье.

Запах идущего в пустыню дождя.

24

Почувствовав, как дрожит под ногами земля, Холли Коронадо оторвала взгляд от полузасыпанной могилы, посмотрела на кучу земли рядом и увидела, как с ее краев сбегают ручейки пыли. Послышался шум, низкое, раскатившееся в воздухе громыхание, отозвавшееся дрожью глубоко внутри. На мгновение показалось: изнутри исходит воплотившийся, принявший физическую форму гнев. Холли когда-то прочла книгу о мучимой, притесняемой девочке со спящей внутри жуткой, устрашающей мощью, однажды вырвавшейся наружу, убившей мучителей и выжегшей целый город дотла.

Холли всегда обожала жуткие истории, наслаждалась холодком испуга, зная при этом, что ее маленькая уютная жизнь надежно защищена от всех страхов. А теперь сомневалась, что когда-нибудь возьмет в руки роман ужасов. Никакой воображенный кошмар не сравнится с тем, в который превратилась ее жизнь. Если пришло землетрясение – пусть оно разорвет землю, сровняет с нею город, вытряхнет мертвецов из могил, чтобы видели конец проклятого места, которое помогали строить.

Шум рос, огромный и грубый, как гнев Холли, затем что-то поднялось навстречу из долины с таким грохотом, будто раскололось небо. Струя воздуха от пропеллеров хлестнула женщину, чуть не сбила с ног. Она отвернулась, защищая лицо от несущегося песка, и почувствовала, как сверху падает что-то теплое, влажное.

В той книге мощь проснулась от крови, пролившейся на девочку на школьном балу. А может, самолет, дрожь земли, кровь – это просто галлюцинации, порожденные усталостью, жаждой, болью и чернотой, пришедшими вместе с горем?

Холли воткнула в землю лопату, тяжело оперлась на нее. Горячий ветер трепал разорванное платье, кожу испятнали пот, грязь и то, что казалось упавшей с небо кровью. Холли усмехнулась, представив, как выглядит. Вот уж безумная вдова, подобие мисс Хэвишем, только в трауре вместо подвенечного платья. Может, такая судьба и ждет впереди? Вечная невеста в доме, где остановились все часы.

Она потерла пятно на руке, ощутила влагу, размазываемую по коже. Нет, не привиделось. С неба падала кровь. Холли застряла посреди своего собственного романа ужасов. В таких книгах люди слишком уж медлят там, откуда давно следовало удрать. Но Холли задерживаться не станет. Нужно исполнить обещание, данное Джиму. Похоронить его. А потом уйти и не вернуться уже никогда.

Земля затряслась опять, задрожал воздух. Но теперь Холли знала: это не ее скрытая мощь, рожденная болью, готовая обрушиться на город. Боль всего лишь родит гнев, потом слезы и, в конце концов, снова боль. А выход из этого круга лишь один.

Выдернув лопату, Холли снова вогнала ее в землю, чувствуя, как ноют руки и плечи, исполняя ритуал поминовения о любимом, укладывая его в сухую землю Аризоны.

Над головой прогрохотал второй самолет, раздирая ревом небо, пятная кровью закапывающую могилу оборванную вдову, сухую каменистую землю, выкрашенные белым могильные плиты, рассказывающие о других кругах боли, оконченных здесь выстрелом, петлей палача или самоубийством.

25

– Слышал новости? – осведомился Папа Тио удивительно спокойным голосом, сразу выбившим Малкэя из равновесия.

– Да. И видел. Говорят, кто-то пережил аварию.

– Да, так говорят.

– Послушайте, если это Рамон, я смогу его вытащить, но придется работать быстро. Мне дотуда всего полчаса…

– Это не Рамон, – возразил Папа Тио.

– А-а… вы уверены?

– Местный тип послал мне фото. Парень, который ушел с места аварии, – шестифутовый альбинос. Это, по-твоему, похоже на Рамона?

Малкэй стиснул баранку, будто желая выплеснуть в нее отчаяние, лихорадочно соображая, что делать и как.

– Дети есть? – спросил Тио, словно приятель в баре, болтающий за пивом.

– Нет. Не завел.

– Конечно не завел. Если бы были, сейчас бы их нянчили мои люди. Как твоего папашу. Он тебе дорог?

– В достаточно мере для того, чтобы я захотел выбраться из этой передряги без вреда для папы, – ответил Малкэй.

– Хорошо. Ты заботишься о своем отце, и это замечательно. Ты достойный человек. Если не ценить семью, что от человека остается? Тебе следовало бы завести детей. По тебе видно, следовало бы. Мужчина – не мужчина, пока не стал отцом. Ты знаешь, что у меня, кроме Рамона, были две дочери?

Малкэй знал. Все знали. Как и то, что с ними случилось.

– Красивые девочки. – В голосе Тио зазвучала теплота. – И умные. Умней Рамона, это уж точно. Возможно, умнее меня. Они хотели помогать мне с делами, а я ответил, что меня никто не примет всерьез, если я поставлю женщин командовать. Так уж оно повелось.

Он хохотнул.

– Они так расстроились. Неделями со мной не разговаривали. Перестали сообщать, куда идут, ускользнули от охраны. Потому охрана мне тоже ничего не сказала. Тогда моих девочек и похитили. Кто-то позвонил и сказал, что моих дочерей вернут целыми и невредимыми, если я отступлю от кое-каких районов, куда я недавно пришел с делами. Я тогда захватил Лазаро-Карденас. Знаешь, сколько груза проходит каждый год через этот порт?

Малкэй нервно барабанил пальцами по баранке, стараясь найти в этом бессмысленном действии хоть какое-то облегчение:

– Много.

– Да. В прошлом году – тридцать шесть миллионов тонн. Машины, одежда, игрушки, стройматериалы. Что угодно. Тридцать шесть миллионов тонн возможностей для такого, как я. И я сказал похитителю, что никто не будет указывать мне, как вести дела. Я поклялся, что отыщу виноватых и всех, кто им хоть когда-то был дорог, прибью к стене и съем сердца их детей у них же на глазах. Я не просил пощадить моих дочерей. Я знал: они уже мертвы. Если бы я поддался, то проявил бы слабость, а похитители все равно бы убили моих девочек, чтобы показать, как мало они боятся меня. Но теперь они меня боятся. Все боятся меня. Так что мои дочери все-таки помогли мне в делах. Они помогли показать всем, насколько я силен. Я никого не любил так, как моих девочек.

Малкэй заметил гнев в голосе Тио и усмотрел в нем проблеск надежды.

– А вы нашли тех, кто убил их?

– Нашел. Это «Латинские святые».

– Они убили и Рамона, – сказал Малкэй. – Они выслали команду убийц на место рандеву.

Он взял свой телефон, нашел сделанные в мотеле фото и отправил их на безопасный адрес, доступный Тио.

– Карлос оказался крысой. Он продал вашего сына «Святым». Но вряд ли это задумал Карлос. Приказ отдал кто-то другой. Я могу найти, кто именно. Сеньор Тио, я отыщу его для вас. Добуду вам имя.

– Откуда ты знаешь, что это – «Святые»?

– Я послал вам фото. Взгляните сами.

Мучительно долгие секунды письмо уходило из телефона и ползло по сложной разветвленной Сети, шифруясь и дешифруясь. Малкэй барабанил пальцами по баранке в такт стуку сердца. Перед тем как обстоятельства заставили бросить прежнюю жизнь, Малкэй был тренированным полицейским, профессионалом, специалистом по допросам, умеющим разговорить людей, добиться их доверия. Сейчас он пытался применить свой опыт в разговоре с Тио, выдавая информацию мелкими дозами, чтобы заинтересовать, заставить понять: живой Малкэй полезнее мертвого. Но пока Тио не крючок не клевал.

– Вы получили?

– Да, получил, – подтвердил Тио.

В его голосе слышалась сдерживаемая ярость. Это уже обнадеживает.

– Мой источник донес: у выжившего на плече выжжена метка. Римская цифра, – проговорил Тио после долгого молчания.

– Я могу подобраться к нему, – пообещал Малкэй, спешно обдумывая услышанное. – Пока здесь хаос, и это нам выгодно. Но это ненадолго. Я могу использовать замешательство, проскочить, посветить удостоверением и взять типа прямо у местных из рук. Они еще и спасибо скажут. Одной заботой меньше на фоне пожара и прочего. Я могу выдавить из этого парня все. Вы же знаете, я могу, и лучше других.

Тио замолчал снова. Малкэй посмотрел на часы на приборной доске. Десять минут давно истекли. Он представил отца, сидящего рядом с похитителями, пытающегося завязать с ними разговор, развлечь их игрой в карты, чтобы скрасить ожидание, успокоиться, вести себя так, словно все нормально и обыденно. Отец – человек обаятельный, компанейский. Малкэй многому у него научился. К примеру, как выиграть со слабыми картами. Или вообще без них – как сейчас.

– А вы узнали хоть одно имя тех, кто убил ваших дочерей? – спросил Малкэй, пустив в ход свою единственную карту.

– У меня целый список имен. Мои люди получают бонусы за каждого захваченного живьем и доставленного «святого». Я работаю с ними в особом месте. Там я молюсь и вспоминаю. Там на стенах висят портреты моих дочерей. Я делаю с попавшими ко мне скотами в точности то же самое, что они сделали с моими дочерьми. Сперва я насилую их ломом, потом ломаю несколько костей и лишь затем задаю вопросы: кто убил моих дочерей, кто отдал приказ. Ответь – и я окончу твою боль. Но муки и боль ломают разум, заставляют говорить то, что хочется услышать мне.

– Не заставят, если подойти правильно.

– Ты будешь учить меня, как делать такие дела?

– Сеньор Тио, нет. Я просто думаю, что вы – очень любящий отец. Ваши чувства вам мешают. Готов спорить, что пойманные говорят вам много разного. Такого, что вы злитесь и бьете их сильнее.

Тио молчал.

– Они используют вашу ярость против вас. Они знают, что вы все равно убьете их. Потому они ничего не приобретут и не потеряют, если скажут то, что вы хотите услышать. Вам нужен посредник – тот, кому пойманные могли бы довериться. Инстинкт выживания, он очень силен. Его можно использовать, чтобы выудить правду.

– А этим посредником, значит, будешь ты?

– Возможно, и я, – согласился Малкэй, обдумывая следующий ход.

Карт на руках уже не осталось, и нет смысла делать вид, что они есть.

– Послушайте, Тио. Я знаю, что вряд ли выберусь живьем из этой передряги. Я – один из немногих, знавших о самолете. Я понимаю, как оно выглядит. В номере мотеля лежит куча трупов, а я ушел оттуда живым и невредимым. Я понимаю, как выглядит и это. Но я не продавал вашего сына. Мне нечем убеждать вас, но это правда. Может, самолет разбился случайно, может – нет. Но готов спорить: я не единственный еще живой, кто знал о нем.

– У меня все под контролем, – заметил Тио.

– Не сомневаюсь в этом. Но может ли кто-нибудь из ваших здешних людей добыть вам нужное имя? Имя того, кто стоит за всем? Я смогу. Если вы позволите, я добуду его для вас. Скажите, кто еще знал о самолете, и я выбью из них все. Достану и этого выжившего. Вы же знаете, я справлюсь лучше любого другого. Как уже говорил, я сам не надеюсь выбраться живым. Я всего лишь прошу отпустить моего отца.

Повисла долгая пауза. Малкэй не стал ее нарушать. Больше говорить и предлагать было нечего.

– Похвально, что ты готов на все ради отца, – проговорил наконец Тио. – Думаешь, Рамон сделал бы то же самое для меня?

Малкэй задумался. Рамон был известным первостатейным негодяем, живущим под защитой отца, которого люто ненавидел.

– Думаю, он сделал бы то же самое, – сказал Малкэй, решивший, что сейчас не время для искренности.

– Это хорошо, что ты так думаешь. Значит, ты – хороший сын, уважающий отца. По правде говоря, даже если б я горел, Рамон бы и не плюнул в мою сторону. Знаешь, отчего я сунул моего дерьмового сына в самолет? Знаешь? Он изнасиловал генеральскую дочку. Дочку двухзвездного генерала, который, вот же случай, командует пограничными войсками. Думаешь, это хорошо для бизнеса? Мало ему было накокаиненных путан с большими задницами и пластиковыми сиськами? Нет, вот понадобилось ему пойти и отправить все к чертям и опять оставить мне подчищать за ним. И как, по-твоему, я выгляжу, когда мой сын учиняет такое? Я выгляжу слабым. Неспособным управляться даже со своей семьей.

Он замолчал, и Малкэй снова не нарушил молчания, глядя на медленную реку машин, на обычных людей, едущих по своим обычным простым делам. Впереди виднелся знак: направо – Таксон, налево – Искупление. Малкэй еще не знал, куда свернет. Десять минут уже истекли. Если придется сворачивать на Таксон, истечет и время отца.

– Только вздумай дурить или запороть дело – и твой отец умрет тяжелой смертью. Понятно? А когда я поймаю тебя, то покажу комнату с фото моих дочерей на стенах. Ту, про которую говорил.

– Спасибо, – чуть слышно выдохнул Малкэй.

– Поймай этого типа, выжившего. Прижми как следует, выясни все, что он знает. Пусть помучается. И съезди на место аварии. Если мой сын погиб, хочу видеть тело.

Малкэй нахмурился. Лезть на место аварии – рискованно.

– А что с местными парнями? Они могли бы…

– Я им не доверяю. Кое-кто из них знал о самолете. И я не хочу, чтобы они узнали о тебе. Может, тебе придется поговорить и с ними. Звони мне по этому телефону. Держи в курсе. Он безопасный.

В трубке щелкнуло, связь прервалась.

Малкэй выдохнул с облегчением, сунул телефон Хавьера в карман, взял свой и позвонил отцу. Рука начинала дрожать: адреналин уходил – приходила усталость.

– Ты, урод, это было не десять минут! – злобно произнес прежний голос.

– Скажи это своему боссу. Он говорил, я слушал. А сейчас передай, пожалуйста, телефон моему отцу.

Пауза. Затем трубку взял отец.

– Что за чертовщина происходит? – спросил он, и голос его прозвучал сварливей и обиженней, чем раньше. – Ты едешь сюда, чтобы уладить дела, или нет?

Малкэй подумал о сделке, только что заключенной с Тио. Вряд ли удастся снова увидеть отца. Малкэй сглотнул, пытаясь прогнать вдруг сдавивший горло ком.

– Пап, я еду. Но нужно сперва выправить пару косяков. А ты пока побудь там. И не забывай: нельзя обдирать народ как липку. Даже если они и согласятся играть с тобой в карты. Ведь разозлятся же, а они типы мстительные.

– По ним непохоже, что их стоит обдирать, – заметил отец вполголоса.

Малкэй улыбнулся. Хоть ты пушку к голове старикана приставь, он все равно мошенник до мозга костей.

– Пап, до скорого! – солгал Малкэй.

Он повесил трубку прежде, чем отец заподозрил по голосу неладное, затем включил поворотники и свернул налево, к Искуплению.

26

Морган стоял на краю города, изучая проложенную пожарными самолетами красную полосу. Вокруг уже густо валил пепел. Шеф полиции повернулся к толпе и заговорил в мегафон, включенный на полную громкость:

– Эй, слушайте все! Нужно удержать полосу. Самолеты вернутся так скоро, как смогут, а нам пора за работу. Разобьемся на пары!

Соломон сидел в кузове пикапа, высматривая женщин в толпе. Интересно, есть среди них вдова Джеймса Коронадо?

– Когда найдете пару, подходите ко мне, и я выделю вам участок, – продолжил Морган.

Он показал всем туристскую карту, грубо расчерченную на клетки маркером:

– Как только получите свой участок, идите туда и постарайтесь, чтобы там все было нормально. Стучите в двери домов, чтобы проверить, нет ли кого внутри. Если нет, то берите все емкости, какие захотите, наполняйте водой; пропитайте ею все способное гореть и вообще все, что посчитаете нужным, и глядите в оба, нет ли где дыма на вашем участке. Если видите дым, оповещайте о нем и постарайтесь загасить очаг, пока он не разросся. Забрасывайте землей, используйте садовый шланг, да все, что угодно, лишь бы остановить пожар. Понятно?

В толпе закивали, загомонили. Все видели, что самолеты лишь ненадолго задержали пожар – он ревел, подгоняемый ветром; казалось, его разъярила попытка города себя защитить.

– Пожарные машины будут поливать прямо за полосой. Они – первая линия обороны. И наша забота. В любом случае большинство очагов возникнет именно там. Ваша задача – прикрывать нам спины. Постарайтесь, чтобы малые возгорания не стали большими пожарами. Если мы сдержим огонь здесь, то больше ему идти некуда. Он или выгорит сам, или его погасят вернувшиеся самолеты. Нам просто нужно продержаться здесь. Как думаете, справимся?

– Да! – нестройно выкрикнуло несколько человек.

– Ну что же вы? – укорил Кэссиди, выступая вперед и улыбаясь самой чудесной, отрепетированной для избирательных кампаний улыбкой. – Разве вы допустите, чтобы я стал мэром, позволившим сгореть целому чертову городу? Так задавим этот клятый пожар?!

– Да-а!!! – взревела толпа.

– Отлично, – заключил мэр и повернулся к Соломону. – Мистер Крид, хотите добавить что-нибудь?

Тот встал, посмотрел на обращенные к нему лица, взял мегафон.

– Вы все умрете, – начал Соломон и увидел, как надежда на лицах сменяется страхом. – Но когда и где умирать – выбираете вы сами. Самолеты не спасут вас. Все решится до того, как они вернутся. Только вы сами можете спасти себя. Потому оставайтесь в живых – и молитесь о дожде!

Соломон отступил и улыбнулся Моргану, который поднес мегафон ко рту, глядя на Соломона так, будто решительно не понимал, куда его определить.

– Думаю, молитва никогда не помешает, – не мог не согласиться шеф полиции. – Ну, тогда все. Делитесь на пары – и за работу!

Толпа быстро распределилась и стала в очередь к грузовику. Морган выделял участок и помечал его на карте.

– Мистер Крид, сдается, не слишком-то вы умный выкинули трюк, так всех перепугав, – буркнул мэр.

– Страх – мощный стимул, – ответил Соломон, вглядываясь в лица проходящих женщин.

– Надежда тоже.

– Да, но они уже были напуганы. Вы посмотрите на них. Так отчего бы не использовать уже имеющееся? Кстати, здесь, случайно, нет вдовы Джеймса Коронадо?

– Случайно нет, – отрезал Кэссиди.

– Жаль.

Ветер взревел снова, глухо и мощно, швырнул в лицо едкий пепел. Соломон запрокинул голову, втянул воздух в ноздри. Запах дождя пропал – слишком сильна была вонь пожара.

– Если мы переживем следующий час, я хотел бы поговорить с ней. Если можно, конечно.

– Если переживем? Не надо «если». Конечно переживем.

– Надеюсь, вы правы, – сказал Соломон.

Он глянул на пожарные цистерны. Их водометы выкидывали изгибающиеся аркой струи, поливая строения, ближайшие к полосе.

– Но я боюсь, что вы ошибаетесь. Сколько воды в цистернах?

Кэссиди посмотрел туда же, куда и его собеседник.

– Ну, тысячи три галлонов каждая.

– И я не вижу гидрантов на улицах.

– Потому что у нас нет системы гидрантов.

– И что произойдет, когда вода в цистернах закончится? – спросил Соломон.

– Что произойдет? – повторил Кэссиди, придвигаясь ближе и багровея. – А то, что мы протянем шланги из домов и будем подавать воду ими. Черт возьми, да поставим цепочку людей с ведрами!

– У вас нет столько людей, – произнес Соломон, качая головой. – Но по крайней мере, вы злитесь. А это хорошо. Гнев почти столь же силен, как и страх.

Кэссиди открыл рот, но сказать так ничего и не успел.

– ПОЖАР! У НАС ПОЖАР!!! – завыли неподалеку.

Дым валил из просвета между домами чуть в стороне от главной улицы. Стоявшие в очереди у грузовика кинулись к нему. Все сразу. Беспорядочно. Соломон покачал головой. Первый дымок – и все прахом. Этот город обречен.

– Идите к своим участкам! – орал в мегафон Морган. – Идите к участкам! Оставьте это возгорание пожарным машинам!

Усиленный мегафоном голос перекрывал рев пожара и шипение струй из пожарных шлангов.

– Слушайте, если все будут кидаться на каждый огонь, мы потеряем город!

Цистерна тронулась, наставив брандспойт, покатила к дымящемуся дому. Люди заспешили к своим участкам, напуганные огнем, видевшие, что он сделал с Бобби Галлахером.

Страх.

Соломон ощущал его – будто потрескивание в сухом воздухе. Обонял сквозь вонь пота и дыма. Страх – это хорошо. Из страха люди способны на что угодно. Может быть, город и не обречен.

Новый порыв ветра принес из пустыни жар и тлеющие угли. Из дорожного указателя пошел пар. Старомодные ковбои на нем словно начали потеть по-настоящему. Огонь быстро приближался, но жар, точно огромный каток, накатывал раньше; иссушенный воздух больно было вдыхать. Соломон вспомнил запряженных в катафалк лошадей, встревоженных, отчаянно желающих убежать, но привязанных. Чувство такое же: убежал бы со всех ног, но непонятный долг связывает и гнетет. А пожар – будто часть его, кусок истории, за которой Соломон явился сюда.

Каждый бежит геенны огня, но… лишь спасавшие ближних превыше себя обрящут надежду спасенья от ада…

Он шагнул вперед. Запятнанная красным земная корка хрустнула под ногами. Посмотрел в огонь. Жар уже казался твердым и плотным. Соломон часто дышал, втягивая раскаленный воздух, ощущая себя уже частью пожара. Языки пламени изгибались, вились, словно приготовившись ударить. Соломон сжался. Ветер бил в лицо, ревел в ушах, толкал, заставлял покачиваться.

Но огонь не прыгнул вперед. Он отступил, вздыбился, словно лошадь перед змеей.

Ветер переменился. Порыв его прилетел не из пустыни, а из-за спины. С гор.

– Вы слышите?! – крикнули позади.

Соломон обернулся и увидел медика, отвернувшегося от пожара, глядящего на город.

– Вы слышите?

Остальные бросили работу, посмотрели назад, втягивая ноздрями воздух, вдыхая прилетевший с ветром битумный запах креозотовых кустов. Живущие в пустыне научались распознавать его раньше, чем читать.

– Глядите! – закричали из толпы, указывая на вершины гор.

Над хребтом показался край серого, быстро набегающего облака.

– Дождь! Сюда идет дождь! Слава Господу, собирается дождь!

Соломон повернулся к огню и посмотрел на огромную арку дыма, похожую на сводчатую крышу исполинского собора. Огненное кольцо выплеснулось щупальцем, хлестнуло воздух над головой.

– Изыди! – сказал Соломон.

И упали первые капли дождя.

Огонь шипел, и шипел ливень, обваливаясь стеной, вымывая из воздуха жар и пепел. Сзади доносились радостные крики, молитвы, счастливые всхлипы.

Пламя съеживалось, исходило паром; капли, будто слезы, бежали по щекам Соломона, пропитывая одежду, охлаждая кожу. Его окружило множество людей. Некоторые еще сжимали ненужные уже инструменты. Соломона хлопало по плечам множество рук, поцеловала какая-то женщина. Все говорили наперебой, смеялись и глядели на Соломона, будто лично он вызвал дождь и спас город. Один предложил ему туфли, другой спросил, не нужно ли ему жилье, пока он в городе. Но Соломон хотел лишь одного. Он повернулся к мэру и сказал:

– Я хотел бы повидать Холли Коронадо.

V

Непродуманная жизнь ничего не стоит.

Сократ

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

Следующим на иссохшем речном дне я обнаружил деревянный сундук. Его поверхность потемнела от воска и прикосновений. Угол был расколот – сундук упал на твердую почву. Как и клетка, он лежал меж следов от колес. Белые хлопковые простыни и одежда высыпались в грязь: нижние юбки, фартуки, брюки на маленького мальчика, пара мужских штанов – лучшая воскресная одежда маленькой семьи лежала, разбросанная на пыльной земле. Там же сверточек материи с подвязанными уголками – ногами и руками детской куклы. Я подхватил ее, представляя горе потерявшего ее ребенка. Сундук показался мне чрезмерно тяжелым, и я оставил его вместе с высыпавшимся содержимым. Проезжая мимо, я заметил блеснувшую на солнце медную бляху на крышке и прочел выгравированное на ней имя: Элдридж.

Очевидно, сундук упал не беззвучно, но с достаточной силой, чтобы расколоть прочное дерево, да только и этот шум не заставил возницу остановиться. Колея по-прежнему блуждала по руслу реки, неустанно и безостановочно следуя своим причудливым курсом. Меня глубоко встревожило, что заботливо оберегаемый сундук с ценным содержимым был так запросто брошен на дороге. Я заставил мула шагать быстрее, вопреки прежнему своему решению двигаться медленно, сохраняя силы и воду. Мне не терпелось встретиться с людьми, но я опасался того, что путников постигло несчастье, болезнь либо безумие, раз они блуждают столь бесцельно и постоянно теряют вещи.

В моих скитаниях я уже видел подобное. То, что казалось нужным и жизненно важным в начале пути, за его дни и недели неуклонно теряло в значимости, становясь в конце концов не более чем ненужным бременем. Однажды я видел установленное среди прерии пианино и стул перед ним. Стул был слегка наклонен, будто пианист окончил играть и попросту растворился в воздухе. Я подумал, что подобранная мною клетка, возможно, была не потеряна, а выброшена вместе с сундуком белья, чтобы облегчить перегруженный фургон. Тем не менее я не оставил клетку и тряпичную куклу и помолился про себя о том, чтобы, прибыв к источнику, путешественники освежились и пришли в себя и потом еще более обрадовались случайному спутнику. Я тешил себя этой надеждой и ехал вперед. А потом увидел третье, выпавшее из фургона, и понял, что никакая вода, отдых или возврат утерянного не вернет несчастной семье прежней радости.

Ей было, наверное, года три. Ее крошечное тельце свилось в клубок – так дети сжимаются, когда спят. Она была в одежде слишком большой для нее даже тогда, когда еще не иссушили ее голод и жажда. Она лежала на боку. Каштановые волосы выбились из-под испятнанного солью бумазейного чепца и разметались по земле, словно лужица темной меди. Глаза закрыты, словно девочка всего лишь спала. Но мухи-стервятники лепились темной линией у ее ресниц, поедая соль высохших слез, показывая, что от этого сна уже не пробудиться никогда.

Она была мертва уже довольно-таки давно. Подъехав, я ощутил запах разложения. Девочка так неестественно лежала на неровной земле, что я понял: настало трупное окоченение, странное затвердевание плоти, охватывающее труп спустя несколько часов после смерти. Я представил дитя, возможно самое младшее в семье, лежащим на полу фургона рядом с умирающими старшими. Оттого, наверное, и необычно глубокие следы колес. Во время дневной жары люди обычно идут рядом с фургоном, чтобы не перегружать лошадь, – только не умирая от истощения.

Возможно, когда началось трупное окоченение, рывки и повороты фургона вытряхнули из него тельце. А может, девочку выпихнули, чтобы избавиться от смрада и облегчить повозку, хотя несчастное дитя едва ли весило больше мешочка с кофе. Скорее всего, первое, хотя я и знаю, что делают с людьми близость смерти и желание выжить. Вскоре я и сам подступил к самому краю этой жуткой пропасти.

Я ударил мула пятками, прошептав обещание мертвому ребенку. Я поклялся вернуться, как только смогу, должным образом отправить ее душу к Богу и похоронить так глубоко, чтобы стервятники не смогли ее выкопать и пожрать. И хотя мне было больно и стыдно оставлять ее на земле, я знал, что мой христианский долг – быть с живыми. Если, конечно, кто-то из путешественников еще жив. Вряд ли они намного обогнали меня.

Взмыленный храпящий мул шел с трудом, но для него не осталось воды, и совсем мало ее осталось для меня самого. Я упорно продвигался вперед, зная, что впереди, где начинался склон, ведущий к двойному пику, я найду источник. Там мой мул сможет отдохнуть и напиться. Как и я сам.

Сначала я увидел деревья – небольшую рощу мескита. Их темные кроны возвышались над выцветшими берегами мертвой реки. Воодушевившись близостью тени, я пришпорил мула и тогда заметил фургон. Он стоял на самом краю тени, его пыльная парусина выделялась на фоне деревьев. Мне это показалось добрым знаком. Наверное, лошадь остановилась, почуяв воду.

Вступив под сень деревьев, я немедленно ощутил облегчение. Температура там была намного ниже, чем в раскаленном тигле русла. Мои обожженные солнцем глаза не сразу приспособились к сумраку. Я заморгал и обрел способность нормально видеть, лишь когда мой мул приблизился к фургону.

Лошадь не остановилась у источника. Она лежала на боку. Ее взмыленная шкура была туго натянута на остро выпирающие ребра. Лошадь выглядела мертвой уже несколько дней, но я знал, что этого не может быть. Я ощутил смрад смерти и увидел тучи мух, вьющихся над лошадью и фургоном. Добравшись до него, я отодвинул полог и заглянул внутрь.

Повсюду были мухи. Они густо заполняли воздух, ползали по всякой поверхности. Неужели успели так быстро размножиться на трупах?

Внутри между мешками с сухой провизией лежало трое: мать и двое детей, уткнувшихся друг в друга, словно в глубоком сне. Женщина – слева, подложив одну руку под голову, другой обняв мальчишку лет двенадцати. Тот обнимал девочку лет пяти-шести, и вот от ее вида у меня чуть не разорвалось сердце. Трупное окоченение сохранило изгиб ее руки над небольшим пустым местом на досках пола. Должно быть, там лежало найденное мной крохотное дитя, до того как движение фургона унесло ее прочь от семьи. Было в этом нечто несказанно прекрасное и горькое. Я вознес молитву за них всех молча, не отваживаясь открыть рот из-за мух и опасаясь, что, единожды вдохнув тот смрад, не избавлюсь от него более никогда.

Я сказал «аминь», затем обогнул фургон, ожидая увидеть последнего из семьи, ее главу, упавшего рядом с лошадью, которую и привел сюда. Но я не нашел его.

Вместо того я нашел кровь.

27

Холли Коронадо казалось, что она парит и глядит сверху на себя, едва бредущую, в разодранном платье, с намозоленными, кровоточащими руками и ногами. Она выполнила данное Джиму обещание – похоронила его. И теперь хотела лишь одного: оказаться дома и свернуться калачиком в их с Джимом постели, упасть в оцепенелый сон, окруженная запахом мужа, еще не успевшим исчезнуть с простыней. И никогда больше не увидеть ни света дня, ни его боли.

Из-за дождя шла с трудом. Одежда намокла, отяжелела, и ничего не было видно впереди. В последнее время Холли много думала о том, как повстречалась с Джимми, глядела на историю своего замужества с высоты его блеклого финала, мучила себя мыслями о том, что, возможно, если бы они оба поступали по-другому, то Джим мог бы жить. Но по правде говоря, для Джима все дороги вели сюда. Этот город имел странную власть над ним – и до встречи с Холли, и после. А теперь город уже никогда не отпустит Джима.

Когда она впервые сказала, что его любит, Джим сделался очень серьезным и печальным, усадил ее, и Холли подумала: сейчас скажет, что женат или вроде того. Но он рассказал про родные места, про город и то, что город – будто семья. Рассказал, какой заботой был окружен в детстве, как город кормил, одевал, давал образование, прививал добрую христианскую мораль, ухаживал в болезни и даже снабдил стипендией для учебы в колледже.

И теперь его город – его семья – оказался в беде. Боролся за выживание. А Джимми чувствовал, что может помочь. Именно потому и взялся изучать корпоративное право, а вовсе не затем, чтобы получить непыльную работенку в большой адвокатской фирме и разбогатеть. Джимми хотел поставить город на ноги и пообещал себе, что после окончания учебы вернется туда, подаст свою кандидатуру на выборах и проведет жизнь служа городу. Потому, хотя Джимми и любит Холли так, что раньше и представить не мог подобной любви к другому человеку, если Холли пожелает уехать и стать адвокатом в большом городе, то Джимми поймет, а ей впредь не стоит тратить на него время.

Сказал и заплакал. Здоровенный, как медведь, парень держал ее за руки, и в голосе его звучала такая боль, которая рождается лишь от любви – самоотверженной, чистой, верной, благородной. И какая девушка откажется от такого парня? Во всяком случае, не Холли.

Джимми был первым в своем выпуске. Несколько крупных фирм предложили ему шестизначные зарплаты, но он сдержал обещание, отверг все предложения и вернулся, чтобы спасти вырастивший его город. И вот Джимми мертв. Холли казалось, что из нее вырвали живое и заменили угловатым блоком льда с торчащими ломаными краями. Джимми лишился будущего. А с ним и его жена. Выхода нет. В довершение ко всему она разорена.

Сломлена и разорена.

Юридическое образование стоит недешево. Джимми получал стипендию от города, но она покрывала далеко не все. И Холли, и Джимми остались должны за обучение. Когда он выставил свою кандидатуру на выборы шерифа, долги выросли. С избранием супруги подумали, что наконец с деньгами не будет проблем. Но Джимми не успел официально вступить в должность. То есть никакой зарплаты, никакой пенсии вдове. И нет денег платить за снятый дом. Холли и не хотела бы в нем оставаться, но куда деваться? Родители мертвы. Братьев и сестер нет. Ничего нет.

Джим был для нее всем. Она себе самой казалась больше и лучше, когда находилась с Джимом. Даже краски казались ярче. А теперь мир стал серо-черным. Уродливым.

Дождь превратился в ураганный ливень, молотил по земле, вздымал туман, вымывающий из воздуха жар, а с волос и рук Холли – могильную пыль. По кюветам с клокотаньем неслись целые реки, направляясь к главному каналу, уходящему в пустыню – туда, где вместо стены огня поднялось облако пара. Вот и все надежды на то, что этот город сгорит дотла.

Нужно уходить отсюда, прочь от уродства и боли. Холли много думала об этом: как это возможно? и как на это решиться?

Она приготовила все еще накануне вечером. Джим всегда скверно засыпал. Немного поисков – и обнаружились его тайные загашники со снотворным. В личном шкафчике в ванной с «мужскими» принадлежностями. Залезть в него казалось сродни маленькому предательству. Вторжению в святая святых. Там была старая бритва «Жиллет», которой Джим пользовался с колледжа, полупустой флакон одеколона, расческа с застрявшими волосинками. Холли побрызгала одеколоном в воздух и вышла из ванной с чувством, будто ступает сквозь призрак мужа.

Найденные три бутылки «Амбиена» вдова высыпала на гранитную столешницу на кухне. Поиск в Интернете не дал почти ничего. Запрос: «Сколько таблеток снотворного окажутся смертельными?» – выводил или на форумы, обсуждающие бессонницу, или на сайты помощи думающим о самоубийстве. Мало-мальски полезной информацией оказался лишь ответ медсестры, что взрослому нужно по меньшей мере полсотни. На столе лежали шестьдесят три. Хватит на стройную фигуру. Холли ссыпала их в мешочек для заморозки и раскрошила, чтобы уж наверняка не потерять ни одной. Ломаные края таблеток проткнули пакет, оставив на граните белые следы. В инструкции к таблеткам предупреждалось, что их нельзя запивать алкоголем, и потому Холли принесла из кабинета бутылку «Гленфиддиха» и поставила рядом с кроватью. Осталось только налить в большой стакан, растворить таблетки, выпить залпом, улечься и с наслаждением уплыть в пьяный туман.

Но сначала надо добраться до дома.

Холли заставила себя брести сквозь хлещущий ливень, переставлять ноги, пока впереди сквозь туман не замаячил силуэт ее дома. Добралась до ворот и, буквально стиснув зубы, прошагала оставшиеся несколько футов до двери. Машина Холли стояла в конце проезда, чтобы не занимать место для машины Джима. Теперь она больше никогда не будет здесь стоять. Эта мысль обрушилась будто камень. Холли стало дурно. Очень. Она схватилась за деревянные перила, налегла на них, выжидая, пока минует тошнота. Затем втащила себя по ступенькам на широкое, укрытое навесом крыльцо. Справа от двери стояла кушетка. Холли была настолько измучена, изнурена, что готова была свалиться там и забыться – хоть на минуту. И так бы и сделала, если бы не мокрое платье. Ведь вымокла до нитки, продрогла, а здесь никаких одеял, чтобы согреться. К тому же надо делать дело. Потому Холли распахнула наружную дверь, вошла и тут же закрыла ее за собой. Рефлекс городского ребенка: всегда не по себе оставлять дом открытым.

Холли ступила в теплое убежище – свой дом – и оцепенела, увидев то, что внутри.

28

Дождь барабанил по крыше патрульной машины, развернувшейся у дорожного знака и направившейся в город, к Холли Коронадо. Морган настоял на том, чтобы отвезти, хотя Соломон с большей охотой пошел бы пешком, несмотря на дождь. В качестве компромисса Соломон оставил открытым окно, и капли свободно летели внутрь. Машина ехала по Мэйн-стрит, мимо блестящих от дождя фасадов и витрин закрытых магазинов.

– Думаю, пожар не прибавит туристов, – заметил Соломон.

– Наверняка, – согласился Морган.

– Для города таких размеров – проблема немалая.

– Деньги – всегда проблема. Но мы справляемся.

– Но как?

Морган вздохнул, словно разговор был тяжким бременем:

– Вам и в самом деле интересно? Или просто убиваете время?

– В самом деле интересно.

– О’кей. У нас есть аэродром. Это и туристы, и плата от военных за хранение и поддержание в порядке. У нас есть несколько давних фондов, и за счет их средств мы сводим концы с концами и платим по счетам. Так что не беспокойтесь.

– Я не живу здесь. Мне беспокоиться не о чем.

Они свернули с Мэйн-стрит и направились к терриконам. За ними Соломон увидел аэродром – самолеты рядами, крылом к крылу, с моторами и иллюминаторами, прикрытыми чем-то белым, чтобы предохранить от пыли. Самолетов были сотни, тысячи: военных и гражданских, старых и новых. Их вид вызывал в памяти названия и данные. И побудил спросить:

– Какой марки был разбившийся самолет?

– «Бичкрафт эй-ти-семь». Мистер Крид, вы разбираетесь в самолетах?

Тот представил себе небольшой моноплан с парой лобастых моторов на крыле и широким Н-образным хвостом:

– Усовершенствованная тренировочная версия семнадцатой модели. На ней тренировались штурманы Второй мировой.

– Для человека с амнезией вы знаете чертовски много, – заметил Морган, улыбаясь и качая головой. – Эта модель была настоящей красавицей. Перебранные по винтику моторы «Пратт энд Уитни», новенькая гидравлика и электроприборы – девять ярдов красоты.

Он достал телефон и показал фото:

– Ну разве не чудо?

Соломон внимательно рассмотрел изображение на экране. Да, совпадает с тем, что представлялось. Но с одним важным различием: разбившийся самолет буквально сиял. На фюзеляже остался лишь номер – больше никакой краски или маркировки, алюминий отполирован до хромового блеска, а точнее, до состояния…

– …зеркала, – докончил он мысль вслух.

– Вы о чем?

– Как будто фюзеляж сделан из зеркал.

– Это называется облицовкой, – пояснил шеф. – Никакой краски, но очень качественная полировка, затем прозрачный лак. Снижает сопротивление. Чертовски жаль потерять такой экспонат. Я сам хотел на нем полетать.

Соломон подумал про зеркало в церкви, про мимолетное ощущение того, что отражение – чужое, а зеркало – дверь и незнакомец стоит на пороге. Самолет на фото, снятый на взлетной полосе среди пустыни, отполировали так, что в нем отражались земля и небо.

– Возможно, я так и попал сюда, – проговорил он.

– Вы теперь думаете, что были на этом самолете?

– Нет, я имел в виду другое…

Он умолк, покачал головой. Мысли не складывались в целое, бежали вразнобой. Затем сменил тему:

– Мистер Морган, вы пилот?

– Я? Ну да. Говорят, те, кто живет у моря, все поголовно моряки. Ну, вроде того. А здесь все пилоты. Я был в резерве ВВС, девятьсот сорок четвертая эскадрилья, наземная команда. Часть Ф-шестнадцать, в которой я служил, теперь здесь, на Боун-Ярд – так мы зовем складскую часть аэродрома. К нам прибывает много старых машин. Часть – на ремонт, остальные на хранение. Климата суше не сыскать, а значит металл не корродирует, а пустыня здесь каличе. Вы же знаете, что это такое?

– Карбонат кальция. Естественный цемент.

– Именно. То есть самолеты можно ставить просто на землю, и не нужно мостить бетоном огромную площадь. У нас целые эскадрильи «Б – пятьдесят два» стоят двадцать лет, и ни единой трещинки в земле. Но жаль-то как! Такие птички должны летать, а не торчать на земле, собирая пыль.

– А как они оказались здесь?

– Результат своевременной идеи, – ответил Морган. – Основная медная жила истощилась к концу Второй мировой. Военным нужно было где-то складировать излишки, а городу требовались рабочие места. Билл Кэссиди – дедушка Эрни, нынешнего мэра – и предложил расширить аэродром.

– Билл – сын Джека Кэссиди?

– Внук.

– Крепкая династия, – заметил Соломон.

– Это уж точно.

– Но все когда-нибудь кончается.

– Вы это о чем? – вздрогнув, спросил Морган.

– У мэра нет детей.

– А-а… ну да, нет.

После этого шеф полиции замолчал, и Соломон занялся разглядыванием проносящегося за окном: сувенирных лавок, пустых стоянок, конюшни с кроваво-красными постройками и транспарантом, обещающим «трекинг по пустыне» и «поездки на дилижансе к историческому кладбищу». За дорогой находился кораль; из-за ливня лошади жались под крышей. Затем в поле зрения проскользнула шахта: терриконы вздымались на усыпанных каменным крошевом горных склонах за высокой изгородью со спиралями Бруно наверху. У подножия терриконов неслись дождевые потоки, ливень барабанил по крышам заброшенных строений; закрытые ворота с надписью – «Опасно! Работает шахта! Проезда нет!» – тонули в лужах.

– Вы сказали, что шахта заглохла в конце Второй мировой?

– Ну да. – Морган глянул на ворота. – Но пять лет назад мы открыли ее снова. Новые методы добычи.

– Но все здания выглядят заброшенными.

– Так и есть. Сейчас требуется куда меньше рабочих рук.

Морган свернул с дороги и поддал газу, удаляясь от шахты, приближаясь к новым жилым кварталам, наконец въехал в лабиринт улочек. Чем выше поднимались в гору, тем красивее становились дома, зеленее и просторнее участки, на которых они располагались. Перед большинством домов висел на флагштоке американский флаг, на некоторых – еще и флаг Аризоны с изображением звезды цвета меди посередине полотнища, тринадцати желтых и красных лучей, исходящих от нее к верхнему краю флага, и с синей нижней половиной. Ливень трепал и дергал флаги. Соломон глядел на них, и память услужливо расшифровала символы.

Голубой – цвет свободы.

Медь – главный источник дохода.

Тринадцать лучей – тринадцать первоначальных штатов.

Красный и желтый – от испанского флага, принесенного конкистадорами вроде Франциско Васкеса Коронадо, однофамильца женщины, которую Соломон собирался увидеть.

– Ну вот и приехали, – сообщил Морган, подъезжая к дому и становясь за маленькой машиной. – Но помните: эта леди только что потеряла мужа.

Соломон посмотрел на выглядящий идеальным дом: белая штакетная изгородь, кресло-качалка на крыльце, выкрашенные серой краской дощатые стены.

– Я всего лишь хочу увидеть, узнает она меня или нет.

С тем Соломон вышел из машины под дождь, довольный, что снова снаружи и ощущает землю босыми ногами.

Морган заглушил мотор и пошел следом, нахлобучивая шляпу, чтобы защититься от дождя.

– Позвольте мне первому, – выпалил он, обогнав Соломона и став на пути к крыльцу. – Ее может не быть дома, или она может не хотеть…

Он обернулся, услышав лязг распахнутой двери. И обомлел, глядя, как за порог ступает женщина в разодранном платье, с пылающими яростью глазами. Охотничье ружье в ее руках было направлено на шефа полиции.

29

– Миссис Коронадо, – медленно проговорил Морган, поднимая руки – частью инстинктивно, частью примирения ради. – Пожалуйста, опустите оружие.

Он осторожно шагнул навстречу, не спуская глаз с ее лица, не обращая внимания на ружье.

– Нет, – ответила женщина хрипло и твердо. – Уходите. Еще шаг – и я застрелю вас за вторжение в мой дом.

Морган остановился.

Соломон ощущал исходящий от нее гнев, почти видел его, словно черный свет изнутри. Она вся была чернотой, яростной и плотной, а ружье – средоточием тьмы. Женщина была прекрасна. Величественна.

– Потому вы и захотели устроить похороны на старом кладбище? – спросила она, и слова ее падали будто камни. – Пригласили весь город, устроили шоу, убрали всех подальше, меня в том числе, чтобы без помех вломиться в мой…

– Я понимаю ваши чувства, – перебил Морган, поднимая руки выше. – Но насилие ничего не решит. Будет только хуже.

– Хуже? Да ничего уже не будет хуже!

– Миссис Коронадо. Холли. – Морган сделал еще шаг. – Давайте успокоимся. Вы не собираетесь стрелять в меня. Этого не будет. Потому отчего бы вам…

Грохнуло, пробив дыру в дожде, и Морган полетел на спину. С маху грянулся оземь, закричав от испуга и боли, забил ногами, стараясь перевернуться, вскочить, начал ощупывать бок окровавленной рукой.

– Это была соль, – сообщила Холли, загоняя новый патрон в патронник и выступая вперед. – В другом патроне – дробь. Двойка. Тронешь пистолет – выстрелю. Не уйдешь прямо сейчас – выстрелю.

Морган кое-как поднялся на ноги и, шатаясь, побрел по мокрой траве к машине. Соломон глядел, и его сознание захлестнуло предчувствие. Холли выстрелила без колебаний. Для этого нужна причина. Очень весомая. Морган, пригнувшись, забрался в автомобиль. Соломон ощутил, что темный свет теперь сфокусировался на нем.

– Вы тоже вторглись, – сказала Холли, поворачивая черную дыру ствола.

За спиной взревел мотор, задняя дверь машины распахнулась.

– Залезайте! – провыл Морган.

Соломон посмотрел на него, измазанного грязью и кровью, в рубашке, обсыпанной соляной пылью, испещренной дырочками там, где соляные кристаллики вошли под кожу. Потом захлопнул дверцу и повернулся к Холли:

– Я не с ним.

Холли подалась еще немного вперед:

– Вы приехали с ним, можете с ним и уехать. И вы вторглись.

Соломон посмотрел вниз, на свои белые босые ноги на фоне мокрой травы, и попятился к улице.

– Да что вы делаете? – вскричал Морган, тронувшись и покатившись, держась вровень с Соломоном.

– Я всего лишь хочу поговорить, – ответил тот настолько громко, чтобы могла слышать Холли. – У меня есть нечто, похоже, переданное вашим мужем. Но я не могу вспомнить зачем. Я надеялся, что вы сможете мне помочь.

Соломон остановился, достигнув улицы. Все, он больше не вторгнувшийся. За спиной, дернувшись, встала машина, дверца распахнулась снова.

– Залезайте! – прошипел Морган. – Она не будет с вами говорить. Она не в себе. Господи боже, она в меня стреляла!

Соломон глядел на Холли сквозь занавес дождя. Хрупкая, усталая женщина – хотя и старается быть сильной. Дрожит. Может, замерзла и промокла, или ружье слишком тяжелое, или гнев столь силен, что его трудно сдержать. Соломон знавал такой гнев. Возможно, потому очень захотелось к ней приблизиться.

– Езжайте, – посоветовал он Моргану. – При вас она не станет говорить.

Шеф полиции немного поколебался, затем включил передачу.

– Ну что ж, если она вам отстрелит голову, ко мне жаловаться не приходите.

Взревел мотор, колеса крутанулись вхолостую по мокрому покрытию, взвизгнули – и коп укатил прочь, оставив пассажира под дождем.

Женщина повела стволом вслед за машиной, пока та не скрылась из виду, потом вдруг опустила ружье, словно оно сделалось неподъемным, пошатнулась, схватилась за перила. Соломон уже бежал. Он видел: Холли вот-вот упадет. А если свалится с крыльца, может разбить голову или сломать шею. Он подбежал, кинулся вверх по ступенькам и подхватил ее в тот момент, когда вдова начала падать.

– Все в порядке, – сказал он. – Я держу вас.

От нее пахло кладбищем. На одежде лежала мокрая пыль, на руках и ногах – металлический резкий запах крови. Соломон поднес женщину к порогу, распахнул дверь ногой, шагнул внутрь. И увидел то, что привело Холли в ярость.

30

Морган настолько резко вывернул на Мэйн-стрит, что баранка выскользнула их рук. Он пытался одновременно вести, звонить и не выпачкать весь салон кровью. И то, и другое, и третье получалось хреново. Телефон зазвонил. Шеф полиции переключил его в бесконтактный режим и уронил себе на колени. Три звонка – и мэр ответил.

– Она меня подстрелила!

– Что такое?

– Холли Коронадо! – выдохнул коп. – Она в меня стреляла.

Пауза. В трубке слышались звуки праздника: смех, музыка.

– Ты как? Нормально?

– Бывало и лучше. Каменная соль. Щиплет жутко, но не умру. Послушай, Крид еще у нее.

– Ты же сказал, что останешься поблизости и послушаешь, о чем они говорят.

– А что мне было делать? – осведомился Морган. – Она целилась мне прямо в лоб. А парень захотел остаться. Пришлось позволить.

– А если позвонят от Тио? Захотят узнать, где он?

– Мы же знаем, где он. От Тио что-нибудь слышно?

– Нет.

– Со мной они тоже не связывались. Приеду в офис – позвоню сам. Но сначала патрулю: пусть привезут Холли в участок.

– Думаешь, нужно? Не проще ли оставить как есть?

– Она стреляла по мне при свидетеле. Если я ничего не предприму, то как это будет выглядеть? Ей надо сделать хотя бы предупреждение. Нельзя же просто так палить из ружья по офицерам полиции! К тому же нам это на руку. Если увезем ее из дому, Соломон останется в одиночестве.

Повисло молчание, такое глубокое, что казалось – слышно биение сердца.

– Думаешь, нужно сообщить им, где он? – спросил наконец мэр.

– Надо дать им хоть что-то, показать, что мы сотрудничаем. Они не звонят – это плохо. Потому я сам скажу им, где парень, и вышлю людей, чтобы подготовили почву. Тогда и посмотрим.

Он отключился, чтобы не вступать в неприятные пререкания с Кэссиди, и посмотрел на руки. Однажды, мальчишкой, он катался на велосипеде с террикона, слетел и острыми камнями ободрал кожу с ладоней. Такими же ободранными они выглядели и сейчас. Морган повернул зеркало заднего обзора, глянул на себя. На лице всего пара порезов. Если бы чертова баба прицелилась повыше, могла бы оставить слепым.

Морган злобствовал всю дорогу до «Кинг коммьюнити хоспитал», думал о Соломоне, Холли и прочем. Худшего денька не было за всю жизнь!

– Недолго осталось, – напомнил себе коп. – Нервы и спокойствие. Держаться плана. Тогда все сойдется тютелька в тютельку, и этот день останется лишь плохим воспоминанием.

Он остановился у подъезда для «скорой помощи», потянулся за телефоном, оставленным на соседнем сиденье, и обнаружил что-то чужое, лежащее в ногах. Морган нагнулся.

Бейсболка. Ее носил Соломон. Морган взял ее за козырек, медленно повернул и улыбнулся, заметив единственный белый волос, приставший к сеточке на затылке, чуть не светящийся на темно-красном фоне.

– Привет, мистер Крид, – проговорил шеф полиции, переворачивая бейсболку и складывая так, чтобы надежно укрыть волос внутри. – Посмотрим, можно ли выяснить, кто вы на самом деле.

31

Мэр Кэссиди стоял под черным куполом своего зонтика и глядел на карнавал, в который превратились окрестности противопожарной полосы. Все смеялись, глядя на выжженную пустыню, качали головами, не в силах поверить в то, что непонятным чудом выстояли перед огнем. Дождь хлестал, но никто не торопился под крышу – ведь он-то всех и спас. Кэссиди тоже улыбался, но без особой радости. В город спешила новая беда, и дождь тут не поможет.

Мэр проверил телефон. Все еще пусто.

– Мэр Кэссиди?

Голос заставил его повернуться, и внутри что-то болезненно сжалось при виде атлетически сложенного незнакомца в темном костюме, с простым черным зонтиком в руке.

– Я сотрудник Национального бюро безопасности движения, – сказал он и показал бумажник с федеральным удостоверением. – Я направлялся в Таксон, когда услышал об аварии самолета, и решил заехать к вам. Бригада уже на подлете, но они попросили меня заранее проверить место аварии. Вы не против, если я на него взгляну?

– Думаете, это безопасно? – спросил Кэссиди, покосившись на дымящуюся дорогу.

– Думаю, да. К сожалению, дождь не всегда исключительное благо. Он погасил пожар, но сейчас смывает следы и улики. Пока прибудут эксперты, многое может исчезнуть. Так что я бы очень поспособствовал делу, начав прямо сейчас. Чем раньше мы выясним, что здесь произошло, тем скорее откроем эту дорогу для вас.

Кэссиди посмотрел в пустыню, полную дождя, тумана и дыма, плывущих по дороге словно призраки.

– Хорошо, – согласился он, – я поезду с вами, мистер…

– Дэвидсон, – представился Малкэй, протягивая руку.

– Дэвидсон, – повторил мэр Кэссиди, пожимая руку и глядя прямо в глаза, как учил отец. – Агент Дэвидсон, добро пожаловать в Искупление!

32

Внутри дом Холли Коронадо был обставлен просто, открыто и со вкусом. Типичное обиталище пары молодых профессионалов. Вот только кто-то постарался его полностью разгромить. Все ящики выдвинуты, содержимое вывернуто на пол, диван опрокинут, изнанка вспорота так, что торчат пружины. Соломон перевернул его ногой, усадил Холли. Та моргала, пытаясь сосредоточиться.

– Я в порядке, – проговорила она, – я только пришла с небольшого…

– Где кухня? – спросил Соломон.

Женщина посмотрела на него с любопытством, будто заметила лишь сейчас:

– Вы выглядите таким бледным…

– Вы тоже. Кухня?

Холли показала, и Соломон направился туда, миновав по пути оторванную от стены полку из светлых дубовых досок для телевизора.

На кухне то же самое: ящики выдвинуты, дверцы шкафчиков раскрыты. Но разорено не все. Отчетливо прослеживается граница. Значит, кто-то либо отыскал нужное, либо его потревожили – возможно, предупредив, что похороны закончились и Холли направляется домой.

Странно было бы прятать ценные вещи на кухне, так что грабителя, скорее всего, потревожили и он не нашел искомого.

Соломон взял из сушилки стакан и налил воды из кувшина с фильтром, вдыхая ароматы комнаты: стиральный порошок, полировку и запахи с улицы. Казалось, сухая солома и машинное масло, словно масляная пленка, покрывали все другие кухонные запахи. Соломон вдохнул глубже и уловил кое-что еще: отдающий мелом запах глубокого отчаяния вдовы. На гранитной столешнице виднелись следы белого порошка. Соломон коснулся их кончиком пальца, слизнул крупинки и машинально определил состав.

Золпидем. Противосудорожное, расслабляющее мышцы, чаще всего используемое как снотворное.

Соломон наполнил стакан и вернулся в гостиную.

– Выпейте маленькими глотками, – велел он, передавая Холли стакан, и положил руку ей на лоб.

Разгорячена, но температуры нет.

– Вы принимали что-нибудь?

– Нет, – ответила вдова, заметно напрягшись.

– Уверены?

– Да, я… но кто вы такой?

– Я надеялся, что это скажете мне вы, – ответил Соломон, вытягивая из кармана книгу и показывая. – Думаю, мне дал это ваш муж.

Он раскрыл книгу на странице посвящения и передал Холли.

– Соломон Крид, – проговорила она и покачала головой. – Я никогда не слышала, чтобы Джим упоминал это имя. А отчего вы лишь думаете, что он дал книгу вам?

– Потому что я в точности не знаю. Я ничего не могу вспомнить: ни своего имени, ни того, откуда я. Ничего. У меня есть лишь книга и странная уверенность в том, что я здесь из-за вашего мужа. Думаю, я здесь, чтобы…

– Что?

– Чтобы спасти его.

Лицо вдовы исказилось болью. Она отдала книгу:

– Значит, вы опоздали. Мой муж умер. Он не может вам помочь. А значит, не могу и я.

Соломон взял книгу и подумал о белом порошке, обнаруженном на кухне:

– Не исключено, что я здесь ради помощи и вам тоже.

– Мне не нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Спасибо за внимание, но думаю, что сейчас вам лучше уйти.

– Я не могу.

– Вы в моем доме. Если я прошу – вы должны уйти.

Соломон не двигался, глядя на нее, впитывая взглядом ее всю: хрупкую красоту, боль, зрачки, ставшие такими широкими то ли от потрясения, то ли из-за чего-то еще.

– Если вы не уйдете прямо сейчас, я вызову полицию.

– Не вызовете, – сказал Соломон, качая головой. – Полиция только что была здесь. И вы выстрелили ей в лицо. Интересно – почему?

– Чего вы хотите?

– Я уже сказал. Узнать, кто я.

– Но я не знаю, кто вы.

– Возможно, знал ваш муж. Зачем ему посылать эту книгу мне, если мы никак не связаны? И отчего у меня такое сильное ощущение, будто я здесь из-за него? Думаю, здесь что-то не в порядке. Не исключено, что ваш муж попал в беду, и вы знаете о ней, а я неким образом к ней причастен.

В черных глазах Холли читалось недоверие.

– Отчего вы думаете, что Джим оказался в беде?

– Оттого. – Соломон кивком указал на разгромленную комнату. – И еще оттого, что вы выстрелили офицеру полиции в лицо. И оттого, что, как мне показалось, никто не хочет говорить про случившееся с вашим мужем.

– Это кто не хочет говорить? – спросила Холли, и в ее словах послышался искренний интерес.

– Морган и мэр. Думаю, единственная причина, по которой Морган согласился подвезти меня, это его желание торчать здесь и слушать. Или своим присутствием заставить вас не рассказать лишнего. Но его здесь нет. Так чего же именно не хотел коп?

Холли раскрыла рот, словно уже приготовилась говорить, но вовремя остановилась:

– Я только что похоронила мужа. Я не могу вам помочь. Простите, мне нужно привести себя в порядок. Так что, пожалуйста, оставьте меня.

Соломон кивнул. Осмотрел еще раз хаос вокруг. Вдохнул запахи дома, машинного масла, сена и меловой оттенок за ними.

– Хорошо. Если вы хотите, то я уйду. Но вам следует знать, что таблетки снотворного – печально известный ненадежностью способ самоуничтожения.

Холли моргнула. Прикрыла рукой грудь, словно застыдившись наготы, – жест человека, застигнутого врасплох. Догадка в точку.

– Я могу лишь представить вашу боль. В таком возрасте потерять любимого – страшно. Понимаю, что вы хотите прекратить боль, и я не вправе вас останавливать. Но если уж хотите взяться всерьез, вам следует побегать на месте перед принятием таблеток, чтобы сердце заработало быстрее. Тогда подействует скорее. И не разводите слишком сильно, ослабите действие.

Холли долго молча глядела на него, пытаясь понять, о чем же думает странный чужак.

– Кто вы? – спросила она наконец.

– Серьезно, ни малейшего понятия. Уж поверьте, мне очень не хотелось бы беспокоить вас, но я не знаю, что еще предпринять. Я всего лишь то, что вы видите перед собой. Ничего больше. Я потерялся и пытаюсь отыскать себя. И прошу вас о помощи.

– Вы приехали сюда с Морганом.

– Но ведь я не уехал с ним, разве нет?

– Это ничего не доказывает. Вы все равно можете быть заодно с ним, выказывая симпатию, стараясь втереться в доверие, говоря, что хотели помочь Джиму, – чтобы я потеряла осторожность и выболтала побольше.

– Думаете, если бы они и вправду хотели чего-то подобного, то нашли бы кого-нибудь вроде меня?

Холли окинула Соломона взглядом, чуть задержав его на босых ногах, затем снова посмотрела в лицо. По крыше колотил дождь, словно барабанная дробь предвещала ответ.

– Покажите мне книгу!

Соломон передал мемуары. Холли перечитала страницу посвящения, нахмурилась, кивнула, решившись. Затем встала и расправила платье:

– Пойдемте со мной. Думаю, вам стоит кое-что увидеть.

33

Кэссиди глядел на проносившийся за окном обугленный мир и все глубже погружался в отчаяние. Ремонт будет стоить состояние! А сколько еще потерь от неприехавших туристов из-за того, что на ремонте главная дорога в город.

– Кажется, исходная точка пожара – прямо впереди, – сообщил агент.

Как же его зовут? Странно, раньше не случалось забывать имена. Вот что делает стресс. Отец еще в детстве научил тому, как важно помнить имена.

– Они все знают твое имя, – говорил он. – Все знают Кэссиди. Так что тебе надо уравнивать счет, располагать к себе людей. Ты должен жать им руки так, будто всю жизнь мечтал встретиться с ними, и дважды повторять их имена, глядя при этом в глаза. Ничего не вызывает большего уважения, чем память на имена. Если забудешь – будто плюнешь человеку в лицо.

А нынешний Кэссиди забыл имя агента.

Машина, содрогнувшись, встала ярдах в двадцати от останков самолета. Сгорело все, кроме металла, дорога вокруг выглядела лужей расплавленного битума, выплеснутого на землю и оставленного остывать.

– Я выйду посмотреть, – сказал агент. – Думаю, вам лучше остаться в машине.

– Если вы не против, я тоже выйду посмотреть на то, что чуть не уничтожило мой город, – сказал мэр и добавил про себя: «И что все еще способно его уничтожить».

– Как хотите. Только, пожалуйста, не подходите вплотную к обломкам и ничего не трогайте.

Мэр вспомнил: агента зовут Дэвидсон.

Малкэй предпочел бы обойтись без мэра, но что тут поделаешь? Он открыл багажник и, укрываясь под ним от дождя, достал необходимый инвентарь: резиновые перчатки, мешочки для улик, фонарь. Да, лучший способ забрать что-либо с места преступления – не тайно прошмыгнуть и попытаться незаметно вынести, а спокойно подойти, будто все так и надо, сложить в пластиковый мешочек и спокойно уйти. Главное, вовремя попасть на место, когда еще дело в руках местных копов и царит всеобщее замешательство. Как сейчас.

– Ладно, пойдемте глянем, – заключил он и открыл зонтик со звуком, всегда напоминавшим ему выстрел сквозь глушитель.

Мэр нырнул под зонтик, и оба двинулись вперед, выбирая безопасный путь среди расплавленного гудрона. Жар ощущался даже сквозь подошвы.

– Ну и огонек, – заметил Малкэй, пытаясь немного разговорить и развлечь мэра, – а вдруг выдаст что-нибудь ценное? – Кажется, асфальт просто вскипел.

– Наверное, вы постоянно видите такие штуки, – предположил тот, кивая.

– Нет, – не стал врать Малкэй. – Самолеты нечасто врезаются в дороги.

– А взлетные полосы?

– Они совсем не шоссе. Покрытие гораздо устойчивее: обычно там либо бетон, либо смесь асфальта с бетоном. Они гораздо лучше выдерживают огонь, – уверенно процитировал Малкэй сомнительные сведения из «Википедии», почерпнутые по пути к Искуплению. – Чаще всего самолеты падают в море. Конечно, в подавляющем большинстве они не падают вообще. Это самый безопасный вид транспорта. И даже когда падают, не всегда авария фатальна для людей. И у вас, насколько я знаю, кто-то остался жив и здоров и спокойно ушел пешком.

– Да, он шел от места аварии, но он утверждает, что не летел на этом самолете.

– Нам будет необходимо поговорить с ним, запротоколировать его рассказ, – сказал Малкэй и добавил, глядя на мэра: – Простите, сэр, но я должен попросить вас остаться здесь.

– Пожалуйста.

– Зонтик мне нужно взять с собой.

– Никаких проблем, я понимаю: это ваша работа.

Осторожно пробираясь в клубах пара среди разбросанных обломков, Малкэй двинулся к центру кратера. Около кучи перекореженного металла он присел на корточки и достал из кармана пакет и фонарь.

Ливень барабанил по зонтику. Капли звонко ударяли по искривленным останкам самолета. Малкэй посветил фонариком, пытаясь разглядеть детали. Асфальт там расплавился, и то, что не пожрало пламя, лежало погруженным в битум. Идентифицировать что-либо было практически невозможно, но Малкэй упорно продолжал осмотр в поисках единственного существенного и важного объекта.

Как-то давно, еще во время службы в отделе убийств, Малкэя вызвали на склад, подожженный с целью скрыть тройное убийство. Малкэй повидал немало трупов, но увиденное на складе поразило сильнее всего. На том полу лежали останки трех человек, проснувшихся поутру, поцеловавших жену и детей – или кто там у них из семьи, – ушедших на работу… и закончивших день всего лишь грудой обугленных костей. Мало что в человеческом теле может выдержать высокую температуру. Черт возьми, на сильном жару крошатся и рассыпаются в пыль даже кости, а самолет пылал адским пламенем.

Может, вся эта поездка – лишь напрасная трата времени и лучше взяться за мэра и выудить информацию о выжившем?

Но сомнения исчезли, когда Малкэй заметил в луже асфальта большую берцовую кость. Шаря по обломкам лучом фонаря, Малкэй перебрался туда, где, по его представлению, находился нос самолета. Под толстой полосой металла обнаружились ломаные остатки ребер. Луч пополз назад, пока не наткнулся на вплавленную в битум нижнюю челюсть. А невдалеке от нее обнаружилось наконец то, что и искал Малкэй.

Череп лежал на боку, проломленный лонжероном. По лонжерону стекала вода, и тем легче было заметить отмытую от гари белую кость. Приблизительно на дюйм вверх от остатков правой глазницы торчала привинченная хирургическими шурупами маленькая прямоугольная металлическая пластинка.

– Оно самое, – пробормотал Малкэй.

Он взял фонарик в зубы, посветил на череп и сделал несколько фото телефоном.

– Нашли что-нибудь? – крикнул мэр сквозь шум лупящего по алюминию дождя.

– Человеческие останки, – вынув изо рта фонарь, ответил Малкэй.

Все, готово. Можно возвращаться к машине. Телефон – в карман, чтобы уберечь от дождя. Нужно поторапливаться. Скоро сюда прибудут настоящие федералы. Если хочешь остаться в игре и сохранить жизнь отцу, от них лучше держаться подальше.

– Я увидел достаточно, – сообщил Малкэй, минуя мэра. – Теперь пусть делом занимаются те, кому предстоит расследовать аварию.

Он сел в машину, завел мотор и дал задний ход прежде, чем Кэссиди успел пристегнуться.

– Я высажу вас у полосы, – сказал Малкэй, развернувшись и газуя, насколько хватало смелости, по изуродованной дороге. – Если сумеете не допустить никакой помехи движению по этому шоссе, до тех пор пока не прибудет бригада, я сообщу им об увиденном и попрошу поторапливаться. Они сделают все, чтобы открыть дорогу как можно скорее.

Мэр кивнул. Казалось, он думал совсем о другом. Малкэй знал о чем. Кэссиди молчал все дорогу. Когда остановились у дорожного знака, где еще веселились люди, он принялся озабоченно рассматривать толпу, вероятно выискивая незнакомые лица.

«А я уже здесь, – подумал Малкэй. – Не туда ты, хозяин, смотришь».

– Спасибо большое за помощь! – проговорил он вслух, намекая мэру, что пора выбираться из машины.

– Всегда рад, – отозвался Кэссиди, все еще рассматривая лица. – Если вам вдруг что-нибудь понадобится…

– Кстати, да, – сказал Малкэй, вынимая телефон из кармана и включая приложение с навигатором.

В джипе был свой спутниковый навигатор, но Малкэй никогда не оставлял данных в машине, которую мог при необходимости бросить.

– Ваш выживший… если бы вы сказали мне, где его искать, я бы охотно поговорил с ним о случившемся.

34

Холли вела Соломона по притихшему дому. Тишину нарушал лишь стук капель по крыше.

– Вот кабинет Джима, – сообщила вдова, распахивая дверь.

Комната выглядела так, будто сквозь нее пронесся торнадо. Все ящики выдвинуты и вывернуты, шкафы опустошены. Пол устилали финансовые документы вперемешку с томами в кожаных переплетах, когда-то стоявшими на полках вдоль стен. Книги лежали раскрытыми, словно крылья погибших птиц. Посреди выметенного дочиста рабочего стола стоял монитор, и его экран тускло освещал воцарившийся в комнате хаос.

Соломон ступил внутрь, вдохнул, уловив запахи плесени, старого дерева и кожи. На них, как и в гостиной, накладывался запах машинного масла и сена, принесенных на коже человека, в поте лица разорявшего дом.

– Вы сказали, что хотите узнать, кто вы такой, – произнесла Холли, подойдя к дальней стене. – Джим тоже хотел узнать, кто он.

Стену целиком покрывали карточки из дел, клочки бумаги, карты, фотографии. Отчетливо различались две колонки. Слева – большая карта местности, покрытая старыми фотографиями и ксерокопиями страниц из журнала со старомодным шрифтом. Шрифт напоминал рукописное посвящение в книге мемуаров Джека Кэссиди, лежащей у Соломона в кармане. Справа от пола до потолка бежала череда карточек с именами и датами, начиная от 1850 года до наших дней. Сверху между колонками висела страница из старой Библии – отрывок из Притч Соломона, где были подчеркнуты слова: «Доброе имя лучше большого богатства, и добрая слава лучше серебра и золота».

– Это семейное древо Джима, – сказала Холли, указывая на правую сторону стены. – Все, что он пока сумел отследить. В последнее время Джим связывался со многими людьми. Возможно, вы были одним из них.

Соломон подошел ближе. Биение сердца тяжко отдавалось в висках при мысли о том, что стена может подсказать, кто же такой мистер Крид. Рядом с некоторыми именами висели фотографии. В основном современные. Но было и несколько стального цвета дагеротипов, запечатлевших сосредоточенные, устремленные в никуда взгляды давно умерших. Соломон жадно вглядывался, впитывая мельчайшие детали, но своего имени так и не нашел и не обнаружил своего лица в россыпи картинок. Он повернулся к документам и картам, заполнявшим левую часть стены:

– Что это?

– Материалы для книги о потерянных сокровищах Кэссиди, которую писал Джим. Вы знаете, что это?

Соломон вспомнил все книги и карты из сувенирных лавок. И места в книге Кэссиди, где основатель города намекал на сокровище.

– «Я стал знаменитым при жизни оттого, что отыскал сокровище в пустыне, но, воистину, есть другое сокровище, гораздо большее первого, найденное на закате моей жизни после долгих и трудных изысков», – процитировал Соломон.

– Вы читали его мемуары.

– Да.

– Их читали многие. Со времени первого издания сюда зачастили искатели сокровищ. До сих пор прибывают полные автобусы тех, кто не прочь попытать счастья.

Соломон внимательно рассмотрел карты, документы, фотокопии страниц из Библии с пометками на полях.

– Ваш муж тоже искал сокровище?

– Может быть. – Холли пожала плечами. – Я не знаю, верил ли он в сокровище. Джиму нравилась самая мысль о нем. Мой муж был романтиком. Но он забросил работу над книгой, когда узнал о своей настоящей семье.

– И как долго он работал над своей генеалогией? – спросил Соломон, снова взглянув на колонку имен.

– Недолго. С тех пор, как его выбрали. Месяц, наверное. Как избранный шериф, он получил доступ к закрытым городским архивам, чтобы ознакомиться с финансовыми делами и благотворительными фондами, которыми предстояло распоряжаться. А заодно и к остальным частям архива, включая бумаги на прием в «Дом Кэссиди».

– Что это – «Дом Кэссиди»?

– Сиротский приют. Он закрылся десять лет назад, когда стало плохо с деньгами. Джим вырос там. Он был сиротой.

Это слово было как яркий прожектор, показавший все по-новому: и белый штакетник снаружи, и белые фронтоны, и кресло-качалку на крыльце. Все – проекция, детское желание идеального дома, воображенная и претворенная в жизнь тем, у кого никогда не было дома. Это объясняло и идею фикс Джима Коронадо: выяснить, кто он и откуда. Уж это Соломон понимал отлично.

– Джим боролся за то, чтобы «Дом Кэссиди» открыли снова. Говорил, это вернет сердце городу, возвратит его к тому идеалу, какого всегда желал Джек Кэссиди: быть местом благотворительности и христианских добродетелей. Изначально Джек Кэссиди учредил «Дом» и в самом деле как жилище для брошенных детей и женщин. Но с годами «Дом» сделался сиротским приютом. Он был домом Джима первые семнадцать лет его жизни, ближайшим к тому, что можно называть семьей. Но архивные бумаги открыли дверь к настоящей семье.

Холли сняла фотокопию официального формуляра, передала его Соломону. Формуляр описывал детали поступления младенца Джеймса Коронадо. Внизу страницы стояла круглая девичья роспись в разделе «ближайшие родственники»: «Кэрол Нильсен». Затем, в скобках: «Мать».

– Джим сумел отыскать, где она жила – в трейлерном парке к северу от Ногалеса. Кэрол долго жила там с каким-то парнем, но несколько лет тому назад умерла от рака. У парня остались ее вещи, и он с радостью от них избавился.

Холли посмотрела на опустошенную книжную полку, затем на груду вещей на полу, присела, вытащила из нее прозрачный пластиковый пакет и передала Соломону:

– Джим нашел вот это среди ее вещей.

Пакет явно открыли, а потом закрыли снова, – видимо, искавший не нашел там ничего для себя интересного. Внутри лежала маленькая черная книга. Соломон вскрыл пакет, и в ноздри ударил застарелый сигаретный запах – точно джинн вырвался из бутылки. Вытянул книгу, повертел в руках. Старая, потрепанная, в переплете из тонкой, когда-то голубой кожи, но теперь сделавшейся пятнистой, засаленной, серо-синей от множества грязных рук, годами хватавших ее. На корешке – трещины; золото букв стерлось, оставив лишь тисненые контуры. Библия.

Соломон открыл книгу и увидел выписанную мельчайшим почерком семейную историю – от середины девятнадцатого столетия. Тот же самый список имен был и на стене. Но с одним существенным различием. В Библии семейное древо заканчивалось на Кэрол Нильсен. Она не отметила там рождения сына.

– Посмотрите, когда она родилась и когда Джим. Кэрол стала матерью в шестнадцать лет. Наверное, забеременела случайно, а отец либо не хотел и слышать о ребенке, либо вовсе не жил в городе, и тогда Кэрол принесла сына в «Дом Кэссиди» и оставила, дав на прощание лишь имя, которое взяла у старейшего родственника.

Холли указала на первое имя в засаленной Библии: «Джеймс Коронадо, 1857–?».

– Кэрол была совсем юна и, должно быть, очень напугана. Я и представить не могу, каково это: войти куда-то с ребенком на руках, а выйти без него.

В этих словах Соломон заново услышал и оценил, насколько же огромна потеря Холли. Со смертью Джеймса Коронадо она потеряла не просто мужа – но и свое будущее: годы, которые они могли прожить вместе, детей, которых могли завести. Соломон посмотрел на самый верх стены, где рядом с именами Джеймса и Холли была карточка с пятью пустыми строчками.

– Это была наша шутка, – пояснила Холли, заметив, куда он смотрит. – Джим всегда говорил, что хочет потомства на полную юниорскую футбольную команду.

– А вы? Скольких хотели вы?

Холли посмотрела на пустую карточку, и в глазах заблестели слезы.

– Хотя бы одного было бы здорово.

Соломон подумал, что, наверное, зря затронул эту тему. Холли и так больно. Он глянул на квадратик бумаги, на который обратил внимание, как только вошел в комнату. Квадратик лежал, полузаваленный кучей бумаг, у стола. Может, и не стоило бы лезть не в свое дело, но что-то подсказывало: стоило и стоит.

– Так что случилось? – спросил Соломон.

– Вы о чем?

Он подошел к столу, поднял бумагу и протянул женщине:

– Что случилось с вашим ребенком?

Когда она увидела, у нее перехватило дыхание. Холли взяла квадратик и медленно осела в кресло.

– Я и не знала, что он оставил это, – проговорила она, водя пальцем вдоль контуров едва оформившегося носа и подбородка, запечатленных на сонограмме. – Это скан с двенадцати недель. Мы потеряли его через неделю.

– Его?

По щеке Холли скатилась слеза.

– Мы называли его Джим-младший, хотя, наверное, вряд ли бы мы дали ему такое имя. Думали, что еще хватает времени придумать другое.

Она стерла слезу:

– Оказалось, времени нет.

– А как перенес потерю ваш муж?

– Как мужчина, – ответила Холли и тяжело вздохнула. – То есть стойко, невозмутимо. Поддерживал меня, но свои чувства прятал. Он такое часто делал. Чаще, чем я догадывалась.

Она развернула кресло, повела мышкой по экрану компьютера:

– Я вот что нашла недавно.

Холли кликнула на иконку с надписью «Для Дж. М.» под нею, и открылось окошко.

– Привет, – произнес мужчина с монитора.

Он сидел в кресле, которое сейчас занимала Холли.

При мысли о том, кто это, по спине Соломона побежали мурашки.

– Я обнаружил, что ты скоро прибудешь, ну и захотел с тобой поговорить. Нужное ведь дело, правда? Я-то рос без отца и не знаю, как оно получается и что нужно делать. А я всегда мечтал, чтобы у меня был отец и можно было бы поговорить с ним про то и про се. Знаешь, малыш, вот я и хочу тебе сказать, что думал о тебе еще до того, как ты родишься. Так что вспоминай об этом всякий раз, как тебе покажется, будто не можешь что-нибудь мне рассказать. Ведь ты всегда можешь. Я всегда буду ждать тебя. У тебя всегда будем мы с мамой. И я жду не дождусь тебя. Малыш, ты уж поосторожней.

Картинка замерла. Соломон всмотрелся в лицо человека, которого искал и должен был спасти. На стене за экраном то же самое лицо глядело с нескольких фотографий в рамках, отображавших пятерых мальчишек, стоящих у костра перед подобием дома без стен, но с крышей из досок и переплетенных ветвей.

В памяти Соломона всплыло слово «рамада». На языке индейцев хохокам – «убежище».

За рамадой расстилался доисторический пейзаж, не менявшийся со времен появления там индейцев хохокам или вообще людей. Вдали виднелся крутой склон, рассеченный V-образным ущельем, прорезанным древней рекой.

Соломон изучал лица ребят, застывших, оставленных вне времени вспышкой фотоаппарата, расчертившего их детство на отрезки длиной в год. Ребята понемногу росли, и последнее фото уже показывало мужчин за двадцать. Кто-то растолстел, у кого-то наметились залысины, но лица оставались те же, что и на первой фотографии, узнаваемые. Джеймс Коронадо всегда стоял в центре – чуть выше остальных и с отчетливым ощущением силы, притягательности. Если у этой группы ребят и был вожак, то уж точно он.

Соломон старался отыскать хоть что-нибудь знакомое в лице Джеймса Коронадо. Но не мог. Человек, записавший письмо для сына, которого так и не увидел, человек, ради спасения которого прибыл Соломон Крид, оказался совершенным незнакомцем.

35

Остановив джип в квартале от указанного мэром адреса, Малкэй заглушил мотор и оглядел улицу сквозь пелену дождя. Воплощение провинциальной американской мечты: изрядных размеров участки под дома, проезды, рассчитанные на два автомобиля, гаражи. Перед домом Холли Коронадо – только одна машина. Внизу, в полуподвальном этаже, свет. Значит, кто-то дома.

Малкэй взял телефон и посмотрел на скачанную из архива страницу местной газеты. Там было фото другой машины, обычно припаркованной близ этого дома, но теперь лежавшей на дне ущелья, покореженной и смятой, будто консервная банка. Заголовок над фото гласил:

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ. ПОГИБ ИЗБРАННЫЙ ШЕРИФ

Малкэй прокрутил статью и нашел внизу другое фото: еще живой шериф и его жена на старом кладбище улыбаются в камеру. Жена красива. Симпатичная пара. Они выглядели так, будто все у них получилось и жизнь чудесна. Да уж.

Малкэй снова осмотрел улицу. Неподалеку от дома вдовы под крышей широкой веранды горела лампочка. Но, судя по окнам, в доме никого не было. Должно быть, сенсор автоматически включил свет, когда серые дождевые облака закрыли солнце. Большая часть народа еще у противопожарной полосы и наверняка задержится там, несмотря на дождь. Не каждый день удается спасти свой город от пожара. Малкэй подумал, что, если бы жил здесь, уж точно бы остался порадоваться спасению со всеми вместе; с наслаждением бы смеялся, хлопал приятелей по спинам. И наорался бы вдоволь, перед тем как вернуться в красивый дом на безопасной тихой улице, где автоматически включаются фонари, чтобы разогнать тьму.

Перед тем как судьба переломилась и жизнь повело в недобрый сумрак, Малкэй представлял свое будущее именно на такой улице. И потом еще долго вновь и вновь прокручивал в памяти события, приведшие к роковому повороту. Словно ушедший на покой футболист, прикидывающий, какое движение стало ошибкой, приведшей к проигрышу. Все думалось: будь он чуточку умнее, сильнее и лучше – наверняка сделал бы другой выбор и все пошло бы по-другому. Лишь много позже Малкэй понял: выбора-то на самом деле не было. Ни у кого нет выбора. Правда в том, что, если кто-то из сильных и власть имущих захочет достать твою жизнь и вырвать из нее сердце, ты ничего не сможешь поделать. Как сейчас.

Малкэй присоединил к письму фото, сделанное на месте крушения, нажал «отправить» и посмотрел, как уходит письмо. Прежде чем его получит Тио, письмо пройдет через несколько серверов. И вскоре после этого начнут умирать люди. Конечно, некоторые – заслуженно. Но не все. Малкэй кликнул на другое письмо и принялся разглядывать присланные Тио нечеткие фото человека с белой кожей и волосами и знаком на руке, который мог быть меткой убийства, а мог и не быть. Сейчас этот человек находился в доме вдовы.

Достав из бардачка «беретту» и футляр от очков с глушителем внутри, Малкэй заменил магазин на полный, проверил пистолет и привинтил глушитель. Тио сказал, что хочет заполучить белокожего живым, но лучше не испытывать судьбу. Малкэй положил пистолет на сиденье, посмотрел на дом. Дождь слабел и уже тише прежнего барабанил по крыше.

Лучше бы отец выбрал жилье получше, чем дешевая трехкомнатная квартира над прачечной-автоматом. Хотя папе все равно, где жить. Их семье подошел бы девиз «живи налегке». Малкэй помнил, как папа возвращался после недельной отлучки из мест с экзотическими названиями с машиной, покрытой дорожной пылью. Для одиннадцатилетнего мальчишки все это было таинственно и здорово. Лишь много позже, сам побывав в местах с экзотическими названиями, Малкэй понял, отчего папа иногда возвращался счастливый и с подарками, а иногда – подавленный и угрюмый.

Малкэй снова прокрутил в памяти знакомый с детства перечень: Оклахома-Сити, Де-Мойн, Шакопи, Омаха, Канзас-Сити. Затем прокрутил еще раз, добавляя названия: Ремингтон-Парк в Оклахома-Сити, Прерия-Медоуз в Де-Мойне, Кентербери-Донз в Шакопи, Вудлендз в Канзас-Сити. Ипподромы. Во всех этих городах проводились скачки.

Малкэй вытащил из-за сиденья мешок, растянутый и прорванный мушками и краями магазинов, вытянул оттуда «глок» Карлоса и запасной магазин к нему; снова сунул мешок под сиденье. Проверив «глок», сменил магазин на полный. Если белый парень и в самом деле из картелей, как заподозрил Тио, лучше иметь запасное оружие. «Глок» – надежный пистолет, даже без отдельного предохранителя, поэтому отлично подходит для запасного. Крайне неудобно возиться с незнакомым предохранителем во время перестрелки. К тому же этот «глок» был обезличен – Карлос потрудился зашлифовать серийный номер.

Малкэй положил «глок» рядом с «береттой» и снова осмотрел улицу.

Если бы и можно было купить такой дом для отца, скорее всего, тот бы все равно заложил его ради наличных и возможности потратить их либо на скачках, либо в нелегальной покерной. Папа такой, тут уж ничего не попишешь. Зацикливаясь на плохом в людях, рискуешь потерять и то, что в них есть хорошего. Да и не надо в папе ничего менять. Если бы не он, Малкэй вряд ли вообще смог бы пережить свое детство.

Он сунул «глок» в кобуру на поясе, «беретту» с глушителем взял в руку. Малкэй знал, что обязан папе всем и долг этот никогда и ничем не оплатить. Но прямо сейчас, в ближайший час или около того, Малкэй попытается. Изо всех сил.

36

Холли наблюдала за тем, как Соломон перемещается по кабинету, как медленно поворачивает голову, впитывая увиденное. Он казался не совсем реальным: белая кожа и волосы делали его похожим на прекрасную классическую мраморную статую, оживленную и одетую в обыкновенную одежду. В Соломоне ощущалось необыкновенная безмятежность, и Холли было приятно и спокойно смотреть на него – словно на поверхность глубокого озера.

Недавно, шаря по Интернету, Холли несколько раз натыкалась на рассказы людей, желавших покончить с собой, но спасенных теми, кого описывали как «знакомых незнакомцев» – пришедших неожиданно и, казалось, понимавших и разделявших боль. Одни считали «знакомых незнакомцев» ангелами, другие – духами любимых, отцов, матерей, дедушек с бабушками, явившихся, чтобы не позволить близким своевольно уйти в небытие. Холли посчитала эти истории плодом крайнего отчаяния и перенапряжения духовных и физических сил, когда загнанный в угол инстинкт выживания порождает галлюцинации. Возможно, так оно и было на самом деле. Но во всех этих случаях незнакомец всегда разубеждал совершать самоубийство, а Соломон, напротив, дал конкретные и логичные советы о том, как сделать процедуру эффективнее. Но с другой стороны, ведь такие советы – как раз для своенравного и упрямого характера, которому укажи что-нибудь, а он непременно захочет сделать наоборот.

Незнакомец повернулся. Его серые глаза, казалось, видели насквозь, читали мысли.

– Как вы думаете, чего они хотели?

– Наверное, какие-то документы. Я в точности не знаю. Но думаю, Джим отыскал то, что они не хотели бы разглашать.

– А кто именно эти «они»?

– Важные городские персоны: мэр с присными, шерифы. Они заправляют здесь всем. Искупление больше похож на корпорацию, чем на обычный город, с директоратом вместо выборного начальства. Мэр – директор, под ним два шерифа: один отвечает за филантропию, другой – за коммерцию. Джима выбрали шерифом, заведующим филантропией.

– Звучный титул для такого маленького городка, – заметил Соломон.

– Это место полно иллюзий величия. Видели церковь? Будто вывезли из Европы собор и уронили посреди пустыни. Можете себе представить, как это выглядело, когда большинство горожан еще жили в палатках или однокомнатных хибарах? Мистер Крид, не забывайте: Искупление строилось на вере в не меньшей степени, чем на меди. Нельзя победить тех, кто искренне верит, что Бог на их стороне.

– Я полагал, что Бог – на стороне всех.

– Не в этом городе. Если твое имя Кэссиди, ты здесь – бог. Морган и шерифы – они как апостолы. Все, кроме Джима. Он не являлся членом клуба. Для них он всегда оставался выбившимся в люди сиротой из «Дома Кэссиди». Но Джим был нужен из-за фондов.

– Морган упоминал их. Что это такое?

– Живая кровь города и причина могущества Кэссиди. Джек Кэссиди основал их вместе с городом. Они как локализованная система благотворительности, большой фонд, которым заведует семья мэра. Фонды поддерживают город. Пока в нем живут Кэссиди, они защищены и обеспечены. И город вместе с ними.

– А у мэра нет детей.

– Именно. Как только он умрет, фонды возвратятся к церкви. Когда Джек Кэссиди учреждал их, это не было проблемой. Церковь являлась частью города. Теперь нет. Церковь – часть епископального диоцеза Аризоны. А значит, после смерти Кэссиди город не будет владеть и единолично распоряжаться фондами. Ими будет распоряжаться церковь. То есть их могут перекинуть на что угодно в штате – и, скорее всего, так и произойдет. А ведь многие горожане полагаются на субсидии фондов, чтобы выживать.

– А что с шахтой? Морган говорил, она заработала снова.

– Если и заработала, то выдает она немного. Выработку пришлось закрыть пятнадцать лет назад из-за загрязнения подземных вод. Несколько человек заболело от химикатов, которые использовались при добыче. Возмещение потерпевшим и очистка воды обошлись в целое состояние. Если бы не фонды, город бы разорился. Его деньги – не в шахте, самолетах или туристах. Работа Джима была – гарантировать, чтобы деньги фондов остались в городе. Джим был сведущ в таких вещах. Потому и был нужен.

Заметив на полу визитку, Холли подняла ее и протянула Соломону.

Мэр Эрнест Кэссиди

И шерифы Искупления

Приглашают

Мистера Джеймса Коронадо

На торжественный ужин в резиденции Кэссиди,

Чтобы отпраздновать избрание шерифом.

– На следующий день после избрания Джим получил приглашение за большой стол. Я дразнила Джима. Говорила, будет церемония посвящения, где красят в медный цвет и заставляют читать «Отче наш», лупя по ребрам Библией. Джим смеялся и вел себя так, будто это вовсе не важно, но я-то знала, каково это, когда сироту приглашают ужинать в резиденцию Кэссиди. Так или иначе, настал день большого ужина. Джимми готовился к нему, словно к экзамену на адвокатскую лицензию: копался в старых отчетах по городским финансам, читал материалы по фондам за много лет. Я знаю, что он нашел их куда худшими, чем предполагал. Я поцеловала Джима на прощание и сказала, чтобы не беспокоился и повеселился, как может, ведь это городским шишкам повезло заполучить такого специалиста. Джим надел свой лучший костюм и выглядел так симпатично. И лучился от счастья, хотя и нервничал. А я так гордилась Джимом! Ведь он достиг именно того, чего добивался, и теперь ему предстояла тяжелая работа, а он ее не боялся никогда. В каком-то смысле тогда я в последний раз видела настоящего Джима, которого знала. Я легла в постель, надеясь, что городские шишки добры к нему и он с удовольствием проводит вечер. Кровать без Джима казалась такой большой. Я не привыкла спать без него. Не могу привыкнуть и сейчас. В общем, проснулась я с рассветом. Вставало солнце, птицы уже подняли гам за окном, а я все еще была одна в постели. Я села и уж не знаю как, но почувствовала, что Джим в доме. Знаете, бывает, что чувствуешь присутствие, хотя и ничего не слышишь.

Соломон кивнул. Он знал.

– Я позвала его по имени – он не отозвался. Встала и пошла его искать. Джим сидел здесь, в кабинете, в своем кресле, рядом с открытой бутылкой виски и наполовину пустым стаканом. Я почуяла алкоголь, едва ступив в комнату. В этом запахе и в том, что Джим не ответил, было что-то странное и жуткое – будто случилось нечто по-настоящему страшное, словно кто-то умер, а Джим не осмеливался сказать это мне в лицо. Он был сильно пьян. Наверное, уже давно вернулся домой. Мэр Кэссиди совсем не пьет. Джим, наверное, прикончил полбутылки, сидя в темноте. Я спросила, что случилось. Наверное, что-то очень скверное, раз он так напился, но Джим только качал головой, глядя на бутылку. Я испугалась. Таким я его не видела никогда. Я заставила его встать и пойти в спальню, уложила, думая, что он проспится и выговорится завтра. Но он так и не рассказал. Тот ужин, разговоры, то, что выяснил Джим, разбило ему сердце.

После той ночи я почти не видела Джима. Он проспался, встал, принял душ, переоделся, затем поехал в город. Вернулся с багажником, полным коробок с архивными делами, и тут же прошел в свой кабинет. По его словам, требовалось кое-что исправить. Но что именно – тайна, поскольку должен меня от этого защитить. Именно так и сказал – «защитить», словно обнаружил что-то ядовитое и пытался держать его от меня подальше ради моего же блага. Потому я оставила мужа в покое. Да до него все равно было не достучаться. Я держалась поодаль, думая, что он разберется с проблемами и вернется ко мне. Но так и не вернулся. Через три дня он умер.

– А как остальные, присутствовавшие на том ужине? – спросил Соломон. – Вы разговаривали с ними?

– После смерти Джима мэр звонил, чтобы еще раз выразить соболезнования. Я спросила об ужине, но про это он говорить не стал. Все повторял, что я не в себе, а с Джимом – трагическая случайность.

– Но вы не считаете его смерть случайностью?

– Нет. Что-то произошло. Не знаю, убили ли Джима ради того, чтобы заткнуть рот, или он перешел им дорогу, найдя какие-то документы, но в любом случае – виноваты городские шишки.

– А вы говорили с другими шерифами?

– Другие шерифы – это Пит Такер, шериф коммерции. Он крупный землевладелец, большая часть денег от аэродрома идет ему: аэродром построен на земле Такера. Я не стала говорить с ним.

– А вы видели отчет коронера?

– Нет.

– Было бы полезно узнать, что именно убило Джима. В самом ли деле он погиб при аварии? Хотя, если ваш муж пытался спасти город, какой смысл городскому начальству его убивать…

По дому разнесся громкий стук: три удара по входной двери.

– Оставайтесь здесь, – велела Холли. – Я посмотрю, кто там.

Она шла по разоренным комнатам и думала о бледном незнакомце в кабинете мужа. Нереальный, странный человек. Быть может, когда она вернется, этот Соломон уже исчезнет? Исполнит свою функцию – отвлечь от самоубийства и пропадет? Лучше бы он не пропадал. От разговоров с ним легче. Холли миновала разбитую гостиную и открыла наружную дверь.

Сперва Холли увидела пистолет.

Потом человека, державшего его.

37

Морган толкнул дверь в свой офис, закрылся, заглушив звон телефонов снаружи. Отвечать на звонки было некому: все занимались последствиями пожара.

Шеф полиции уронил на стол больничный пластиковый пакет, подошел к потрепанному шкафчику в углу и вынул свежую рубашку. Шкафчик присутствовал в жизни Моргана гораздо дольше, чем большинство знакомых. Сувенир из средней школы, спасенный от бульдозера восемь лет назад, когда она закрыла двери в последний раз.

Глядя на выцарапанные на дверце инициалы, коп стянул с себя испорченную рубашку. Морган оставил их, когда ему было одиннадцать. Инстинкт заставляет людей оставлять свое имя на вещах. Кто-то царапает на шкафчиках, кто-то, подобно Кэссиди, на домах. Побуждение всегда то же самое: показать, что ты здесь был, что существовал. Шеф бросил испорченную рубашку в корзину для мусора у стола и посмотрел на усеявшие грудь красные пятна – метки, оставленные кристалликами соли, не пробившими кожу.

Чертова баба! Понятно, расстроена и не в себе, но, боже ж ты мой, зачем палить по людям из дробовика? Как будто без нее проблем не хватает.

Морган сунул руки в рукава новой рубашки. Когда застегивал манжеты, то поморщился от боли в залепленных пластырем ранках. Затем уселся в дубовое, обтянутое кожей кресло, знавшее седалища всех без исключения начальников городской полиции, набрал пароль на компьютере и вошел в национальную базу данных по водительским правам. Пожар миновал, нужно подумать о том, что дальше. Ведь надвигается беда страшнее пожара, и, чтобы выжить, надо ступать очень осторожно. Надо подготовиться, собрать всю информацию. В особенности об одном чем дальше, тем больше раздражавшем неизвестном.

– Ладно, мистер Крид, – пробормотал Морган сквозь зубы, печатая имя, – поглядим-ка, кто вы на самом деле.

Клавиша «Ввод». Найдено трое. Все – афроамериканцы в возрасте от пятидесяти пяти до семидесяти. Кем бы ни был Соломон Крид, он не в базе данных, а значит не имеет водительских прав. Морган открыл новое окно и запустил поиск по всем доступным национальным и международным базам данных: страховка, паспорта, Интерпол; потом откинулся на спинку кресла, глядя на дальнюю стену и ожидая, пока закончится поиск.

Со стены глядели шестнадцать лиц – портреты всех предшественников, начиная с дагеротипа Натаниэла Придди, первого шефа полиции города Искупление. Обрамленное внушительными бакенбардами лицо Натаниэла выглядело высеченным из камня, высокомерным и жестким, с блеклыми пустыми глазами убийцы. Да он и был убийцей. Даже с Богом на стороне поселенцев и преподобным Джеком, проповедующим с амвона о любви и понимании, Натаниэл Придди был тем, кого поневоле пришлось терпеть ради выживания города. Шефа Придди похоронили на старом кладбище, на горе, рядом с несколькими людьми, которых он лично туда отправил.

Да, были времена простых решений всех проблем. Увы, давно миновавшие.

Морган окинул взглядом лица, сто тридцать лет представлявшие городской закон и порядок. Да, сразу видно, как с годами дела становились легче и проще. Первые лица – худые, безрадостные, с угловатыми сильными чертами, запечатленные в резком контрасте черного и белого, смотрящие за камеру, словно за кадром происходило что-то гораздо важнее фотографирования. А с каждым новым снимком позы расслабленнее, худоба лишений сменяется жирком благополучия, румянцем легкой жизни. Появляются улыбки, фото делаются цветными. Любой дурак может управляться с городом, через который течет денежная река. Но когда она иссякает и начинает трескаться иссохшая земля, нужен кто-то достаточно сильный духом, чтобы не дать всему развалиться на части. Похожий на шефа Придди.

Компьютер пискнул, оповещая о конце поиска. Двадцать восемь имен. Морган открыл первый файл и приступил к чтению.

Несомненно, Крид на кого-то работает. Слишком уж квалифицированный, уверенный в себе. Такие не попадаются случайно в нужном месте. Он принялся командовать у полосы, и, похоже, знал больше докторов, и так ловко швырнул наземь Лоуренса Хайеса, когда только появился на дороге. А Лоуренс, перед тем как стать медиком, между прочим, был чемпионом штата по борьбе. Соломон швырнул его, будто медяк официантке. Плюс ожог на плече и книга Джека Кэссиди с автографом Джима Коронадо в кармане. Слишком много всего для незнакомца, и слишком много для теперешней ситуации. Но следует соблюдать осторожность. Один раз оступишься – и конец. Прежде чем бросать Соломона Крида волкам, надо определить, кто он и каким именно волкам.

На всех найденных хватило десяти минут. Пусто. Соломон Крид, оставленный у дома Холли Коронадо, официально не существовал. Что само по себе значимо. В наши дни людей, не представленных в базах данных, попросту нет. Значит, либо Соломон – действующий под прикрытием оперативник, либо имя фальшивое.

Морган взял принесенный из больницы пакет, достал из ящика стола пластиковый мешочек для образцов, осторожно взяв за козырек, вынул из пакета кепку и медленно повернул так, чтобы стал виден единственный белый волосок, приставший к внутреннему шву. Затем поднес мешочек к волосу, через пластик ухватил его двумя пальцами, отодвинул кепку, оставив волос в мешочке, и запечатал. Морган поднял мешочек, глядя на просвет. Белый волос сиял. На его конце виднелось утолщение – там, где он крепился к волосяной сумке на коже. Чудесная порция клеток с ДНК.

Заполнив нужные бумаги для отправки образца на анализ ДНК, Морган прикрепил мешочек к соответствующей форме и опустил все приготовленное в лоток для исходящей корреспонденции. Пусть забирают федералы, когда возьмутся за расследование. А присутствие Национального бюро безопасности движения придаст делу веса и ускорит прохождение бумаг. Все равно Морган перехватит результаты анализа раньше всех, аккуратно их припрячет и переправит по цепи к другому начальству – тому, чьи дела улаживал сейчас.

Он открыл верхний ящик и потянулся за телефоном, приклеенным скотчем к низу столешницы, – дешевой бросовой, нигде не зарегистрированной моделью с возможностью выхода в Интернет. Пока шла загрузка, Морган снова посмотрел на череду портретов. Вряд ли кому из тех шефов полиции хватило бы духу на то, что делал сейчас Морган. Разве что Натаниэлу Придди, ради города отправившему на кладбище пятерых. Вот и Морган собирался принести жертву ради всеобщего блага.

Телефон загрузился. Морган набрал номер по памяти.

– Си? – после трех гудков осведомился голос в трубке.

Из трубки доносился также шум оживленной улицы или людного кафе.

– Соледад, – ответил Морган паролем.

Запищало, зашуршало – посредник набирал номер на другом телефоне. Сквозь гомон голосов и звяканье кофейных чашек донеслись гудки.

– Си! – откликнулся новый голос.

– Пожар потушен, – сообщил Морган, зажав в ладони маленький телефон.

Ладонь болела.

Шефу не требовалось представляться. Телефон ему дали по заключении сделки под усеянным звездами небом на проселке, шедшем параллельно мексиканской границе. С той стороны знают, кто звонит.

– У вас все готово? – спросил холодный равнодушный голос.

– Почти. У нас тут странный парень, альбинос. Появился на месте аварии. Зовет себя Соломон Крид. Может, он от вас?

– Никогда не слышал о нем. С ним проблемы?

– Уже нет. – Морган покачал головой.

Он покосился на портрет Натаниэла Придди, убийцы пятерых. Интересно, к финалу этой заварухи шеф Морган перещеголяет старика или нет?

– Что нам делать теперь? – спросил коп.

– Теперь ждать. Ловушка приготовлена. Осталось сидеть и глядеть на то, как в нее кто-нибудь забредет.

Затем телефон щелкнул и затих.

38

– Миссис Коронадо, – смущенно проговорил человек с пистолетом. – Мне очень неловко, но вам придется сдать оружие и пройти с нами.

За дверью стояли двое полицейских в форме, в бронежилетах и с пистолетами в руках. Холли узнала главного из пары, но не смогла вспомнить его имени. Жилет прятал его значок. Бобби или Билли. Что-то в этом роде. Кажется, почти все мужчины в городе носили имена, оканчивающиеся на «и». Даже те имена, которые не оканчивались на «и», люди коверкали на похожий манер. Например, мэр Кэссиди настаивал, чтобы его все звали «Эрни».

– Вам нужно сдать оружие и пройти с нами, – повторил коп.

Вспомнила: его зовут Донни.

– И поговорить о случившемся здесь, – добавил Донни.

Донни Макги. Два «и» в одной упаковке. Новенький. Из моргановских ребят. Свежая сволочь.

– Я могу дать показания прямо здесь, – сказала Холли. – На мою землю самовольно вторгся чужак. Я попросила его покинуть мою собственность и предупредила, что буду стрелять. Он не ушел. Я выстрелила. Солью. Тогда он ушел. Ружье в моем законном владении, оно лицензировано на моего мужа по этому адресу. Это мои показания.

Холли потянула было за ручку двери, но Донни шагнул вперед и поставил ногу в проем.

– Извините, миссис Коронадо, но я должен отвезти вас в участок. – И добавил вполголоса, словно не хотел, чтобы услышал какой-нибудь случайный прохожий: – Вы не просто чужака подстрелили. На такое мы глаза закрыть не можем, даже учитывая ваше состояние и прочее.

– Вы имеете в виду то, что я несколько часов назад похоронила мужа?

– Я уже говорил, что мне очень жаль, – сказал Донни, немного опустив пистолет, – но вам лучше пойти с нами ради вашего же блага. Нельзя вас оставлять в такое время одну рядом с заряженным ружьем.

– Она не одна, – послышалось из-за двери.

Донни посмотрел мимо Холли, та обернулась и ощутила прилив радости и облегчения. Там стоял Соломон. Если он и галлюцинация, то очень уж устойчивая.

– Вы его видите? – поинтересовалась женщина у копа.

– Конечно, – сконфуженно подтвердил тот.

– То есть вы видите, что я не одна. Спасибо большое за заботу.

Она снова попыталась закрыть дверь, но Донни не отступал. Он сунул оружие в кобуру, хотя коп за его спиной оставался настороже. Холли почти не сомневалась, что его имя – Том, а значит все неизбежно называют его «Томми».

– Послушайте, миссис Коронадо, – изрек Донни, изо всех сил изображая дружелюбие и смиренный призыв к благоразумию. – Вы уж простите, что мы так вот пришли стучать в вашу дверь, но вы разрядили дробовик в грудь шефа полиции Моргана. Нас отправили привезти вас и удостовериться, что с вами все нормально. Но если вы не пойдете с нами по своей воле, мы вас заставим. То есть арестуем. Не хотелось бы, но если придется – я это сделаю. Мне очень жаль.

– Вы все время повторяете, что вам жаль, – заметила Холли, прислушиваясь к тому, как журчит вода в кювете. – Если вам действительно жаль, тогда извинитесь и оставьте меня в покое.

– Извините, не могу, – неловко и трудно выговорил Донни. – Мне это совсем не нравится, но ведь для вашего же блага. Где дробовик?

Холли посмотрела на улицу, на дождь. Он слабел, сквозь прорехи в облаках проглядывало солнце. Капли падали сквозь лучи света, сияли бриллиантами на мокрой дороге и темных домах напротив. Наверное, где-то поблизости радуга, но ее не разглядеть с крыльца.

– Миссис Коронадо, дробовик, – напомнил коп.

Холли посмотрела в его простодушное лицо, вздохнула, затем широко раскрыла дверь и указала внутрь:

– Там, за кушеткой. Он на предохранителе.

Донни прошел мимо, вежливо кивнул, входя в дом, словно на обычном воскресном обходе, вынул из кармана большой пакет для улик, развернул его, встряхнув, и спросил, глядя на беспорядок в комнате:

– Что здесь произошло?

– Не это ли вам и стоило бы выяснять? – осведомился Соломон.

Второй коп шагнул внутрь, прикрывая напарника, словно милый пригородный дом был нарколабораторией и в любой момент могли явиться вооруженные бандиты. Донни вывернул пакет и взял дробовик через полиэтилен.

– Что пропало? – спросил коп.

– Не знаю. У меня не было возможности проверить. Быть может, вам стоило бы спросить об этом шефа Моргана. Он не казался слишком уж удивленным, когда я сообщила ему о взломе.

Донни встал, завернув ружье в пакет и запечатав его:

– Если хотите, мы потом вышлем кого-нибудь обследовать.

– Вы все уже здесь, – заметил Соломон. – Почему бы вам не взглянуть?

– Нам приказали доставить миссис Коронадо и привезти вот это, – ответил Донни, поднимая мешок с ружьем.

– Кто приказал? Морган?

Донни посмотрел на Соломона, но ничего не ответил.

– А меня он приказал привезти?

– Нет. Только миссис Коронадо и дробовик.

– А если она не захочет ехать?

– Тогда мы ее арестуем.

– Все в порядке, – сказала Холли, выходя вперед и покоряясь, словно усталый пловец течению. – Я поеду с вами. Но можно мне сперва переодеться?

Она приподняла разодранный подол платья.

– Конечно, – заверил Донни.

Холли вышла из комнаты, оставив Соломона и копов глядеть друг на друга. Зайдя в спальню, она тут же содрала платье и швырнула на пол душа, чтобы ничего не запачкать. От платья на боку остался грязный потек, и Холли захотелось принять душ. Но лучше не искушать терпения полицейских. Поэтому она лишь плеснула водой на лицо, нашла в шкафу серые джинсы и синюю рабочую рубашку. Холли вздрогнула, заметив пакет раздавленных таблеток снотворного рядом с бутылкой виски. Интересно, что случилось бы, повернись события по-другому? Если бы дом не оказался разоренным, если бы не явился Морган и не взбесил ее, если бы Соломон не отказался уйти? Возможно, сейчас она лежала бы на кровати, одурманенная, полупьяная, со стаканом мутного от таблеток скотча на прикроватной тумбочке.

Холли поежилась и поспешила спрятать таблетки, словно стыдную тайну, которую не хочется раскрывать никому.


Соломон стоял посреди гостиной, глядя на полицейских, а те рассматривали стены, пол, улицу – что угодно, кроме Соломона. На него никто не бросил и взгляда. Все молчали.

– Вы не хотите снять мои показания? – спросил он.

– Нет, – ответил Донни, по-прежнему избегая смотреть на Соломона.

– Отчего же нет? Я свидетель произошедшего.

– Нам сказали только привезти миссис Коронадо.

– А вот и я, – откликнулась та, появляясь в гостиной и вручая Соломону пару рабочих сапог. – У Джима одиннадцатый размер, у вас, похоже, такой же. Вам не следует ходить босиком. Люди подумают странное.

– Но я и есть странный, – принимая сапоги, ответил Соломон.

– Там внутри толстые носки на случай, если размер все-таки слишком велик. Если хотите, забирайте сапоги. Они хорошие. Кому-то нужно их носить.

– Вы хотите, чтобы я ушел? – спросил он, хмурясь.

– Нет, вовсе нет, – сконфуженно проговорила Холли. – Пожалуйста, оставайтесь. Гляньте снова на расследования Джима – вдруг что-нибудь всколыхнет вашу память? Я хочу помочь вам, чем смогу.

– Я ведь ненадолго? – обратилась она к полицейским.

– Наверное, нет, – пожав плечами, ответил Донни.

– Хорошо, – заключила Холли, шагая к дверям. – Давайте побыстрее с этим покончим.

39

Глядя, как они уезжают, Соломон прислушался к тишине, снова затопившей дом. Дождь почти стих. Его барабанная дробь по крыше сменилась журчанием и бульканьем ручейков, сбегавших по спекшейся от солнца земле.

Соломон глубоко вдохнул и различил запахи оружейного масла и ваксы, принесенные копами, слабый цитрусовый аромат Холли и жирные, с оттенком сенного духа, нотки вони, оставленой непрошеным гостем, разорившим дом.

Копы странным образом игнорировали Соломона. Если бы это была обычная неприязнь жителей захолустного городка к чужим, она бы проявилась в демонстрации силы – мол, знай, кто тут хозяин, – и в подозрительности. Но копы попросту игнорировали чужака. Соломон задумался над этим, садясь на диван, отряхивая землю и пыль с ног, натягивая носки, а потом сапоги. В них было приятно пройтись. Сшиты основательно, но кожа мягкая. И разношены хорошо. В памяти Соломона всплыла поговорка индейцев чироки, украденная белыми колонизаторами вместе со всем остальным: «Не суди человека, пока не прошел милю в его обуви».

В сапогах Джона Коронадо Соломон чувствовал себя хорошо. Непонятно почему, но носить его обувь казалось правильным. Твердая кожа подошв приятно стучала по доскам пола. Соломон подошел к закрытой задней двери и остановился, задумавшись. В спешке Холли оставила дверь спальни открытой. Оттуда плыл цитрусовый аромат, смешанный с запахами мыла и сухой меловой нотой таблеток снотворного. Соломон зашел в спальню, ведомый обонянием, открыл дверь шкафа и взял оттуда мешочек с белым порошком – достаточно, чтобы навсегда усыпить взрослого человека. Соломон подумал о событиях, приведших его сюда, и заключил, что его решимость поговорить с Холли наверняка спасла ей жизнь. В ванной лежало ее траурное платье, мокрое и разодранное, словно сброшенная кожа. Холли едет сейчас в машине с двумя полицейскими, не пожелавшими посмотреть ему в глаза.

Соломон нахмурился, повернулся и вышел из комнаты.


Малкэй подождал, пока полицейская машина отдалится, затем посмотрел на дом. На улице тихо. Ни машин, ни людей. Дождь слабеет – на радость празднующим спасение города и к продолжению веселья. Но все равно следует поторапливаться. Фотография обгорелого черепа ушла к Тио. Теперь нужно показать ему свою значимость и ценность. И уж постараться, чтобы гнев Тио, увидевшего доказательство смерти сына, не обернулся против папы и самого Малкэя.

Он в последний раз проверил «беретту», затем сунул пистолет, непомерно длинный из-за привинченного глушителя, в карман пиджака, открыл дверцу и шагнул наружу.

40

Соломон вернулся в кабинет и пошел прямо к карте на стене. Сердце билось учащенно, хотя отчего именно – сказать он не мог. То ли возбуждение, то ли страх.

Он внимательно изучил контуры местности к северу от аэродрома. Рассекавшая пустыню прямая линия дождевого стока отмечала границу летного поля. За ней хаотично метили ровную как стол землю несколько проселков. В миле с небольшим от города они сходились к сборищу строений, помеченному как «ранчо Такера». Соломон вспомнил последние слова умирающего: «Элли Такер… Элли, прости».

Постаравшись запомнить карту, Соломон подошел к столу и взял приглашение на ужин у мэра. Такер там присутствовал и знает, о чем был разговор. Скорее всего, шериф не захочет делиться услышанным, но Соломон желал хотя бы посмотреть в глаза Такеру, когда тот ответит. К тому же надо сдержать обещание, данное умершему.

Соломон посмотрел на картинку с Джимом Коронадо, застывшую на мониторе.

Обещание двум умершим.

Соломон нажал на «пробел» и снова услышал голос человека, которого должен был спасти, голос мертвого отца, разговаривающего с мертвым сыном.


Малкэй быстро пересек улицу, вошел во двор дома, осторожно ступил на деревянное крыльцо и остановился у двери. Затем снова окинул взглядом улицу, вытащил «беретту» и открыл наружную дверь. Вторая дверь была уже открыта – как и ожидалось. Уходя с двумя полицейскими, Холли не задержалась, чтобы замкнуть ее. Зачем закрывать, если в доме кто-то есть?

Едва Малкэй шагнул за порог, как услышал мужской голос откуда-то из глубины дома. Так. Осторожно прикрыть дверь, неслышно пройти мимо дивана, осматриваясь, ориентируясь на голос.

Дверь в спальню открыта. Там никого. В коридоре голос слышен лучше.

Малкэй уже знал, что произойдет сейчас. Все было продумано еще в машине. Уложить парня, затем дать ему в руку «глок», выстрелить из него в стену, чтобы выглядело так, будто произошла перестрелка и пришлось отвечать. Тио можно сказать, что белокожий работал на «Святых». Тио именно это и хочет услышать. Не важно, работал белокожий на самом деле или нет. Он всего лишь случайная жертва, пешка в большой игре.

Голос был громким и заглушил бы любой шум от Малкэя – если б тот, конечно, шумел. А он знал, что движется беззвучно. Вдохнув, Малкэй нацелил длинный ствол на комнату и вошел в нее, глядя на мушку и нажав на крючок так, что малейшее движение пальца произвело бы выстрел. Как только кто-нибудь появится в поле зрения, сработает инстинкт.

Но никто не появился.

Малкэй быстро повел стволом туда-сюда, осматривая комнату, проверяя углы. Но там никого не было. И прятаться негде.

Он обошел стол, чтобы взглянуть на экран компьютера. Оттуда мужчина говорил в пустоту. Клип проигрался до конца и запустился снова:

– Привет! Я обнаружил, что ты скоро прибудешь, ну и захотел с тобой поговорить…

Надавив глушителем на клавишу пробела, Малкэй остановил запись. И застыл, пытаясь уловить движение, скрип половиц, дыхание – да что угодно. Однако слышал лишь журчание воды снаружи. Внутри – никого. Дом был пуст.


Соломон наблюдал за тем, как мужчина надавил стволом на клавиатуру, а затем прислушался. Соломон сидел на корточках в саду за зеленой стеной – растущими рядком кустами мюленбергии. Сад тянулся далеко, до самой пустыни, ничем не стесненный – никаких оград. Хорошо виден дом, а из дома человека в саду заметить невозможно.

Интересно, кто этот тип, крадущийся по комнатам с оружием, предназначенным убивать тихо, и отчего полиция помогает убийце? От вида убийцы и смертоносного куска металла в его руке в Соломоне проснулся обжигающий гнев, страшный, готовый взорваться. Захотелось пробраться в дом, выдернуть оружие из рук мужчины, прострелить ему колени, спросить у него, корчащегося на полу, кто послал и зачем. Все представлялось так ясно, даже слышались хлопки вылетающих пуль и отчаянный крик боли. Так хотелось отдаться ярости! Но Соломон знал: нельзя. Он напрягся, замерев в полной неподвижности, затем один за другим расслабил мускулы, медленно выдыхая, словно выпуская пар.

Насторожил его отказ полицейских взять показания и вид траурного платья Холли. Она обвинила Моргана в том, что он использовал похороны как повод убрать ее из дому. А тут похожая ситуация: Холли убирают из дому, чтобы спокойно взяться за ее гостя. Человек, за которым наблюдал сейчас Соломон, подтвердил догадку.

Убийца выглянул, рассматривая сад, и на мгновение показалось: сейчас заметит, ведь он прямо напротив. Но Соломон знал, что, если не шевелиться, это невозможно: его волосы и кожа были почти такого же цвета, как выгоревшая под солнцем трава. Интересно, кто этот человек и почему собрался убить Соломона Крида?

Непрошеный гость скрылся из виду. Наверное, сейчас обыскивает дом в поисках жертвы или того, что обнаружил на свою погибель Джеймс Коронадо. Нет сомнений: его убили. Быть может, участие в спасении Джеймса Коронадо и подразумевает расследование?

Вскоре с дальней стороны дома заработал мотор автомобиля. Машина уехала, скребя шинами мокрый асфальт. Соломон выждал еще несколько минут, наблюдая и размышляя, затем встал, повернулся спиной к дому Холли Коронадо и ушел прямо в пустыню.

VI

Есть лишь один бог – знание,

и лишь один порок – невежество.

Сократ

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

Кровь была свежей.

Она запятнала песчаное дно неглубокой ямы, проделанной в слое мескитовой соломы и иссохшей каменистой земле под ней. Неподалеку находилась такая же яма. И еще одна. И неряшливо разбросанная вокруг светлая земля, будто пес копался в поисках потерянной кости.

Я покинул седло, зная, что мой мул утомлен долгим переходом и отчаянно нуждается в отдыхе и питье. Привязав животное к низкой ветви мескита, я отстегнул тюки, позволяя несчастной измученной твари избавиться от груза, а сам пошел пешком в поисках человека. Тот не мог уйти далеко.

Усеянная сушняком почва похрустывала под ногами. Я шел, придерживаясь линии мелких ям, некоторые были всего несколько дюймов глубиной. Кровь запятнала землю, следы от пальцев показывали, с каким мучением давалось человеку движение.

Мужчину я нашел в нескольких сотнях футов от фургона лежащим лицом вниз. Тело его осталось нетронутым, за исключением изуродованной правой руки, скребущей землю, словно рука оставалась единственной живой его частью. Левая рука сжимала изодранными пальцами квадратик бумаги в красных пятнах.

Я опустился наземь подле него и, вздымая дыханием пыль, произнес имя Элдридж, выгравированное на брошенном сундуке с бельем. Я надеялся, что знакомое имя и звук человеческого голоса призовут мужчину назад из сумрака, куда погрузился его разум. Но горе и истощение завели несчастного так далеко, что он, казалось, не слышал и не видел меня.

Вытащив флягу, я осторожно уронил несколько капель оставшейся у меня воды на его шею. Он вздрогнул, и рука яростно заскребла землю. Из пересохшей глотки вырвалось хрипом единственное слово: «Вода!» Я накапал еще немного на его лицо подле рта, подставив ладонь, чтобы не потерять влагу, и протер влажной ладонью лоб. Мужчину терзала ужасная лихорадка. Он бормотал, что за ними ехал дьявол, преследовал днями и ночами, и нужно добраться до воды, потому что дьявол страшится единственно воды.

Я пытался успокоить страдальца, уверяя, что следовал за ним всего лишь я, но бедняга отпрянул, дрожа, отполз к заскорузлому кусту мескита и вцепился в него, глядя на меня дикими глазами. Должно быть, в горячечном бреду несчастный решил, что раз я следовал за ним, значит я и есть тот самый дьявол.

Я вылил из фляги немного воды себе на лицо, ловя капли языком, показывая, что я не боюсь воды. Сказал, что отправлюсь искать воду, ведь мы оба знаем: она должна быть поблизости. Найдя, я принесу попить.

Оставив мужчину вместе с моей флягой в тени дерева, я пошел к низшей точке местности, надеясь обнаружить участок зелени, указывающий на возможную близость влаги. Я знал, что, не напившись вскоре, Элдридж разделит судьбу семьи. Хотя это, возможно, и было бы милосердно по отношению к нему. Я отыскал впадину, когда-то, возможно, заполненную прохладной водой, а теперь – лишь мескитовой трухой. Я расшвырял ее ногой, надеясь отыскать на дне засохший ил, плесень или иные признаки близкой влаги, но нижний слой был так же сух, как и верхний. Я продолжил обследовать низкие места, разбрасывая солому, переворачивая камни, не пропуская ни единого дюйма.

Тяжелая, изнурительная работа. Даже в тени деревьев я ощущал, как мой рассудок обволакивает душное омертвение, тяжкая усталость, пришедшая ко мне уже после погони за фургоном. Я был слишком неосторожен, осмелев от перспектив близкой встречи с людьми и водой. Теперь я понял: если не отыщу ее, не один лишь Элдридж испустит последний вздох в тени этих деревьев. Но ведь где-то находилась вода, иначе тут не росли бы деревья! Хотя я обыскал все – и безуспешно. Тогда я, обуянный ледяным страхом, понял, где находится еще одно место, не обследованное мною. Я двинулся назад мимо лежащего Элдриджа и привязанного мула, направляясь туда, где в тени деревьев безмолвно стоял мертвецкий фургон.

Я поднял шейный платок, чтобы закрыть нос, но запах оттого почти не ослаб. Попытался дышать ртом, но все равно ощущал вонь, а мысль о том, что я глотаю частицы тлена, заставила меня открыть нос. За фургоном шла неглубокая лощина, густо заросшая кустами. Я надеялся, что там запах ослабнет. Но, вопреки ожиданиям, он усилился, словно вонь стекла вниз, образовав смердящую гнусную лужу, и стала настолько злой и плотной, что я едва мог вдохнуть.

Когда я протолкнулся сквозь кусты и дошел до низа лощины, то увидел, отчего здесь так силен запах смерти.

41

Хектор Родригес Альварадо, в лицо называемый Папа Тио, а за глаза – Эль Дьябло, сидел в центре почти круглого стола, напоминавшего огромный бублик с откушенным куском. На столе выстроились семь плоских мониторов. Как кто-то сказал однажды: по одному на каждый смертный грех. Сейчас они показывали биржевые сводки, новости Аризоны и статью на сайте «Форбса», где говорилось о том, как Папа Тио снова попал в список первых миллиардеров года. Остальные экраны заполняли увеличенные фрагменты фотографий, размещенные, словно картины в галерее: синие татуировки на мертвой плоти, числа, контуры пистолетов, бледный человек с красным ожогом на руке, обугленный череп под дождем, на котором в сумраке сияла металлическая пластина. Тио выделил эту фотографию, послал ее на принтер, откатился на кресле от стола и, хрустнув коленями, медленно встал.

Тио потянулся, чтобы расслабить спину, неуклюже двинулся туда, где принтер методично рисовал фото на плотном листе бумаги. Выдвинул ящик из шкафа под принтером, вынул один из лежащих там мобильных телефонов, включил его и посмотрел сквозь щель в жалюзи на сухой каменистый мир снаружи.

Особняк стоял на крутом холме в горах Сьерра-Мадре, в пятидесяти милях от границы с США. К холму нельзя было приблизиться незамеченным. Идеальное место для обороны. Но чертовски ветреное. Ветер нес песок, завывал в балках крыши, словно разбушевавшееся привидение. Тио жил здесь последние восемь лет – с тех пор, как позволил себе небрежность и оказался в тюрьме, откуда пришлось дорого и долго себя выкупать. А после – прятаться. Жить будто бы на свободе, но ощущаемой лишь как перемена тюрьмы. Мир сузился до комнаты вдвое больше гаража. Окнами наружу стали экраны мониторов.

Тио увеличил яркость монитора, показывающего новости. Они все еще были о пожаре в пустыне. Лил дождь, кверху поднимался пар. Люди, испятнанные сажей, счастливые, махали в камеру. Сын Тио умер, а эти люди радовались. Тио захотелось пойти к ним и ударить их всех ножом в лицо.

Принтер умолк. Тио взял в руки фото и посмотрел в пустые глазницы черепа. И вспомнил, сколько ненависти было в глазах, когда-то живших в этих глазницах. С Рамоном Тио в последний раз встречался после какой-то мелкой, уже ускользнувшей из памяти неприятности несколько месяцев назад. Из памяти ушло и сказанное сыну тогда. Наверное, что-то злое. Это не всегда было так. Отец и сын были близки до тех пор, пока Рамону не исполнилось семнадцать и его не избили так сильно, что пришлось ставить пластину в череп. Он долго принимал сильные болеутоляющие. Развилась зависимость, переросшая в наркоманию. Рамон подсел на героин. Сын обвинял в своих бедах отца – и не ошибался. Быть сыном Тио – тяжело и опасно. А теперь Рамон умер, как и его сестры. Умерли все дети Тио.

Он проверил батарею и качество сигнала на телефоне, бросил последний взгляд на комнату, в которой провел последние восемь лет, и щелкнул рубильником на стене. Семь экранов мгновенно почернели. Исчезли счастливые лица победителей пожара. Все так легко: щелкнул – и они исчезли. Тио мог заставить их исчезнуть по-настоящему. Он много раз проделывал подобное, сидя перед экранами. Но теперь не хотел. Сейчас нужно не просто послать приказ и ждать результатов. Сейчас затронута его, Тио, семья – и должно отомстить самому.

Он снял с крюка на стене потрепанную ковбойскую шляпу, вынул из кармана рубашки старые солнцезащитные очки со стеклами в радужных разводах, будто от нефтяной пленки на воде, нацепил их на нос, открыл дверь и шагнул наружу.

После долгого сидения в сумраке солнце напоминало ядерный взрыв. Жара казалась такой страшной, будто весь мир перегрелся и готов был вспыхнуть в любой момент. Из тени выскочили двое охранников и заспешили к боссу, изображая на ходу идеальную бдительность, картинно рассматривая окрестности – а вдруг кто шевельнулся? – с ладонями на прикладах «Хальконов М-60».

– Выводите машину и суньте в багажник несколько канистр с бензином, – приказал Тио.

Охранники недоуменно переглянулись, затем один помчался за дом, второй же остался рядом, высматривая посторонних, которых здесь просто не могло быть, учитывая, что целая армия охраны патрулировала наружный периметр. Вдобавок все дороги к холму окаймлялись минными полями и растяжками.

Годами Тио пытался завести больше детей. Бог знает, сколько Тио перетрахал шлюх. Наверное, пролитого семени хватило бы на целую династию. Но в этом-то и коренилась беда. В молодости он жил жизнью улицы. Населявшие ее женщины относились к своим телам и юности, словно к разменной монете. И те, как всякие деньги, быстро трепались и пачкались от употребления. Тио цеплял почти всякую заразу и даже этим гордился как доказательством мужества. Трое детей – есть чем похвастаться. Когда-то он думал, что этого достаточно. Родил сына, которому оставит свою империю в должный час. А что еще надо?

А позже, когда сын стал глядеть на отца как на врага, Тио заметил красивую девушку на песенном конкурсе на телевидении, сумел завоевать ее сердце миллионными контрактами и бриллиантами – и узнал, что изгнанная лечением зараза возвращается снова и снова. Хворь сожгла чресла Тио, лишила возможности иметь детей. А теперь все его потомство мертво. Род кончился. Имя Тио умрет вместе с ним.

– Жди здесь! – приказал он и толкнул высушенную солнцем бугристую дверь сарая.

Мучительно заскрипели старые петли.

Внутри было темно и душно, пахло маслом, разогретым металлом, пылью. Сквозь щели между досками, закрывавшими окна, просачивалось солнце. Тонкие полосы света падали на двоих, стоявших, обмякнув, на коленях посреди сарая. Разодранные джинсы и рубашки обоих были мокры от темной крови, кисти рук связаны вместе скалолазной веревкой, перекинутой через центральную балку под потолком; связанные руки задраны над бессильно повисшими головами, будто пленники безмолвно просили Бога о прощении, которое вряд ли могли бы получить. Словно ангелы из мрака, с увеличенных фотографий на стенах глядели две девушки, в чьих лицах отчетливо виделось сходство с Тио.

Тот снял очки, поморгал, привыкая к темноте, и двинулся вдоль стены, чтобы не приближаться к середине, к окровавленным людям. Над головой потрескивала жестяная крыша. От нее веяло таким жаром, что казалось, будто там, наверху, развели костер.

– Да, тепло тут, – заметил Тио в темноту и снял с полки пятигаллонную канистру. – Но я вам вот что скажу, – продолжил он, свинчивая крышку и направляясь к дальней стене, – в аду будет куда теплее.

Тио поставил канистру на пол, затем перевернул ее ногой.

Керосин растекся по утрамбованному земляному полу, отравляя воздух испарениями. От середины сарая донесся стон, судорожное дыхание перепуганного человека – хлюпающее, свистящее. Да, со сломанным носом и заклеенным скотчем ртом дышать непросто.

– Слышишь запах? – осведомился Тио, снимая вторую канистру и отвинчивая пробку.

Дыхание ускорилось. Пленник приподнял голову, посмотрел на Тио одним глазом. Другой заплыл. Второй пленник не двинулся. Возможно, умер. Если так, то ему повезло.

Шагнув вперед, Тио облил керосином первого, находившегося в сознании. Тот дернулся, сдавленно завопил – внутри острый край сломанного ребра впился в плоть. Тио плеснул еще, облил и второго, неподвижного. Первый вдыхал и выдыхал с лихорадочной скоростью, широко раскрыв оставшийся глаз, дергаясь, стараясь вырваться, несмотря на боль.

Тио опорожнил канистру, швырнул ее в пленников. Она ударила второго по голове. Несчастный заворчал, но не поднял головы. Тио улыбнулся. Значит, все-таки живой! Первый продолжал трепыхаться. Тио с удовольствием наблюдал за ним. Бедняга так старался освободиться! А ведь каждое движение должно причинять неимоверную боль – Тио уже изрядно поработал над пленными. Но сил хватило ненадолго. Первый посмотрел на Тио, втягивая и выбрызгивая кровь и слизь из разбитого носа, зная, что случится вскоре.

– Ты ведь Рауль, так? – спросил Тио.

Пленник кивнул.

– Рауль, ты знаешь, что случилось с Рамоном, после того как ты высадил его у летного поля? Ты знаешь, что произошло после того, как ты сунул Рамона в старый самолет и позвонил тому гребаному куску дерьма, который пообещал тебе деньги, шлюху или что-то там еще, чего тебе хотелось бы больше, чем жуткой мучительной смерти? Очень скорой смерти.

Мужчина яростно затряс головой. Из-под изоленты на губах вырвался жалобный звук.

– Что такое? Говоришь, ты его не продавал? Так это понимать?

Дыхание еще убыстрилось. Кивок.

– Уверен?

Тио вытащил коробок спичек, потряс им.

Рауля словно ударили током. Пленник снова затрепыхался, сдирая кожу с запястий. С крыши посыпалась пыль. Тио вынул из кармана телефон, ткнул в иконку, выбрал номер из списка. Рауль плакал, хлюпая и подвывая, – будто скулил щенок. Тио содрал с его рта ленту.

– Рауль, ты что-то хочешь сказать? Что-то мне сообщить?

Он отшвырнул окровавленный пластырь и вызвал выбранный номер.

Рауль сглотнул, замотал головой.

– Этонея, – выдохнул он. – Этонея.

Его распухший рот сплющивал слова в одно.

– Рауль, ты клянешься? – спросил Тио, увеличивая громкость динамика.

Телефон зазвонил. По сараю раскатилось дребезжащее эхо.

– Ты клянешься жизнью своей матери?

– Буэно? – спросил женский голос в трубке.

Услышав этот голос, Рауль завыл:

– Мама!!!

Но Тио оборвал звонок прежде, чем женщина могла бы услышать.

Рауль осел, всхлипывая, трясясь от страшной боли, раздавленный, сломленный. Тио спрятал телефон, достал спичку из коробка:

– Ты веришь в рай?

Он чиркнул спичкой. В пыльном сумраке Рауль поглядел на крошечный огонек над собой, затем медленно кивнул.

– Это хорошо, – заметил Тио, переворачивая спичку и наблюдая за тем, как разрастается пламя. – Но раз ты веришь в рай, ты должен верить и в ад, разве нет?

И швырнул спичку. Та описала огненную дугу. Рауль зажмурился, ожидая вспышки, поэтому не увидел, как спичка приземлилась в расширяющуюся лужу керосина и погасла с едва слышным шипением.

– Ну, посмотрите-ка, – изрек Тио, склонив голову набок и глядя на лежащий в луже скрюченный огарок спички. – Чудо. Наверное, Бог хранит тебя для высшей цели.

Широко раскрыв рот, Рауль судорожно глотнул воздух. Изо рта потянулся толстый жгут перемешанной с кровью слюны. Тио расхохотался, разбудив гулкое эхо:

– Эх ты, кретин! Это же дизельное топливо. Его спичкой не зажжешь. Его нужно сперва нагреть или сдавить, заставить задымиться, и уж тогда оно горит замечательно.

Тио снова подошел к полкам и принялся копаться среди коробок:

– А еще для поджигания годится фитиль.

Сквозь сумрак донесся треск раздираемого пластика. Затем Тио вернулся, неся рулон бумажных полотенец:

– А вот они подойдут.

Он оторвал несколько полотенец и запихал в середину рулона, так что вся конструкция стала походить на огромную свечу.

– Керосин – это тебе не бензин. Бензин пыхает прямо в лицо, выгорает мгновенно. Керосин же горит ровно, жарко, медленно и оставляет после себя только пепел.

Тио присел на корточки, окунул фитиль в лужу, медленно повернул его, пропитывая керосином:

– Если хочешь избавиться от чего-нибудь и не оставить следов, лучше нет керосина. Знаешь, а ведь самолеты тоже летают на керосине.

Рауль снова задышал судорожно и часто.

– Этонея! – истерично выдавил он между вдохами. – Этонея!

Тио поставил пропитанный керосином рулон посреди лужи, чиркнул новой спичкой.

– Знаешь, я тебе верю, – сказал он, поднося горящую спичку к фитилю. – Потому я и не стану навещать твою маму.

Он поднялся, наблюдая за тем, как желтое пламя ползет вниз по бумаге, обволакивает рулон. Подойдя к стене, где висели фотографии дочерей, снял их с гвоздя, подхватил еще пару канистр. Затем Тио водрузил на нос очки и, еще раз заставив мучительно взвизгнуть дверные петли, вышел наружу, где его ожидали охранники.

Первый уже сидел за рулем белого «эксплорера», второй с идиотическим усердием все еще осматривал пустой склон холма, сжимая свой М-60.

Из сарая донесся пронзительный крик. Охранники невольно посмотрели в ту сторону. Сквозь щели в двери пополз дым. Но Тио его не видел: он глядел – в последний раз – на скопище хибар, центр огромной бизнес-империи с годовым оборотом, превышающим годовой оборот большинства стран. На то, чтобы построить ее, ушла целая жизнь. И все оказалось напрасным. Тио жил в доме немногим больше того, в котором родился. Тио подумал обо всех улыбающихся лицах, виденных по телевизору, – лицах людей, не имеющих почти ничего, кроме жизни и свободы.

– Босс, куда едем? – спросил охранник.

– В Америку, – ответил Тио, садясь на заднее сиденье. – Землю свободы. Землю Искупления.

42

Как только Донни Макги открыл дверь, в ноздри Холли ударила затхлая вонь комнаты для допросов. Донни указал на кресло – то, которое обычно предлагали подозреваемым. Холли выдвинула его из-за стола, заскрежетав металлическими ножками по цементному полу. По другую сторону стола, привинченного к полу, стояло другое кресло.

– Миссис Коронадо, хотите чего-нибудь?

– Хочу дать показания и скорее вернуться домой.

– Я имел в виду кофе, воду или вроде того.

– Нет.

– Хорошо. Тогда сидите здесь и ждите. Вскоре с вами придут поговорить.

Донни закрыл за собой дверь. Изнутри на ней не было ручки.

Холли повернулась к столу и положила ладони на исцарапанную столешницу. Она показалась прохладной. Снаружи доносились шаги и разговоры, но к двери никто не приближался.

Холли сидела неподвижно, глядя на серые крашеные стены, на свет, просачивающийся сквозь зарешеченное оконце, на закрепленную в углу под потолком камеру.

Холли ждала.


Морган и мэр Кэссиди тоже ждали. Оба находились в офисе шефа полиции. Сам он расположился в древнем кресле за столом, мэр же нервно ходил туда-сюда по комнате. Морган ощущал себя хозяином положения. Руки под повязками саднило. Шеф полиции глядел на экран компьютера, по которому транслировалось видео из комнаты для допросов. Холли Коронадо выглядела такой маленькой. И покинутой всеми. Моргану это нравилось.

– А если не сработает? – спросил Кэссиди, чьи расхаживания уже почти довели копа до точки кипения.

– Тогда переключимся на план «Б».

– Что за план?

– А почему бы нам не подождать результатов плана «А»? – осведомился Морган, глянув искоса на мобильный телефон, лежащий на столе. – Если план сработает, мы сразу узнаем. Как и Тио. Тогда и посмотрим, как все обернется.

– Но если окажется, что этот Соломон Крид – или как там его – вообще тут ни при чем?

– Я же тебе сказал, Тио наплевать. Соломон был на месте аварии. Этого хватит. К тому же он связан с Джимом Коронадо. А еще он, – тут Морган кивнул в сторону монитора, – общался с нашей не очень веселой вдовой. С какой стороны ни посмотришь, всяко лучше, чтобы Соломон Крид исчез. Проблемой меньше для нас. Это как с огнем. Пожар был самой близкой и большой проблемой. Ее решили. Переходим к следующей. Наш гость – тоже проблема. Мы ее решаем. Может, это поспособствует нам уладить дела с Тио, а может, и нет. Будем решать проблемы по мере поступления.

Зазвонил настольный телефон. Кэссиди вздрогнул.

– Попытайся взять себя в руки, – посоветовал Морган, подхватывая трубку и нажимая кнопку. – Привет, Пити. У меня здесь Эрни, я включил динамик.

– Хорошего у меня ровно ничего, – проговорил голос, сухой как песок. – Я не нашел того дерьма. Если у Джима и были бумаги, они не в доме.

Мэр с копом переглянулись. Вот и новая беда.

– Ты где сейчас? – спросил Морган.

– Как только справились с пожаром, вернулся на ранчо.

– Там все в порядке?

– Пара лошадей перепугалась, и все. Канава не пустила огонь дальше. Хотя Элли тоже испугалась.

– Слышал про Бобби Галлахера?

– Да. Жутко. Конечно, я не слишком огорчился тому, что он больше не будет приставать к Элли, но ведь он был безобидный. Чертовски скверная штука так сгореть. Я б такого никому не пожелал. А как насчет чужака, про которого говорил Эрни? Улажено?

Морган потер переносицу. Как же люди любят считать, что ответственность буквально за все – на нем. Шеф глянул на Натаниэла Придди, глядящего из шеренги шерифов. Интересно все же, насколько Придди помог созданию города? Возможно, куда больше, чем считается официально. В его честь назвали одно здание – но в честь Кэссиди в двадцать раз больше. Все как обычно: бедняки делают грязную работу, а богатеи остаются с чистыми руками и загребают всю славу. По крайней мере, так обычно бывает, пока кто-нибудь не устраивает революцию.

– Улажено, – ответил Морган и бросил трубку.

Такер придет в ярость, оттого что ему не дали договорить. Ну, на то и расчет.

Кэссиди тяжело вздохнул и отвернулся, затем возобновил свои расхаживания.

Морган опустился в кресло. По правде говоря, у него не было плана «Б». План «А» пока работал отлично. Конечно, Соломон – неизвестная величина. Но ее вскоре сократят. Холли Коронадо рассержена, но ведь она неопасна, пусть и подстрелила солью. Главная проблема – Тио. Мэр Кэссиди и старина Такер тряслись при одной мысли о явлении Тио. Но не Морган. Шеф полиции хотел, чтобы тот явился. Рассчитывал на это.

На столе завибрировал мобильник. Кэссиди остановился, посмотрел на него. Морган взял трубку. Открыл СМС. Нахмурился.

– Что? – спросил мэр.

– Он исчез.

– Ну и отлично.

– Ты не понял. Он ушел. Его не оказалось в доме. Соломон Крид испарился.

43

Соломон шагал по влажной от дождя пустыне. Он был доволен сапогами – земля колючая, каменистая. Потоки воды исчертили пыль кривыми узорами, словно проползли тысячи змей. Сквозь обильные прорехи в редеющих облаках уже вовсю светило жаркое послеполуденное солнце. От пота рубашка прилипла к спине, но шага Соломон не сбавил и пиджак не снял.

Путь лежал на северо-запад, к терриконам шахты. Лучше было бы держать на север, сквозь выгоревшую пустыню к ранчо Такера, но слишком далеко. В ту же сторону тянулся аэродром – выстроенные эскадрильями самолеты мозаикой покрывали землю. Аэродром тоже пришлось бы обходить. Слишком долгий путь.

Соломон вытащил из кармана почти пустой тюбик с защитным кремом и помазал шею, уши и лицо. Мерзкая склизкая гадость. Но делать нечего, приходится. Жаль, что та потрепанная убогая кепка осталась в машине Моргана. Соломон вернул тюбик в карман, вынул и надел солнцезащитные очки, найденные в доме Холли. Наверное, они тоже принадлежали Джеймсу. Так что теперь Соломон Крид идет в сапогах Коронадо и глядит на мир как бы глазами Коронадо.

Он шел, держась подальше от домов, до тех пор, пока не достиг дороги и изгороди, окружавших шахту. На ее территории – никаких признаков жизни. Одни заброшенные постройки. Сквозь терриконы был виден вход в шахту. Соломон снял очки, чтобы разглядеть получше. У входа – груда бочек, прицеп; на нем – бухты прозрачных шлангов. Колеса прицепа чуть спустили и просели, бочки проржавели у основания. Несомненно, ни прицеп, ни бочки никто не двигал уже долгое время. Похоже, это не оборудование для работающей шахты, а его имитация. Слышался низкий и ритмичный гул машины – похоже, насоса. Но источник его находился хоть и под землей, но не на глубине, что было бы естественно для шахты, почти истощенной многолетней интенсивной добычей.

Единственным признаком модернизации являлись изгородь и камеры слежения на столбах. Остальное выглядело заброшенным и безлюдным. Понятно, отчего фонды так важны для города. Дохода от шахты вряд ли хватит даже на счета за электричество городской церкви.

Соломон шел, пока не закончилась изгородь, и увидел то, ради чего и направился сюда. Конюшни располагались чуть в стороне от дороги. После дождя лошади вышли в корали, под открытое небо, но вели себя нервно, беспокойно, словно чуяли поблизости волка, кружили по загонам, как медленный торнадо, копытили влажную почку, фыркали, трясли гривами. Верхом – единственный способ добраться до ранчо Такера без посторонней помощи. Машины нет, да и Соломон ненавидел сидеть в машине. К тому же не был уверен насчет своего умения водить. Хотя, по правде говоря, уверенности насчет езды верхом – тоже никакой. Однако проверить это можно лишь единственным способом.

Сойдя с дороги, Соломон прошел под высокой аркой с надписью: «Конюшня Сэма», сделанной из прибитых гвоздями кусков кактуса сагуаро. Конюшню составляли несколько длинных низких сараев вокруг коралей. У одного стояли старомодный крытый фургон и почтовый дилижанс. На брезенте фургона краской по трафарету было выведено название конюшни, а под ней, разрушая всякое ощущение древности и аутентичности, адрес интернет-страницы. Справа виднелась парковка с побитым пикапом. Соломон осмотрел двор в поисках персонала, но вместо рабочих увидел девочку. Маленькую. Почти младенца. Впрочем, одежда и странное спокойствие делали ее похожей на миниатюрную взрослую. Она стояла у дальних ворот, выходивших в пустыню, и глядела прямо на гостя, сложив руки, будто молясь. Кожа и волосы девочки были такими же белыми, как у Соломона, лицо затенял старомодный чепец. Она посмотрела Соломону в глаза, затем повернулась и ушла за ворота, в пустыню, обшаривая взглядом землю, словно чего-то искала. Лошади фыркали и тихонько ржали, сторонились ее, но девочка, похоже, не обращала внимания. Соломон наблюдал за нею, пока она не скрылась за углом сарая, потом обернулся и обнаружил неподалеку мужчину.

– А-а, вы можете ее видеть, да? – удивленно проговорил тот.

Он стоял, прислонившись к изгороди с дальней стороны кораля, шляпа с полями сдвинута на затылок, в закрытых перчатками руках – свернутое кольцом лассо. Соломон снова глянул на сарай, ожидая увидеть девочку, но не увидел.

– Что она потеряла? – спросил Соломон.

– Мне не случилось подойти поближе да спросить. Почти никто из туристов ее не видит. Разве что их ребятишки. Да еще собаки. Все, кто здесь работает, видят. Ну так мы привыкли к ней. Или она к нам. Лошади уж точно видят. Хотя в это время дня она обычно носу не кажет. Вечером появляется, когда свет не такой яркий. А сегодня светится ну прям как лампочка. Мы зовем ее Молли.

– Ее фамилия – Элдридж, – сказал Соломон.

– Я слышал такое, да, – подтвердил рабочий, кивая.

Затем наклонил голову и, прищурившись, спросил:

– А-а, так вы и есть тот парень, который, как говорят, принес дождь?

– И вправду так говорят? – улыбнулся Соломон.

– Ну, так я слышал, – обронил мужчина, снова кивая, будто наконец узнал все, что хотел, и мир сделался совершенно ясным. – Вам нужно чего?

– Да. Лошадь.

– Ну тогда вы по адресу. Какую породу предпочитаете?

Соломон посмотрел на бродящий по коралю табун кватерхорсов, паломино и арабов. Память подсказывала породу с такой уверенностью, словно на лошадях были ярлыки. Соломон подошел к изгороди, вытянул руку ладонью вверх. Приблизившийся золотистый паломино понюхал и отвернулся.

– Наверное, они чуют от вас запах дыма, – предположил рабочий. – Напугал их пожар. Едва удержал, чтоб они ограду не завалили да не разбежались.

Соломон прошел вдоль края кораля. Но приблизиться к лошадям не смог – те сразу отходили. Вдруг на краю поля зрения мелькнуло что-то белое. Соломон повернулся, ожидая увидеть девочку, но увидел коня, стоящего в отдельном загоне, потряхивающего гривой, глядящего прямо на гостя. Чистопородная американская верховая, чисто-белый жеребец, в холке не меньше семнадцати ладоней. Великолепное животное.

– Не, с этим не выйдет, – сказал рабочий. – Он не сдается внаем, да и характер у него поганый.

– Как его зовут? – спросил Соломон, подходя к лошади.

– Сириус. Хотя парни его зовут большей частью непечатно. Серьезный жеребчик. Норовистый. На нем когда-то сам мэр ездил. Но теперь не ездит уже. Я на Сириуса сажусь, когда скотина разрешает себя выезжать, но неприятное это дело и мне, и, как я вижу, ему. Он меня не раз сбрасывал, до сих пор синяки и шрамы.

Соломон протянул руку за изгородь.

– Сириус! – прошептал он.

Жеребец вдохнул, дрогнув черными ноздрями, опустил голову и пошел к человеку.

– Да провалиться мне! – пробормотал рабочий. – Чтоб он когда пошел к незнакомому?

Соломон наблюдал за тем, как узловатые мышцы жеребца играют под атласной белой шкурой. В них ощущалась мощь, словно молния облеклась плотью, а в мозгу, будто заклинание, поплыли слова: «Сириус. Ярчайшая звезда ночного неба. Бог Древней Персии, белый жеребец по имени Тиштрия – „Приносящий дождь“».

Конь подошел и коснулся носом ладони.

«Может, это ты, белый брат, принес дождь, а не я», – подумал Соломон.

Его ладонь скользнула вверх, погладила щеку жеребца. Тот шагнул ближе, высунул голову за изгородь, нагнулся, потерся мордой о висок Соломона.

– Ну ты посмотри! – поразился рабочий, сдвинув шляпу так далеко назад, что та лишь чудом не упала с головы. – Вы ж двое совсем одинакового цвета. И не скажешь, где начинается один и кончается другой.

Соломон повернулся, приглядываясь к рабочему, жилистому и тонкому, будто лассо. Солнце и ветер выдубили кожу ковбоя, сморщили, состарили.

– Как вас зовут?

– Марти, так вот.

– Марти, а как насчет взять этого коня взаймы? Похоже, ему нужно поразмяться, а я уберег бы вас от хлопот.

Рабочий улыбнулся и покачал головой:

– Я уже говорил, это конь мэра, и он не сдается внаем. Если хотите, приведу серого паломино, если уж вам цвет так понравился.

– Я хочу не нанимать, а лишь взять взаймы. Почему бы вам не позвонить мэру и не спросить обо мне?

Улыбка сползла с лица Марти:

– Вы хотите, чтобы я позвонил мэру?

– Скажите ему, что Соломон Крид почтительно просит воспользоваться лошадью на несколько часов.

Марти провел ладонью по лбу, словно вытирая пот, поправил шляпу:

– У меня в конторе есть его телефон, думаю, я смогу позвонить оттуда.

– Мы с мэром отлично ладим, – солгал Соломон.

Ему требовалась лошадь, но не было денег, чтобы ее нанять. Марти посмотрел на жеребца, потом на Соломона:

– Ладно. Но не удивляйтесь, если он скажет «нет».

Марти повернулся и пошел через кораль к деревянному строению, украшенному плакатами, обещающими настоящие ковбойские впечатления.

Жеребец фыркнул, отступил от ограды, тряхнул головой, сбросив руку Соломона. Тот посмотрел на огромное животное – груду сплошных мышц:

– Ну хорошо. Давай с тобой вместе проверим, умею ли я ездить верхом.


Марти стянул перчатку, затем, тыкая одним пальцем в клавиатуру ноутбука, набрал фамилию мэра, нашел в сети номер его телефона, позвонил. После выпрямился и посмотрел во двор. Молли появилась снова. Она стояла у поилки, глядя на то место, где Марти оставил гостя. Марти впервые видел, чтобы девочка не искала что-то на земле. Гудки прервались – мэр снял трубку и проговорил странноватым, озабоченным голосом:

– Да?

– Мэр Кэссиди? Говорит Марти из «Конюшни Сэма».

– А, привет, Марти, – произнес мэр с облегчением.

– Сэр, мне жутко жаль беспокоить вас, но тут у меня парнишка, по имени Соломон Крид, и он говорит, что хочет взять взаймы вашего коня.

– А-а… он еще в конюшне?

– Ну да.

– Можешь задержать его?

– Конечно! Коня-то надо седлать, а это можно растянуть до… Господи!

Перед глазами Марти пронеслась белая искра, и рабочий лишился дара речи.

– Что? Что случилось?

– Это он, – растерянно пробормотал Марти. Наклонился к окну, стукнулся кантом шляпы в стекло, сбросил ее с головы. – Он взял Сириуса!

Лошадь и всадник пересекли конюшню и поскакали по дороге, ведущей в пустыню.

– Мне показалось, ты говорил, что Сириус не оседлан?

– Ну да, не оседлан…

Марти смотрел на тонкого, стройного чужака, прильнувшего к конской спине, вцепившегося руками в гриву.

– Он поехал без седла!

44

Мэр повесил трубку и посмотрел на Моргана:

– Он украл мою лошадь.

– Кто?

– Крид.

– Зачем?

– Откуда мне знать?

– Но куда ему ехать?

– Не знаю. Наверное, прочь отсюда.

Кэссиди выглянул из окна. Окна офиса выходили на площадь, из них виднелась только церковь и горы вдалеке.

– И что мы скажем Тио? Ведь альбинос был… – Мэр замялся, повернулся к шефу полиции и продолжил полушепотом: – Он же наше приношение!

Лицо Моргана искривилось в ухмылке:

– Ну вот ты и запел по-другому. Час назад заламывал руки, мучился, не знал, как решиться и стоит ли, – а теперь переживаешь из-за того, что жертва сбежала.

Кэссиди никогда не любил Моргана. Еще в детстве был в нем эдакий намек на презрительное высокомерие. С властью и мундиром оно только усилилось. Прямо сейчас мэр ненавидел шефа полиции. Именно он виноват в том, что город очутился в такой грязи! Морган предложил время от времени принимать грузы от наркокартелей из Мексики, чтобы поправить городские финансы. Морган первым завязал связи с картелями. И он же сказал «да» в ответ на предложение переправить сына Тио через границу, не посоветовавшись ни с мэром, ни с Такером. Все это – вина Моргана. И вот он сидит, ухмыляется.

– И что нам делать? – спросил Кэссиди.

– Попробуем отыскать альбиноса, – заключил Морган, подавшись вперед и снимая трубку настольного телефона. – Далеко он на лошади не ускачет.

Шеф полиции потыкал пальцем в кнопки, дождался ответа:

– Роллинс, говорит Морган. Объяви всем: немедленно задержать Соломона Крида. Его видели в последний раз на «Конюшне Сэма», а теперь он, скорее всего, уезжает из города на ворованной белой лошади.

Морган описал приметы, затем повесил трубку.

– Можно позвонить и на аэродром, пусть поднимут кого-нибудь в воздух и посмотрят, куда направляется этот тип. Не беспокойся, все еще поправимо.

– Да уж, вот тебе и усилия не фиксировать типа официально, – заметил мэр, качая головой.

– В такие времена нужно проявлять гибкость, – пожав плечами, парировал Морган.

Он начал набирать номер, но остановился, когда на столе зажужжал мобильный. Коп глянул на Кэссиди, опустил трубку, взял в руки мобильник. Номер звонившего не высветился.

– Да? – вдохнув, спросил Морган.

Выслушав, он ответил «ладно» и, отключившись, сообщил:

– Тио.

– Что он сказал?

– Что уже едет сюда.

Кэссиди показалось, что в комнате похолодало.

– Прямо сюда?

– А куда еще?

– Зачем?

– А ты как думаешь?

– Но ведь он не выезжает никогда и никуда! Зачем он едет сюда? Что ему здесь надо?

Мобильник зажужжал снова. СМС. Морган прочитал послание, затем показал экран телефона мэру.

– Потому он и едет, – сказал Морган. – Такие долги он собирает лично.

Кэссиди вынул из кармана очки для чтения, сощурился, глядя на два слова посреди экрана:

ЭЛЬ-РЕЙ

Город, где родился Тио.

Город, предавший Тио и заплативший наивысшую цену.

Город, которого больше не было.

45

Тио подождал, пока уйдет СМС, затем посмотрел в окно на плоскую иссохшую землю. Прежний Тио, отсиживавшийся на горе целых восемь лет, не отправил бы такое сообщение. Тот Тио был осторожным, расчетливым, не склонным к риску, всегда строившим планы и делавшим все возможное, чтобы обезопасить свое будущее. Тио посмотрел на сиденье рядом, где лежали фотографии дочерей и обгорелого черепа.

Теперь будущего нет.

– Останови! – приказал Тио.

Джип замер на обочине.

– Выходите!

Водитель глянул на сидящего рядом охранника, затем оба вышли.

Тио закрыл почтовое приложение на телефоне и открыл другое, выглядевшее как одна красная кнопка, ввел пароль «карлосмариясофия» – имена трех умерших детей – и вышел из машины.

Охранник шагнул к боссу, внимательный и настороженный, с пальцем на спусковом крючке М-60. Охранника звали Мигуэль. Отец его уже был на кладбище, а матери Мигуэль регулярно высылал деньги. Ее звали Мария-Луиза, и она жила в симпатичном бунгало на побережье в Баха-Калифорнии. Имя второго охранника было Энрике, но все звали его Сердо – Свинья, потому что он ел как свинья и походил на свинью.

– Посмотрите назад вдоль дороги, – приказал Тио, и оба без раздумий подчинились, хотя и не понимали, что должны там увидеть.

До кучки строений, примостившихся на холме, – мили три-четыре. Домики кажутся такими крошечными. Ничтожными и не стоящими еще одного взгляда. Так и было задумано. Большое и величественное привлекло бы внимание. Теперь внимание привлек дым, поднимающийся из строения с краю. Тио взял телефон, бросил последний взгляд на свой дом и ткнул пальцем в красное пятно на экране.

По земле прокатился рокот, словно от грозы под землей, почва затряслась, и холм со всеми окрестностями вздыбился в клубах пыли и огня. Все мины сработали одновременно.

Мигуэль и Сердо взяли автоматы на изготовку и инстинктивно шагнули ближе к боссу. Землю сотрясла вторая серия взрывов, и вся верхушка холма скрылась в облаке пыли и обломков. Тио подождал, пока оно осядет, чтобы удостовериться в полноте разрушения. Весь мир Тио за последние восемь лет унесся прочь от нажатия чего-то, даже не бывшего кнопкой. Вот и все, что оставил на земле Тио.

– Поехали, – приказал он и сел в машину.

Они поехали прочь и по знаку свернули на трассу пятнадцать, уходящую на север, к границе Аризоны.

Тио не оглянулся ни разу.

46

Холли Коронадо вышла из «дома Придди» на яркое послеобеденное солнце с желанием кого-нибудь ударить. А точнее – Моргана.

Ее продержали в комнате допросов целый час, а потом робкий парнишка в форме просунул голову в дверь и сообщил, что заявлять на Холли не будут и она вольна идти домой. Морган так и не показался.

Подгоняемая злостью, Холли заспешила по улице. С тех пор как умер Джим, Холли не выходила из дома, не желая видеть местную публику и ее сочувствующие взгляды. А сейчас Холли было наплевать. Уж наверное Моргану с присными лучше, если она будет держаться в сторонке, крепко закрыв рот. Именно потому Холли решила делать строго обратное.

Когда она ступила в стерильный коридор больницы, то ощутила странную, почти праздничную атмосферу, возбужденный гомон, эйфорию, принесенную теми, кто встал против пожара и победил. Холли увидела торжество на лице медсестры в приемной. Но когда та обернулась и заметила вдову, радость мгновенно испарилась.

– Как мне запросить копию отчета коронера? – спросила Холли, и в лице медсестры промелькнула жалость.

Она сняла трубку, нажала кнопку, сказала: «Минутку, пожалуйста» – таким тоном, что явственно прозвучало: «Я сочувствую вашему горю». Холли отвернулась, пока женщина говорила с кем-то. Как это мерзко, когда горе становится открытым для всех. Холли ведь даже не представилась, но медсестра и не думала спрашивать, о ком нужен отчет.

Из-за двери послышался смех, и в приемную ввалились двое веселых медбратьев. Странно видеть больницу такой счастливой. У Холли с ней было связано много скверного. Она лежала здесь после выкидыша. Больничный запах всегда вызывал в памяти последние месяцы жизни мамы. Страшное, черное время. Холли тогда вернулась в Сент-Луис и днями вдыхала больничную вонь, глядя, как рак заживо съедает маму, которой было всего шестьдесят семь.

Когда родилась Холли, родители давно оставили молодость за спиной. Дочь стала их последним шансом обзавестись семьей, после того как жизнь была потрачена на карьеру. Родители всегда были старше всех, кто встречал детей у ворот школы, старше всех на выпускном – и умерли они первыми. В семьдесят шесть лет сердце отца, судебного адвоката и трудоголика, отказалось продолжать работать на кофе и сигаретах.

– Миссис Коронадо?

Она обернулась и увидела мужчину в белом халате с бурым конвертом в руках.

– Это копия отчета коронера по делу вашего мужа, – сказал мужчина. – Я ожидал вашего прихода и подготовил ее заранее.

– Доктор Палмер, спасибо, – поблагодарила Холли, взглянув на бедж доктора, и нахмурилась, когда до нее наконец дошел смысл сказанного. – Откуда же вы знали, что я попрошу ее?

– Я чуть раньше принимал пациента. Кажется, его звали Соломон Крид. Он тоже спрашивал. И про вас. Я и посчитал, что как только он встретится с вами, то вы придете за копией. И вот вы здесь!

– Да. Я здесь, – подтвердила Холли, взяв конверт и сунув палец под клапан.

– Надеюсь, вы не в претензии на то, что я прочитал отчет.

Холли вытащила сложенные листы.

– Токсикологические тесты все дали отрицательные результаты, – продолжил доктор. – А также тесты на алкоголь. Ваш муж не пил. Наверное, он заснул за рулем или резко свернул, объезжая что-то. Травма черепа вполне соответствует получаемым при авариях. Больше никаких сломанных костей, никаких серьезных повреждений внутренних органов. Ему просто сильно не повезло. Миссис Коронадо, мне очень жаль. Надеюсь, я хоть как-то смог вам помочь.

Она сложила листы, сунула назад в конверт:

– Спасибо, доктор Палмер. Наверное, с вашей работой вы видите много смертей. Спасибо за то, что уделили мне внимание.

– Переживание потери – тяжелый процесс. Из него трудно выйти, трудно увидеть смысл в жизни. Знание обстоятельств смерти часто помогает смириться с произошедшим. Это всегда трудно, но иногда можно облегчить тяжесть потери. Я подумал, что и это вот может вам пригодиться.

Палмер передал ей другой конверт, с наклейкой и экстренным номером полиции на ней:

– Это было в карманах вашего мужа. Нам оно больше не понадобится.

Холли взяла конверт, ощутила, как внутри передвинулось что-то тяжелое:

– Спасибо. Вы очень добры.

Она чувствовала, как откуда-то из глубины подкатывают слезы, и потому отвернулась и поспешно ушла, чтобы доктор не увидел их и не начал утешать вдову и предлагать помощь. Именно этого Холли изо всех сил старалась избежать. Ей не нужна была людская жалость.

Холли толкнула главную дверь и оставила за спиной пропитанную дезинфекцией атмосферу больницы. Снаружи опять сделалось душно. Холли пошла через стоянку к тени мескитовых деревьев, разорвала наклейку, высыпала на ладонь содержимое конверта. Ключи от машины, с ними в связке – ключ от двери дома, которым Джим уже никогда не воспользуется. Были еще двадцать долларов купюрами, мелочь, клочок коричневой бумаги с номером и напечатанными словами: «Ваш запрос на выдачу документов одобрен, документы приготовлены к выдаче».

Квитанция из городского архива. С тех пор как Джимми начал работу над книгой, его кабинет усеяли эти клочки. Но отрывная полоска на краю еще на месте. Значит, Джим так и не забрал документы.

Холли проверила время. Городской музей, где хранился архив Кэссиди, находился совсем недалеко. И еще не закрылся. Оставалось всего несколько минут, но ведь архив еще работает.

Она вышла из тени на солнцепек. Все равно домой пока неохота. А может быть, туда вообще не захочется возвращаться. Дом теперь осквернен. Туда явились чужие и разбили его вдребезги. И не только его.

47

Едва оказавшись на спине лошади, Соломон понял: да, он может ездить верхом. Он ощущал белого жеребца продолжением себя, и казалось – достаточно одного взгляда в пустыню, чтобы Сириус домчал его туда. Оседлать его значило бы создать барьер между ним и собой. Все равно что поставить стену между танцующими танго. Человек и конь словно танцевали, несясь галопом по выжженной пустыне; дробь копыт – как стук сердца в земле.

Они обогнули аэродром по широкой дуге, зная, что их уже ищут. Дождь увлажнил землю, и Соломон гнал во весь опор, не опасаясь поднять клубы пыли. В зоне пожара не осталось стоящих кактусов, только почерневшие огарки и мясистые куски мякоти от взорвавшихся сердцевин, вскипевших изнутри от огня, а потом превратившихся в черные лужицы. Соломон чуял их запах: горелая органика и сладковатые нотки уже начавшегося разложения. Этот запах учуяли и мухи, уже слетевшиеся на остатки кактусов и трупы животных, застигнутых пожаром. Мухи вились черными облаками, словно оживший и взлетевший пепел, который радостно жужжал в предчувствии трапезы.

Соломон достиг края обгорелой земли и посмотрел в широкую расщелину, вырытую за столетия рекой. Внизу посреди долины вился поток – это с горных склонов стекал пролившийся дождь. На другом берегу в подсыхающем иле виднелись цепочки следов. Животные приходили пить, ведомые инстинктом, говорившим: когда дождь, в старом русле появляется вода. На ближнем берегу следов не было. Все мертво. Соломон осмотрел землю за рекой. Вдалеке, на северо-востоке, над пустыней возвышался ветряк. Его лопасти медленно поворачивались.

Ранчо Такера.

Над головой темным размашистым крестом проплыл стервятник. Перья на оконечностях крыльев растопырены и похожи на пальцы. Птица медленно развернулась, покрутила головой, затем уплыла прочь, на северо-восток, туда же, куда направлялись человек и конь.

Соломон спустился с берега, соскользнул с лошади и зачерпнул воды. Она отдавала землей и озоном и, стекая по глотке, казалась теплой, как кровь. Конь тоже попил, при этом осторожно трогая хозяина передней ногой, проверяя, здесь ли он еще.

Когда жеребец напился, Соломон снова вскочил ему на спину. Они перешли поток, поднялись на другой берег и уверенной рысцой направились к далекому ветряку. Подъехав поближе, различили строения, расчертившие землю изгороди, смыкающиеся в кольца, образовывая корали. Лошади там не двигались, застыли, будто были его частью. Двигались лишь лопасти ветряка да еще стервятники над головой.

Ранчо казалось заброшенным. Быть может, хозяин с работниками ушли на борьбу с огнем, подступающим к владениям, или оценивали ущерб, который предстояло исправить? Или они уже держали гостя на прицелах охотничьих винтовок?

Жеребец направился к молчаливому безжизненному ранчо. Соломон слышал скрипенье лопастей, различал принесенные ветром запахи: обожженное дерево, навоз и еще что-то свежее, резкое, металлическое. Учуяв, Сириус фыркнул и затряс головой. Соломон понял, почему стервятник летел сюда, а не в выжженную пустыню, где повсюду лежали жареные лакомства. Тут было кое-что куда завлекательнее для примитивного птичьего мозга.

Здесь пахло свежей кровью.

48

От раздумий Тио отвлек ухаб, на котором подпрыгнул джип, покинувший шоссе и покативший по пустыне на запад. Тио вспоминал отца и дом своего детства, мазанку с ржавой жестяной крышей. Семья любила сидеть в тени у фасада, отдыхая после дня работы на опиумном поле, запрятанном высоко в горах. Отец был гомеро – фермером, выращивавшим опиум. Как все дядья Тио и вообще все, кого он знал. Они ухаживали за полями, поливали ростки, а когда приходило время, надрезали маковые головки бритвой и аккуратно собирали белый вязкий сок, пока не накапливали достаточно для того, чтобы продать посреднику, колесившему по округе и регулярно надувавшему всех, кроме отца. Тот никогда не уступал при торговле и учил сыновей, что каждый уступленный доллар – это доллар, отданный в чужой карман. Отец всегда говорил, что нужно блюсти достоинство, уважать свое дело и прежде всего свою семью.

Тио посмотрел в окно на проплывающие вдали тонкие столбы. Эти стройные часовые никак не мешали потоку людей и товаров на север. Джип сейчас ехал параллельно границе США – чаще всего пересекаемой границе в мире. Триста пятьдесят миллионов в год – и это только легальных.

Когда в Белом доме сидел Джордж Буш, он пообещал построить изгородь вдоль всей границы, целых две тысячи миль, вынув из кармана американских налогоплательщиков по три миллиона долларов за милю. Построить успели шестьсот миль. Потом деньги кончились, а администрация Обамы закрыла проект. Дыры же закрыли столбами с инфракрасными датчиками и камерами, сообщающими Национальной гвардии и подразделениям SWAT о нарушителях. Настоящую стену заменила «виртуальная». Тио содержал армию осведомителей, своевременно сообщавших, какие «виртуальные» части ремонтируются, а какие просто не работают. Еще один урок, усвоенный от отца, – о ценности информации.

Как-то раз, ожидая, пока приедет посредник и выкупит липкие черные буханки опиумной смолы, отец сказал: «Верх берет всегда тот, кто больше знает».

И это было правдой. Отец мог так умело торговаться именно потому, что заранее говорил с другими гомеро, узнавал их урожай и цену, какую они просили за него. Рынок опиума очень переменчив, и отец всегда просил больше денег тогда, когда те, кто не мог работать так же усердно, как он, и не так хорошо досматривал поля, страдали от недорода. Зная это, отец упорно гнул свое, не поддаваясь на уговоры и угрозы посредника, жаловавшегося, что отец просто грабит своими ценами. Но посредники всегда платили. Дорогой продукт лучше, чем никакого продукта, а высокую цену все равно возмещали, перепродавая товар. Никто ничего не терял. По крайней мере, так считал отец. Но в его рассуждениях была ошибка. В конце концов Тио извлек из нее должный урок. Из всех уроков, преподанных отцом, этот оказался самым важным – и тяжелым.

– Босс, вы хотите, чтобы я остановился у тех домов? – спросил Мигуэль.

Впереди показались два небольших сарая и хибара с жестяной крышей. Насосная станция и хлева.

– Заезжай с дальней стороны и остановись у мельницы, – приказал Тио.

Когда машина приблизилась, открылись двери хибары и вышел человек, загорелый почти дочерна.

– Два раза быстро мигни фарами, затем один раз – медленно, – приказал Тио.

Мигуэль исполнил приказ. Человек на крыльце вернулся в дом, прикрыв за собой двери. Тио помнил, как душно было в таком вот домишке под жестяной крышей, когда металл излучал запасенный за день жар. Тио и братьям всегда приходилось ожидать в доме, пока отец торговался.

– Это дело мужчин, – говорил отец, – но вам нужно ему выучиться. А вы скоро станете мужчинами. Потому слушайте, но молчите. И ни звука!

Никто из братьев Тио не дожил до шестнадцати лет. Двое умерли от лихорадки. Третьего, Рамона, в честь кого Тио назвал своего сына, застрелили вместе с отцом. Тио извлек ценный урок и из этого.

– Здесь, – определил он.

Джип остановился у стены маленькой насосной станции, построенной у подножия башни ветряка.

Вытащив из-под сиденья свой М-60, Сердо первым выскочил наружу и снова начал изображать завзятого спецназовца. Следующим вышел Тио, не глядя на то, вылез уже Мигуэль или нет. Тио подошел к двери станции, распахнул ее, впустив солнечный свет в тесное пыльное нутро дома.

– Выньте из багажника вещи и дайте мне ключи, – велел Тио, шагая внутрь и сдвигая большой пенопластовый ящик.

Под ним обнаружился люк. Затем Тио направился к хибаре, на ходу приняв протянутые Мигуэлем ключи.

Когда Тио был уже в нескольких футах от крыльца, хозяин открыл дверь и выглянул из темноты за ней, словно потерянная душа из ада.

– Знаешь меня? – спросил Тио.

Мужчина резко кивнул, не спуская с гостя скорбного взгляда. Наполняющий его страх показывал: да, этот человек знает в точности, кто перед ним.

– Бери ключи и езжай! – велел Тио, протягивая их. – И никогда не возвращайся сюда. Никогда! Понял?

Мужчина снова кивнул. Он взял ключи и на минуту исчез внутри, оставив дверь открытой. В доме не было почти ничего. Стол, два стула, кушетка у стены с грудой одеял у края, плита со старомодным кофейником на ней, пятигаллонная канистра для бензина с отрезанным верхом и кучей торчащих из нее сухих веток мескита.

Мужчина появился, держа в руках потертую брезентовую сумку, куда на ходу запихивал айпад – единственное, что выдавало доход и образ жизни хозяина туннеля. Он молча прошел мимо Тио и направился к джипу. Мигуэль и Сердо застыли в нерешительности, не понимая, что делать. Тио мотнул головой – мол, стойте. И сам не шевелился, наблюдая, как пропыленный невзрачный мужчина закрывает багажник, обходит дорогущий джип, садится в водительское кресло и заводит мотор.

Джип сдал назад от насосной станции, затем поехал, описывая широкий круг, к проселку, по которому приехали Тио с охранниками. Хозяин туннеля жил здесь, наверное, годы, но уехал по одному слову Тио и даже не оглянулся. В этом было что-то сильное. Освобождающее.

Едва Тио шагнул в дом, как жара, будто мягкий кулак, стиснула тело. Отодрав полосу от одеяла, Тио поспешил наружу, на ходу оборачивая ее вокруг руки, и направился к насосной станции, размышляя над словами, сказанными хозяину туннеля: «Никогда не возвращайся сюда. Никогда!»

Он вошел в помещение станции, открыл крышку люка. Автоматически зажглись огни, освещая крашеные бетонные стены широкого туннеля. Там находилась гидравлическая платформа достаточной ширины, чтобы на нее можно было погрузить тонну. Мигуэль взгромоздился на нее, пока Сердо передавал вытащенное из джипа.

Тио окинул взглядом землю, которой управлял и распоряжался гораздо разумнее и эффективнее любого правительства. Это было его королевство, а он был здесь истинным королем. Хотя никогда не ощущал себя таким свободным, как сейчас. Вспомнилась вдруг популярная песенка, которую пели в дни его детства. Что-то о свободе, которая на самом деле наступает, когда больше нечего терять. Тио ощущал себя именно так. Потеря сына его освободила. Больше нечего терять. Он обернулся и бросил прощальный долгий взгляд на страну, которую больше не увидит.

«Никогда не возвращайся сюда».

Чертовски верно!

Затем спустился в люк и шагнул в туннель, ведущий в США.

49

Соломон соскользнул с коня, прислушался к скрипам и шорохам остывающих после дневной жары строений ранчо. Ранчо состояло из трех длинных сараев и большого деревянного жилого дома, построенных вокруг внутреннего двора. В доме, казалось, никого не было. Подвязанные черные занавески на окнах, за стеклами – темные комнаты. Белая краска оконных рам истерлась и облупилась от непогоды.

Тишину нарушил шелест мягких крыльев. Стервятник уселся на крышу насосной станции в углу двора. Ветер шевелил перья птицы, заставлял вращаться лопасти ветряка над станцией – медленно, скрипуче. Все прочее замерло в молчании. Стервятник сложил крылья, склонил голову набок, глядя на сарай, примыкающий к дому.

– Я тоже слышу запах, – пробормотал Соломон, направляясь к двустворчатой двери сарая.

Подвешенные на массивных стальных петлях створки были чуть раздвинуты. Запах крови шел из щели между ними. Сириус подошел ближе к коралю, где вздрагивали и нервно поводили головами другие лошади, – белого жеребца запах сена и воды влек так же сильно, как его наездника и птицу – запах крови.

Солнце раннего вечера уже окрасилось оранжевым, разлило алое сияние по стенам, словно сквозь них просочилась кровь. Соломон остановился перед дверями и всмотрелся в сумрак за ними. Там пыльную темноту протыкали снопы света из люков в крыше, обозначая контуры стойл с кормушками на высоте человеческого роста и стоящий слева выцветший синий грузовичок, сильно пахнущий машинным маслом и сеном. Те же самые запахи, что оставил непрошеный гость в доме Холли Коронадо. Значит, разворотивший дом прибыл отсюда. И наверняка был из самых доверенных лиц городской верхушки. Не иначе сам Такер.

Мягко захлопали крылья. Влекомый запахом крови, стервятник слетел с крыши и примостился ближе. Птица вовсе не боялась Соломона, словно видела в нем сородича.

«А может, я такой и есть? – подумал он. – Падальщик, привлеченный смрадом смерти?»

Следующий шаг перенес его за двери, из света в тень.

Там запах ощущался густым и плотным, как темнота. Он исходил с правой стороны, где не было окон и тьма казалась непроницаемо-чернильной. Соломон остановился, всматриваясь в нее, пытаясь различить тихое дыхание того, кто, возможно, лежал сейчас в засаде, или стук подгоняемого адреналином сердца, качающего кровь в мускулы, напряженные, готовые послать тело в прыжок.

Ничего.

Протянув руку, Соломон ухватил створку и пошел вперед. Та поддалась с глухим монотонным рокотом, раскрываясь, впуская свет. У дальней стены лежало тело. Руки связаны веревкой, переброшенной через потолочную балку. Голый до пояса мужчина, серая кожа в потеках крови.

– Старина Такер, – прошептал Соломон.

Дверь застопорилась, лязгнув, раскрывшись до предела. А Соломон глядел на смерть перед собой, изучая свою реакцию в такой же мере, как и детали убийства. Смерть должна отталкивать, ужасать, но не отталкивала и не ужасала, и это пугало сильнее, чем вид изувеченной жертвы. Да что же за человек Соломон Крид, раз он не чувствует совершенно ничего?

Стервятник подлетел ближе. Соломон представил, как птица вертит шеей, стараясь насытить жадный взгляд видом лакомства, обнаруженного двуногим сородичем в сарае. А сородич позавидовал незамысловатым рефлексам птицы, отточенным тысячелетиями эволюции, приведенным в идеальное соответствие с назначением. Птице не нужно размышлять. Никаких сомнений. Кровь – это пища. Пища – это выживание. А для Соломона кровь означала новые проблемы и сложности. Она будто дверь, захлопнувшаяся перед носом. Теперь нельзя поговорить с человеком, который, скорее всего, вломился в жилище Холли, и узнать, что же он искал. Несомненно, мучивший Такера расспросил его и получил нужные ответы. На теле Такера выше пояса – четыре кровавые полосы. Кожу и мясо срезали аккуратными полосами. Две – по сторонам позвоночника. Еще две – на шее. Точность надрезов говорит об изрядном умении обращаться с охотничьим ножом и о палаческих навыках.

«В этих местах плоть тоньше, – будто прошептала память Соломона. – Нервные окончания ближе к коже, порезы болезненней».

Посреди грудины находилась последняя, смертельная рана над сердцем. Земляной пол вокруг тела исчертили струи артериальной крови, бившие из раны. Кровь еще была свежей и жидкой. Интересно, убийца еще поблизости?

В этот же момент Соломон уловил движение снаружи. Он повернулся и увидел приближающуюся девушку. В руках у нее был дробовик.

50

Платформа лифта остановилась, уткнувшись в мягкие резиновые амортизаторы. В первой части туннеля зажегся свет. Туннель тянулся на север почти милю и стоил два миллиона долларов. Дешевле, чем миля пограничной изгороди. Тио построил девяносто таких туннелей вдоль всей западной границы, от Баха-Калифорния до Техаса. И каждый туннель окупился уже с первой перевезенной по нему партией товара.

Тио сошел с платформы, взобрался на одну из стоявших в туннеле вагонеток. Мигуэль с Сердо перенесли туда мешок с оружием и канистры с керосином. Затем Тио нажал кнопку, включая электромоторы.

Крохотный поезд плавно двинулся вперед. Мигуэль и Сердо нагнулись – после выхода из погрузочной зоны туннель делался ниже и уже. Тио уселся поудобнее и приготовился к путешествию. Милю вагонетки покрывали за десять минут. Он закрыл глаза и позволил мягкому покачиванию вагонетки успокоить и усыпить. В полудреме к Тио снова пришел день, когда умерли отец и брат.

Тио и его брат Рамон прятались в духоте дома, потому что отец снова вел переговоры с посредником, приехавшим за урожаем. Мальчики слышали, как подъехала машина, как посредник поздоровался с отцом. Затем от грохота дробовика вздрогнули стены.

Брат отреагировал мгновенно: выхватил из-за пояса рабочий нож и кинулся наружу. Грохнул второй выстрел. Повисла тишина.

Тио никогда не забывал эту тишину. Она была огромной. Заполнила весь мир. Хотела проглотить заживо. Тио помнил лязг открывающегося и перезаряжаемого ружья и то, как понял: сейчас человек с дробовиком остался один на один с ним. Отец не хотел, чтобы мать присутствовала при торговле, и всегда отсылал ее на рынок в Эль-Рей.

Тио помнил едкие слезы страха и злости на своих щеках. Он укусил себя за руку, чтобы не всхлипывать, потому что убийца наверняка прислушивался, а тонкие стены не спасут от пули в упор. Впервые Тио осознал: спасать его некому. Он один и должен справиться сам – слабый мальчик, которому еще было далеко до Тио нынешнего. В доме сидел, дрожа, Хектор Родригес Альварадо, не доживший двух недель до восьмого своего дня рождения.

Он вспомнил, как его рука сжалась на рукоятке ножа – подарка на день рождения, инструмента для работы в поле. Мальчик становится мужчиной, а мужчине нужен свой нож. Но тогда Тио совсем не чувствовал себя сильным мужчиной. Во рту был вкус крови от прокушенной руки и соль слез. Похрустывание шагов стало ближе. Быть может, удастся справиться быстрее, чем Рамон? Выскочить наружу и всадить нож убийце в шею, до того как тот успеет выстрелить? Гнев и страх почти вытолкнули Тио из укрытия, но он все же сумел остановиться. Как ни бегай, пулю не обгонишь, а враг целится в дверь, ждет – выход из дома ведь только один. Остановило Тио желание выжить. Оно оказалось сильнее страха и даже гнева. Снаружи еще раз хрустнуло. Тио понял: если ничего не делать, стоять на месте, враг зайдет в дом и застрелит. Убийце нельзя оставлять свидетелей. И терять время тоже нельзя. Снаружи, у всех на виду, лежат два трупа. Грохот выстрелов раскатился далеко по долине. Скоро придут люди – посмотреть, что случилось.

Снова захрустело – еще ближе.

Тио на цыпочках пересек комнату, собрал в кучу одеяла на кровати, которую делил с Рамоном, – пусть убийца решит, что перепуганный мальчишка спрятался под ними. Затем прокрался к двери, оставшейся распахнутой настежь, после того как выскочил наружу Рамон, скользнул за нее и прижался к стене.

В щели между дверью и притолокой появился ствол дробовика. За ним – посредник, шагнувший с яркого солнца в сумрак и пытавшийся рассмотреть, что внутри. Тио узнал его: Туко, унылый злобный тип, о котором отец был в особенности низкого мнения.

– Он просто бандит, но родня боссам, – объяснил однажды отец после очередного визита Туко. – У него нет мозгов, и он понимает, что я это знаю. Я всегда заставляю его платить больше, чем он хотел бы, потому что он слишком глупый и не может меня обхитрить.

Туко прошел за дверь и двинулся к кровати. Туко, бандит со связями. Туко с дробовиком и кровью отца и брата на руках. Туко нацелил ружье на кровать.

Тио выскочил и побежал.

Он кинулся в дверь, чуть не споткнулся о тело брата, помчался к острым скалам, отмечавшим начало тропы в горы.

За спиной лязгнуло. Тио повернул голову и увидел ствол в дверях. Мальчик кинулся направо, затем – налево, побежал зигзагом, словно заяц, преследуемый псом. Скал он достиг в тот момент, когда по долине раскатился грохот, и рядом брызнули осколки камня. В ногу будто ужалили, но мальчик продолжал бежать, пригнувшись, стараясь прятаться за камнями и в ложбинах. Грохнуло снова, брызнул камень, но опять мимо. Когда Туко смог перезарядить, Тио был уже далеко.

Три дня он провел в маковых полях, пил воду из оросительных канав и прислушивался к разговорам крестьян-гомеро. Оказывается, Туко рассказывал всем, что обнаружил отца и брата уже мертвыми. Наверное, их кто-то ограбил, а младшего увел с собой. К изумлению Тио, крестьяне и не думали сомневаться в рассказе. Они интересовались лишь тем, кто мог такое сделать и не угрожает ли опасность остальным.

В первую ночь Тио плакал от обиды и злости на несправедливость мира. Он был напуган, голоден и одинок. Мальчика раздирала страшная, лютая, бессильная ярость. Он представлял, как мать плачет над мертвыми мужем и сыном, как тревожится о пропавшем ребенке. Тио хотел пойти к ней, сказать, что все в порядке, но знал, что теперь уже ничего и никогда не будет в порядке. И ведь страшно возвращаться! Если рассказать всем, что случилось на самом деле, люди, скорее всего, станут презирать его за трусость. Ведь Тио убежал, вместо того чтобы сражаться, как Рамон.

Тио прятался в полях еще два дня, обдумывая, что делать. Маковые лепестки сыпались на него, как снег. Тио был голоден, его лихорадило. От раны, оставленной дробиной, распухла нога. Опиаты в маковой пыльце слегка уняли боль в ране – но не в сердце. Мак навевал странные грезы. В них Тио разговаривал со сверкающим человеком, заключенном в зеркало. Человек подсказал, как отомстить.

Тио думал обо всех советах отца, оказавшихся в конце концов совсем бесполезными. Отец умер, а его убийца остался жить. И понял, что мало знать, мало уметь торговаться или предлагать лучший продукт на рынке. Надо быть сильным. А если убежать, никогда не станешь сильным. Тио вернулся домой, с трудом ступая на раненую, покрытую синяками ногу.

Мать завыла, заплакала от ужаса и радости, завидев на пороге заляпанного грязью и кровью, истощенного мальчугана, которого уже посчитала навсегда пропавшим. Мама вымыла его, накормила, позвала дядьев, чтобы он рассказал про случившееся на самом деле. Тио испытал огромное облегчение, рассказывая, словно свалил с плеч огромный груз, отдал его другим. Это же взрослые мужчины, братья отца, дяди Рамона, они отомстят за убитых.

Тио помнил, как лежал на своем топчане, который теперь не приходилось делить с Рамоном, а дядья совещались в дальнем углу, бурчали вполголоса, обсуждали серьезные взрослые вещи. Наконец пришел дядя Херрард, сел на кровать и сказал, чтобы Тио никогда и никому не рассказывал о случившемся. Ведь Туко – кузен дона Галлардо: никто не поверит словам восьмилетнего сына мертвого гомеро, а поверят Туко. Дядя сказал, что Тио надо уехать, своей же безопасности ради. Родня устроит ему переезд в Тихуану, где у кузена есть рыбацкий бот. Тио онемел от изумления. Он не хотел ни уезжать от мамы, ни становиться рыбаком. Тио хотел, чтобы кто-нибудь из его дядьев пошел в город, нашел Туко и воткнул нож в сердце негодяя. Но дядья не хотели ничего делать. Отомстить мог только сам Тио.

Назавтра он подождал, пока мать отправится за водой, убежал из дому и пошел по дороге в Эль-Рей. На рыночной площади находилось кафе, где обедали все важные люди. Тио направился прямиком к нему. Тио увидел Туко, теснящегося вместе с другими за столом, пьющего апельсиновый сок и запихивающего в жирный рот яйца. Тио хотелось подбежать и воткнуть вилку в жирную шею, но он знал, что надо вытерпеть и выжить. Туко сидел за два человека от дона Галлардо, главы семьи, управлявшей всем в городе. Тио глядел на Туко, набивавшего утробу и смеявшегося над шутками босса. Тио знал: нужно быть умным и терпеливым. Лишь тогда сможешь сидеть так же, во главе стола посреди города, видеть людей, смеющихся от твоих шуток, и быть уверенным в том, что никто больше не навредит твоей семье.

Тио подождал, пока важные люди почти окончили трапезу, выскользнул из тени и направился к ним. Туко увидел мальчика первым и побледнел. Тио обрадовался: вот она, пусть маленькая, но уже власть, умение устрашать. За столом умолкли разговоры. Даже дон Галлардо перестал разговаривать и повернулся посмотреть на малыша, идущего к столу главы всего города.

Тио остановился, поклонился.

– Сеньор Туко, я хочу поблагодарить вас, – проговорил он голосом, удивившим самого Тио твердостью. – Если бы вы не приехали вовремя, бандиты убили бы и меня. Пожалуйста, примите это как символ благодарности моей семьи.

Он протянул руку и положил на белую льняную скатерть отцово кольцо. Тио нашел его у маминой кровати. Наверное, мать сняла кольцо перед похоронами, тревожась о грядущем безденежье.

Туко посмотрел на кольцо, но не притронулся к нему.

– Мальчик предлагает тебе подарок, – сказали за столом. – Будь вежливым и прими его.

Туко исполнил приказ. Его пухлая рука сдернула кольцо со стола. А Тио посмотрел в лицо говорившего.

– Мальчик, как тебя зовут? – спросил дон Галлардо.

– Хектор. Хектор Родригес Альварадо.

– Хектор, ты умный парень, – заметил дон Галлардо, кивая. – Мальчик, проявляющий уважение и хорошие манеры. Мне это нравится. В наших краях никому не нужны беспорядки и проблемы. – Дон Галлардо глянул искоса на Туко. – Беспорядки плохо влияют на дела.

Вот тогда Тио понял: они все знали. Каждый человек за столом знал, что Туко убил отца и брата Тио. Но для обедавших на площади бизнес был важнее жизней. Отец, дядья, все фермеры, работавшие в горах, были в глазах обедавших на площади не лучше животных, ослов либо мулов, надрывающихся, чтобы сильные могли пожать урожай.

– Приходи сюда завтра в это же время, – сказал дон Галлардо. – У меня есть для тебя работа.

Так Тио попал с полей в организацию.

Когда вагонетка замедлилась, он открыл глаза и заметил, как Мигуэль глядит на тонкую серебряную цепочку в руке босса.

– Это принадлежало моей матери, – сообщил Тио, показывая маленький медальон с выгравированным образом Божьей Матери Гваделупской.

Затем показал тонкое обручальное кольцо – то самое, которое положил на стол перед Туко.

– А это принадлежало отцу. Человек должен держать свою семью рядом с собой, правда? Нет ничего важнее семьи.

Туннель немного расширился, потолок стал выше, затем вагонетки остановились у платформы лифта – такой же, как с мексиканской стороны.

– Добро пожаловать в Америку. – Тио поднялся и с наслаждением потянулся. – Землю свободных людей.

51

Девушке было лет девятнадцать. Соломенно-белесые волосы падали в беспорядке на плечи, на лицо, на белое хлопковое платье. Девушка казалась призраком. Ее глаза были белесы, как волосы Соломона, и, казалось, глядели сквозь него.

«Слепая, – подсказала память. – Элли Такер – слепая».

Многозарядный дробовик в ее руках смотрел дулом то туда, то сюда, поворачиваясь в такт походке. Соломон понял: девушка чувствует, что внутри сарая кто-то прячется, хоть и не может видеть.

– Я знаю, что ты здесь! – объявила она. – Я стреляю лучше, чем большинство зрячих, причем на слух. Так что не пытайся дергаться. Я вызвала полицию. Они скоро приедут, так что лучше тебе не мучить моего папу.

У Соломона побежали по спине мурашки. Если скоро приедут копы – надо удирать отсюда. Он посмотрел на дробовик. Легендарный «Винчестер M12» двадцатого калибра, точный бой на пятьдесят футов, пять патронов в магазине и один в патроннике. И ружье наверняка заряжено полностью.

Соломон взглянул на кораль. Сириус пил из поилки футах в двадцати от двери. Слишком далеко. Проскользнуть беззвучно не получится. Но если и подойдешь к лошади, все равно будешь в досягаемости картечи. Вне сомнений, жеребец подаст голос или стукнет копытом. Возможно, если броситься наутек, девушка позволит убежать, оставит преследование копам. Соломон внимательно изучил то, как она держит оружие: крепко и уверенно, будто оно – часть тела. Несомненно, умеет стрелять. Но станет ли?

Девушка остановилась, склонила голову набок, прислушиваясь к поскрипыванию сарая, втягивая ноздрями воздух. Ее лицо стало суровым.

– Что ты наделал? – проговорила она хрипло и зло. – Я чую кровь! Что ты сделал?

Стервятник отпрыгнул, потревоженный ее голосом. Девушка обернулась на звук махнувших крыльев и без колебаний выстрелила.

Стервятника взорвало, разметав перья, выплеснув кровавые брызги. Тело покатилось в грязь. Отработанным, безукоризненным движением девушка загнала новый патрон в патронник и, ориентируясь на звук умирающего эха выстрела, повернула голову в ту сторону, где лежал растерзанный труп птицы.

Соломон уловил доносящийся издалека вой сирен. Элли тоже его услышала. Дуло ружья повернулось и нацелилось в точку лишь чуть-чуть правее Соломона. Решила продержать его до приезда копов или попросту застрелить? И то и другое – скверно. Соломон посмотрел на грузовичок. Спрятаться можно только за ним. Но слишком далеко. Соломон глубоко вдохнул, болезненно ощущая каждый звук. Вой сирен стало громче. Ствол ружья описывал дуги, захватывающие место, где стоял Соломон. Потом с дальней стороны двора заржал Сириус, и ствол ружья дернулся в ту сторону.

– Элли! – крикнул Соломон, переключая внимание на себя.

Ствол крутнулся назад. Соломон отпрыгнул в момент, когда ружье оглушительно грохнуло, стряхнув пыль с потолочных балок, изрешетив стойло за его спиной. Соломон упал на пол, перекатился вперед, одним движением вскочил на ноги. Щелкнул передергиваемый затвор. Представилось, как девушка вслушивается в дробь шагов, ведет стволом за ними – словно подавая на него команды с радара. Эх, жаль, что не босиком. Босые ноги не так шумят, ступая по земле. Девушка догадается, что убегающий направляется к грузовичку, и если она и в самом деле такой хороший стрелок, каким объявила себя, то прицелится на упреждение. Он этой мысли Соломон застыл как вкопанный, и в сарае тут же снова раскатился грохот, а со стены впереди посыпалась щепа.

Соломон снова кинулся вперед, прыгнул, упал наземь и чуть успел коснуться земли, когда четвертый выстрел сорвал номер с заднего бампера. В ноге вспыхнула боль. Соломон сильно ударился оземь, перекатился. Теперь его заслонял от Элли мотор машины. На сапоге остались вмятины от дроби. Она не пробила прочную кожу, но ударила очень болезненно. Хотя ничего страшного. Бежать по-прежнему можно – если получится, конечно.

Опустив голову, Соломон заглянул в темный, пахнущий маслом и бензином просвет между машиной и полом. Элли крепко уперла босые ступни в землю, развернулась боком. Похоже, все еще держит грузовичок на мушке. Сирены громче. На то, чтобы удрать, осталось всего несколько минут. У девушки в дробовике еще два патрона. Если побежать, она обязательно подстрелит. Если дождаться полицейских, те обязательно передадут добычу тому, кто лазил по дому Холли с пистолетом в руке. Удрать нужно за следующую минуту. Либо не удерешь вообще.

Он осмотрелся в поисках того, что можно было бы кинуть, отвлечь внимание. Но пол совершенно чистый. Может, снять сапоги и бросить их? Но они уже спасли от ран.

Выли сирены. Элли не двигалась. Делать нечего – Соломон ухватил ручку дверцы, и та со скрипом открылась.

– Украдешь машину моего папы – убью! – предупредила Элли.

Не слишком расхолаживающее заявление. Она все равно выстрелит.

Соломон заглянул внутрь, увидел торчащий в замке ключ и вознес хвалу Богу за сельское простодушие и честность. Вытянулся, налег на сиденье – его пружины больно врезались в тело, – протянул руку и, звякнув, повернул ключ в замке зажигания. Мотор кашлянул, но не завелся. Весь мир стеклянно, переливчато засверкал – выбитое дробью стекло окатило кабину. Предположив, что противник сидит в водительском кресле, Элли взяла выше. Соломон повернул ключ снова, мотор опять закашлялся – и завелся! Большой V-образный восьмицилиндровик затряс грузовик, сбрасывая с капота стекло.

Метнувшись вперед, Соломон выскочил из кабины за мгновение до того, как дробь разодрала сиденье, где он только что лежал. Покатился, оттолкнулся, встал на ноги, побежал из тени на солнце, к своему коню. За спиной снова лязгнул затвор, сухо щелкнуло – боек ударил в пустоту. Патроны кончились.

Жеребец отдернул голову, отпрянул. Спокойнее, а то Сириус убежит. Сирены совсем близко. Полицейские машины везут людей с оружием – причем полностью заряженным. Соломон схватил коня за гриву, взгромоздился на спину, уселся так, чтобы не упасть, развернул лошадь.

И остановился.

Когда копы прибудут, они не смогут преследовать на машинах. Зато смогут верхом. Соломон направил жеребца к воротам, скинул ногой петлю, закрывавшую их, распахнул створки.

Лошади внутри зафыркали, заржали, отпрянули, предпочитая знакомую тюрьму кораля страшной неизвестности свободы. Соломон заставил Сириуса подъехать, потеснить табун к выходу. Кони идти не хотели, закатывали глаза, но потом один запаниковал и кинулся прочь, остальные – следом. Земля затряслась от грохота копыт. Табун высыпал наружу, рассеялся по пустыне, торопясь ускакать подальше от ранчо.

Ткнув пятками жеребца, Соломон последовал за беглецами. Краем глаза заметил: во двор заехала, поднимая клубы пыли, полицейская машина. Элли стояла, склонив голову, растерявшаяся от шума. Жаль, не получилось передать ей то, что сказал перед смертью Бобби Галлахер. Что последним его словом было ее имя. Возможно, еще один шанс появится позже. Но сейчас надо удирать.

Соломон догнал бегущих последними лошадей, низко пригнулся, чтобы преследователи не поняли, на каком именно он скачет коне, и погнал галопом, держась вровень с табуном, пока ранчо не скрылось из виду и пустыня не поглотила Соломона и Сириуса.

VII

Чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам.

Сократ

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

Эти люди умерли уже давно. Их было двое. Лохмотья одежды держали вместе разрозненные кости и ошметки кожи, придавали видимость человеческой фигуры. Мелкие кости валялись, белея, на земле – части пальцев рук и ног, обглоданные дочиста животными, привлеченными запахом мертвой плоти. Мух тоже хватало, и я понял, отчего их такая тьма у вагона.

Вокруг костей на земле валялись инструменты: кайло, клинья, бур – орудия горного промысла, принесенные для добычи золота, но использованные в поисках вещества, что гораздо ценнее золота для умирающих в пустыне. Лощину испещряли ямы, не меньше двадцати. Одни были глубиной по пояс, другие – немногим более царапины. Шляпы лежали рядом с голыми черепами, челюсти были распялены в посмертном крике почерневшей от жары кожей. Макушки черепов сияли белизной – и я вдруг понял отчего.

Несчастных оскальпировали.

Я застыл на месте от ужаса, словно дикари, учинившие зверство, еще прятались среди деревьев. Но пока мои глаза внимали страшной сцене, здравый смысл успокоил колотящееся сердце. Я резонно заключил, что злодейство совершилось давно и свершившие его уже покинули здешние места. Следов насилия не видно, – похоже, скальпы сняли с трупов. Не иначе проходившая мимо банда дикарей польстилась на легкие трофеи, а заодно забрала припасы и лошадей.

Я прошел дальше по лощине, осторожно пробираясь между рассыпанными костями, проверяя каждую выемку, молясь о том, чтобы отыскать хоть какой-нибудь признак воды, которую искали погибшие. Я отчаянно в ней нуждался. Но все выемки были одинаково безводными, и во мне снова поднялся страх. Без воды я тоже погибну – и это произойдет очень скоро.

Заканчивая унылые и бесплодные розыски, я заметил на длинных шипах молодого мескита клочок пожелтелой бумаги. Стянул его с колючек, осторожно развернул, памятуя о том, что солнце и ветер делают бумагу хрупкой. На обрывке уцелела лишь часть рисунка, но достаточная, чтобы узнать целое. По моей спине пробежал холодок вопреки удушающей жаре вокруг. Распознав пометки, я отшатнулся, а внутри меня все закричало от ужаса.

Затем я выбрался из лощины. Элдридж находился там же, где я его и оставил. Рядом лежала моя фляга. Изуродованная рука умирающего стиснулась в кулак, прижалась к груди. Вокруг с жужжанием вились мухи, жадно поедая кровь, сочившуюся из разорванной плоти, пятнавшую зажатый в пальцах сложенный квадратик бумаги. Я осторожно высвободил его, развернул и уложил наземь рядом с клочком, найденным близ погибших золотоискателей. Затем положил подле чужих карт свою.

Все три были одинаковыми.

Я не знал, какое зло встречу посреди раскаленной пустыни, и не подозревал, что зло уже встало на моем пути. Сержант Лионс забрал мои последние деньги в обмен на бесполезную карту, но гораздо большее забрал у несчастного Элдриджа и его семьи и у двух старателей, догнивающих в лощине. Эти карты были считай что смертными приговорами. И я решил, глядя на них, что не позволю моей жизни иссякнуть из-за гнусной змеи в человеческом обличье, предавшей меня и кто знает скольких еще несчастных путешественников всего лишь за пригоршню серебра.

Когда солнце чуть сильнее опустилось к горизонту, я по-новому навьючил мула, оставив лишь необходимое для выживания: немного еды, два одеяла, чтобы не мерзнуть ночью и укрываться от солнца днем, треть моих пустых фляг в надежде встретить по пути воду либо путешественника, готового поделиться со мной запасом влаги. А вдруг Господь приведет меня к источнику? Я оставил бледного Христа и Библию под мескитовым деревом, устроив грубое подобие церкви, какую еще надеялся построить здесь, затем открыл Писание и помолился Господу, прося сил, чтобы вернуться к форту и предать сержанта Лионса правосудию за все содеянное. Пока я молился, под деревья ворвался ветер, подхватил страницы книги, перевернул – и моим глазам предстало одно из немногих помеченных священником мест:

А ГОСПОДЬ шел пред ними,

днем в облачном столпе, чтобы направлять их в пути,

а ночью в огненном столпе, чтобы светить им…

В ожидании, пока хоть немного спадет жара, я снова и снова перечитывал отмеченное, непрестанно молясь о том, чтобы Господь и в самом деле наставил меня. А когда день померк, вывел мула из тени под тускнеющее солнце. Я остановился на высоком берегу высохшей реки и посмотрел на бескрайнюю, полную иссохших покатых холмов дикую глухомань впереди. Садящееся солнце расчертило ее глубокими тенями. От одного взгляда на нее и мысли о том, сколько уже проехал по ней, еще питаемый надеждой в сердце и водой в сосудах, я лишился последних сил. А ведь мне снова проходить весь этот путь! Не знаю, что заставило меня обернуться именно в тот момент – наверное, странное ощущение, что за мной наблюдают. Как бы то ни было, я обернулся и посмотрел на недавно оставленную за спиной рощу. Именно тогда я и увидел то, чему было суждено изменить мое будущее.

К юго-востоку пылал столь яркий и ровный свет, что казалось, с небес упала звезда и продолжает гореть на земле. Сияние исходило из места, где начинались склоны сошедшихся подковой красных гор. Оттуда непрестанно дул горячий ветер. Он нес запах креозотовых кустов и сладких цветов пустыни, и мое сердце возрадовалось – ведь это запах идущего в пустыню дождя. Мул повернулся, мотнул головой, тоже учуяв дождь, и подчеркнутые священником строчки наполнились для меня новым смыслом. Свет сиял в стороне, противоположной форту, но я без тени сомнений потянул вожжи и направился к странному огненному столпу, ярко сиявшему в надвигающейся ночи.

Я следовал за ним несколько часов, пока не стемнело полностью, но огонь был как луч света в ночи. Приблизившись к его источнику, я обнаружил отверстие, выглядевшее будто дыра в ночной тьме, испускавшая реку света. Он озарял землю, указывал на камень, расколотый ровно надвое. Из почвы меж половинками камня бил, клокоча, источник. Я упал в него, пил, плакал и смеялся.

Я остался там до рассвета. На заре столп света померк. Лишь тогда я увидел, что еще было в воде: яркие хлопья золота и темно-зеленые кристаллы. Я заплакал снова, ибо понял: вот они, обещанные священником богатства, состояние, достаточное для постройки церкви и города рядом с ней.

Вот и вся моя история – по крайней мере, та ее часть, какую я готов рассказать. В пустыне со мной произошло и кое-что иное, но я не стану описывать это, чтобы не омрачать ясность и чистоту моих побуждений. И хотя я совершил и то, о чем жалею сейчас, о самой тяжелой своей ноше я не сожалею вообще, ибо я сделал выбор по своей воле, принес жертву ради блага других.

Я стал знаменит при жизни, потому что отыскал сокровище среди пустыни, но истина в том, что есть иное сокровище, гораздо большее первого, и его я нашел на закате дней после долгих усердных трудов. Я нашел путь к нему, спрятанный на страницах Библии обезумевшего священника. Я всегда подозревал, что книга приведет меня к богатству, но ко времени, когда я отыскал путь к нему и понял его смысл, стало уже слишком поздно. Потому я решил унести секрет с собой в могилу. Быть может, его отыщут другие – либо ему суждено остаться потерянным навеки.

Мы служим Господу и друг другу различным образом. Господу известно о совершенном мною. Надеюсь, Он поймет. Хотя у меня и нет надежды на Его прощение.

Несчастный Элдридж умер до того, как я смог принести ему воду. Но я постарался, чтобы сержант Лионс заплясал на веревке за свои преступления. Я посвящаю свои мемуары бедному Элдриджу и его трагически погибшей семье. А еще великому сокровищу, оставшемуся в пустыне, ожидающему того, кто отыщет и завладеет им.

Во имя святого Отца нашего.

Аминь.

ДК

52

Следуя указанию GPS-навигатора, Малкэй свернул с шоссе на проселок и притормозил, чтобы не слишком уж разбрасывать грязь и не повредить покрышки. В послании Тио содержалась карта, координаты и время, когда следовало прибыть. Малкэй глянул на экран: уже скоро.

Впереди сквозь высокую траву виднелся амбар – единственная постройка на мили вокруг. Малкэй проверил координаты: должно быть, оно самое. Стены из вертикально закрепленных грубых досок, крутая жестяная крыша, выкрашенная красной охрой, чтобы защитить от непогоды. Такой же амбар Малкэй недавно покинул. По пути он вел внутренний диалог, обвиняя, споря, кляня, пытаясь себя оправдать.


«Старик наверняка и так бы скоро умер».


    «Но твой отец тоже старый. Хотел бы ты для него такой смерти?»


«Но я, по крайней мере, быстро сделал дело».


    «Не уверен, что он умер благодарным тебе».


«Я бы мог убить девушку, но не убил».


    «Не думаю, что она тоже очень благодарна тебе».


«А какой у меня был выбор?»


    «Ты мог просто уйти».


«Папу тогда бы разрезали на мелкие клочья. А я бы на всю жизнь оказался в бегах».


    «А то, что сейчас, – лучше?»


«Да, если все сработает, точно лучше».


    «Ну да, давай, убеждай себя в этом».


«И буду. А теперь заткнись!»


Подъехав, Малкэй сбросил скорость, медленно объехал амбар, высматривая стоявшие рядом машины или хоть какие-нибудь признаки жизни. Машину поставил так, чтобы не заметили с дороги, опустил боковое стекло, заглушил мотор и прислушался. Вокруг шелестела высокая трава, в которой уже рождались первые звуки приближающегося вечера: стрекот кузнечиков, кваканье лягушек у недалекого, но скрытого от глаз пруда, верещание крапивников, отмечавших свою территорию пронзительными криками, похожими на звук электронного будильника. Высоко над головой процарапал небо, оставив белую полосу, реактивный самолет. Больше ничего не двигалось вокруг.

Малкэй выбрался из джипа, добавив к вечерним звукам хруст земли под ногами. В одной руке он держал «беретту», в другой – телефон. Его следовало проверить. Нет ли новых посланий от Тио?

Нет.

Малкэй отошел от джипа, изучая окрестности. Ближайшая возвышенность – холм с крутым склоном – в трех милях. Слишком далеко для снайпера. Если кто-то запланировал засаду, то наверняка спрятался в траве. Но здешние твари слишком уж оживленны. Наверняка вокруг никого нет.

Малкэй переключил внимание на сарай, подошел сзади, проверяя стены. Быть может, там щель или дыры от выпавших сучков, откуда подглядывают, куда просовывают ствол оружия? Но доски хоть и казались старыми, подпорченными временем и погодой, на деле были крепкими и плотными – ни единой трещины и щели. Обойдя строение, Малкэй присмотрелся к замку: толстый, из углеродистой стали, с цифровым кодом в шесть цифр. Петли и завесы тоже из закаленной стали – единственное указание на то, что внутри может оказаться ценность, несколько большая, чем фураж. Малкэй прижался ухом к теплым доскам двери, послушал несколько минут тишину внутри и направился к тенистой стороне амбара.

Ждать.

Снова проверил телефон. Прием хороший. Новых СМС не пришло. Подумалось: может, позвонить отцу? Но пока ничего нового. Сказать нечего. Если бы не бросил курить, самое время бы для затяжки-другой. Но теперь не осталось даже этого утешения.

А что, собственно, осталось?

Послышалось слабое жужжание, словно комариное, но с искусственным, электрическим оттенком, и Малкэй снова прижал ухо к теплым доскам. Шум доносился изнутри. Загудел телефон. Новая СМС. В ней – шесть цифр. Слишком мало для телефонного номера. Малкэй понял, что это, и пошел к двери сарая. Встал, отбрасывая тень на замок, набрал присланные цифры. Замок щелкнул и открылся. Малкэй снял его с проушин и распахнул дверь.

Сарай на три четверти заполняли тюка сена с проемами между ними шириной в погрузчик. Сам погрузчик стоял слева от двери. Между прутьями его вил и в кабине висела тонкая пелена паутины. Машину не использовали уже давно. Жужжание доносилось из глубины амбара, откуда-то из-за стены сена. Малкэй проверил предохранитель «беретты», подвигал затворную раму, чтобы не заело из-за загустевшего масла, и шагнул внутрь.

Там было жарче, чем снаружи, в воздухе густо висела сенная пыль. Малкэй двинулся по центральному коридору между тюками к источнику жужжания. Капли пота уже собирались на спине и сползали вниз по позвоночнику. В конце коридора Малкэй заглянул за угол и увидел просторную площадку, огороженную высокими стенами из тюков. На полу – лишь тонкий слой сена, выпавшего при погрузке. Малкэй шагнул на площадку, осматриваясь поверх пистолетной мушки.

Жужжание стихло.

Малкэй напрягся в тишине, ожидая треска выстрелов или буханья взрыва. Мгновенно развернулся, услышав металлический скрип. Кусок пола приподнялся. В проеме показалось лицо Тио. Он улыбнулся, увидев нацеленный пистолет. Малкэй сдвинул предохранитель на место, причем так, чтобы видел босс.

– Возьми это и помоги выбраться, – велел Тио, передавая фотографии дочерей в рамках.

Малкэй положил их и свой пистолет на тюк, затем вытащил из дыры Тио.

– Давайте остальное! – приказал Тио двоим, стоящим в шахте лифта.

Малкэй подхватывал передаваемые канистры, выволакивал наверх и укладывал на усыпанном сеном полу.

– Орел или решка? – спросил Тио за спиной.

– Что?

– Просто ответь.

– Решка, – ответил Малкэй, выволакивая очередную канистру.

Послышался тихий щелчок ногтя о монету, затем хлопок, словно пристукнули комара.

– Решка, – сообщил Тио.

Парень снизу передал мешок. По весу и по тому, как двигалось содержимое, можно было определить: там пистолеты.

Малкэй повернулся, чтобы уложить мешок рядом с канистрами, и увидел ствол своего же пистолета, глядящий в шахту. Ствол дважды дернулся. Глушитель сделал звук похожим на чихание. Толстый коротышка, стоящий внизу, упал на спину и ударился головой о стальную стену так, что по шахте покатилось глубокое звенящее эхо.

Второй из находившихся внизу, высокий парень, сделал движение рукой, словно желая сунуть ее за пазуху.

– Не надо, – посоветовал Тио.

Парень опустил руку.

– Вынь его медленно, большим и указательным пальцами и передай ему, – велел босс.

Высокий парень подчинился и передал оружие Малкэю. Тио кивком головы указал на толстяка.

– Если бы монета выпала орлом, это ты бы лежал сейчас в лифте. Как тебе расклад?

Высокий посмотрел на мертвеца, стеклянно глядевшего вверх. На лице было две небольшие дырочки: на левой щеке и над правым глазом, красным от полопавшихся сосудов. Кровь разливалась вокруг затылка, будто черное гало. Высокий отступил, чтобы не запятнать туфель.

– Мигуэль, наверное, Бог сохранил тебя с особой целью, – заметил Тио. – Наверное, он любит тебя. А сейчас мы посмотрим насколько. Возьми-ка последнюю канистру.

Мигуэль не двинулся. Малкэй чувствовал: сейчас случится скверное. Горше произошедшего только что.

– Ты возьмешь последнюю канистру, – предсказал Тио. – Ты сам же знаешь: в конце концов обязательно возьмешь. К чему ломаться? Экономь время.

Мигуэль смотрел то на пистолет, то на лицо Тио и не шевелился.

– Как там погода в Ла-Пасе? – спросил Тио. – Эти соленые морские бризы, наверное, чертовски полезны для больных старых суставов.

В Мигуэле словно что-то вспыхнуло, и Малкэй подумал, что парень сейчас выскочит из шахты и кинется рвать боссу глотку. Вместо этого высокий медленно нагнулся и поднял канистру.

– Хороший мальчик, – похвалил Тио. – Думаешь, твоя мама знает, насколько хороший у нее сын? Готов спорить: знает. Ты – зеница ее ока. Как думаешь, она знает, на кого ты работаешь и кто платит за ее милый домик, где так приятно жить после ухода на пенсию в тиши и покое, так далеко от приграничных городов и плохих людей в них? Думаешь, она знает, что ее добрый сын – один из этих плохих людей? Не надо отвечать. Не наше это дело судить. Пусть Бог определяет, кто хорош, а кто плох. Он спас тебя от пули, так что он, наверное, считает тебя крутым чуваком. Но давай-ка мы немножко поднимем ставки и посмотрим, насколько же Бог тебя любит. Сделаем так: ты возьмешь последнюю канистру бензина, половину выльешь на мертвого приятеля, а половину – на себя. Как тебе расклад?

Мигуэль застыл, словно кролик, пойманный светом фар, глядящий прямо в глаза смерти и неспособный уйти с дороги.

Малкэй поглядел на Тио. Лицо босса было странным: будто после наркотика, заставившего кожу сделаться дряблой, а глаза – стеклянно, по-акульи хищно заблестеть.

– Думаешь, Бог спасет тебя на этот раз? – спросил Тио и покачал головой. – Ох, парень, если бы я был Богом, твой страх меня бы сильно разозлил. Где вера, а? Где? Ладно, давай-ка поищем того, в кого ты веришь больше.

Он опустил руку с телефоном так, чтобы Мигуэль мог видеть адрес на экране. Ла-Пас, Баха-Калифорния. С губ Мигуэля сорвался стон.

– Знаешь этот адрес? – спросил Тио, двигая большим пальцем по экрану. – Забавный он. Посмотрим-ка, есть ли кто поблизости, нужно подъехать и сделать пару фото, чтобы я мог посмотреть на домик. А заодно ребята могли бы по дороге заехать на заправку, прикупить пару галлонов.

Керосин плеснул о стенки канистры. Мигуэль взялся отвинчивать пробку. С каждым оборотом дыхание делалось все тяжелее, словно каждое движение забирало отмеренный кусок жизни – а их оставалось так немного. Пробка слетела. Мигуэль перевернул канистру над трупом.

– Оставь для себя, – посоветовал Тио.

Мигуэль посмотрел на босса глазами, полными бессильной ненависти. Тио снова показал экран телефона с адресом матери. Мигуэль выпрямился, медленно вылил на себя остатки керосина и швырнул канистру на пол. Лязгающее эхо снова покатилось по шахте. Парень закрыл глаза и начал молиться.

– А-а, снова общаешься с Богом, – заметил Тио. – Следовало бы тебе уже решиться.

Малкэй пока так и не понял, что же именно происходит и чем все закончится. Это расправа с крысами? Стоило бы спросить, и прямо сейчас, но Малкэй находился в полной растерянности и не был уверен, разумно ли сейчас спрашивать хоть о чем-то.

– Убирайся отсюда, – велел Тио, и оба, Малкэй и Мигуэль, в недоумении поглядели на босса.

Тот указал на большую красную кнопку на платформе лифта.

– Нажимай на кнопку и проваливай. Беги к своей маме в Ла-Пас.

Мигуэль моргнул, затем нерешительно, словно ожидая пули или новой жестокой издевки, протянул руку и нажал кнопку. Электромоторы снова по-комариному зажужжали, платформа поехала вниз.

– Ты бы сделал что-нибудь вроде этого ради отца? – спросил Тио, садясь на корточки и отворачивая крышку канистры.

– Я это и делаю, – ответил Малкэй.

– Нет. Делать больно другим и себе – вещи разные. А уж свою жизнь предлагать за чью-то – совсем другое.

Тио собрал пучок сена, скрутил, сунул в горловину канистры, потом вытащил из кармана зажигалку.

– Готов?

Малкэй посмотрел на огромный «коктейль Молотова»:

– Готов для чего?

– Для финала, – ответил Тио.

Он поднес огонек зажигалки к соломенному фитилю, наклоняя канистру до тех пор, пока пламя не забило из нее ревущей струей, шагнул вперед и уронил пылающую канистру в шахту.

Малкэй секунду соображал, что же именно произошло. Рев пламени делался тише – канистра летела вниз. Затем грохнуло – и донесся отчаянный крик.

Малкэй подошел к самому краю шахты. В лицо толкнуло волной жара. Далеко внизу метался, колотил себя руками, тыкался в стены человекоподобный огненный комок – Мигуэль. Малкэй нацелил пистолет, взятый у парня, навел на середину тела и нажал спуск. Выстрел оглушительно загрохотал в тесноте шахты. Горящий человек упал лицом вниз. Малкэй выстрелил еще четырежды, пока упавший не перестал шевелиться.

– Рамон никогда бы не вылил бензин на себя, чтобы спасти меня, – заметил Тио, глядя вниз.

Малкэй вдруг ощутил тяжесть пистолета в руке. FN 5–7, «убийца полицейских». Пять пуль ушло – значит, еще пять в магазине. Можно застрелить Тио и сделать большое одолжение этому миру. И самому Тио, скорее всего, тоже. Но тогда папу убьют и выкинут куда-нибудь на свалку. И с этим придется жить до конца своих дней, а мучения и смерть, причиненные другим людям, окажутся напрасными.

– Машина стоит за сараем, – сказал Малкэй, протягивая пистолет рукоятью вперед.

Тио принял его и кивнул, словно Малкэй прошел испытание.

– Нужно убираться отсюда, – заключил босс, выходя наружу, подальше от зловония горелого мяса.

Малкэй напомнил себе, что осталось недолго.

Еще несколько часов – и все кончится.

53

Соломон двигался вместе с табуном до старой реки, потом спустился к ней и переправился к опаленному берегу. Соскользнул наземь, позволил Сириусу напиться, а сам набрал пригоршни пепла, смешал его с водой и глиной, размазал по бокам и крупу лошади. Теперь копы возьмутся за поиски по-настоящему. Ведь Соломон сбежал с места убийства. Нельзя возвращаться в город тем же путем, каким приехал: слишком близко к аэродрому, слишком заметно. И по выжженной пустыне тоже нельзя ехать – по крайней мере, на снежно-белой лошади. Соломон маскировал коня, используя метод, употребляемый уже тысячелетиями. И себя нужно загримировать так же, втирая пепел в белые волосы и кожу.

Смерть старины Такера изменила все. Она не укладывалась в сложившуюся стройную схему с Джеймсом и Холли Коронадо на одной стороне и властями города – на другой. Ведь Холли не могла убить старика. Труп был еще совсем свежим, а она сидела в полицейском участке. Да и вряд ли ей хватило бы силы нанести смертельный удар, пробивший грудину. Соломон представил тело и аккуратный разрез над сердцем. Что-то тут не складывалось. Кожа, срезанная полосами, и то, чем все закончилось. Насилие, да. Пытки, чтобы узнать нужное. Но затем – милостивый удар в сердце умелой сильной рукой. Соломон подумал о человеке, спокойно стоявшем с оружием тихой смерти в руках в кабинете Джеймса Коронадо. Профессионал смерти. Человек, уже побывавший в доме Холли. Возможно, он искал то же самое, что и Такер. А он, несомненно, искал некие вещи или документы, ставшие причиной гибели Джеймса. И что же рассказал Такер, перед тем как убийца нанес последний удар? Судя по неоконченному разорению дома Холли, Такер не нашел искомого. А значит, убийца вернется туда и подождет хозяйку. А может, и подточит нож, которым терзал Такера, для Холли. Чтобы получить нужные ответы.

Размазанная грязь уже почти высохла. Соломон оперся ногой о камень и взобрался на спину лошади. Подумал о Холли, связанной полосками кожи, содранной с ее же спины, и ударил пятками жеребца. Лошадь и всадник взлетели на крутой берег, погнали галопом по обгорелой земле. Громыхающие копыта вздымали клубы черного пепла. Хоть мужа и не удалось спасти, возможно, удастся уберечь от гибели жену. Надо предупредить ее, рассказать о случившемся. Соломон вспомнил, что, уходя из дому, Холли сунула в карман телефон. Надо узнать ее номер. И раздобыть телефон себе.

Город приближался. У места аварии виднелись суетящиеся люди в форме. От них лучше держаться подальше. Они слишком далеко, не заметят, но не стоит испытывать судьбу. Далеко объехав их, Соломон приблизился к городу.

На окраине, у пожарной машины, стояло несколько человек, кое-кто – в трауре, одетом на похороны. И это породило идею.

Рассказывая про смерть Джеймса, Морган непроизвольно посмотрел вверх. Соломон заметил и запомнил это и теперь проследил направление взгляда туда, где от вечернего солнца ложились на склоны гор длинные тени. Где-то на треть высоты от подножия стоял крест, сделанный из досок и выкрашенный белой краской. Заходящее солнце ярко высветило его.

Кладбище, где похоронен Джеймс Коронадо.

Соломон ткнул пятками в конские бока, понуждая скакать быстрее. На кладбищах обычно хранятся книги записей о том, кто похоронен, и контактные данные их родственников.

54

Когда зазвонил телефон, Кэссиди сидел в церкви на особой, выделенной для семьи Кэссиди, скамье.

Мэр отключил звук, но в тишине и пустоте церкви вибрация показалась громче звездно-полосатого марша Сузы. Однако, кроме мэра, в церкви не было никого, поэтому Кэссиди не взял трубку и жужжание в конце концов иссякло и стихло. Мэр пришел сюда побыть в покое, помолиться, подумать и не хотел слышать того, что мог принести телефон. Сейчас новости вряд ли хорошие.

Но аппарат унялся ненадолго. Под его жужжание мэр открыл глаза и посмотрел на кривой алтарный крест перед собой.

– Боже, помоги мне пережить этот день, – прошептал мэр и вытянул телефон из кармана. – Кэссиди слушает.

Его шепот показался криком.

– Это Морган. Такер мертв.

– Что? – проговорил мэр, выпрямляясь.

– Нам позвонила Элли. Сказала, на ранчо чужой. Когда мы добрались туда, Пити был уже мертв. Догадайся, кто уехал оттуда на твоей лошади?

– Пити умер? – пробормотал мэр, еще не в силах принять услышанное.

– Да, – тихо подтвердил коп. – Перед смертью его пытали.

У Кэссиди к горлу подкатил ком.

– Зачем?

– А ты как думаешь? Информации ради. А это значит, что, скорее всего, они придут и за нами.

Кэссиди обернулся и посмотрел на дверь церкви, проверяя, не вошел ли кто, хотя сам же замыкал ее изнутри. Войти никто не мог.

– Ты где? – спросил Морган.

– В церкви.

– Хорошо. Очень хорошо. Оставайся там. Там безопасно. И помолись хорошенько, раз ты уж там.

Кэссиди набычился, но промолчал.

– Послушай, я форсировал охоту на Соломона Крида. Мы теперь идем не за конокрадом, а за убийцей, но я пока сор за крыльцо не мету. Знают только мои люди. Ничего посторонним, ничего по рации.

– Почему?

– Потому что мы не хотим брать его живым. Живым он не нужен. Если мы впустим в это дело чужих, они станут его расспрашивать. А этого мы позволить не можем.

Кэссиди встал и пошел мимо искривленного креста к темной фреске за ним.

– А в чем смысл?

– Ты это про что? – не понял Морган.

Кэссиди остановился перед зеркалом и посмотрел на свое сумрачное отражение. Нарисованный дьявол – с одной стороны, нарисованный ангел – с другой.

– Предположим, что Соломон Крид и в самом деле виновен в крушении – и мы отдадим его Тио. Думаешь, этого хватит? Помнишь последнее СМС от него?

– Эль-Рей.

– Именно. Это значит, ставка сейчас – жизнь всего города.

Мэр тряхнул головой и пристально посмотрел на свое отражение, заставил себя глядеть на человека, в которого превратился.

– Нельзя допустить, чтобы люди пострадали от того, что мы сделали. Город – это главное. А город – это люди. Нужно защитить их, а не себя. Я заслуживаю всего, что мне уготовила судьба.

На мэра глядел нарисованный дьявол. И нарисованный ангел тоже.

– Звони всем, – приказал Кэссиди. – Наркополиции, ФБР – всем, кто хочет видеть Тио в тюрьме. Скажи им, будто раскрыл заговор по транспортировке наркотиков через наш аэродром и считаешь, что наркотрафик организовали мы с Такером. Если доживу, я поддержу твою версию. Тебе незачем тонуть с нами. Городу нужен кто-нибудь, способный присмотреть за ним после нас. Расскажи про крушение самолета, про то, кто летел на нем, и про то, что Папа Тио решил явиться сюда сам и собственноручно отомстить за сына. Тио может собрать армию, но ведь можем и мы. Мы должны сохранить город. Важно лишь это. Как бы то ни было, я сделаю ради этого все.

55

Соломон увидел проселок, прорезающий нижние, покрытые осыпями склоны гор Чинчука, и направил Сириуса к нему. В ту сторону указывал знак, простой кусок доски, вырезанный в виде стрелки с выжженным на ней крестом, – чтобы не сбились туристы. Но вряд ли сегодня, после пожара, можно встретить их тут, устало бредущих наверх, к старому кладбищу. Нормальный ход дел еще не скоро восстановится в городе.

Въехав на проселок, Соломон погнал коня рысью – чтобы не терять времени, но и не мучить животное. Оно еще понадобится потом. Солнце опустилось ниже, залило все теплой кровью сумерек. Внизу расстилался город. От высоких зданий протянулись долгие тени, а посреди всего пламенно сияла церковь – белая, будто крест-ориентир на кладбище наверху, будто сам Соломон.

Он добрался до развилки. Налево проселок уходил выше в горы. Справа стояли высокий крест и каменный дом. От дома в стороны шла изгородь из заостренных кверху прутьев. Дом был с большой верандой, с поилкой и коновязью, с мисками для собак, с картой окрестностей, указывающей тропы и достопримечательности, и табличкой с надписью: «Пожалуйста, никакого оружия. Местное кладбище переполнено». За дверным стеклом висела другая табличка: «Закрыто». Но большие железные ворота были распахнуты настежь.

Соломон подъехал к поилке, спрыгнул с лошади. Из-за дома доносился шорох – о землю скребла лопата. Соломон потянул воздух, инстинктивно пытаясь уловить запах, но ветер дул в другую сторону.

Осторожно и мягко ступая, Соломон взошел на крыльцо и заглянул в дверное окно. Сумрак. На полках – кладбищенская утварь и те же сувениры, какими изобиловали городские лавки. Мемуары Джека Кэссиди – стопкой у кассы. Может, тот, кто теперь работает на кладбище, открыл дверь и попросту забыл перевернуть табличку? Соломон подергал ручку. Заперто.

Шуршание продолжалось. Звякнуло – лопатой прихлопывали землю.

Наверное, могильщик заканчивает могилу Джеймса Коронадо. И возможно, расскажет о них. Даст телефон Холли. Ключ к офису с документами. Что-нибудь в этом роде.

Соломон беззвучно прошел по доскам и заглянул за край стены. Кладбище небольшое, могилы почти впритык. Из земли торчат обычные доски, на шелушащейся белой краске черным написаны имена. Большинству могил больше века. Единственное каменное надгробие – в самом центре, в скудной тени большого тополя, чьи корни, наверное, питались от могил. Под деревом стоял пикап, в его кузове – бочки с инструментом. Парень в зеленом комбинезоне работал за тополем, кидал камни на свежий земляной холмик и утрамбовывал его. Трудился напряженно, уперев взгляд в землю, не оборачиваясь. К этому парню Кэссиди направил Соломона во время пожара, этот парень снабдил кепкой, забытой в машине Моргана и почти уже закончившимся солнцезащитным кремом. Полезный человек.

Билли Уокер.

Соломон снова глянул на пикап. Если на кладбище и есть полезная информация, то, скорее всего, именно в офисе. Вместе с телефоном. Но мысли о том, как залезть внутрь, – всего лишь умственное упражнение, поскольку в кабине на месте водителя сидит очень большая собака. Ее огромная башка повернута к хозяину, язык свисает из пасти, полуоткрытое окно заляпано слюной.

«Американский бульдог, – услужливо подсказала память. – Сильный, верный, знаменит исключительной преданностью хозяину».

Соломон опять посмотрел на дверь. Можно разбить стекло, но парень услышит. Собака уж точно. Так, стекло с проволочной сеткой внутри, запросто разбить не получится. У здания, стоящего на отшибе, наверняка есть сигнализация. Причем связанная с местной полицией. Разобьешь – тут же явится патрульная машина. Скверно.

Соломон посмотрел на замки. Два, и оба основательные. Он представил личинки и языки, рычаги, пружины и упоры.

Удастся ли их взломать?

Наверное. Но как без инструментов? К тому же дверь на сигнализации. Нужен ключ или код. Их нет. Соломон снова заглянул за угол.

Билли Уокер заканчивал работу – укладывал в кучу последние камни на могиле Джеймса Коронадо. Парень вспотел. Между лопаток на комбинезоне – темный мокрый клин. Темная полоса на шапке. Не иначе Билли возится уже давно, прибирая и доделывая. Так давно, что, возможно, и не слышал о произошедшем на ранчо Такера. Так или иначе, нужно рискнуть.

Соломон беззвучно вернулся к Сириусу, пьющему воду, зачерпнул из поилки, плеснул на лицо и волосы, потер, смывая пепел, затем подхватил миску и наполнил водой.

Затем пошел по дорожке, хрустя гравием. Пес повернул голову в сторону гостя, прислушиваясь, затем единожды басовито и мощно гавкнул. Билли Уокер перестал работать, повернулся, опершись на лопату, присмотрелся, приложив руку к козырьку.

– Привет снова, – сказал Соломон, махая рукой и показывая миску. – Я подумал, вашей собаке хочется пить.

– Наверное, – ответил Билли, пожимая плечами.

Соломон подошел к машине, посмотрел на плотную груду клыков и мышц:

– Как его зовут?

– Отис.

– Не кусается?

– Нет. В особенности если дать ему еду или питье.

Соломон поставил миску в тени и открыл дверцу. Когда пес спрыгнул, пикап качнулся на рессорах. Незнакомца пес проигнорировал, направившись сразу к миске с водой, понюхал ее и принялся лакать.

– Тяжело в меховой шубе по такой погоде, – заметил Соломон, выходя из тени и направляясь к Биллу. – Это могила Джеймса Коронадо?

Билли обернулся и поглядел на аккуратную кучу камней так, словно увидел впервые:

– А вы его знали?

– Давно уже. О том, что случилось, услышал, когда проезжал поблизости, и решил завернуть. А потом пожар… Кстати, спасибо за бейсболку. Я ее оставил у шефа Моргана. Подумал, он вернет, а я не ожидал встретить вас снова. Морган привез меня к дому Холли, чтобы я мог выразить соболезнования вдове, но ее там не оказалось.

Соломон посмотрел на могилу:

– Вот и решил заглянуть сюда.

– Вы опоздали на похороны. – Билли бросил на брезент лопату вместе с граблями и парой рукавиц.

– Так уж вышло.

Завернув инструменты в брезент, Билли пошел с ними вверх по склону, к пикапу.

– Вы не могли бы подсказать, как мне связаться с вдовой? Стыдно побывать в городе и не зайти, не сказать хоть слово в утешение.

Билли забросил сверток в кузов.

– Ну а номера ее у вас нет?

– Увы. Я потерял телефон. Наверное, уронил где-то на линии во время пожара. И все номера с ним пропали. Такая досада!

Билли кивнул, затем заглянул в кабину и зашарил там. Соломон напрягся. Если парень знает, что случилось на ранчо Такера, то вытянет наружу не телефон, а дробовик.

– Я видел, что вы сделали там, на пожаре, – сказал Билли, вытаскивая из машинного зарядника мобильник. – Настояли, чтоб линию перенесли. Круто это было. Сумели же вы, да. Этот город вам обязан кое-чем, уж точно. Если хотите, можете позвонить миссис Коронадо с моего телефона.

Он передал трубку и вытащил из кармана на двери папку с приклеенной на обложке картой кладбища.

– Где-то здесь и номер ее…

56

Холли Коронадо сошла в прохладный глянцевый сумрак городского музея – обветренной каменной глыбы здания, занимавшего всю сторону главной городской площади напротив церкви. Изначально здание было «Медной биржей», где располагались конторы чиновников шахты, в лучшие времена занимавшихся добычей и продажей меди. Теперь здание стало частью мэрией, частью музеем, который занимал первые два этажа. Архив находился в подвале.

Холли застала Джейнис Викенс выходящей из-за стеклянной двери с надписью: «Администрация архива».

– Миссис Коронадо, мне так жаль. Примите мои соболезнования, – сказала Джейнис.

– Спасибо, – через силу произнесла Холли и заставила себя улыбнуться. – Я хотела бы проверить кое-что.

Джейнис уже вставила ключ в замок.

– Я собиралась закрываться. Рабочий день окончен.

– Очень вас прошу. Это займет всего ничего. – Холли протянула коричневый талон. – Я нашла это в личных вещах Джима. Хочу взять за него заказ.

Джейнис Викенс была метрономом в женском обличье. Она жила в доме, где все было завернуто в пластик ради безукоризненной чистоты и порядка. Точность для нее была превыше всего, даже друзей, и Холли отчетливо ощутила, какое смятение родила ее просьба.

– Пожалуйста, ради Джима!

Даже упакованное в пластик сердце Джейнис не могло устоять перед молодой вдовой, умоляющей именем мужа.

– Раз всего ничего, давайте, – произнесла Джейнис, открывая дверь.

Следом за Викенс Холли вошла в помещение, отделанное дубовыми панелями, с полом из паркетной доски, со стойкой по пояс – будто в старой сберкассе или приемной старомодного отеля. Джейнис взяла талон, проверила его номер по записи от руки в гроссбухе, затем скрылась за дверью, ведущей в главный архив.

В ожидании Холли мерила шагами комнату. Глянула время на телефоне и нахмурилась, когда тот зазвонил. Незнакомый номер. Холли выждала несколько гудков, решая, поднять трубку или отправить звонок на голосовую почту. В конце концов все же решилась:

– Да?

– Это Соломон.

– Привет. – Холли отошла от стойки.

– Где вы?

– В архиве Кэссиди.

– Где это?

– В городе. Напротив церкви.

– Что произошло в полиции?

– Ничего. Подержали меня в комнате для допросов, затем отпустили.

– Так… Вам нужно быстро уходить оттуда.

– Почему?

– Потому что Питер Такер мертв.

– Что? Как?

– Это не важно, – сказал Соломон. – Послушайте, не возвращайтесь домой. Не разговаривайте с полицией. Не разговаривайте ни с кем. Думаю, вы в опасности. Вам нужно как можно скорее уехать из города. И пусть никто не знает, куда вы направляетесь.

Холли показалось, что потолок опускается и давит, сжимаются вокруг стены.

– Где вы?

– На кладбище.

– Я бы хотела с вами встретиться.

– Не здесь.

Повисло молчание, и Холли повернулась к двери в архив. Послышался звук шагов. Джейнис возвращалась.

– Это место, где умер ваш муж… его легко отыскать?

Холли в точности знала, где он умер, но ехать туда не хотела. Не сейчас. Возможно, никогда.

– Да, конечно. Около трех миль на восток от города по Чинчука-роуд. Это шоссе, которое поднимается в горы. Там рядом с дорогой камень с похожим на орла указателем на старую тропу, по которой ехали фургоны переселенцев.

Подошла Джейнис с конвертом в руках. Холли улыбнулась. Джейнис передала конверт и перевернула гроссбух, чтобы Холли могла расписаться.

– Я приеду туда так скоро, как только смогу, – пообещал Соломон. – Будьте осторожны.

Холли поставила подпись, чувствуя себя глядящей на мир сквозь телескоп не со стороны окуляра, а со стороны объектива:

– Я постараюсь.

Телефон щелкнул. Холли поглядела на Джейнис, рассматривающую гостью с неподдельной тревогой:

– Дорогая, с вами все в порядке?

– Спасибо, все хорошо. – Холли положила ручку на гроссбух и попятилась к двери, пытаясь вспомнить, что именно наговорила и что могла расслышать Джейнис.

Ведь Соломон предупреждал ни с кем не разговаривать. Боже, что же она наделала?!

– Спасибо за это. – Холли махнула конвертом. – Я очень благодарна, что потратили на меня время.

Она повернулась и заспешила прочь, чересчур громко стуча каблуками по отполированному каменному полу.

57

Соломон нажал на отбой и посмотрел на могилу перед собой.

Во время разговора он отошел от Билли Уокера, чтобы тот не подслушал. Брел по кладбищу и оказался перед самым большим надгробием. Как и особняк в центре города, надгробие выделялось роскошью и размером и было построено для того же человека. Вырезанные в камне слова гласили:

Преподобный Джек Кэссиди.

Первопроходец. Мечтатель. Филантроп.

Основатель и первый горожанин города Искупление.

25 декабря 1841 года – 24 декабря 1927 года

Надгробие из белого камня, как и церковь. Привезенного издалека. Наверху и сбоку отметины, змеистые следы в тех местах, где камень растрескался и был залеплен цементом не вполне подходящего цвета и состава.

– Что здесь случилось? – спросил Соломон, ведя рукой по трещинам, ощущая острые каменные края.

Билли не ответил. Соломон уловил движение в воздухе.

Повернулся и увидел глядящий на него черный зрачок дробовика. Третий раз за день.

– Держи руки так, чтобы я мог их видеть, – приказал Билли.

В руке, поддерживающей ложе ружья, он держал второй телефон. Соломон понял, что произошло.

– Я не убивал Пита Такера, – сказал он, поднимая руки.

– Не двигаться!

– Ты в меня не выстрелишь.

– Хочешь проверить? Тогда попробуй подойди.

– Билли, ты когда-нибудь убивал людей? – спросил Соломон, сделав еще один шаг. – Когда-нибудь глядел в лицо, наблюдая, как из него уходит жизнь? Ты точно хочешь, чтобы на твоей совести появился такой грех? Кстати, спасибо за телефон.

Соломон швырнул телефон Билли, и тот инстинктивно проводил его глазами. Рефлекс диктовал подхватить, не позволить разбиться.

Соломон использовал заминку: прыгнул, схватил ружье за ствол, отвел, сильно дернул, заставив и человека, и оружие податься вперед. Палец Билли надавил на спуск, грохнуло, картечь понеслась, раздирая широкие сердцевидные листья тополя. А Соломон в том же движении развернулся и ткнул локтем, целясь, однако, не в переносицу, а в лоб. Сильный удар по носу может загнуть обломки кости в мозг и убить человека.

Но откуда это известно? Как тело выучилось движениям, нужным, чтобы разоружить наставившего дробовик человека? Откуда он знает, какие удары могут убить, а какие нет?

Локоть врезался в голову. Та мотнулась назад. Соломон снова дернул за дробовик – и вырвал его из рук Билли, истошно завопившего:

– Отис! Отис, фас!!!

Соломон продолжал поворачиваться, используя момент рывка. Снова накатила жаркая волна необоримой ярости. Он ткнул другим локтем сбоку в голову Биллу, испытав в момент удара яркую радость. Парень обмяк, осел наземь, закатив глаза, Соломон упал рядом на колени, рука подхватила с земли камень, будто превратившись в живое воплощение вырвавшегося наружу гнева. Гнев давил, распирал грудь. Рука сама схватила камень, занесла над головой.

«Бей! – приказал голос внутри. – Ударь по голове! Вышиби мозги! Тебе станет легче. И узнаешь, кто ты на самом деле».

Соломон представлял камень, расколотый череп, кровь так ярко, словно уже совершил убийство. Камень обрушился вниз – и шлепнулся оземь рядом с головой Билли Уокера. Соломон и сам не вполне понял, что заставило руку свернуть с подсказанного гневом пути. Чем бы это ни было, оно сохранило человеку жизнь. Соломон отошел, чтобы очередной приступ ярости не заставил снова подхватить камень.

Соломон вспотел и тяжело дышал, но не от усилий схватки, а от кипящей внутри злобы. Справа рыкнули – там, у миски с водой, уложив большую голову на передние лапы, засыпал бульдог. Он вздрогнул, изо всех сил стараясь двинуться с места, рыкнул снова, отчаянно пытаясь гавкнуть, – и сдался, закрыл глаза. Уснул.

Медленно и глубоко вдохнув, Соломон закрыл глаза, потом выдохнул и принялся за работу.

Он отыскал в пикапе нож, веревку, а в кузове – пачку черных пластиковых хомутов, упакованных в коробку. Ими он стянул запястья и лодыжки Билли, перетащил его к стволу дерева и крепко привязал, употребив для того большую часть веревки. Оставшийся кусок в двенадцать футов Соломон обрезал, сунул нож за пояс, отыскал ящик с бутылками воды в кузове пикапа, вытащил две; одну выпил сразу, аккуратно свинтил крышку со второй и высыпал туда четверть оставшегося «Амбиена». Лекарство было из спальни Холли. Четверть его пошла в миску с водой для пса. Хватило, к счастью, только усыпить, а не убить. Бульдог звучно похрапывал. Значит, с дозой получилось без ошибки. Соломон потряс бутылку, чтобы растворить снотворное, и оставил ее рядом с обмякшим Биллом. Очнувшись, тот захочет пить, сможет дотянуться и свинтить крышку – и тут же снова провалится в забытье. Потом настала очередь ружья. Разрядить, патроны закинуть подальше, чтобы трудно было отыскать.

Завидев Соломона на крыльце, жеребец оторвал морду от поилки, но тут же вернулся к питью. Его наездник глянул вниз, на дорогу, затем вверх, на уходящую в горы тропу, подошел к прикрепленной на двери карте.

Ага, вот кладбище, а если проследить за дорогами, то найдешь ведущую на восток, в горы Чинчука. Дорога петляла и вилась, словно длинная тонкая змея, следуя рельефу. Соломон посмотрел за город, на высящиеся там горы, тем временем проворно и умело работая с веревкой, сгибая и закрепляя, завязывая узлы и прикидывая, как можно добраться до той дороги, не спускаясь в город. Уходившая в горы тропа шла в правильном направлении, но вскоре сворачивала. Нужно ехать напрямик. Без седла и нормальной уздечки это непросто.

Затянув последний узел, Соломон подошел к жеребцу.

– Сириус, нам пора, – сообщил наездник, накидывая самодельную уздечку на голову коня. – У нас вечерняя прогулка.

Он закрепил уздечку на жеребце, вскочил на него, сделал несколько кругов, испытывая самоделку. Неплохо. Можно ехать выпрямившись и управлять, дергая за поводья. В горах это важно. Никому не поможешь, лежа в расщелине со сломанной рукой. А в особенности не поможешь Холли.

А может, он и явился сюда ради нее, а не ее мужа? Соломон ощущал ответственность за Холли. Потому и забрал снотворное. Ей нельзя умирать. Он знал: если женщина погибнет, непонятным, но определенным образом миссия Соломона Крида будет провалена.

Он отъехал от дома к началу тропы, посмотрел на выжженную пустыню, простирающуюся на северо-запад. Солнце уже опустилось низко, превратившись в пылающий круг раскаленной меди. Соломон подумал о сарае на ранчо и окровавленном теле у стены, а также о человеке с пистолетом в доме Холли. Кто подослал убийцу? Чего еще ожидать от пославших его?

Выехав на тропу, Соломон пустился рысью: лучше проехать побольше, пока не совсем поздно и дорога легка. Его тень бежала впереди, указывала дорогу, темная и длинная среди обрывов и скал.

58

Малкэй глядел на ложившуюся под колеса полосу утрамбованной земли. В зеркале заднего вида дымящийся сарай делался все меньше. К одежде и рукам пристал запах бензина. Сцена с казнью и сожжением встревожила Малкэя. Он всегда считал Тио здравомыслящим человеком. Жестоким, но разумным. А в произошедшем только что смысла не было. Никакого. Если отнять разум, у Тио остается одна жестокость. А это не внушает уверенности. В особенности принимая во внимание ситуацию с отцом.

– Что они сделали? – спросил Малкэй.

– Кто?

– Свечи в человеческом обличье, которые мы оставили в сарае.

– Я им не доверял. И достали они меня выше крыши. Но тебе-то я могу доверять?

– Конечно можете. Что я еще могу ответить?

Тио расхохотался, хлопнул себя по колену:

– Нравится мне это в тебе. Ну никакой чепухи. В твоей ситуации ты должен без мыла в задницу лезть, а ты все в открытую. Мне б побольше людей вроде тебя вместо всех этих фальшивых головорезов.

Джип подскочил на кромке асфальта, выезжая с проселка на шоссе. Машина устремилась на восток, и ее длинная тень разлеглась впереди.

– Скажи-ка мне, – произнес Тио, будто спрашивая совета, – отчего ты так верен отцу?

– Он – моя семья.

– Ошибаешься, – произнес Тио, медленно качая головой. – Он твоя родня не в большей мере, чем я.

Малкэй стиснул баранку. Он никогда и никому не рассказывал о своем детстве, частью из стыда, частью из верности отцу. Хотя, конечно, имея возможности Тио, раскопать нужное нетрудно. Очевидно, Тио раскопал.

– Значит, твоя мама была танцовщицей? Шлюхой? – спросил Тио, внимательно вглядываясь в Малкэя, словно впитывая его растерянность и злость.

– Наверное, вам известно больше, чем мне, – ответил Малкэй, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. – Я ее почти не знал.

– Наверняка. Сколько тебе было, когда она удрала? Семь?

– Шесть.

– Шесть лет, и она вдруг уходит и бросает тебя с неудачником, которого трахала всего-то пару месяцев. Что за сука способна на такое?

Если б это сказал кто-то другой – вообще любой человек в мире, кроме Тио, – Малкэй достал бы свою «беретту» и вышиб бы ублюдку мозги.

– Ты выяснил, что с ней случилось потом? – продолжил Тио, с удовольствием тыча в больное, пробуя на прочность.

Малкэй покачал головой. Когда он был копом, возможностей хватало. Ведь он знал имя, описание, место, где ее видели в последний раз, доступ ко всем базам данных по пропавшим без вести людям. Но по большому счету, он просто не хотел знать. Не хотел вникать в детали. Он знал достаточно, чтобы предполагать естественный скверный финал. Не стоило труда узнавать, каким сортом скверны и несчастья закончилась ее жизнь.

– А почему бы тебе не погадать? – спросил Тио, словно хотел поиграть в «воров и сыщиков».

Малкэй сосредоточился на дыхании, словно готовящийся к выстрелу снайпер. Сердце заколотилось в груди, под волосами засвербело от пота. Тио знает. Это слышно по голосу. Тио и в самом деле знает. И сейчас расскажет.

– А ты как думаешь? – не унимался Тио. – Передозировка? Или ее забил до смерти какой-нибудь никчемный ублюдок? Или она вспорола себе вены в каком-нибудь вонючем дешевом мотеле, не в силах вытерпеть еще один день своей дерьмовой жизни? Наверняка ты об этом задумывался.

– Едва ли.

– Чушь. Уверен, ты думал об этом все свое детство. Почему же тебя бросила мама? Почему не вернулась за тобой?

– Нет, – отрезал Малкэй, пытаясь оборвать разговор. – Не думал.

– У-у, какой ты бесчувственный. А я думал, ты хороший мальчик, раз так на рожон лезешь ради своего старикана, хотя он вовсе и не твой старикан. А теперь оказывается, что тебе наплевать на собственную маму. Совсем бесчувственный. Ты меня разочаровываешь.

Малкэй пожал плечами. Сперва он надеялся, что Тио оставит тему. Но теперь понял: не оставит. Слишком уж Тио нравилось знать то, чего не знает собеседник, и говорить то, что тот не желает слышать. А знал Тио много.

– Я тебе вот что предлагаю, – сказал Тио, вытаскивая из кармана телефон. – Погадай, что с ней случилось. Если попадешь близко, я позвоню ребятам и прикажу освободить твоего старика прямо сейчас. Что скажешь?

– А если я не захочу гадать?

– Тогда я прикажу сломать ему что-нибудь – палец или руку – и включу динамик, чтобы мы оба слышали крики и стоны. Как тебе такое?

Малкэй не ответил. Он дрожал и отчаянно пытался это скрыть.

– Да брось! Нам же надо как-то убить время. Пустынные шоссе скучны до смерти. Видишь вон тот камень впереди? – Тио указал на большой красный валун у края дороги. – Когда проедем, ты должен объявить догадку. Я поставлю лимит времени, и ты не смей тормозить, чтобы растянуть его. Если будешь хитрить, прикажу отрезать ухо, а догадку объявлять все равно придется.

Малкэй глянул на спидометр. Машина шла равномерно на пятидесяти милях в час. До валуна, торчащего над пустыней, словно надгробие, где-то с милю. Минуты езды. От силы две.

Он многие годы не думал о матери. Вытеснил ее из памяти, словно детский испуг. Когда воспоминания еще были свежи, папа часто говорил о маме: мол, просто уехала на время, в гости к родне или вроде того, и вернется со дня на день. Когда получалось что-нибудь забавное и веселое, папа обязательно замечал, что нужно запомнить и потом рассказать маме. Она долго оставалась в жизни Малкэя, хотя и удрала из нее. Он и в самом деле думал, что мама вернется и заживет с ними и они будут все вместе, как того хотел папа и хотел сам Малкэй.

А потом, когда ему исполнилось то ли восемь, то ли девять, папа привел мальчика в ресторан, и там за столиком сидела женщина, не похожая на маму. Папа уселся рядом, взял женщину за руку и сообщил: «Это Кэтлин, она хочет жить с нами и быть нам семьей. Что ты думаешь насчет этого?»

Ну, он ничего в особенности не думал, но ему купили чизбургер, шоколадный коктейль и мороженое; папа смеялся изо всех сил над шутками Кэтлин, и Малкэй подумал, что если папа с ней счастлив, то пусть, все к лучшему.

Кэтлин была хорошей женщиной, но не сложилось. Папа быстро перестал смеяться над ее шутками, а она злилась на то, что он постоянно разъезжал и проводил слишком много времени на ипподромах и за покерными столами. А поскольку папа почти всегда был далеко, Малкэй сидел дома один с Кэтлин; и хотя она никогда не ругалась, по ней было заметно: большой любви к пасынку она не питает.

– Наверняка он очень любит тебя, раз оставил при себе, – сказала она однажды, за неделю с небольшим до того, как уйти навсегда. – Меня уж он точно так не любит.

За последующие годы было несколько таких Кэтлин, благонамеренных женщин, думавших, что смогут превратить отца из бродячей совы в домашнюю пташку. Все Кэтлин отправились вслед за первой. Но пока они были с папой, тот не говорил о маме. В конце концов его тетка сказала Малкэю: «Знаешь, твоя мама никогда за тобой не вернется».

Тетка сказала это вечером, когда отец еще где-то разъезжал, а Малкэй сидел в школьной форме на кухне и ел разогретые в микроволновке макароны с сыром.

– У таких женщин нет времени на детей, – сообщила тетка. – Дети – это плохо для бизнеса. Она повозилась с твоим папой, задурила голову, потом смылась и бросила тебя, как пару надоевших туфель. Надо отдать ей должное: она выбрала доброго человека, чтобы оставить ребенка. Но больше ничего хорошего о ней не скажешь. Забудь о ней. Она о тебе уже забыла – если, конечно, не сдохла в какой-нибудь канаве.

– Вот уже и валун, – предупредил Тио. – Придумал ответ?

У таких женщин…

Однажды в комнате отца Малкэй отыскал ее фото, спрятанное под своей школьной фотографией в рамке. Отец держал ее на тумбочке у кровати. Это была реклама шоу в ночном баре: тонкая как тростинка рыжая красавица, одетая для танго. Вся – ноги и длинные волосы. «Жаркая сальса с жаркой Блэйз!» – гласила реклама. Лицо виднелось в профиль, но Малкэй узнал свои черты. Мятая реклама. Похоже, ее унесли в кармане пиджака. Но когда однажды Малкэй снова полез за свое фото, рекламы не обнаружил. Возможно, одна из Кэтлин нашла картинку и заставила отца от нее избавиться. Или он выкинул ее сам.

С тех пор в памяти Малкэя мама навсегда осталась юной и прекрасной, даже после того, как он стал полицейским и увидел, как быстро улица разрушает подобных женщин: превращает в изношенных старух, малюющих на дряблой коже карикатуры на себя в молодости, цепляющих клиентов на улицах, продающихся по борделям. Финал – тело в глухом закоулке, на свалке или в заброшенном авто, избитое, распухшее, выброшенное, как мешок мусора.

Малкэй работал в отделе нравов и видел, как живут дети этих женщин: одичавшие, с мертвыми равнодушными глазами, воняющие мочой, кишащие вшами и блохами, оставленные перед телевизором с программой мультфильмов, пока мамочки отрабатывали свое в спальне или вообще за подвешенным к потолку одеялом вместо перегородки. От подобной жизни его спас отец. И оттого Малкэй многим ему обязан.

Валун стал огромным, красной тенью промелькнул за окном. Гул мотора эхом отразился от его бока.

– Она умерла, – сказал Малкэй.

– Слишком мало, – заметил Тио, качая головой. – Давай точнее, если хочешь выиграть приз. Как, по-твоему, она умерла?

– Передоз.

– Окончательный ответ?

– Да.

– Умерла от передозировки. М-да. Неправильно.

Тио мазнул пальцем по экрану смартфона и принялся читать:

– Маделайн Мери Келли, родившаяся третьего апреля тысяча девятьсот пятьдесят второго года, также известная как Блэйз, Скарлетт, Красная Шапочка, Мери Кеннеди…

Тио снова мазнул пальцем и показал экран. Малкэю захотелось вышибить телефон из руки мерзавца, закричать, заткнуть уши – только бы не слышать того, что Тио вот-вот расскажет.

– …теперь известная как Мэри Шварц, живущая в Сауфлейке, Техас, с мужем Гарри Шварцем и двумя милыми сыновьями-подростками.

Малкэю словно залезли в грудь, выдрали легкие, бросили наземь и наступили на них, так что стало невозможно вдохнуть. В ушах звенело. Он посмотрел на телефон, стараясь сосредоточиться на фото. На нем – двое неуклюжих толстоватых ребят, стоящих по обе стороны типичной пары из провинциального буржуазного клуба: лысеющего мужчины с брюшком, распирающим розовую рубашку-поло, и его выкроенной по модному шаблону жены. Она чуть выше его, распрямленные рыжие волосы с косметическим блеском, лицо подтянутое, ботоксное, рот наполнен дорогущими, сияющими белизной произведениями зубоврачебного мастерства.

– Смотри на дорогу, – предупредил Тио.

Тяжело дышащий Малкэй схватился за баранку, выдернул джип с обочины, с самого края асфальта, вернул на полосу.

– И как оно тебе? – продолжал дразнить Тио, все еще показывающий экран с фотографией. – Она удрала, оставив тебя с незнакомцем, потом сыграла наверх. Похоже, умно сделала, а? Кинула плод случайного залета коммивояжеру, чтобы подцепить Мистера Сельский Клуб. Как думаешь, на чем он ездит? На «лексусе»? Или на «линкольн-таун-каре» со всеми свистелками? А у супруги, наверное, свой «мерседес», маленький, двухдверный, и стоит он в гараже большем, чем квартира твоего старика.

Тио сделал паузу, чтобы до Малкэя лучше дошло следующее:

– Миссис Мама работает на большую туристическую фирму, сидит где-то в бухгалтерии. По мне, скучнейшее дерьмо, но наверняка работка чистенькая и спокойная. Да, сколько твой старик задолжал мне к тому времени, когда ты взялся платить по его счетам?

Малкэй сглотнул. Во рту пересохло:

– Слегка к северу от трехсот тысяч.

– Три сотни гран, – подтвердил Тио, кивая. – Готов спорить, наш сельский джентльмен столько зарабатывает за год. А может, и больше со всеми бонусами, страховками на зубы и прочим дерьмом. Да уж, твоя мамочка умно поступила, покинув тебя и неудачника, которого ты зовешь папой. Она разглядела шанс – и им воспользовалась. Можно только восхищаться такой хваткой.

– Наверное, да, – согласился Малкэй.

Впереди показались строения – похоже, мотель с заправкой, и Малкэй сосредоточился на них, чтобы снова не съехать с шоссе. Все, что он знал о себе, за считаные минуты перевернулось с ног на голову. Он всегда считал, что жизнь его матери была трагичной и страшной и потому она не вернулась, не забрала покинутого сына. Или вообще умерла. Кто мог подумать, что ее удержал стыд не за нынешнюю жизнь, а за оставленную позади.

Здания виделись уже отчетливее: знак «Тексако» на большом бетонном навесе, перекрывавшем шесть заправочных мест.

– Вы не против остановиться здесь на пару минут? – спросил Малкэй. – Мне нужно в туалет.

– Почему нет? – ответил Тио, глядя, прищурившись, в окно на старомодную станцию, оснащенную новыми колонками. – Заодно и бензином запасемся. И канистрами для него.

59

Теперь нервно расхаживал Морган.

В сарае Такера находились коронер с Донни Макги и парой экспертов из «Кинг коммюнити хоспитал», которые обследовали место преступления. В окрестностях Искупления нечасто случались убийства, так что медики получали плату за работу экспертами, почти никогда ими не бывая. Но уж сегодня им довелось отработать на славу.

Морган отошел к открытым воротам кораля, чтобы никто не подслушал разговор.

– Ты слышал про взрыв в горах Сьерра-Мадре? – Шеф полиции приложил один телефон к уху, второй держал в руке. – Это значит – он уже едет к нам. Прямо сейчас.

Он поднял руку со вторым телефоном, посмотрел на его экран, откинув голову назад и сощурившись.

– У меня еще доклад от пограничников… – Зрение Моргана с возрастом ухудшалось, но он отказывался носить очки. – Они нашли горящий сарай, а под ним – туннель с трупами. Прямо на границе, в полутора часах езды отсюда. – Он замолчал, слушая голос в трубке. – Ладно, понял. Я попросил, чтобы сюда прислали команду SWAT и еще кое-кого с оружием. Они тоже едут.

Зазвонил второй телефон, воспроизводя звук старого наборного аппарата. Морган, снова сощурившись, посмотрел на номер.

– Я буду готов. Ты обо мне не беспокойся. Мы тут все устроили.

Шеф полиции отключился, позвонил по другому телефону, перестав хмуриться:

– Дорогая, ты уже заканчиваешь работу?

Он глянул на часы, потом перевел взгляд на сарай – не слышит ли кто? Сохранить в тайне романтическое увлечение в городе, подобном Искуплению, практически невозможно. Но Морган и Джейнис Викенс справлялись уже три месяца.

– Только что закрыла, – ответила она.

Началось это по чистой необходимости: следовало подружиться с архивисткой, чтобы отслеживать, что именно берет Джим Коронадо из архива. Необходимость переросла в большее. Джейнис совсем не походила характером на Моргана, но как-то сложилось. Теперь шеф не мог представить жизни без домашних обедов и теплой женщины в постели. Жизнь – хорошая штука. И обещает сделаться еще лучше. Главное – пережить сегодняшнюю ночь.

– Послушай, милая. Сегодня меня не жди. Не могу рассказать, в чем дело, но тебе лучше пораньше уйти домой и лечь спать. И хорошенько запри дверь.

– Запереть дверь?! Ты никогда такого раньше не говорил!

– Тут у нас кое-что происходит. Но не бойся, у меня все о’кей.

– А я не боюсь, – сказала Джейнис, и Морган представил, как она улыбается. – Что-то связанное с Джеймсом Коронадо?

– С чего ты взяла? – спросил Морган, повернувшись спиной к сараю.

– Холли Коронадо только что заходила ко мне в офис. У нее была квитанция на то, что Джим заказал, но так и не забрал. Она… в общем, не знаю, как-то она выглядела не в себе. Пока ждала в офисе, ей кто-то позвонил, и она стала уж совсем не своя.

– Ты услышала имя того, с кем она разговаривала?

– Нет.

Морган посмотрел на сарай. Медики выкатили тело на коляске и направились к «скорой помощи». У дома в кресле-качалке сидела Элли. Кто-то стоял рядом, держал ее за руку и говорил, хотя она, кажется, не обращала внимания, просто качалась, держа дробовик на коленях, уставив слепые глаза в багровеющее небо.

– Думаю, она собирается с кем-то встретиться, – сообщила Джейнис, снова приковав внимание шефа к телефону. – Не могу представить с кем. Но она показалась мне взбудораженной.

Морган отступил, позволяя пройти рабочему с ранчо. Тот тащил за собой в поводу двух пойманных коней, возвращал в кораль. Шефу не пришлось долго гадать, на встречу с кем могла поехать Холли.

– Учитывая то, что ей пришлось пережить, я очень беспокоюсь за нее, – сказала Джейнис.

– Не беспокойся, – посоветовал Морган, направляясь к патрульной машине, припаркованной рядом со «скорой». – Я о ней позабочусь. А ты иди домой. И не забудь хорошо запереть дверь.

60

Холли прошла долгий путь до дома пешком, избегая главной улицы и оживленных кварталов. Не хотелось, чтобы ее видели знакомые. Рассказанное Соломоном сильно укрепило это нехотение.

Смерть Пити Такера глубоко потрясла Холли. Она думала о нем как о враге, считала, что и он виноват в смерти Джима, но известие о гибели Такера подействовало с неожиданной силой. Оно не прибавило радости, не принесло удовлетворения от мести, но оставило лишь тоску и опустошенность, словно в этом городе смерть сделалась унылой бессмысленной повседневностью. Несколькими часами раньше Холли было бы наплевать. Она похоронила мужа и шла домой сквозь дождь с одной мыслью: отключить все и вся, повернуться спиной ко всему и забыться. А теперь старалась держаться подальше от чужих глаз, опасаясь за свою жизнь, которую недавно так обыденно и равнодушно решила окончить.

Настроение поменял Соломон – человек, сотканный из противоречий: знающий столь многое обо всем, кроме себя самого, но, несмотря на это, упрямо настаивающий, что пришел спасти ее мужа, словно граница между жизнью и смертью для него ничто. Холли устыдилась, видя его убежденность, решимость отыскать правду. Он зажег в ней искру жизни, которую Холли уже посчитала погасшей.

Она дошла до своего перекрестка и осторожно заглянула за угол, ожидая увидеть большой черный джип. Ничего. Холли прошла по задней улочке, соединявшейся с проездом у дома выше по склону. Возможные наблюдатели наверняка ожидают увидеть ее поднимающейся от главной улицы, а не спускающейся с холма.

Холли приблизилась к дому, держась тенистой стороны, напряженно всматриваясь, проверяя, нет ли признаков чужака. Соломон сказал не возвращаться, но Холли решила, что кража машины привлечет больше внимания, чем выезд на своей. Да к тому же трудно угнать, если не имеешь понятия, как это делается. И одолжить машину не у кого. Разве можно доверять кому-то из местных? Взять свою показалось Холли лучшей идеей. Правда, это было раньше. Сейчас идея представлялась, мягко говоря, сомнительной.

Перейдя дорогу примерно в сорока ярдах от своего жилища, Холли завернула во двор пустовавшего соседнего особняка, скользнула в проход между ним и гаражом, вышла в сад, такой же, как и у нее, ухоженный, но открытый пустыне. Холли пересекла его, перешагнула через низкую изгородь, отмечавшую границу владения, и, прячась за деревьями и высокой травой, прокралась к своей задней двери. Ключи от машины лежали в кармане. Осталось добраться до нее и выехать.

Так странно красться в свое же обиталище между клумбами цветов, которые Холли всегда связывала с безмятежностью, отдыхом и покоем. А теперь здесь только страх и опасность. Холли присела на корточки за той же купой муленбергии, за какой прятался Соломон, и стала наблюдать. Все кажется тихим и пустым. Но не факт, что так на самом деле.

Подождав немного, Холли, пригнувшись, направилась к воротам, соединявшим гараж с домом. Машина стояла за ними – неделю не заводившаяся, со старым аккумулятором, иногда не справлявшимся со стартером. Опять показалось, что взять свою машину – совсем плохая идея. Но уже слишком поздно что-то менять. Холли вытащила из кармана ключи, крепко сжала, выставив зазубренный край, словно крохотный нож.

Петли ворот заскрипели. В любой другой день она бы даже и не заметила, но сегодня скрип почудился самым громким в мире. Вот и красная «тойота» в потеках от недавнего дождя. Холли подошла к водительской дверце, сжавшись от страха, не спуская глаз с дома. Дверца брякнула. Ужасно громко. Холли скользнула за руль, трясущимися руками, не попадая и звякая, принялась совать ключ в замок зажигания. Не получилось. Наклонилась посмотреть и лишь тогда вставила.

«Пожалуйста, заведись», – попросила она про себя, ставя передачу на нейтралку.

Машина была старая, и ее ручной тормоз тоже, потому Холли всегда оставляла «тойоту» на передаче, чтобы та не покатилась вниз.

«Пожалуйста, заведись», – попросила Холли снова, поворачивая ключ.

Мотор лениво рыкнул. И не завелся.

В стекло постучали. Сердце Холли чуть не выпрыгнуло из груди. Кто это?

– Маргарет, – скорее выдохнула с облегчением, чем сказала Холли.

Она опустила стекло и посмотрела на дом.

– С тобой все в порядке? – спросила соседка. – Я видела, как тебя увозили в полицейской машине.

– Маргарет, со мной все хорошо, спасибо.

Та наклонилась и произнесла вполголоса:

– Я слыхала, кто-то стрелял в шефа Моргана.

– Надо же! – проговорила Холли и снова повернула ключ.

Мотор зарычал, закашлялся, но ожил. Старая «тойота» – куча мусора. Но надежного мусора.

– Ну ладно, раз ты в порядке, – сказала Маргарет, отступая. – Но если что, ты дай знать. Что угодно – только позови.

Холли улыбнулась и подняла обороты: пусть старушка прогреется; и оглянулась – нет ли машин?

– Спасибо, Маргарет, вы очень добры.

61

Малкэй стоял у серой раковины, когда-то бывшей белой, и плескал водой себе в лицо. На кране значилось «холодная», но вода грелась в трубах весь день и стала теплее крови. Малкэй открутил кран и подождал, но она не стала холоднее.

Он глянул в зеркало. В тесном грязном туалете воняло мочой. Громоздкий кондиционер не охлаждал, а всего лишь гонял туда-сюда духоту. Зеркало было маленькое, прямоугольное, в синей пластиковой рамке со звездчатым узором трещин в углу – наверное, следом падения на бетонный пол. Оттого же, по-видимому, раскололось и само зеркало: через его середину косо бежала неровная, с острыми выступами линия раскола, и верхняя половина лица казалась странно смещенной по отношению к нижней. Зеркало висело на засаленной веревочке, зацепленной за гвоздь, который торчал в щербине, очень напоминавшей след от пули.

Малкэй запустил пятерню в волосы, присмотрелся к расколотому отражению. Так заметны мамины черты! Похожие глаза: миндалевидные, внешние уголки чуть опущены, отчего мама казалась обиженной и надувшейся, а Малкэй – постоянно опечаленным. И цвета те же: бледная веснушчатая кожа, каштановые волосы. Полное соответствие с ирландским именем, которое дал папа. Может, отец тоже видел в мальчишке черты матери и оттого часто злился? А на самом деле злился совсем не на него. Малкэй вытянул из кармана телефон, проверил время и позвонил отцу.

Пока устанавливалась связь, Малкэй чуть приоткрыл дверь. Тио склонился над пятигаллонной, только что купленной – этикетка еще висела на ручке – канистрой, одной рукой придерживая заправочный пистолет, вторую уперев в бедро. Небо за ним пылало, словно раскаленный уголь. Босс не заметил, что за ним подглядывают, слишком уж его занимали ноги женщины у соседней колонки. Женщина стояла, прислонившись к «харлею», пока ее приятель наполнял бак. Для посторонних Тио выглядел всего лишь мексиканским фермером, покупающим бензин для своего электрогенератора.

Наконец трубку сняли. Малкэй притворил дверь.

– Буэно.

– Пожалуйста, позвольте мне поговорить с отцом.

В трубке вздохнули, потом зашуршало, наконец голос отца спросил:

– Микки, что за черт?

Малкэю стиснуло глотку.

– Пап, ты в порядке?

– Бывало и лучше.

Папа казался усталым, старым и напуганным. Малкэй сглотнул, прокашлялся:

– С тобой нормально обращаются?

– Более или менее. Больше не бьют, если ты это имел в виду.

– Пап, тебя больше не станут бить. Скоро тебя выпустят. Ты только потерпи немного, только и всего.

– Немного – это сколько?

– На самом деле немного. Уже скоро им позвонят и тебя отпустят. Ты немедленно двигай подальше. Не домой, и вообще не туда, где тебя знают. Поселись в каком-нибудь мотеле, еду заказывай в номер, посмотри несколько дней телевизор. Сиди, пока я не позвоню тебе. Договорились?

– Хорошо. Только у меня с монетой неладно.

– Я уж постараюсь, чтобы это поправилось. Но ты сделай, как я говорю.

– Микки, что это за чертовщина? Что ты натворил?

Малкэй закрыл глаза. Интересно, стал бы отец таким, если бы не повстречал маму? Понес бы по жизни столько обиды и горя, играл бы так отчаянно? Кто знает! Да и не важно это. Отец попал в передрягу. Дело сына – его вытащить. Это главное. Остальное – мелочи.

– Слушай, пап…

– Что?

– Знаешь, я очень благодарен за все, что ты для меня сделал.

– Ну конечно. Но ты, собственно, о чем?

– Пап, я тебя люблю.

– Что?

– Да так, ничего.

– И зачем ты это говоришь?

– На всякий случай.

– На какой?

– На такой, если забуду сказать потом.

Малкэй снова прокашлялся и отер рукой мокрые щеки.

– Пожалуйста, передай трубку Гомесу. И запомни то, что я сказал.

– Конечно, Майки.

Пауза. Затем отец произнес тихо, чтобы никто больше не слышал:

– Сын, я тоже люблю тебя.

Малкэй снова поглядел на свое расколотое отражение и опять вытер рукой мокрую – но уже не от мытья – щеку.

– Си? – проговорил скучающий голос.

Наверное, Гомесу было не впервой сидеть, приставив пистолет к голове чьего-то родственника. Нудная работа.

– Спасибо, что присмотрели за моим отцом, – сказал Малкэй. – Я очень благодарен. Вам скоро позвонят. А когда позвонят, пожалуйста, дайте моему отцу немного денег. Несколько сотен хватит. Я посчитаю это большим личным одолжением и приложу все усилия, чтобы вы получили втрое больше.

– Что за хрень ты несешь?

– Пожалуйста, дождитесь звонка, – попросил Малкэй. – Вы поймете, когда вам позвонят. И пожалуйста, отдайте моему отцу мобильный телефон. Отец не причинит вам хлопот. Я уверяю. Дождитесь звонка.

Малкэй отключился прежде, чем Гомес смог ответить. Холодный скучающий незнакомец, способный убить отца не моргнув глазом. Малкэй снова поглядел на расколотое отражение. На оригинал смотрели глаза матери, но плакали они по отцу. Вряд ли мать хоть когда заплакала, вспоминая папу. Еще вопрос, заплакала ли она хоть раз, вспоминая брошенного сына.

Малкэй открыл почтовый ящик, нашел письмо, полученное месяц назад, когда после долгих колебаний согласился на предложение, сулящее свободу и жизнь. В письме был номер. Малкэй набрал его. В трубке послышался знакомый голос.

– Мы в часе езды, – произнес Малкэй, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Меня можно отследить по этому номеру. Я оставляю телефон включенным.

– Хорошо. Будем ждать.

– Еще одно.

– Что?

– Мой отец. Есть хоть какая-то возможность его отпустить? Он старый. Если он еще посидит с приставленным к голове пистолетом, стресс точно убьет старика.

– Я позвоню.

– Спасибо. Я сказал парням, которые его держат, дать ему несколько сотен баксов. Могли б вы напомнить им про это?

– Ты хочешь, чтобы я заодно заказал ему обед и шлюху? – спросили в трубке.

– Я отдаю вам ключи от целого королевства. Что в сравнении с ним несколько сотен?

– Ладно, скажу. Но ты уж постарайся уложиться в час.

– Мы будем в срок.

В трубке щелкнуло. Телефон умолк. Малкэй сунул его в карман и опять посмотрел в зеркало, вытер глаза рукавом. Нельзя показывать Тио, что плакал. Тио наслаждался чужой болью и замешательством. А Малкэй не хотел давать ему повод для радости.

Час.

Малкэй вдохнул неприятно сырой, пахнущий мочой воздух и шумно выдохнул.

Еще целый час.

62

Морган поставил машину на главной улице за вывеской отеля. Отсюда хорошо просматривался перекресток с Гоатер-уэй, улицей, на которой жила Холли Коронадо. Улицу назвали в честь торговки мулами Сьюзан Гоатер, одной из первых горожанок.

Вскоре появилась красная «тойота». Она свернула на главную улицу и направилась за город. Когда машина проезжала мимо, Морган пригнулся, а потом наблюдал в зеркало заднего обзора, как она удаляется. Когда исчез риск быть замеченным, шеф полиции развернулся и пустился в погоню.

Морган ехал на взятой у коронера «форд-кроун-виктории», одном из самых непримечательных из когда-либо производившихся автомобилей. Он гораздо менее заметен, чем патрульная машина. Все же стоит держать дистанцию. Судя по рассказу Джейнис, Холли настороже. Не следует давать ей повод для подозрений. Пусть делает, что задумала, – и приведет к Соломону Криду.

Соломон оставался проблемой. Ее надо решать. Морган прогнал еще несколько поисков, связался с приятелем в больнице, чтобы тот проверил по медицинской базе данных. Но Соломона не оказалось и в ней. Если он получил медицинское образование в США, записей о том почему-то не осталось. Шеф даже попытался отыскать базу данных по альбиносам, но обнаружил только страничку в «Фейсбуке», выглядящую скорее как сайт группы борцов за права. Морган просмотрел несколько фото. Соломон совсем не походил на тамошних альбиносов. У тех была розовая кожа, розовые глаза. Уроды. А у Соломона кожа чисто-белая, а глаза – светло-серые. Надо отдать должное, выглядит он исключительно. Небось с женщинами вообще никаких проблем. Черт его дери, бабы на него наверняка – как осы на мед. Начитались всякого дерьма про вампиров. А может, Соломон и есть вампир?

Впереди засветились тормозные огни «тойоты»; машина замедлилась перед светофором, свернула. Морган тоже притормозил. Уже понятно, куда направляется Холли. Выслеживать не требуется. Эта дорога ведет только на кладбище. Других туда нет.

Морган свернул, заехал на обочину и встал, не глуша мотор, чтобы проверить телефоны. Ничего. Расстегнул кобуру, вытащил пистолет, подвигал кожух, вытащил магазин, загнал обратно. Стрелял он из этого пистолета только в тире. Даже не пробовал упражняться по банкам в пустыне. Конечно, это не значило, что шеф полиции был вовсе неопытен. Но Соломон теперь – беглец от правосудия, а значит может учинить что-нибудь отчаянное и глупое. А если учинит, Морган его уложит. Тут сомнений нет. Слишком многое сейчас на кону, чтобы испортить все из-за осечки.

Он потянулся, чувствуя злой зуд под бинтами, взял телефон и набрал полицейскую линию.

– Шеф, привет!

Вот ведь никак не привыкнет к позывным.

– Эй, Роллинс, ты хоть когда отдыхаешь?

– Никогда. Что прикажете?

Морган отдал приказ, затем откинулся на спинку сиденья и подумал о Джейнис Викенс и о том, как здорово и легко было бы жить с ней, если бы она не цеплялась и не зудела постоянно, как все бабы.

Спустя четыре минуты после звонка подъехала патрульная машина. Морган опустил боковое стекло и увидел за рулем Донни Макги, а рядом Томми Миллера с дробовиком.

– Парни, за мной, – включая передачу, приказал Морган. – И приготовьтесь, у нас вероятное сопротивление аресту.

Он тронулся и погнал на поворот к горной дороге. Шины, хрустя, разбрасывали гравий, а Морган давил на газ, пока не увидел красную «тойоту», припаркованную у входа на кладбище. Шеф остановился перед ней, Донни – сзади, чтобы «тойота» не смогла выехать.

Томми, в бронежилете поверх рубашки, выскочил первым, побежал, опустив ствол ружья к земле, Донни не отставал. Когда они миновали моргановский «форд», шеф полиции вылез из машины и пошел следом.

Впереди закричали, послышался визг. Морган вытащил пистолет и ускорил шаг, миновал ворота и увидел припаркованный в тени тополя пикап, привязанного к дереву Билли Уокера с лежавшим рядом с ним псом Отисом, а также Маргарет Бендер. Напуганная и растерянная, она стояла между Донни и Томми, подняв руки, и визгливо причитала:

– Да я уже нашла его таким, я пыталась его отвязать!

Морган, начинавший понимать, что именно произошло, шагнул вперед:

– Где Холли Коронадо?

– Шеф Морган, у меня проблемы, да? – в ужасе выкрикнула Маргарет.

– Нет, у вас нет никаких проблем. Но объясните, отчего вы в машине Холли Коронадо.

– Она попросила мой пикап. Сказала, хочет избавиться от вещей. Ну, вещей Джима. Их много. Захотела собрать да отвезти в церковь, пусть раздают.

– Миссис Бендер, это не объясняет, отчего вы за рулем ее машины и зачем приехали сюда.

– Холли сказала, мол, оставила здесь бумажник, но не может себя заставить вернуться на кладбище. Ну и я, конечно, заверила, что буду очень рада помочь. Она отдала мне ключи от своей машины. Мол, если я не против съездить на ее машине, пока она на моей, – выпалила Маргарет и, указав на Билли с собакой, добавила: – Они уже были так, когда я приехала. Я их и пальцем не трогала.

Морган посмотрел на Билли. Донни стоял подле него на коленях, проверяя.

– Живой, – сообщил коп. – И собака тоже.

Повернувшись снова к Маргарет, Морган обнаружил, что та глазеет на его бинты. Он стиснул кулаки. Стало больно.

Чертова баба снова сделала из него дурака!

VIII

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мертвая… И небеса над ней…

Перси Биши Шелли. Озимандия[3]

Из личного дневника

преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

Я пишу эти слова в день двадцать третьего декабря в год Господа нашего одна тысяча девятьсот двадцать седьмой. Через два дня настанет день моего рождения. Мне исполнится восемьдесят шесть – если, конечно, сподоблюсь дожить. Честно говоря, у меня нет такого намерения. Я не смогу вытерпеть хор доброжелателей и панегирики, которые лишь терзают и мертвят меня. Я не заслуживаю их. Я устал от жизни и уверен: она тоже устала от меня. Мы с ней подобны давно женатой паре, переставшей любить друг друга и исчерпавшей темы для разговоров. Могу сказать им лишь одно, но не могу отважиться. Это знание отравит их жизни так же, как отравило мою. Потому я поступлю как трус: поверю отравленное бумаге. Прежде чем покинуть эту жизнь и ответить за нее в следующей, я должен поведать тайну, носимую мною с тех пор, как я отыскал сокровище, столь изменившее и очертившее мое бытие. Для этого я должен восстановить некоторые упущения моего фундаментального мемуара и дорисовать портрет истинного меня и моих дел.

Повествование о моих странствиях верно до того момента, как я оставил за спиной Элдриджа, умирающего от жажды под мескитовым деревом. Я и в самом деле помолился Господу о том, чтобы благополучно вернуться в форт Хуачука и призвать к ответу сержанта Лионса. Но я молился и о другом. Из стыда я в мемуаре не упомянул, о чем именно, поскольку более всего я молился о себе, о спасении моей ничтожной жизни. Я умолял Господа не позволить мне умереть здесь одному, среди мертвых незнакомцев. Я просил показать, чего Он хочет от меня, чтобы я исполнил и удостоился спасения. И когда я не получил ответа на мольбы – я отринул Бога. Я схватил Библию, которую нес столько времени, и в гневе отбросил прочь, называя Господа жестоким бессильным ненавистником. Он привел меня сюда лишь затем, чтобы обречь на смерть и забвение. А пока я выл и бесновался, терзаемый жалостью к себе, сквозь рощу пронесся ветер, заворошил страницы Библии, но открыл ее не на Книге Исхода, как я написал в мемуаре, а на Книге Бытия. Священник отметил часть текста и там. И когда я прочел его, то увидел в нем новый смысл. Я молил Бога спасти мою жизнь, показать, чего Он хочет от меня, и вот он, ответ:

И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил

там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына

своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров.

И простер Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть

сына своего[4].

Я поглядел на Элдриджа. Он был уже так близок к смерти, что я понял: если я не отдам ему несколько оставшихся у меня глотков воды – он умрет. Какая разница, если я использую способ быстрее?

Без тени сомнения я встал и, подойдя к груде выброшенных мною вещей, взял большую лохань для мытья золота. Затем вернулся к Элдриджу, подхватил его под руки и потащил из тени туда, где стоял прислоненный к дереву бледный Христос на кресте. Я вытащил из-за пояса нож и, не позволяя себе ни минуты промедления и сомнений, перерезал Элдриджу горло перед импровизированным алтарем.

Элдридж был слишком слаб, чтобы сопротивляться. А может, он уже приготовился к смерти и желал ее. Он лежал совсем неподвижно, пока влага его существа толчками истекала из шеи в лохань. А когда умер, а лохань наполнилась его кровью, я привел мула и позволил твари пить. Несчастное животное так измучилось от жажды, так изголодалось, что пило без малейших колебаний, словно чистую свежую родниковую воду.

И, прости меня Боже, из лохани пил я.

Невозможно передать ощущение настоящей жажды тому, кто никогда ее не испытывал. Это демон, терзающий тело и душу до тех пор, пока не завладевает мыслями целиком. Человек готов пить что угодно, лишь бы избавиться от него. Воистину, что угодно. Я слыхал об изгнанниках, о моряках, обезумевших от соленой воды. Они пили, хотя и знали о неизбежном безумии. Жажда была сильнее разума. И я упивался теплой кровью, молясь Богу и предлагая Ему кровавое жертвоприношение, как пророки древности, выкупая одной жизнью многие, и я просил Господа даровать силы моему животному, чтобы оно смогло увезти меня и спасти мою ничтожную плоть. Я подумал о католическом причастии, о том, как верующие этой церкви пьют кровь Христову, и, закрыв глаза, представил, что пью кровь Спасителя, как и они. И в самом деле, Элдридж оказался моим спасителем, ибо если бы я не погасил огонь его существа, то, несомненно, сгинул бы.

Потом я сидел напротив него в тени моей странной часовни. Бледный Христос с одной стороны, я – с другой, а подле меня – открытая Библия. А когда я в сумерках тронулся в путь, я действительно увидел свет на юге и пошел за ним до места, где из земли, пузырясь, исходили воды и сокровища. Но не только. Я увидел намного более того, о чем написал в мемуаре.

Я поехал к свету, а тьма сомкнулась вокруг меня, и от светлого столпа на холмистую местность легли резкие тени. А я словно шел по замершему морю к одинокому маяку. Его луч упирался прямо в меня и следовал за мной, куда бы я ни свернул.

Была уже ночь. Луч сиял ярче звезд. Я не мог смотреть на него. Приходилось опускать голову, закрывая глаза полями шляпы, и следовать за светлой полосой на земле. Временами я поднимал глаза, взглянуть, насколько приблизился, но не мог определить. Спустя три с лишним часа езды, когда я уже усомнился в своем здравомыслии, мул внезапно остановился, и я наконец увидел, откуда – а вернее, из чего – исходит сияние.

Увиденное сперва показалось мне прорезанной в самом естестве ночи дверью, ведущей в ослепительный, залитый солнцем мир. Но когда мои глаза немного привыкли, я понял: это не дверь, а длинное узкое зеркало, установленное на низкой подставке. Оно казалось настолько неуместным посреди безлюдной дикой пустыни, что сам факт его находки показался удивительнее, нежели льющийся из зеркала свет. В центре зеркала, на месте моего отражения, виднелось темное пятно. Я отпустил поводья и шагнул к зеркалу, сдвинувшись чуть в сторону, так что темное пятно моего отражения переместилось тоже вместе с яркой отраженной местностью за ним. Похоже, за зеркальной гладью была та же самая пустыня, холмистая равнина и далекие горы за ней, но время года казалось другим: больше зелени, пятна ярких цветов – красного, фиолетового, желтого. Цвели кусты, трава и кактусы. А в пустыне по мою сторону зеркала цвела только смерть. По другую сторону отличалось и небо: клубились, цепляясь за дальние пики, серые, напитанные дождем грозовые облака, и потому, наверное, от зеркала исходил сильный запах креозотовых кустов, мешаясь со свежим ароматом цветов. Где-то в зазеркалье шел дождь.

Я медленно обошел вокруг зеркала, словно изумленный зритель на представлении фокусника, приглашенный на сцену, чтобы убедиться: позади волшебного шкафа ничего нет. И увидел совершенно простое, обыкновенное зеркало в деревянной раме без резьбы и прочих украшений.

Я вернулся к отражающей поверхности и обнаружил: за ней – иная часть пустыни. Горы исчезли, до горизонта расстилалась прерия. В зазеркалье было так жарко, что воздух у земли дрожал и мутился, и местность виделась, будто сквозь взбаламученную воду. А впереди возвышался громадный валун. Подъезжая, я видел его близнеца. Но валун в зеркале все же отличался. Он был аккуратно расколот надвое, и из щели, клокоча, бил источник. Вода сверкала под солнцем, разливаясь кристальным озерцом вокруг разбитой скалы.

Охнув, я помимо воли шагнул вперед, забыв, что передо мной всего лишь отражение, – и сильно ударился о холодное стекло. Отшатнулся и упал на землю. Затем посмотрел на зеркало и охнул снова. Хоть я лежал, мое отражение осталось стоять, и я осознал с ужасом и удивлением: человек в зеркале – не я.

63

Соломон осторожно выбирал путь на местности, норовившей уползти, убежать либо выпасть из-под ног. Нижние склоны состояли из скрепленного землей щебня – из того, что родилось от выветривания и унеслось вместе с дождевыми потоками с верхних склонов. Здесь росли кусты и трава. Их цепкие, устойчивые к засухе, далеко раскинувшиеся корни скрепляли поверхность. Но конские копыта сразу же показывали, насколько хрупкой она была. Впереди Соломон никаких следов не видел, а любому, вздумавшему направиться по следам Сириуса, потребовалась бы удвоенная осторожность, чтобы не соскользнуть далеко вниз вместе с потревоженным тонким слоем почвы. Однако Соломон все равно постоянно оглядывался, проверяя, нет ли погони. Он пообещал Холли встречу на месте смерти ее мужа и не хотел, чтобы обещанию помешала небрежность.

Он успел достичь дороги ко времени, когда солнце поравнялось с вершинами гор, и поехал параллельно ей, пересекая лощины и распухшие от дождя ручьи. Дорога постоянно карабкалась вверх, из склонов все чаще торчали массивные обломки скал, местами образуя настоящий каменный лес. Спустя десять минут Соломон увидел на краю дороги белый камень с плоской гранью, на которой было высечено изображение орла над словами: «Тропа переселенцев». Соломон спустился к указателю, остановился подле него и проверил дорогу впереди. Через сто ярдов она сворачивала и скрывалась за отвесной красной скалой. От указателя открывалась широкая панорама долины с высоким, сильно рассеченным горным хребтом вдалеке, чьи очертания показались знакомыми. Соломон поехал к скале, прислушиваясь – не доносится ли шум моторов, – и заметил на повороте размазанные по асфальту масляные пятна.

Там Соломон спешился, увел коня с дороги и привязал у мескитового куста, а сам стал рассматривать окрестности.

Полотно было в отличном состоянии: ни выбоин, ни вмятин, оставленных упавшими сверху камнями. Внезапно увидев такой камень в свете фар, водитель может инстинктивно дернуть руль. Отсутствовало и ограждение на краю дороги. Вряд ли кто-то считал этот участок опасным. Но именно здесь Джим Коронадо упал в пропасть и умер.

Соломон выпрямился. Снизу подъезжала машина. Ее мотор натужно пыхтел. Но она была еще далеко внизу. Соломон снова переключил внимание на дорогу. Вышел на середину, читая историю произошедшего здесь: изгибающийся резиновый след тормозящих колес, щерящийся оголенным камнем край обрыва. Здесь упало что-то тяжелое, обвалив землю с краю. По сторонам она осталась нетронутой. Кучки острых камешков и мусор указывали место, где упавшее волокли обратно. У вдавленных отметин в землю впиталось масло, показывая, где стояла лебедка, вытащившая машину из пропасти. Соломон подошел к самой кромке и заглянул вниз, позволяя глазам привыкнуть к глубокой тени. Дно ущелья густо заросло креозотовыми кустами, агавой, широко раскинувшей корону острых колючих листьев, сбившимися в плотные рощицы кустами додонеи, пустившими корни в богатую питательными веществами грязь, скопившуюся внизу. Отчетливо виднелся след упавшей машины – пятно раздавленных кустов. Вблизи росла и пара кактусов-сагуаро, настолько высоких, что их ребристые верхушки виднелись с дороги. Третий, расплющенный и поломанный падающей машиной, лежал на боку.

Звук приближающегося автомобиля усилился. Мотор натужно гудел. Соломон обернулся и увидел выбирающийся из-за поворота мини-фургон, за рулем которого сидела Холли. Соломон помахал рукой, лицо Холли посветлело. Она остановилась рядом, заглушила мотор и вышла наружу.

Свет тускнел, дневных тварей уже сменили ночные, которые начали свой разноголосый хор. Холли подошла к Соломону, посмотрела вниз, в ущелье. Он увидел все ее глазами: раздавленный кактус, расплющенные кусты, взрытая земля и поцарапанные камни там, где машину тянули наверх. Следы насилия.

– Странно, – проговорила Холли, – ведь я не хотела сюда ехать. Думала, окажется больно и гадко. Но я здесь – и не чувствую вообще ничего.

– Кто первым рассказал вам об аварии?

– Мэр Кэссиди.

– Не Морган?

– Нет, – подтвердила Холли. – Думаю, мэр случайно прослышал и захотел сообщить сам. Тогда он и сказал, что Джима похоронят на старом кладбище, словно это важно. Да какая разница, где хоронить того, кому следовало бы еще жить да жить?

– Мэр не рассказывал о деталях случившегося здесь?

– Только то, что Джим, по всей видимости, потерял управление, съехал с дороги и умер, повредив себе голову.

– Мэр не рассказывал о характере этих повреждений?

– Нет, но вы можете посмотреть сами. – Холли вытащила из кармана конверт. – Вы спрашивали меня об отчете коронера, вот я и добыла копию.

– Очень разумно, – похвалил Соломон, улыбаясь и раскрывая конверт.

Отчет Соломон прочитал, жадно впитывая детали, а из памяти хлынул поток технических подробностей.

– Интересно, – пробормотал Соломон, снова глядя в ущелье и сопоставляя увиденное с только что прочитанным.

Он нахмурился, склонил голову набок, изучая показанные в отчете повреждения и представляя, что могло их вызвать.

– Что такое?

– В отчете сказано, что ваш муж умер от церебральной эдемы, вызванной обширной травмой правой височной кости. Она находится вот здесь. – Соломон постучал пальцем по месту чуть выше и впереди правого уха. – Но при авариях такие травмы редки. Обычно люди ударяются лбом о стекло либо о рулевое колесо. Конечно, машина Джима могла соскользнуть боком, и тогда Джим, возможно, ударился виском, упав на дно ущелья, но где тогда следы шин? Боковое скольжение оставило бы много резины на дороге, и ехать надо было бы с немалой скоростью, чтобы так основательно проломить череп, как описано в отчете. Но когда машина покинула шоссе, она ехала не больше пятнадцати миль в час.

– Откуда вы знаете?

Соломон указал на разбитый кактус:

– Посмотрите на этот сагуаро. Видите, куда пришелся удар? В середину. Верхушка почти нетронута, лишь вмятины и расколы там, где она ударилась оземь. Идущая на большой скорости машина снесла бы верхушку и ударилась бы в склон где-то там.

Он указал на нетронутые кусты полыни на другой стороне ущелья.

– Посмотрите на корни, – продолжал Соломон, указывая на полушарие узловатых переплетенных жил, вывороченных из земли. – Кактус рос всего в шести-семи футах от края. Если машина угодила в его середину, значит она едва двигалась, падая с шоссе… Я спущусь, посмотрю поближе.

Он последовал за едва заметными следами, оставленными чьими-то ботинками, спустился по склону, соскользнул к самому дну. На склоне остались глубокие борозды от колес там, где машину тащили наверх. Ломаные ветки и кусты указывали, где застряла машина. Соломон ткнул носком ботинка в землю. Такая мягкая и рыхлая почва. Не то что слежавшийся, пропекшийся грунт пустыни. Кусты мягкие, да и сагуаро смягчил бы падение.

Медленно. Мягкая посадка.

– Холли! – крикнул находившийся наполовину в ночной тени, наполовину под светом садящегося солнца Соломон. – Ваш муж умер не здесь! Во всяком случае, не от аварии. Тут все настолько мягкое, что он мог с таким же успехом приземлиться на воздушный мешок. Я поднимаюсь.

К тому времени как он поднялся, Холли уже вскипела от ярости и глядела вниз, стиснув зубы:

– Лучше бы я выпалила по Моргану картечью, а не солью!

– Есть способы посчитаться лучшие, чем выстрел из дробовика, – заметил Соломон, улыбаясь.

– Да уж вряд ли.

Он подошел к лошади, отвязал и вывел на дорогу.

– Вы задумывались над тем, что делал здесь ваш муж в ночь убийства?

Холли посмотрела на пустую дорогу, затем на темнеющую долину.

– Да не очень. Он любил иногда просто прогуляться. Развеяться. Одни удят рыбу, другие охотятся, третьи идут в боулинг. Джим любил ездить. Думаю, той ночью он оказался здесь случайно.

Холли перевела глаза на далекий горный кряж. Соломон проследил за ее взглядом.

– Вряд ли. Уверен, была причина. Что там дальше по дороге?

– В миле с лишним – смотровая площадка, откуда видно всю долину; затем дорога, перевалы, а за ними – Дуглас.

– А как насчет лагеря?

– Вообще-то, был один, – ответила Холли, хмурясь. – Но он непостоянный, там нет удобств и вообще ничего.

– Его легко найти?

– На дороге должен быть указатель.

Соломон вскочил на коня.

– А вот и смысл поездки вашего мужа. Он был в лагере, – сказал Соломон, стукнув пятками конские бока. – Давайте поспешим. Сумерки сгущаются. Я встречусь с вами там.

64

Когда первый бронированный фургон выкатился на площадь, мэр Кэссиди сидел в своем офисе и глядел на закат.

Узнав о смерти Питера Такера, мэр понял, что может не пережить ближайшей ночи. И потому мир предстал в ином свете. Происходящее приобрело особенное значение – ведь это могло совершаться в последний раз. Последняя чашка кофе. Последний закат. В последний раз вечерний свет гаснет на склонах гор, просачивается, играя красками, сквозь листья жакаранды.

Фургон остановился у церкви, задние дверцы распахнулись, и наружу выскочили люди в мундирах той же сине-черной раскраски, что и машина. Все были вооружены, в касках с приборами ночного видения. На некоторых – боевые шлемы, отчего солдаты сделались похожими на роботов. С переднего сиденья вылез высокий мужчина и посмотрел на здание церкви.

– Слава богу, – пробормотал Кэссиди, поднимаясь с кресла и глядя на экран телефона.

Новых СМС не было. Где же, черт возьми, Морган?

Он сбежал по ступенькам и заспешил по газону к церкви, в то время как на площадь выкатился еще один фургон, высыпавший вторую порцию солдат. В ночной тишине предстоящая ночь виделась Кэссиди чем-то вроде архаичного вестерна: город защищают лишь несколько слуг закона и храбрых горожан с дробовиками, вставших против орды профессиональных убийц. А тут – десятка три тренированных бойцов с современным оружием. Так-то оно лучше.

– Эрни Кэссиди, – представился мэр, протягивая руку через ограду высокому мужчине, от которого веяло властностью. – Я тут мэр. Эх, парни, до чего же я рад вас видеть!

– Эндрюс, – представился мужчина, сдавив протянутую руку обнадеживающе крепким рукопожатием. – Можете подсказать, где мне найти шефа полиции Моргана?

– Конечно, отыщем его в момент! Думаю, он уже сообщил о здешней ситуации?

– Да. Не беспокойтесь, сэр. У нас все под контролем.

Мэр оглянулся и увидел стоящего за спиной солдата в маске.

– А как вы собираетесь… в смысле, какой у вас план?

– Сэр, чем меньше людей о нем знает, тем больше шансов на успех.

– Само собой, я понимаю. Но ведь в городе полно гражданских. Разве не надо предупреждать их? По крайней мере, предупредить, чтобы сидели дома? Или эвакуировались?

– Так мы рискуем спугнуть цель. Если спугнем, он ударит позже, а мы не можем вечно охранять город. Мы осознаем риск прибытия в город вот так, во всеоружии, но город нужно обезопасить быстро и надежно. Мы сняли эмблемы с машин и формы, так что если кто-нибудь спросит, то мы приехали из-за крушения самолета.

– Понимаю, – согласился Кэссиди, кивая. – Но вы уж точно возьмите его.

– О да, сэр, не сомневайтесь. Именно так.

Хрустя песком, рядом остановился автомобиль коронера, и наружу выбрался Морган.

– Капитан Эндрюс? – спросил он, подходя и пожимая протянутую руку. – Я шеф Морган. Спасибо, что прибыли так скоро. Что сейчас требуется от меня?

– Нужно закрыть все три дороги, ведущие в город, – ответил Эндрюс, шагая к середине площади.

Морган поспешил за ним. Солдаты из оцепления не дали мэру пойти следом, и он больше не слышал, о чем они говорят. Эндрюс показал в сторону выезда, потом на крыши самых высоких домов. Мэра уколола обида, словно в детстве, когда приятели не взяли играть в мяч. Ведь его, Кэссиди, отстранили от самого важного, от защиты города.

Он оглянулся, посмотрел на солдат в черной форме, на их автоматы и броню. Может, и не придется умирать этой ночью? А когда рассеется дым и начнутся расспросы, Эрни Кэссиди честно расскажет и примет все причитающееся. Важно сейчас лишь одно – спасти город.

65

Соломон ехал рысью по дороге, глядя на далекий хребет и подмечая, как меняется вид на долину, – дорога неуклонно карабкалась вверх. Спустя полмили на обочине показался знак, указывающий на грунтовку, уходящую вправо на склон. Краска на указателе облупилась, но еще читались слова: «Лагерь „Гора духов“». Снизу на металлических петлях висел другой знак, поменьше: «Закрыто на лето – с середины апреля по середину октября».

Сзади доносился рокот одолженной Холли машины. Соломон выждал, пока она покажется за поворотом, затем направил лошадь на мягкую пыль проселка.

Лагерь прятался за отрогом холма в достаточном отдалении от дороги, чтобы создать у туристов ощущение полной оторванности от цивилизованного мира, но в достаточной близости от него, чтобы за двадцать минут добраться до города. Лагерь представлял собой немногим более чем горстку рамад – навесов из переплетенных веток, поддерживаемых столбами из мескита. Рядом журчал и плескал горный ручей, вздувшийся от недавнего дождя, и Соломон поехал к воде, чтобы напоить коня, минуя по пути обложенные белыми камнями кострища. Соломон представил мальчишек у ночного костра, поедающих зажаренную снедь, слушающих рассказы о духах и привидениях, глядя в мерцающее пламя. Джеймс Коронадо был когда-то таким мальчишкой.

Соскользнув с лошадиной спины, Соломон позволил Сириусу идти к воде. Отсюда виднелась вся долина: и выжженная пустыня, и аэродром, и город, чьи фонари зажигались в сгущающихся сумерках. Солнце быстро садилось, бросая длинные черные тени, словно ночь сочилась из земли, чтобы утопить день. Закат резко очертил горный хребет вдалеке, выделив V-образное ущелье напротив. За спиной послышался натужный рев старого мотора. Смолк. Взвизгнула несмазанными петлями дверца.

Холли подошла к Соломону.

– Ваш муж приезжал сюда в ночь своей смерти, – сказал он.

Холли поглядела на долину, на лагерь. Похоже, никто не заходил сюда уже месяцы.

– Отчего вы так думаете?

Соломон указал на треугольную выемку в хребте напротив:

– Это ущелье – на всех фото, висящих в кабинете вашего мужа. Он приезжал сюда с самого раннего детства. Здесь для него безопасное, полное счастливых воспоминаний место, спрятанное от всех – в особенности сейчас, когда не сезон. Идеальное место, чтобы укрыться от опасности.

Соломон кивнул в сторону угнездившегося в долине города и продолжал:

– Джеймс мог буквально посмотреть сверху вниз на свои проблемы и оценить их в дальней перспективе.

Жеребец фыркнул, помотал головой, явно встревоженный чем-то, ударил копытом в землю, пошел вдоль ручья, прочь от лагеря.

– В чем дело? – встрепенулась Холли.

– Пока не понял, – ответил Соломон, принюхиваясь, прослеживая, куда глядит лошадь, сосредоточив свои острые, как у хищника, чувства.

Что напугало Сириуса? Запах? Звук?

Последний свет чах, сгущались тени, в каменных складках склона, высящегося над лагерем, вырисовывались странные фигуры. Соломон сделал шаг вперед. Потом еще один.

И заметил движение в тени у самой дальней рамады. Снова втянул воздух и уловил то, отчего по спине, по затылку побежали мурашки.

Кровь. Но не свежая.

Он пошел по запаху вглубь лагеря, к одному из кострищ. Почти все их заполняла сухая трава и мескитовая труха, нанесенные летними ветрами. Но посреди этого лежали черные уголья. Здесь кто-то был. И остался. Соломон чувствовал взгляд. Он осмотрелся, внимательно и настороженно изучил лагерь вокруг. Тьма быстро сгущалась, гасила последние остатки света, превращая лагерь в обитель мрака и глубоких теней.

Движение.

Соломон повернулся – и замер от изумления.

Холли подошла, проследила за его взглядом.

– Ваш муж и в самом деле приходил сюда, – прошептал Соломон, глядя в тень под крышей рамады. – И умер здесь.

– Откуда вы знаете?

– Он здесь. Я гляжу на него прямо сейчас.

В сгущении теней стоял призрак Джеймса Коронадо, озадаченный и растерянный.

– Я не вижу его, – дрожа от волнения, чуть не плача, выговорила Холли. – Я чувствую его, но не вижу.

– Он стоит у столба на краю теней. И смотрит прямо на вас.

Она всхлипнула:

– Скажите, как он выглядит?!

– Как на фото. Но он обесцветился. Он похож… в общем, он похож на меня.

Холли вытерла слезу со щеки и двинулась к нему.

– Он исчезает, – предупредил Соломон. – Когда вы подходите, он расплывается.

Опять всхлип. Холли ускорила шаг.

– Он пропадает, – предостерег Соломон, но она не слушала.

Стоило ей оказаться в тени, как призрак мгновенно исчез. Холли обняла место, где он был только что. Застыла, лишь чуть покачиваясь, шепча, что любит его, и скучает, и готова отдать все ради счастья увидеть его лицо снова.

Соломон подошел, положил руку ей на плечо. Холли повернулась, опустила руки, грустно улыбнулась, затем шагнула вперед и поцеловала в губы – и обняла так, словно обнимала кого-то другого, а не чужака, которого знала всего лишь день.

– Спасибо, – сказала она. – Он не должен был умереть. Мы должны были прожить всю жизнь вместе. Я так и не попрощалась с ним. И не надеялась ощутить его так близко. Спасибо за это.

Соломон коснулся своих губ, и из глубины пустой памяти всплыла истина. Так нежно, как его поцеловала Холли, Соломона не целовали уже давно. И оттого ему стало очень одиноко. Но в поцелуе было еще кое-что, распознанное разумом, отчего перехватило дыхание.

– Думаете, он умер здесь? – спросила Холли, рассматривая землю.

– Нет, – ответил Соломон, принюхиваясь, следуя за запахом крови к самому краю кострища.

В окаймлявшем его кольце камней одного не хватало. Соломон поискал по лагерю, но не нашел пропажу. С камнем могли сделать что угодно: бросить в ручей, кинуть с обрыва, швырнуть из окна мчащейся машины. Но вряд ли нужно искать камень, чтобы понять, как его использовали. Соломон присел на корточки, погрузил пальцы в смесь рыхлой земли и соломы на месте камня. Железистый запах крови послышался сильнее.

– Вот здесь он и умер. Его ударили в висок камнем, которого теперь не хватает в кольце. Потому и пролом в черепе с правой стороны. Ударил сзади правша. Трудно услышать, как подкрадываются сзади, если воет ветер и рядом бурлит горный ручей. Да и темно здесь.

Соломон посмотрел по сторонам.

– Убийца, наверное, следил за ним, пришел сюда, убил, а потом инсценировал аварию на дороге.

– Морган, – произнесла Холли – словно выругалась.

– Наверное.

Она опустилась рядом с Соломоном на колени, провела ладонью над темной землей, будто гладя ее. А он посмотрел на место, где возник призрак, и пошел туда. Под навесом царила уже кромешная тьма, земляного пола было не разглядеть.

– У вас есть фонарь?

Холли подошла, вытягивая из кармана телефон, передала Соломону. Экран залил холодным светом землю под ногами, опорный столб. На нем виднелись вырезанные ножом, потемневшие от времени пометки. Соломон провел по ним пальцем, угадывая буквы.

Д. К.

– Здесь ваш муж спал в детстве, когда ходил со сверстниками в походы, – заметил Соломон, представляя, как Джеймс вырезал в темноте, после отбоя, свои инициалы, оставляя метку на будущее. – А рядом, похоже, копали землю.

Он смел рукой мусор. Под столбом земля казалась мягче и рыхлее, чем в других местах.

– Здесь что-то закопано, – сказал Соломон, догадавшись, зачем призрак появился именно здесь.

66

Капитан Эндрюс стоял у красной полосы на краю города и глядел на выжженную пустыню, чернеющую под заходящим солнцем.

За спиной хлопотали его люди, проверяя окрестности, занимая позиции в зданиях у дороги и в старых шахтерских хижинах. Все солдаты знали, с кем придется иметь дело, все были собранны, сосредоточенны и готовы к бою. Они устраивали засаду, но с легкостью могли на тех же позициях и обороняться.

Всего – тридцать восемь бойцов. У каждого тактическая штурмовая винтовка AR-15, снабженная ночным прицелом «Трижикон» с зеленой тритиевой подсветкой. Две снайперские команды – в каждой стрелок с длинноствольной винтовкой M6A2 и наводчик – уже заняли позиции. Первая – рядом со знаком на въезде в город, вторая – у заправки. Снайперы держали дорогу. Никто по такому шоссе не поедет с выключенными фарами. А поедут именно по нему. Капитан это знал.

– У вас есть связь с теми, кто занимается расследованием аварии? – спросил Эндрюс у Моргана. – Они рискуют, сами того не зная, оказаться между двух огней.

Морган нашел в телефоне и набрал номер местного координатора Национального совета по безопасности на транспорте. Когда ответили, передал трубку Эндрюсу.

– На связи капитан Эндрюс, двадцать седьмое тактическое подразделение Управления по борьбе с наркотиками, – отрапортовал капитан, когда в трубке ответили. – У нас данные о чрезвычайно значимой цели, движущейся к городу Искупление. Несомненно, вооруженной. Возможно, враждебной. Мы заняли оборонительные позиции вдоль края города. Мы видим ваши огни. Ради вашей же безопасности рекомендую вам как можно скорее собраться и уехать отсюда до того, как прибудет наша цель.

Морган увидел, как вдалеке, в пустыне, погасли огни. Спустя пару минут джип и мини-фургон покатились в город по обезображенной жаром дороге.

Эндрюс надел тактические очки, посмотрел в пустыню.

– Что-нибудь есть? – спросил Морган.

– Еще нет. Думаю, еще с полчаса.

– В таком случае не могли бы вы помочь мне с небольшой проблемой? – спросил шеф, оглянувшись на город.

– Какой же? – повернулся капитан, закончив рассматривать пустыню.

– Совершенно пустяковой для небольшой команды ваших людей. Мне нужно вернуть одного беглеца.

– Вы знаете, где он?

– Да, – заверил Морган. – Очень даже знаю.

67

Жестянка лежала в футе от поверхности, чуть не касаясь опорного столба. Соломон скребнул ее поверхность, затем попробовал раскопать сбоку, стараясь подцепить край и вытащить из ямы, но еще недавно разрыхленная земля уже прочно слежалась.

– Не могли бы вы отыскать для меня камень или палку? – попросил Соломон.

Под рамадой стало темно – Холли вместе с телефоном отошла, чтобы выполнить его просьбу. Луна еще не взошла. Тьма была непроглядной.

Соломон продолжил копать, шаря вокруг коробки. Холли вернулась с телефоном и палкой, найденной на кострище. Соломон выскреб ею грунт у краев коробки, затем подсунул пальцы, вытащил находку, положил наземь и смахнул пыль. Коробка от сливочного печенья в пятнах ржавчины. Наверняка пролежала в земле далеко не неделю.

Подцепив, Соломон снял крышку, и они с Холли заглянули внутрь.

Там оказались сложенные листы бумаги. Под ними – потемневшие от старости вещи, похоже ровесники коробки, пролежавшие в земле столько же, сколько и она: небольшая стопка бейсбольных карточек, стянутых почти разложившейся резиновой лентой, проржавевший наглухо, уже не открывавшийся перочинный нож, нарисованная от руки карта, грубо изображавшая лагерь, с крестиком, указывавшим на зарытую коробку. На карте детским почерком было выведено: «Потерянное сокровище Кэссиди».

– Кажется, ваш муж с детства интересовался легендой о Кэссиди.

Соломон положил коробку наземь, взялся за бумаги: две отдельные стопочки сложенных пополам листов. Развернул сперва большую и принялся читать при свете телефона.

– Это не о финансах, – заметила Холли.

– Химический анализ грунтовых вод из проб, взятых вокруг города, – пояснил Соломон.

Он просмотрел все пять листов.

– Здесь рекомендуется немедленно прекратить работы на шахте и начать очистку грунтовых вод, чтобы удалить опасное загрязнение.

Он перевернул последнюю страницу со списком химикатов:

– Доклад сделан почти год назад. А Морган сказал, что шахта еще работает.

Холли покачала головой:

– Когда Джим говорил о городских финансах, он никогда не упоминал шахту как источник дохода.

– Я недавно проезжал мимо. Она показалась заброшенной, – подтвердил Соломон.

– Но если они закрыли шахту, как и рекомендуется в докладе, отчего делать вид, что она работает?

– Да. И отчего ваш муж спрятал этот документ?

– Думаете, из-за этих бумаг переворачивали мой дом? – спросила Холли, повернувшись к Соломону.

– Может быть. Посмотрим, что здесь еще.

Единственный сложенный лист. Соломон развернул его. Фотокопия архитекторского эскиза. Фундамент церкви. Соломон разгладил бумагу, и вдруг в голове словно солнце выглянуло из-за облаков. План открывал детали, незаметные для вошедшего в церковь человека. Сама она вполне традиционная, крестово-купольная, но необычен пьедестал, на котором стоит крест. Пьедестал был обрисован на эскизе и имел форму буквы «I» таких же пропорций и формы, как метка на плече Соломона.

Он поднес эскиз к свету, чтобы прочесть подписи – частью копии старых, частью новые, сделанные зелеными чернилами. Старые заметки рассказывали о том, что пьедестал надо воздвигнуть над чем-то, называемым «краеугольным камнем». Новые заметки, сделанные рукой Джеймса, содержали два вопроса:

Краеугольный камень – это там, где похоронен ДК?

I – это ключ к потерянным сокровищам Кэссиди?

– Разве Джек Кэссиди не похоронен на кладбище? – спросил Соломон, хмурясь.

– По всей видимости, нет. Несколько лет назад, прочитав, что Джек унесет секрет в могилу, туда вломились грабители. Несомненно, они восприняли написанное буквально. Гробница оказалась пустой – они выложили снимки в Сеть.

Соломон вспомнил заделанные трещины на памятнике Кэссиди на старом кладбище.

– Так где же он похоронен?

– Кто знает? Наверное, мэру известно, но разве он расскажет?

Соломон вновь посмотрел на рисунок. Краеугольный камень – прямо под алтарем, наисвятейшим местом церкви.

– Думаю, ваш муж догадался. – Соломон указал на «I» в центре плана.

– О господи!.. – посмотрев, выдохнула Холли, потом сунула Соломону телефон и пропала в темноте.

Он слышал ее шаги сквозь шум ручья. Хм, кажется, появился и какой-то новый шум. Фыркнул Сириус. Салон машины осветился. Соломон запрокинул голову, принюхался, но ровный ветер из долины принес лишь пыль, запахи дороги и пожара. Соломон снова поглядел на документы, внимательно перечитывая список веществ, позволяя своей бурлящей памяти выдать информацию о каждом. Рядом с одним пунктом списка была пометка теми же зелеными чернилами, что и на плане: «трихлорэтилен».

Прозрачная, не воспламеняющаяся, не имеющая запаха жидкость. Когда-то трихлорэтилен употреблялся в качестве анальгетика. Сейчас он не используется из-за побочных эффектов. Часто применяется в промышленности как растворитель.

Соломон сосредоточился, извлекая все больше информации, и в ее вихре обнаружилось, отчего именно Джеймс Коронадо спрятал этот документ и зачем потребовалось убить его, чтобы заткнуть рот.

– Посмотрите на это. – Появившаяся из темноты Холли протянула конверт. – Последнее, что Джим запросил из архива перед смертью.

Соломон взял конверт, вытащил рисунок, показывавший в мелких подробностях медный крест и его пьедестал. Соломон изучил диаграммы, срезы, формы – и понял.

– Вот она, моя связь с вашим мужем, – выговорил он. – Я должен окончить начатое им. – Соломон расстегнул рубашку. – Когда я пришел в себя близ города, при мне оказалась лишь книга мемуаров Кэссиди и вот это. – Он вытащил из-под рубашки крест.

– Алтарный крест?

– Как я и полагал, созданный самим Джеком Кэссиди. Он же создал и все остальное: и церковь, и ее убранство, и даже плиту, на которой стоит крест. Неплохо для человека, начавшего карьеру слесарем, – процитировал Соломон слова мэра.

Значит, нательный крест – на самом деле ключ!

Соломон опять посмотрел на принесенные вдовой документы:

– Ваш муж почти открыл утерянные сокровища Кэссиди. Подошел совсем близко.

Он присмотрелся к алтарному кресту и чертежу пьедестала в том месте, где его закрывал крест. Надпись. И при поставленном кресте она не видна. Первая заповедь:

I

Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя

других богов пред лицем Моим.

С особым вниманием Соломон изучил это «I», тщательно нарисованное в центре плиты параллельно ее длинной стороне, затем повернул свой крестик, чтобы рассмотреть его сечение. То же самое. Основание крестика – «I». А значит, отыскалась и скважина для ключа.

Соломон посмотрел в плотную тьму, думая о том, как пробраться в церковь, и вдыхая запахи ночи: еще влажной земли, креозотовых кустов, полыни. И вдруг ощутил чужое. То, чего не должно быть здесь. Вдохнул еще глубже, пытаясь определить, откуда доносится запах пота и оружейного масла, и слишком поздно осознал: доносится отовсюду.

– Сохраняйте спокойствие, – посоветовал Соломон Холли и, видя ее сконфуженное лицо, добавил: – Сейчас мы встретимся с убийцей вашего мужа.

Из темноты, мгновенно ослепив, полыхнули фонари.

– Никому не двигаться! – крикнул Морган. – Держать руки на виду!

Вспыхнули новые фонари. К Соломону кинулись черные фигуры. Завели за спину руки, стянули пластиковыми наручниками.

– Как вы нашли нас? – спросил он.

– Билли Уокер, – ответил Морган. – Он проснулся и рассказал нам о том, что подслушал из ваших разговоров. Мол, вы направляетесь к месту аварии. Я и догадался, что вы заглянете и сюда, такая вы парочка умников.

Холли кинулась на него, и солдатам пришлось схватить и ее.

– Откуда ж ты знал, что нужно ехать сюда?! – закричала она. – Да просто ты убил его тут!!!

Она плюнула и попала в грудь.

– Это вторая рубашка, испорченная вами за сегодня, – констатировал Морган. Он шагнул вперед, отвесил женщине смачную оплеуху и заключил: – Замечательно. Я ждал этой возможности весь день.

Он отпихнул Холли и поднял с земли документы.

– Извините. Пришлось подпортить ваш дом. Мы думали, они там, – заметил Морган, доставая зажигалку. – Если бы ваш муж оказался умнее, ничего бы этого не произошло.

Он щелкнул, добыв огонек, и подержал его под уголком отчета о загрязнении грунтовых вод, пока бумага не занялась. Бросил бумагу на кострище, наблюдая за тем, как она догорает, наконец обернулся. На губах его играла улыбка.

– Одной проблемой меньше. Теперь осталось лишь разобраться с вами. Пойдемте со мной, – приказал он и двинулся через лагерь.

Соломона толкнули в спину.

– Кое-кто ждет не дождется встречи с вами, – добавил шеф полиции.

68

Малкэй вел машину по взбугрившейся дороге, тщательно выбирая путь по изуродованному огнем полотну. В темноте трудно понять, где кончается асфальт и начинается гарь пустыни. Неохота оказаться с порванной покрышкой или в канаве.

Тио сидел рядом и неразборчиво мурлыкал себе под нос. С тех пор как он с наслаждением поведал Малкэю о его семейной истории, босс не сказал почти ни слова, тыча пальцем в телефон, глядя в окно, иногда указывая на птицу либо проезжающую машину, словно пятилетний малыш, изображая звук выстрела.

Однако Малкэй уже ощутил влияние Тио, простирающееся впереди, словно невидимое щупальце. Никаких патрульных у барьеров, огораживающих место аварии, никого у обломков.

– Останови там. – Тио махнул на спутанный клубок почерневшего металла.

Малкэй подчинился. Тио вышел и направился к обломкам, сел рядом с ними на корточки, глядя на скрученные балки и шпангоуты. Малкэй понимал, что ищет босс, но сомневался в том, что оно еще на месте. Надеялся, что оно не на месте.

Да уж, проехать сотни миль и вернуться туда же. Не проще ли было остаться и сэкономить массу сил и времени? Тогда бы кое-кто по-прежнему жил и дышал. Но не отец. Да, не отец.

Малкэй заглушил мотор, вылез из машины, подошел к Тио и заметил, указывая на центр обгорелого месива:

– Он был там. Похоже, его вырезали и забрали с собой. Наверно, в городской морг. Конечно, могли и увезти, но я сомневаюсь. Они предпочитают собирать образцы в больничной чистоте, а не здесь, где ветер несет пыль. Если вы хотите забрать тело сына – оно в городе.

Тио кивнул, выгнул спину, потягиваясь.

– Ну тогда поехали, – решил он и побрел к машине.

– Сеньор Тио, но как? – спросил оставшийся стоять Малкэй.

Босс обернулся.

– Вы меня вызвали, приказав бросить работу и мчаться к вам, чтобы послужить шофером, и вот мы стоим посреди пустыни, глядим на город, который – я знаю – вы хотите сжечь дотла. Только нас всего двое. Сейчас я готов на что угодно ради моего старика, но я не понимаю, как вы собираетесь действовать. Мы кого-то ждем? Дело в этом? Если вы думаете, что я один могу разорить целый город, то мне лестно, конечно, но, честно говоря, лучше бы обзавестись помощниками.

– Да не бери в голову, – с улыбкой посоветовал Тио и залез в машину.

Малкэй покачал головой, сел за руль, завел мотор.

– Мы что, так запросто и въедем в город?

– А что не так?

– Мне кажется, после того, что я сделал с тем хозяином ранчо по вашему приказу, местные могли немного насторожиться.

– Я на это рассчитываю, – заметил Тио, улыбаясь во весь рот. – А теперь, если ты хочешь, чтобы твой папаша-неудачник пережил этот день, заткнись и вези нас в город.


– Сэр, они снова в машине, – доложил Суарес, стрелок одной из двух снайперских единиц подразделения.

Он лежал в кузове пикапа, чтобы увеличить обзор, и наблюдал за происходящим в нескольких милях от города сквозь прицел своей длинноствольной винтовки.

– Едут. Направляются к нам.

Пока еще было слишком далеко для выстрела, но Суарес уже хорошо видел обоих людей. И чем ближе, тем лучше.

– Сообщи, когда распознаешь, – приказал Эндрюс по рации.

– Так точно, сэр. Через пару минут. Они не могут быстро ехать по такой дороге.

Суарес держал пассажира в перекрестии прицела, отслеживая движение машины, не снимая пальца со спускового крючка.

69

Морган спешил.

В своей патрульной машине он несся вниз по горной дороге к мерцающим огням Искупления. Холли с Соломоном сидели позади со стянутыми за спиной руками, отчего обоим приходилось нагибаться вперед.

– Так откуда же деньги? – спросил Соломон. – Ведь не от шахты же.

Машина круто повернула, и его бросило на сиденье.

– А тебе какое дело?

– Пытаюсь сложить куски головоломки.

– Наркотики, – ответила за Моргана Холли. – Всегда наркотики.

– Все так оскорбляются насчет них, – заметил шеф полиции, пожав плечами. – Но счастливо курят и выпивают. Людям нужны наркотики. Разве мы вправе не позволять чего-то свободным гражданам? Это точно как при «сухом законе». И посмотрите, к чему это привело.

– Они незаконны, – возразила Холли. – Они калечат жизни, несут страдания и смерть, а ты, между прочим, должен защищать закон!

Морган снова круто повернул, и Холли ударилась головой в стекло.

– Пардон, – буркнул шеф. – Позволь-ка мне кое-что спросить. Ты когда-нибудь воевала? Так вот, я воевал. Про наши здешние дела говорят, мол, война с наркотиками. Но по-моему, никакая это не война. Ее можно выиграть. Победить наркотики – нет. По крайней мере, не силами поселкового копа вроде меня со значком и дробовиком в машине. Я знаю, как выглядит война. Так вот, это – не она. Это капитализм. Спрос и предложение. И уж точно самый большой бизнес в здешних краях. Причем много доходнее, чем было горное дело. И ни цента налогов. К чему это ведет, можно видеть за границей: дороги в дырах, нищета, все разваливается, ни больниц, ни школ. А если хочешь нормально жить, надо вкладывать в людей. Получать доход и возвращать часть людям. Картели не возвращают. И не инвестируют в людей. Те для картелей – расходный материал. Да, миссис Коронадо, мы взяли их деньги. Когда шахта перестала работать, мы занялись новым бизнесом. Много денег ушло прямиком в общественный фонд, чтобы мы смогли ремонтировать дороги и платить зарплату. Шерифы надеялись, что смогут просветить вашего мужа, дать ему понять и он разделит наши убеждения и дела. Но он не пожелал сойти с пьедестала. Мораль превыше всего. Столько идей поставить город на ноги, прекратить зависимость от фондов. Представьте себе, он даже говорил, что знает, как отыскать потерянное сокровище Кэссиди, как будто старая легенда способна спасти город. Джим принялся всюду совать нос, надеясь отыскать легальное спасение. Тогда-то он и обнаружил отчет о загрязнении подземных вод. Мы его спрятали, потому что не могли рисковать закрытием шахты. Люди должны были думать, что шахта работает, деньги идут с нее. А Джим просто слетел с катушек. Сказал, что раскроет все к чертовой матери. В общем… нам пришлось решать.

– И вы решили, что Джиму нужно закрыть рот. Навсегда, – резюмировал Соломон, утверждая, а не спрашивая.

Морган глянул в зеркало заднего вида.

– Люди гибнут на войне, – сказал он. – Немногие – за счастье для всех. Так уж оно повелось.

Соломон чувствовал: Холли трясло. Если бы не связанные руки и плексигласовая перегородка между нею и Морганом, она бы точно его убила. Желание бить насмерть исходило от нее, словно жар.

– А как насчет очистки вод? – спросил Соломон.

– Никакой очистки. Уровни загрязнения невысоки. А если бы мы принялись за очистку, люди стали бы задавать вопросы. Мы могли бы потерять шахту. А это неприемлемый риск. Потому мы решили прекратить работу с химией, уволить почти всех горняков и пустить в шахту воду.

– Вы знаете, что такое трихлорэтилен? – задал очередной вопрос Соломон.

– Нет, а мне нужно знать?

– Это одно из веществ, названных в отчете о загрязнениях, – ответил Соломон, глянув на Холли. – Оно – причина дефектов развития плода и неонатальных патологий. Также оно вызывает выкидыши в начале второго триместра беременности.

Холли уставилась на него в ужасе и крайнем изумлении.

– Теперь вы понимаете, отчего ваш муж так поступал, – произнес Соломон, чтобы не слышал Морган. – Его верность городу испарилась в тот самый момент, когда Джеймс узнал, что именно могло убить вашего сына.

Глаза Холли стали мокры от слез. Она отвернулась, глядя в окно.

Машина подъезжала к аэродрому. За оградой тянулись рядами массивные, угловатые контуры самолетов, подсвеченных желтыми натриевыми лампами. Основная часть аэродрома с аккуратными рядами военных и гражданских самолетов осталась слева от дороги. Справа располагался музей, где стояли отобранные образцы старых самолетов, восстановленные и поддерживаемые в рабочем состоянии. В главном здании музея не светились огни, и входные ворота были закрыты. Машина подъехала к другим воротам – достаточного размера, чтобы вывести самый большой самолет из музея на взлетную полосу по другую сторону дороги.

Кто-то оставил створки приоткрытыми как раз на ширину машины. Она проехала под крылом бомбардировщика, затем направилась к большому ангару на дальней стороне летного поля.

– Мы собираемся куда-то лететь? – спросил Соломон.

– Очень в этом сомневаюсь, – ответил Морган.

70

– Распознал, – доложил Суарес.

Теперь он ясно видел цель – человека, которого помнил по описанию на брифинге, а также по плакату, висевшему в столовой последние восемь лет.

– Кто водитель? – прошептал голос Эндрюса в наушнике.

Суарес чуть повернул винтовку – зеленая фосфоресцирующая муть залила поле зрения, успокоилась.

– Не знаю. Он не из известных приспешников.

Суарес вернул винтовку в прежнее положение, отслеживая движение машины, предугадывая его, удерживая голову Тио в перекрестье прицела.

Цель уже в пределах пятисот ярдов. Как на стрельбище. На пятистах вероятность попадания – семьдесят процентов. И чем ближе, тем процент выше.

– Какие будут приказы? – спросил Суарес.

– Не стрелять.

Суарес продолжил отслеживать машину, переключаясь то на Тио, то на водителя.

Его тренировали в подобных ситуациях держать сознание ясным и спокойным. Но на этот раз тренировка не помогала. Он все думал о том, что произойдет, если выстрелить. Слава всего в одном нажатии курка. Знаменитый парень, застреливший национального врага номер один, – как Чарльз Уинстед, застреливший Диллинжера. Сейчас-то об этом можно написать книгу. Продать права на фильм. Всего один выстрел – и о парне по имени Суарес пойдут легенды. Но ничего этого не случится, потому что Суарес не выстрелит.

В Папу Тио – нет.

Суарес прицелился в водителя, лежащий на крючке палец чуть напрягся. Если будет приказ стрелять, пуля уйдет в того парня. Суарес чуть уменьшил увеличение – машина подъехала близко. Видно обоих сразу. А что это за ярко-зеленое пятно?

– Пассажир полез за чем-то, – доложил снайпер.

Размытое пятно то гаснет, то возникает снова в такт движениям руки Тио.

– Он чем-то машет, – сообщил Суарес. – Что-то белое, вроде листка бумаги или салфетки.

Палец расслабился, вернулся в безопасное положение у скобы.

– Он сдается, – заключил Суарес.

Затем посмотрел в прицел и убедился в своей правоте: Папа Тио сдавался.

IX

Да и все почти по закону очищается кровью,

и без пролития крови не бывает прощения.

Послание к Евреям 9: 22

Из личного дневника

преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

Я много лет пытался вспомнить лицо этого человека – если он, конечно, был человеком, – но, честно говоря, мне кажется, что я вовсе не видел его лица. Свет, освещавший его землю и лившийся на мою, исходил из самого человека и был настолько ярким, что я не мог посмотреть прямо на представшего предо мной. Я вспомнил еще один подчеркнутый священником отрывок, в котором ранее не видел смысла:

…И преобразился пред ними: и просияло лице Его

как солнце, одежды же Его сделались белыми как свет[5].

В благоговейном ужасе я пал наземь и, распростертый, принялся молиться, прося прощения моих грехов, ибо поверил, что настал час суда и явился ангел свершить его. Но возмездия за грех не последовало. Я поднял руки и вопросил сияющего о том, чего же он желает от меня. Его голос прозвучал шепотом в моей голове:

– Скажи, чего же ты желаешь больше всего?

Я дал ему ответ, какой давал всем, спрашивавшим меня в моих долгих странствиях:

– Хочу построить церковь из камня, где Божья весть о любви и мире будет провозвещаться до тех пор, пока не изгонит всю дикость и нечестие из этих мест.

Ангел заговорил снова, и его тихий шепот проник в самое сердце:

– Но чего желаешь именно ты?

И я понял, что он прозрел мое лицемерие. Думаю, до того момента я не признавался даже сам себе. Но свет сиял так ярко, что озарил и темнейшие уголки моей души; и хотя ангел спрашивал, я понял: он уже знает ответ.

– Я хочу стать кем-нибудь, – ответил я.

Он молчал. И я заговорил снова, потому что его молчание потянуло мои слова, словно пряжу из клубка:

– Я хочу стать значительным человеком. Пусть люди помнят меня и после моей смерти и говорят: «Вот был человек, сделавший великое, нашедший состояние и использовавший его для постройки среди пустыни того, что будет жить вечно». Я не хочу умереть никем. Я не хочу оказаться забытым.

И это было правдой. Истинным хотением моей души.

Ангел молчал. Молчал и я, ибо больше сказать мне было нечего. Я раскрылся целиком. Даже беспощадно яркий, ищущий свет ангела не раскрыл бы ничего более.

Наконец он заговорил, и слова его были исполнены доброты:

– Ты – честный человек. Такая честность редка и очень ценна для меня. Потому в обмен на твое признание, если ты захочешь, я дам тебе желаемое.

Я плакал, и слезы мои катились в прах. Я не осмеливался поверить в то, что дожил до сокровенного мгновения, о каком столько мечтал. А ведь лишь несколько часов назад я оставил свою Библию вместе с решимостью продолжить странствие. Лишь свет изменил мое решение и привлек меня. И вот я торгуюсь с ангелом, или с самим Иисусом Христом, а может, даже с самим Всемогущим Богом.

– Господин, приказывайте – я исполню все с радостью! – сказал я сияющему человеку.

Ибо, кем бы он ни был – человеком, видением, ангелом, – я знал: он – мой владыка.

И тут словно раскололась надвое гора и полыхнуло так ярко, что в глаза мои заглянуло дневное солнце, хотя я лежал, уткнувшись в землю и зажмурившись. Пустыня закачалась подо мной, будто от динамитного разрыва в толще скалы. Затем стало темно и тихо.

Не знаю, потерял ли я сознание от взрыва. Но лежал я долго, а когда наконец поднял голову, то вокруг была лишь тьма. Зеркало исчезло. В моих ушах еще звенело от грохота, голова кружилась, и оттого я словно летел в бескрайнем ночном небе. Потом звон утих, и в мои уши прокрался новый звук – журчание воды.

Словно раненый зверь, пополз я по земле, гонимый беспощадной жаждой. Моим ослепленным вспышкой глазам темнота казалась твердью. Я полз на звук, шаря руками перед собой, в спешке раня их об острые края камней и колючки кактусов.

Среди тьмы обозначилось нечто огромное. Я вскликнул и отпрянул, обуянный ужасом. От твари несло по́том и смертью. Я представил вдруг, что умер среди пустыни, а виденный мною свет – предсмертное видение человека, обезумевшего от истощения и жажды. А теперь я – в преддверии ада, населенном мертвыми чудовищами, обреченный вечность ползти сквозь колючую тьму, мучимый звуком воды, какую невозможно отыскать. Ковыляющая тварь фыркнула, и я понял: это не адский монстр, посланный мучить меня, а всего лишь мой мул, также привлеченный водой, как и я.

Я встал, взялся за его шерстистый бок и позволил животному вести меня, больше полагаясь на его чутье, чем на свое. А когда мул остановился и воздух наполнился запахом мокрой земли, шумом бурлящего ручья, я упал в прохладное мелководье.

И принялся пить.

Вода была слаще всего, что мне доводилось пробовать. Я пил долго, с наслаждением, погружая лицо в воду, ощущая ее живительную прохладу на обожженной солнцем коже. Я хотел погрузиться целиком, очиститься, как грешник при крещении в реке, но водоем оказался едва в ладонь глубиной. Хотя влага и бежала из свежей трещины в земле, но быстро исчезала, выпитая пустыней, столь же страждущей, как и я. Я сделал последний, очень долгий глоток, затем отстегнул все свои фляги от седла и бросил их в озерцо. Бросил я туда и промывочную лохань; помыл ее, выдраил мокрой грязью, истребляя следы недавнего употребления, затем выловил плавающие фляги. Каждую я погрузил в воду до заполнения, потом надежно закупорил.

Я сел в нескольких шагах от расширяющегося озерца, попивая сладкую воду из недавно наполненной фляги и удивляясь явленному чуду. Наверное, так я и заснул, потому что когда открыл глаза – уже настало утро, а вода плескала у моих ног.

Я впервые увидел влагу, столь чудесно пришедшую в ночи. Теперь озерцо приобрело размер большого кораля. В его центре оживленно бурлил источник, посылая рябь к неровным краям. В озере лежали и две половинки большого валуна, расколотого ровно надвое, будто части огромного ореха, – точно как увиденное ночью в зеркале. Я повернулся к месту, где стояло зеркало, и увидел там маленький сверток. Холодная дрожь пробежала по моей спине. Я вспомнил мертвое дитя, найденное день назад в высохшем русле реки.

Не может быть.

Это не она.

Медленно, ощущая смертный холод, я встал и неуклюже пошел к свертку. Нет, это не тело несчастного истощенного ребенка, но моя Библия, завернутая в тряпье. Она раскрылась. Ее трепал утренний ветер. Наверное, ночью она выскользнула из седельной сумки. При падении лопнул корешок и перестал держать страницы.

Нагнувшись за книгой, я ощутил резкий укол и снова выронил книгу. Повернув ладонь, я увидел вонзившийся в мягкую плоть осколок посеребренного стекла. Часть разбившегося зеркала. Я ухватил его зубами, выдернул, поднял, рассматривая, страшась того, что могу увидеть в нем. Но увидел лишь себя и обычный пустынный пейзаж, расстилающийся за мной, отраженный в испачканном кровью осколке.

Я сунул осколок в карман рубашки, снова взял Библию, просмотрел от корки до корки, проверяя, все ли на месте.

Не все.

Не хватало одной страницы из Книги Исхода, стих двадцатый, о том, как Моисей спускается с горы, неся десять святых заповедей. Мне стало дурно. Скверный знак: по небрежности я позволил не чему-нибудь, а святому Закону Божьему потеряться в глухомани. Я встал и принялся обыскивать окрестности, желая вернуть пропажу, но не нашел и поклялся искупить свою небрежность, как только смогу.

Я принес Библию к источнику, положил под тяжелый камень, чтобы не дать разбойному ветру похитить страницы. На поверхности воды играло солнце, фляги плыли и качались, словно диковинные рыбы. Я присел подле лохани, чтобы омыть раненую руку, и увидел сверкание отраженного водой света. И кое-что еще. Забыв о ране, я взбил мутный осадок, поднял лохань, принялся совершать кругообразные движения ею, на каждом круге слегка наклоняя, чтобы вылилась вода с легкими частицами почвы. Когда осталось не более дюйма воды, я позволил ей отстояться.

Там тепло сияли ярко-желтые золотые хлопья. А рядом с ними виднелись светло-зеленые кристаллы. Малахит. Много малахита. Минерала, богатого медью.

Я снял шейный платок и вывернул в него содержимое лохани. Добытое заняло объем всего лишь с яйцо малиновки, но приятно оттягивало руку. Остаток дня я провел в старательской работе близ озерка, беря пробы из него и окрестных земель. И куда бы я ни воткнул лопату, всегда находил богатую руду. Медь залегала повсюду.

Когда осталось всего с час светлого времени, я разжег костер, поставил на него сковороду с бобами и кусками высушенной говядины. Пока готовилась еда, я выпил кофе.

Теперь плоды моих трудов занимали почти все одеяло. По высоте куча почти достигала глаз моего мула. Я тревожился. Слишком много для одного мула. Придется вернуться с повозкой. Но следует пораньше приехать в форт, чтобы успеть подписать все бумаги до того, как сюда явятся другие, привлеченные водой. Те, у кого может оказаться фургон либо быстрая лошадь и кто украдет мою находку.

Как же быстро вращается мир! На пути сюда я был нищим, а теперь весь мир лежал у моих ног, но оттого наполнился страхом и завистью. Далеко на севере я заметил клубы пыли. Вихрь. А может, всадники? Я затоптал огонь, засыпал угли землей, чтобы дым не выдал моего лагеря. Потом сел, завернувшись в одеяло, и приступил к холодному унылому пиршеству из подмокших бобов и говядины, наблюдая за спускавшейся тьмой.

К источнику я прибыл кружной дорогой. Но понял, что прямым путем смогу достигнуть форта за четыре дня. Когда тьма поглотила землю, я упаковал провизию на неделю, собрал все фляги, а небольшое пространство, оставшееся в моих седельных сумках, забил образцами породы и парой мешочков с намытым. Затем закинул бледного Христа за спину, поверх багажа приспособил Библию и отправился назад, ведя мула на север при свете звезд. Я еще не представлял, какие ужасы ожидают меня.

71

– Это и есть ваш план? – спросил Малкэй, глядя на Тио.

Тот смотрел вперед с тем же отстраненным, отсутствующим взглядом, который Малкэй уже замечал у босса. Словно тот был под дурью.

На обоих без лишних слов надели пластиковые наручники, загрузили в отделение для перевозки арестованных и на полной скорости помчали через город. По обе стороны сидели солдаты в полной боевой форме и тактических масках, скрывавших лица. Как-то это все разочаровывало. Тио и раньше выкупал себя из тюрьмы. Возможно, планирует и теперь. Но куда в таком случае денется Малкэй?

Он смотрел из узкого окна на проносившиеся мимо дома, на улицы, по которым ехал свободным всего несколько часов тому назад. Малкэй попытался задуматься, взвесить прошлое, понять, где и когда совершил ошибку, как мог бы поступить правильно. Но ошибки не увидел. Все дороги вели именно сюда. Малкэю приходилось делать то, чего желал Тио.

– Вы когда планировали выпустить моего папу?

– Ты еще не выполнил свою часть сделки, – сказал Тио, улыбаясь.

Они миновали церковь и здание, где располагался полицейский участок. Фургон не притормозил, отчего сердце Малкэя забилось чаще.

Куда же их везут?

Мимо пронеслась шахта за сетчатой оградой, затем показались ряды самолетов. Малкэй вернулся туда, где был сегодняшним утром, ожидая так и не прилетевшего самолета. Фургон притормозил, проскользнул в ворота, проехал под огромным крылом.

– Только посмотри на эти штуки, – проговорил Тио. – Такие мощные, что долетят до края земли, могут уничтожить целый город. А теперь гниют в пустыне. Как думаешь, сколько людей умерло из-за одного такого летуна?

Малкэй потряс головой. Дежавю. Не только вернулся к исходной точке, но и вынужден выслушивать точно такую же чушь. Может, он уже умер и попал в скроенное лично для него чистилище?

Фургон остановился у большого ангара. Задние двери распахнулись, впустив прохладный вечерний ветер, солдаты вытолкали арестованных наружу.

Из ангара вышел Морган, подошел к человеку, выглядевшему начальником, перекинулся несколькими словами. Начальник кивнул, осмотрелся, проверяя, нет ли кого поблизости, затем подошел к арестованным. В его руке появился нож, и на мгновение у Малкэя мелькнула мысль: «Убьет. Прямо на месте». Нож скользнул между запястьями Тио и двинулся вверх, рассекая пластик.

Потирая кисти, Тио повернулся к Малкэю:

– Вот это и есть мой план. Если знаешь, что тебя ожидает наркополиция, уж постарайся хорошо заплатить ей.

Он посмотрел на командира и приказал:

– Возвращайтесь к церкви и принимайтесь за работу. Я хочу, чтобы вы вырвали у этого города сердце. Мне оставьте пистолет и пару ваших людей.

Тот вынул FN 5–7 из кобуры, передал Тио и сказал:

– Я остаюсь. Вы платите мне за защиту. Как-то спокойнее, когда я рядом и сам могу отработать свою зарплату.

Он подозвал солдата в полной обмундировании, с лицом, закрытым маской и тактическими очками:

– Останешься со мной. Остальные – в город!

И, обращаясь к Моргану, добавил:

– Вы тоже. Сейчас вам тут быть не обязательно.

Тио перерезал наручники Малкэя, затем протянул ему нож. Малкэй внимательно осмотрел оружие. Семь дюймов длиной, с крепким перекрестием, лезвие толстое, не гнется и очень острое. Вряд ли стоит спрашивать для чего.

Такой нож без труда срежет кожу с мышц.

Командир протянул боссу вставленные в рамки фотографии дочерей и распечатку фотографии почерневшего черепа сына.

– Ты все еще хочешь спасти отца? – спросил Тио. – Тогда добудь мне имя ублюдка, приказавшего убить моего сына.

Затем Тио повернулся и зашел в ангар.

72

Соломон услышал, как подъехала машина. Снаружи раздались голоса, звук приближающихся шагов.

Он был подвешен за руки к стальной балке, тянущейся поперек ангара. Связывающая запястья веревка заставляла стоять на цыпочках, чтобы унять боль в плечах. Перед тем как его подвесить, Морган приказал снять пиджак и рубашку. Он наставил на Холли пистолет, и Соломону пришлось подчиниться. Ее связали и подвесили рядом, но не раздели. Скорее всего, Соломону уготовили особое обращение.

Шаги стали громче. Появился невысокий коренастый мужчина с нечистой кожей и редеющей темной шевелюрой. Он прошел мимо Соломона к верстаку с аккуратно разложенными инструментами. Осторожно и тщательно установил среди них три фотографии в определенном, лишь ему понятном порядке. На двух, заключенных в рамки, – юные девушки с умными, живыми глазами, сдержанно улыбающиеся в камеру. На третьем фото – закопченный череп с привинченной к нему металлической пластиной. Рамки не было, и мужчине пришлось поставить фото у банки с маслом и подпереть гаечным ключом.

– Кто тебя послал? – закончив возиться с фотографиями, по-испански спросил мужчина.

Соломон изучил фотографии. Девушки, несомненно, родственницы. Возможно, сестры. К чему обгорелый череп – непонятно, но вряд ли сулит что-нибудь хорошее.

– Кто тебя послал? – повторил мужчина по-английски и посмотрел в лицо Соломону.

Мужчина походил на девушек. Вернее, они – к несчастью для них – походили на мужчину. Как, должно быть, и обладатель черепа, перед тем как на нем обгорела плоть.

Мужчина заметил, куда глядит Соломон.

– Это моя семья. Моя плоть и кровь. Моя кость. Все теперь гниет. Все ушло. Они звали меня «папа». Все остальные зовут меня «Папа Тио». Ты слышал обо мне?

Соломон покачал головой.

Тио кивнул кому-то невидимому, и подтянутая веревка врезалась в кисти.

Коснувшийся кожи нож был холодным. Но врезавшееся лезвие показалось раскаленным добела. Оно пылало, кроя плоть, проходя под кожей чуть выше мышц, рассекая капилляры и нервные окончания, вызывая ощущения куда сильнее обычной боли, превратившись почти в наслаждение. Соломон задыхался, дрожал и отчаянно пытался не завыть, пока чудовищные волны ощущений, захлестывавших его, постепенно не спали. По спине растеклась кровь, закапала на испятнанный маслом цемент пола. Спину словно окатывали кипятком.

Соломон открыл глаза и посмотрел на Холли. Та глядела на него – перепуганная до беспамятства, пораженная неспешно разворачивающимся перед ней ужасом. Соломон подмигнул, чтобы приободрить ее, а заодно и себя: ведь кто знает, чем это закончится? Потом перевел взгляд на фотографии и спросил:

– Чей это череп?

– Ты знаешь. Ты знаешь, кто я, и знаешь, кто он. – Глаза у Тио были как у мертвеца.

– Нет, не знаю.

– Тогда позволь мне рассказать. Он – причина всех моих дел. Из-за него я продолжал дышать, выползал по утрам из постели. Говорят, дети дают человеку причину жить, когда его жизнь перевалила за половину. Это правда. Но кто-то отнял у меня мои причины, одну за другой. Думаю, ты знаешь, кто это. И потому, если мне придется разрезать тебя на кусочки, чтобы это узнать, – я разрежу. У меня не осталось ничего, кроме времени.

Тио кивнул стоящему за спиной Соломона человеку с ножом, уже резавшему и готовому резать снова в тех же местах, в каких резал Такера.

– Погодите! – воскликнул Соломон, осененный внезапной идеей.

Он повернулся, насколько смог, и скосил глаза на стоящего за ним человека:

– Как вас зовут?

– Какая разница? – ответил тот.

– Вам не кажется, что у нас с вами очень близкие отношения? Вы суете в меня нож, отрезаете куски. Могли бы, по крайней мере, назвать ваше имя.

– Майкл. Майкл Малкэй.

– Эй, вы, двое! – окликнул Тио. – Вы что, трахаться собрались или мы будем заниматься делом?

Соломон ощутил спасительную соломинку и постарался, чтобы Папа Тио хорошо расслышал следующий вопрос:

– Скажите мне, Майкл, зачем вы инсценировали пытку старины Такера?

Тио уставился на Малкэя:

– Это он о чем?

– Все надрезы на коже старика были сделаны после смерти. Обнаружив его, я удивился: отчего Элли Такер не встревожилась, услышав крики умирающего отца. Она не знала, что он умер, когда вышла искать меня. И почему вы не закрыли ее понадежнее, не убили? Захваченная врасплох слепая девушка – не проблема для такого, как вы. А потом я понял: она не слышала криков боли, потому что их не было. Вы убили старика быстро и даже милосердно. Точный укол в сердце – и старик истек кровью. Умер за секунды. А потом вы изобразили пытку. Зачем?

Тио вытащил из-за пояса пистолет и прицелился в Малкэя. Капитан с солдатом тоже.

– Хороший вопрос, – заметил Тио. – В самом деле – зачем?

Малкэй прошел вперед – туда, где его мог видеть Соломон. В руке Малкэй держал окровавленный нож и глядел на него, словно впервые.

– Выдала кровь, да? – осведомился он, не обращая внимания на три нацеленных ствола. – Надрезы слишком чистые, потому что старик уже истек кровью.

Тио покачал головой и вытащил из кармана телефон:

– Знаешь, единственная причина, по которой я еще не всадил пулю тебе в голову, – это мое желание увидеть твое лицо в момент, когда ты услышишь агонию своего сраного папочки.

Он нажал кнопку быстрого набора, включил динамик. По ангару раскатилось протяжное пиканье. Но трубку никто не снял. Тио проверил телефон, набрал номер снова.

– Они не ответят, – сообщил Малкэй, оторвавшись от созерцания ножа. – Уже час, как мой отец в безопасности. Тио, ребята, державшие его, больше не работают на вас. Никто из нас уже не работает. Все меняется. Люди меняются. Вы больше не во главе.

Капитан и солдат развернули стволы в сторону Тио. Тот посмотрел на них, потом на Малкэя таким взглядом, будто увидел внезапно выросшие рога:

– Ты серьезно? А кто во главе? Ты?

Он рассмеялся, указал стволом на Холли:

– Или она?

– Я, – глухо проговорил солдат из-под маски.

Тио развернулся, наставил на него пистолет.

– Ты хочешь стрелять в меня? – спросил солдат.

Тио узнал голос – и пистолет дрогнул.

Солдат медленно опустился на корточки, уложил на пол винтовку, затем встал, отстегнул боковые застежки маски, стащил ее вместе с очками и шлемом, открыв сбоку на черепе шрам в шесть дюймов.

– Привет, папа, – сказал Рамон. – Скучал без меня?

Тио глядел на сына разинув рот.

– Папа, ты не опустишь пистолет? – попросил Рамон. – Я думаю, нам надо поговорить.

73

Кэссиди наблюдал за тем, как у церкви остановился фургон и наружу выбрались солдаты. Он стоял у окна кабинета, выключив свет, приоткрыв жалюзи настолько, чтобы видеть происходящее снаружи, оставаясь невидимым. Мэр не хотел, чтобы кто-нибудь знал о том, где он. Себе он сказал, что, принимая во внимание обстоятельства, это самое разумное. Но в самой глубине души, там, куда мэр не любил заглядывать и куда прятал самое неприятное, жила правда: он попросту боялся.

Он думал, что с появлением наркополиции почувствует себя в безопасности, перестанет бояться за город. Морган уж точно выглядел куда радостнее прежнего. Кэссиди его видел. Шеф полиции разговаривал с солдатом и показывал на церковь. Подошли другие солдаты и начали вытаскивать из фургона большие черные ящики, которые можно было поднять лишь вдвоем. Двигаясь на полусогнутых от натуги ногах, солдаты потянули ящики к церкви, оставляя их у двери.

В голове Кэссиди мелькнула мысль, что, возможно, стоило бы выйти и предложить помощь. Мэру надо бы поактивнее участвовать в защите своего города, а заодно неплохо бы узнать, что в ящиках. Но Морган глянул в сторону окна – и Кэссиди застыл на месте. Он не хотел выдать себя движением. Мэр не понимал, отчего ему так не хочется быть обнаруженным, но желанию не противился. С минуту Морган глядел на окна, затем отвернулся. Кэссиди вздохнул с облегчением и только тогда понял, что стоял затаив дыхание. Морган пошел к церкви, за ним, сгибаясь от тяжести, потянула ящик пара солдат. Открыл дверь ключом, каким в городе владели немногие. Пити Такер был среди них. И Джеймс Коронадо, правда недолго. Черт, а ведь из трех городских шерифов остался всего один. Морган. И снова вспомнились старые вестерны, когда одинокий маршал в исполнении Гэри Купера или Джона Уэйна вставал ради своего города против банды преступников. Но мэр чувствовал себя похожим не на Купера или Уэйна, а на труса, спрятавшегося от пуль в амбаре.

Он посмотрел, как солдаты заносят ящики в церковь, затем бросил взгляд на потайную дверь в стене у камина. Она выводила в туннель, соединяющий дом с церковью. Туннель построил Джек Кэссиди в последние годы жизни, когда слава сделалась для него невыносимой. Благодаря подземному ходу Джек мог тайно покинуть святая святых – библиотеку своего дома – и, будто призрак, явиться перед горожанами, прочесть недельную проповедь и исчезнуть до окончания службы.

Кэссиди перевел взгляд на висевший над камином портрет. Джек на склоне лет, когда успех и деньги чуть смягчили натуру предка. Однако взгляд его мягче не стал. Казалось, он устремился прямо на мягкотелого потомка, призывая встать и набраться мужества.

Глубоко вздохнув, Кэссиди подошел к двери и нащупал в выступе панели скрытый рычаг. Пружина распахнула дверь. Прислушался, стараясь уловить звуки, возможно доносящиеся от церкви по туннелю. Ничего. Даже шелеста далеких голосов.

Стараясь двигаться беззвучно, Кэссиди сошел по каменным ступеням под землю и направился к церкви.

74

Тио по-прежнему держал сына на мушке, сомневаясь, подозревая обман. Разум, привыкший ждать худшего, твердил: это трюк, злая хитрость. Не может быть. Он изучал черты лица в поисках неправильности, выдающей мелочи, но не нашел ничего. Глянул на фото почерневшего черепа. Металлическая пластина находилась там, где нужно.

– Я все инсценировал, – объяснил Рамон. – Нашел придурка-мотоциклиста, сидящего на метадоне, с сильно разбитой в аварии головой и заплатил ему за простую работенку: немного полетать и доставить груз. Груз, само собой, был бомбой. А бедняга и не знал. Никто не знал. Даже те, кому я доверяю.

Он кивнул в сторону Малкэя. Затем посмотрел на фото и потер шрам на голове.

– Да, все мы под кожей выглядим одинаково. Знаешь, так приятно было посмотреть, как ты убивался насчет моей кончины, говорил столько всякого хорошего. Когда я был живой, ты никогда такого не говорил.

Тио открыл рот, но Рамон не дал ему сказать, предупредительно подняв ладонь:

– Папа, не надо, я понимаю, что заслужил много плохих слов. Я наделал много скверного, причинил тебе столько хлопот. – Он продолжал тереть шрам, словно рана болела. – Я знал: ты никогда не подпустишь меня к делам.

– Это неправда!

– Тсс, давай уже начистоту. Никакого вранья. Я понял: надо как-то показать, что мне работенка по плечу. Тебе ж рано или поздно придется ее кому-то передавать. Никто не живет вечно. Но как я понял, мне ты точно передавать не собираешься. Другие тоже поняли. Люди не любят непонятного будущего. А я предложил им понятное. Как, по-твоему, можешь ты теперь гордиться мной? Достаточно во мне от тебя, чтобы я стал достойным преемником?

Тио, так еще и не свыкшийся с тем, что сын жив, покачал головой:

– Я всегда хотел, чтобы именно ты унаследовал дело. Но ты был не готов. Совсем.

Рамон широко развел руки, улыбнулся:

– Папа, опусти пистолет.

Тио опустил оружие, обнял сына и закрыл глаза. Сердце его будто лишь сейчас забилось снова, словно он наконец вырвался на поверхность после долгого заплыва под темной водой.

Сын жив. Жив!

Тио крепко обнял его, как не обнимал с детства, – свою теплую родную кровинку.

– Папа, ты никогда в меня не верил, – прошептал на ухо Рамон. – И как мне самому стать королем, когда ты сидишь на троне и никогда не покидаешь своей горной крепости? Пришлось придумывать, как тебя выманить. И вот ты здесь.

Он крепче сжал отца.

Боль вспыхнула внезапно. Страшная.

Тио охнул и отшатнулся, зашарил рукой по спине. Пульсируя, по рукам, по спине сбегала горячая влага. А в самое нутро пополз холод. Влага брызнула на пол. Обернувшись, Тио увидел, как Малкэй отходит, чтобы не забрызгаться. В руке у него был нож – не такой, как раньше, а тонкий, будто игла, и мокрый от крови. Крови Тио. Он попытался поднять оружие, но пистолет показался вдруг слишком тяжелым.

– Извините. Вы не оставили мне выбора, – сказал Малкэй.

Тио опустился на колени, свесив голову, глядя на гранитный пол, где растекалась лужа крови. Было так холодно! Так страшно, жутко и одиноко было только в детстве, когда Тио прятался на маковом поле, мучимый лихорадкой от дроби, засевшей в ноге.

Он повернул голову, стараясь посмотреть на Рамона, и увидел его, торжествующего, упивающегося победой.

– Я горжусь тобой, – проговорил Тио, держась за сердце, будто разрывавшееся пополам. – Я никогда не думал, что ты на такое способен.

Затем стужа выдавила последнюю крупицу тепла, и Тио бессильно осел на пол, мокрый от крови – алой, как маковые поля детства.

75

Когда Тио лицом ударился о бетонный пол, Холли вскрикнула.

Соломон повернулся. Она глядела, побледнев до жуткой, почти молочной белизны. Должно быть, никогда раньше не видела, как прямо на ее глазах убивают человека. Скорее всего, впадет в шоковое состояние, когда сознание отгораживается от действительности, вместо того чтобы принять и осмыслить ее. Соломона же это вовсе не взволновало. Его странному разуму зрелище того, как человеку протыкают сердце и он истекает кровью, вовсе не казалось экстраординарным.

– Король умер, – проговорил он громко, так, чтобы слышали все. – Да здравствует король! Но надолго ли?

– Ты что такое говоришь? – спросил Рамон.

Его глаза, абсолютно пустые, походили на дыры в никуда.

– Убийцы королей редко бывают долгожителями. Наверное, потому, что их правление начинается с яркой демонстрации непрочности королевской власти.

Рамон подошел так близко, что Соломон ощутил его дыхание на лице.

– Знаешь, ты еще висишь, привязанный. Умней было бы выказать мне хоть какое-то уважение. Но тебе повезло оказать мне услугу: подвернуться в нужный момент и привлечь столько внимания. Ты был как жирный червячок на крючке, который я приготовил для папочки.

Рамон поглядел на труп, лежащий в расползающейся луже крови:

– Но я уже вытащил рыбу. Думаю, наживка мне больше не нужна.

Он указал на Холли и обратился к Малкэю:

– Сними ее и посади в машину. Ты и она поедете со мной.

Затем повернулся к Эндрюсу:

– А ты сожги это место и все, что в нем. И когда я сказал «всё», я имел в виду и «всех». Пусть этот тип сдохнет невесело. – Кивок в сторону Соломона. – Я не хочу, отъезжая, услышать выстрелы. Никакого милосердного приканчивания. Когда сделаешь, встретишься с нами в церкви.

Рамон снова поглядел на тело Тио:

– Должен же сын уважить посмертное желание отца.

И ушел. Пропал за черным прямоугольником открытой двери – провалом в ночь.

76

Кэссиди шел на ощупь. Он не хотел зажигать свет, предупреждая тем самым находящихся в церкви о своем приходе. К тому же он столько раз проходил этим туннелем при свете, что мог идти и в кромешной темноте. Мэр слышал голоса, эхом разносившиеся по церкви, но не мог разобрать слов.

Он достиг ступеней, ведущих наверх, к ризнице, и медленно пошел туда, останавливаясь на каждой ступеньке, помещая на нее обе ноги, чтобы лучше поддерживать равновесие, избегая при этом малейшего шума.

Поднявшись, Кэссиди прижал ухо к двери, пытаясь выяснить, далеко ли вторгшиеся в церковь. Судя по шарканью подошв и скрежету перетаскиваемой мебели, пришлые возились в самой середине, у алтаря.

Кэссиди очень осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Проход из ризницы был прикрыт шторой. Мэр замер, прислушиваясь, и двинулся вперед, лишь убедившись, что за шторой никого нет. Затем прижался щекой к перегородке, вглядываясь в узкую щель, оставленную занавесью.

В центральном проходе стояли друг за другом четыре черных ящика. Сидящий между ними на корточках солдат делал на полу что-то, невидимое из-за занавеси. Вскоре он встал и пошел к выходу. Звук шагов эхом разносился по церкви, пока его не оборвала, тяжело бухнув, закрывшаяся дверь. Повернулся в замке ключ. Мэр выждал с минуту на случай, если кому-нибудь вздумается вернуться, потом покинул свое укрытие и двинулся к ящикам.

Под крышкой первого оказались четыре пятигаллонных канистры. Нервно озираясь – а вдруг кто вернется? – мэр отвинтил крышку канистры. Пахнуло сильно и знакомо. Бензин. Восемьдесят галлонов бензина, установленных рядком в церкви Кэссиди.

Мэр подошел к месту, где раньше сидел на корточках солдат. На полу стоял ящичек с дисплеем, клавиатурой и гнездом для ключа. Экран не светился – прибор еще не включили. Мэр не совсем понимал его назначение, но при мысли о том, чем это может оказаться, его прошиб холодный пот.

Кэссиди посмотрел на дверь, вынул из кармана телефон и задумался. Все, кому он мог позвонить, были мертвы: Стелла, Пити Такер, Джим Коронадо. Оставался Морган. Но ведь именно он и помог затащить гигантский «коктейль Молотова» в церковь. Черт возьми, он даже открыл дверь своим ключом! Глядя в адресную книгу телефона, мэр принялся перебирать тех, кому еще мог довериться. Только вот кто сможет противостоять роте вооруженных солдат?

Затем до мэра дошло: солдаты – или кто они там – фальшивые. Морган так и не позвонил наркополиции. И не рассказал. Значит, позвонит и расскажет мэр Кэссиди.

Он быстро подошел к окну, где лучше ловился сигнал, и набрал номер надежного человека из шерифского департамента в Глоубе. Если рассказать о том, что здесь творится, наркополиция может прислать настоящих солдат или боевой вертолет и выгнать чужих из города, до того как они взорвут бомбу и нанесут ему страшный вред.

Писк звонящего телефона показался невыносимо громким в пустом огромном зале. Кэссиди прижал мобильник к пиджаку, чтобы заглушить, и, пугливо оглянувшись на дверь, поднес к уху, лишь когда писк закончился. Мэр ожидал, что трубку сняли, но услышал только краткий двойной писк. Оборванная связь.

Мэр проверил сигнал – ничего. И в ризнице, где сигнал обычно был сильнее всего, то же самое.

Кэссиди заспешил назад, в туннель, нырнул в темноту, ведущую к офису и телефону в нем. Паранойя заставила выждать перед дверью, прислушиваясь. А вдруг кто-нибудь уже поджидает там?

Никого.

Мэр ворвался в офис, схватил трубку, прижал к уху…

Молчание.

Телефонную линию перерезали. И мобильной связи больше нет. Наверное, ее глушат.

Кэссиди остался один.

77

Соломон наблюдал за тем, как Эндрюс обливал содержимым канистры труп Тио, заботясь о том, чтобы одежда тщательно пропиталась. Жидкость соломенного цвета – авиационный керосин. Остаток керосина Эндрюс вылил на пол вокруг Соломона. А мозг того работал, как вычислительная машина, учитывая каждую мелочь, оценивая расстояния, прикидывая, каким образом выбраться из ловушки. Рубашка и пиджак лежали, сложенные, на скамье у выхода. Соломон представил, как надевает их, выходит наружу. Он пожелал, чтобы так и произошло.

Эндрюс плеснул керосином на стены, на верстак, посмотрел, как желтые капли стекают по лицам мертвых дочерей Тио, впитываются в фото черепа, не принадлежавшего Рамону. Соломон подумал, что Рамон теперь с Холли. Она останется в живых до тех пор, пока интересна Рамону. Но тому она быстро наскучит. Надо освободиться и отыскать их как можно быстрее. Но сначала нужно остаться в живых.

– Вам не обязательно делать это, – заметил Соломон.

Эндрюс не обратил внимания. Отвинтил крышку очередной канистры, опрокинул ее ногой. От испарений стало тяжело дышать.

– Сколько они вам платят?

Эндрюс нашел промасленную старую ветошь и окунул в лужу на полу, отступив, чтобы не запачкать ботинки. Затем поднял тряпки, позволил избытку стечь, вынул из кармана зажигалку.

– Дело не столько в деньгах, – сказал Эндрюс, глядя не на Соломона, а на огонь, – сколько в том, что сделают с моей семьей, если я перестану на них работать.

Он повернул пропитанную ветошь, чтобы та разгорелась получше. Вьющиеся языки пламени почти коснулись пальцев.

– Лично к тебе у меня претензий нет. Так что извини.

Уронив пылающую тряпку в лужу керосина, Эндрюс отвернулся и пошел прочь.

78

Щелчок открывшегося замка звучно раскатился по церкви. Рамон толкнул дверь, вошел внутрь, брезгливо принюхиваясь, будто внутри смердело.

– Гребаные церкви! – проговорил он. – Ненавижу. Мурашки от них по коже.

Он посмотрел на выставку у дверей: манекен у крытого фургона, старательский лоток, по-прежнему работающий, вымывающий ничего из ничего.

– Че за хрень?

Перед Рамоном появился Морган с М-6 через плечо. Так он не держал винтовку с Ирака. Шефу полиции нравилось. Чувствовал, будто делает настоящую работу.

– Это для туристов, – пояснил он. – Чтобы заходили и в церковь.

– Да уж, чего только не придумают, – заметил Рамон. – Так где мэр?

– Мы еще его не нашли. Обыскали резиденцию – пусто. Отсюда туда ведет туннель. Наверное, Кэссиди прячется там.

Рамон повернулся и посмотрел на Холли, стоящую в наручниках между охранниками.

– А спальни в этой самой резиденции есть?

– Есть.

– Ну тогда пошли, проверим туннель, – велел Рамон, улыбаясь.

Он двинулся по центральному проходу между скамьями мимо детонатора и ящиков с бензином туда, куда указал Морган. Тот пошел первым к ризнице. Охранники повели Холли следом.

Морган отдернул занавесь и остановился. Он все прикидывал, когда лучше завести разговор. Наверное, сейчас не самый худший момент.

– Знаете, церковь… – заговорил он, обернувшись и глядя на сына Тио.

– Что такое?

– Нам обязательно ее сжигать?

Рамон с недоумением посмотрел на шефа полиции, словно тот предположил, что солнце встанет на западе.

– В смысле, я понимаю, отчего ваш отец хотел ее сжечь. Это символический жест мести. Ваш отец думал, что город в некотором смысле предал вас и привел к гибели. Но мы ведь вас не предавали. Мы помогли вам. Вы живы. И мне подумалось: может, и не нужно сжигать церковь?

– Тебе она нравится? – спросил Рамон, улыбаясь.

Морган кивнул.

– Тогда найди мне мэра, и мы поговорим. Не могу оставлять проблемы за спиной, если уж делаю дело и хочу продолжать.

Рамон прошел мимо Моргана и остановился у деревянной двери:

– Думаешь, он прячется там?

– Вероятно.

– Ну так иди вперед, – приказал Рамон, отходя. – У тебя ж в руках гребаная М-шесть.

79

В тот момент, когда Эндрюс отвернулся, Соломон ухватился за веревку и поднял ноги кверху, перевернувшись вниз головой. В освежеванном плече вспыхнула боль, но она помогла сосредоточиться. Если чувствуешь боль – значит жив. И это замечательно.

Он обернул веревку вокруг лодыжки, удерживаясь вниз головой, готовясь. Шанс спастись – только один. Пламя мчится, будто пожар в пустыне, с которым Соломон сражался днем. Если пламя настигнет – гибель. Второй попытки не будет.

Он напряг ногу, стараясь, чтобы не соскользнула веревка, перегнулся в пояснице и потянулся связанными руками. Удерживать тонкую веревку трудно, тяжесть заставила ее немного проскользнуть, приблизив Соломона к языкам пламени, уже мечущимся прямо под ним. Он ухватил веревку над коленями, уцепился изо всех сил, высвободил ступню и начал просовывать ее дальше вверх, пока весь вес не пришелся лишь на руки.

Температура поднималась быстро. Огонь стремительно поедал кислород. Напрягаться стало труднее. Соломон опять закрутил веревку вокруг лодыжки, потянулся руками, уцепился выше, мучительно продвигаясь по нескольку футов…

Когда до балки оставался всего фут, жар был уже невыносим, но Соломон подавил желание рвануться, чтобы ухватиться за балку. Следующее движение – самое рискованное. Надо высвободить ногу и закинуть за балку, удерживаясь ослабевшими руками. Одна ошибка, неверное движение – и он полетит в пламя на бетонном полу в двадцати футах внизу.

Ангар уже весь заполнился дымом. Как тяжело дышать! Соломон стиснул тонкую веревку, высвободил ногу – и ощутил, как скользит вниз. Сила ушла. Он падал. Но из глубины сознания вдруг всплыла мысль: сил должно хватить. Когда-то он, Соломон Крид, был гораздо сильнее. Отогнав предательскую мысль, он выбросил ногу вверх и зацепился ею за балку точно в тот момент, когда сдали измученные пальцы. Острый край впился под колено. Соломон снова ухватился за веревку, чтобы не сорваться, зацепился второй ногой и на мгновение завис, словно летучая мышь, вниз головой среди дыма и жара.

Часть ангара прямо под ним уже вся пылала. Огонь проглотил верстак, тело на полу и быстро распространялся. Еще немного – и попадешь в ловушку. Огонь удушит и убьет.

Осторожно, стараясь не терять равновесия, Соломон взобрался на балку, затем встал, уверенно и скоро пошел по ней, направляясь к части ангара, еще не затронутой огнем. Впереди виднелась еще одна балка с прикрепленной системой блоков на стальных полозьях, чтобы перемещать двигатели и тяжелые детали самолетов. С блоков стальные цепи свешивались до пола – безопасный путь вниз. Они настолько поглотили внимание Соломона, что он не заметил, как натягивается веревка. Неожиданный рывок не лишил его равновесия. Соломон шагнул назад и все же смог удержаться на ногах. Но связывающая кисти веревка по-прежнему оставалась привязанной к столбу, отчего-то не затронутому огнем, который расползался дальше и дальше; жар усиливался, дым густел. Соломон оказался в западне.

Он заставил себя вернуться в самое пекло, хотя все инстинкты кричали, что надо бежать. Опустил ослабевшую веревку в пламя. Та мгновенно занялась, запылала. Соломон присел на корточки и стал терпеливо ждать, нервно поглядывая на расползающийся огонь. Языки его почти уже достигли цепей. Чтобы сосредоточиться и легче переносить пекло, Соломон произнес слова с церковной стены:

Каждый бежит геенны огня,

но лишь глядевшие в ее жар и соблюдшие Господень закон,

лишь спасавшие ближних превыше себя

обрящут надежду спасенья от ада…

Он подумал о Холли и ее поцелуе. Псих со шрамом сказал, что они возвращаются в церковь, и прошелся насчет последнего желания умершего отца. Нужно срочно туда. Но прежде убраться отсюда.

Соломон поднялся и пошел к ползущему краю огня, поглядывая на натягивающуюся веревку, достиг места, где чуть не упал раньше, расставил ноги чуть шире и дернул.

Веревка выдержала.

Она пылала уже вся – держалась только сердцевина. Соломон дернул снова, но не в полную силу, опасаясь потерять равновесие, если веревка лопнет.

Держится по-прежнему.

Он посмотрел на цепи – путь бегства. Огонь уже достиг их и двигался к выходу, где лежали, ожидая хозяина, свернутые пиджак и рубашка. Туда обязательно нужно попасть. Соломон приказал себе туда попасть.

Он присел, понизив центр тяжести, дернул сильнее, а затем второй раз, еще сильнее, уже в отчаянии, рискуя сорваться. Глухо тренькнув, веревка поддалась. Соломон качнулся, но вовремя ухватился за балку, затем вскочил и чуть не побежал к полиспасту. Руки по-прежнему связаны, но развязывать нет времени. Потянулся к цепям, ощутил, как они нагрелись от пламени внизу, но все равно схватил, вцепился изо всех сил, спрыгнул, качнулся вперед.

Цепи забренчали под его весом, Соломон понесся, ощущая, как звенья впиваются в ладони. Импульс заставил блок продвинуться, и Соломон качнулся сильнее, заставляя блок продвигаться дальше. Внизу все пылало. Глаза застило дымом. Соломон закрыл их и продолжил качаться, пока блоки не доехали до конца полозьев, и только тогда отпустил одну цепь и позволил другой, шумно забренчавшей, опустить его на пол. Соломон приземлился на кусок развинченного самолетного хвоста и соскользнул на пол.

Огонь плясал вокруг, излучая невыносимый жар. В памяти мелькнул образ Бобби Галлахера, костей, выглядывавших из его обугленной плоти. Соломон нашел глазами дверь впереди, закрепленную на уровне пояса ручку аварийного выхода и, закрыв голову руками, побежал; подхватил на бегу пиджак и рубашку, выпрыгнул наружу. Следом выметнулось пламя. Соломон упал и покатился, жадно хватая прохладный, такой сладкий ночной воздух, позволяя остывшей земле забрать жар, погасить горящие клочки, возможно приставшие к коже, не обращая внимания на боль от песчинок, попавших на ободранное плечо.

Наконец остановился, глядя на звезды. Соломон слышал, как рокочет запертый в ангаре пожар, как уезжает в город машина. До церкви – миля. От силы две. В нормальной форме – пятнадцать минут бега. Сейчас – дольше. Однако по пути – шахта. И лошади.

Пошатываясь, Соломон поднялся на ноги и побрел к ближайшему самолету. «Мустанг Р-51», отполированный до того же зеркального блеска, что и разбившийся «Бичкрафт». Соломон опустился на корточки у колеса и принялся тереть веревку, связывающую запястья, об острый край люка для шасси. Наверху, на зеркальной поверхности крыла, отражался человек, чьи когда-то белые волосы и кожа почернели от пепла и грязи. Теперь он выглядел тварью из угля и сажи.

Веревка разлохматилась, спала, Соломон встал, потирая запястья. Огонь уже вырывался из двери ангара, длинным изогнутым языком лизал ночь. Соломон поднял рубашку и пиджак, завязал их на поясе и побежал изо всех сил, какие еще остались в измученном теле, – сквозь ворота, на дорогу, к городу.

80

Малкэй сидел на переднем сиденье фургона и смотрел на дорожку, ведущую к дверям церкви. Поставленное на малую громкость радио наполняло кабину хрипом, бормотанием и треском чьих-то экстренных сообщений. Эндрюс посадил Малкэя слушать радиообмен, чтобы вовремя засечь случайно направлявшиеся сюда подразделения полиции. Малкэй обрадовался работе. Далеко от Рамона, и можно спокойно поразмышлять.

Как ни странно, осознание, что отец уже вне опасности, принесло не облегчение, а ощущение внутренней пустоты. Убийство Тио не успокоило и не принесло удовлетворения. Удивительно, но Тио нравился Малкэю, хотя давил и шантажировал и вел себя в последнее время как конченый ублюдок.

Малкэй вспомнил о разговоре в машине и о фото матери, которую считал давно умершей. Интересно, папа знает о ней? Очень хотелось позвонить ему, рассказать. Но ведь нельзя. Работает глушитель, забивающий всю мобильную связь. Проводные линии перерезаны. Так что рассказать – потом. Хотя стоит ли опять разбивать старику сердце после всего, что он уже пережил? По крайней мере, его сын теперь – свободный человек. С картелями покончено. Свобода была ценой за участие в предательстве Рамона. Сделка завершена. Дело сделано.

А может, отец посчитает предательством желание повидаться с мамой? Наверное, лучше поехать самому, не говоря отцу, навестить ее и муженька из сельского клуба, слегка взбаламутить уютненькую жизнь, так прилежно и бессовестно устроенную. Явиться к парадной двери и спросить:

– Эй, мам, помнишь меня? Я сын, которого ты завела, когда работала стриптизершей, а потом спихнула коммивояжеру, чтобы начать жизнь заново.

Здорово было бы. Но не будет. Потому что бессмысленно. Чего тут ожидать? Наверное, она заплачет. Или захлопнет перед носом дверь. Оттого внутри останется еще горшая пустота. Хуже, чем сейчас.

Мысли прервала болтовня по радио. Парень из дорожной полиции коротал время на хайвее, болтая с диспетчером из другого города. Простые маленькие жизни. Каждая – в своем тесном коконе. Когда-то и Майкл Малкэй жил так. Надо думать, работа на Рамона – вовсе не то что на Тио. Малкэй уже повидал достаточно, чтобы понять: Рамон не может управлять делами. В голове у него хаос. Скверно. На жизненном пути Рамона-босса рано или поздно встанет кровавая баня. И лучше быть подальше, когда это произойдет. Нужно вырваться, разбить чертов порочный круг. Такой совет всегда дают при терапии, когда пытаешься завязать с наркотиками или выпивкой. Разорвать круг. Малкэй размышлял над этим с тех пор, как Рамон предложил работать на него. Открылся ход наружу. И Малкэй сразу начал прикидывать, как не упустить возможность.

Он осмотрелся, убедился, что никого поблизости нет, и снял трубку передатчика. Служа в полиции, Малкэй выучил целую кучу частот для экстренных сообщений и то, как ими пользоваться. Он включил режим передачи, поднес ко рту микрофон:

– Прием, у меня экстренная ситуация! Прием!

Он говорил тихо, неустанно осматривая окрестности.

Ничего и никого.

Переключился на другой канал, повторил передачу.

Снова ничего.

Малкэй уже хотел переключиться, когда в трубке зажужжало и раздался голос:

– Опишите ситуацию, прием.

– Говорит отставной капитан Майкл Малкэй. – Малкэй назвал номер своего прежнего значка, чтобы принявшие передачу могли проверить.

Затем в подробностях описал ситуацию, в которую угодил.

81

Морган шел впереди по резиденции Кэссиди и не уставал поражаться. Раньше он заходил только в прихожую и библиотеку. Больше никуда. Даже в туалет не заглядывал. А тут, боже правый, есть из чего выбирать!

Мэра Кэссиди не нашли ни в туннеле, ни в офисе. Охрана уже обыскала весь дом, никого не обнаружила, но Рамон не торопился уходить.

– Шикарное местечко, – констатировал он, поднимаясь по центральной лестнице и жадно поедая глазами все вокруг: и панели на стенах, и хрустальные люстры, и пустынные пейзажи маслом. – Мой старикан жил в дерьмовом домишке на пыльной горе. Столько денег – и жить как дерьмовый гомеро!

Он остановился у огромного полотна, изображающего ночную пустыню. На нем спиной к зрителям стоял одинокий человек, глядящий на яркий столп света, вырывающийся из чего-то похожего на дверь во тьму.

– А это кто и зачем?

– Это нарисовал Джек Кэссиди, – пояснил Морган и добавил, надеясь отвести мысли Рамона от идеи сжечь сердце города: – Тот же человек, который построил и дом, и церковь.

– Ну так и что тут нарисовано? – не унимался Рамон, рассматривая картину. – Кто на ней?

– Не знаю. Наверно, сам Джек. А сияющая дверь, наверное, зеркало. Он встроил его в другую картину – там, в церкви.

Рамон проигнорировал намек и пошел по второму этажу, будто покупатель, открывая двери и заглядывая в комнаты, пока не дошел до конца коридора и не открыл последнюю дверь, ведущую в большую спальню с обширной старинной кроватью посередине, с камином и двумя креслами. В дальней стене виднелась раскрытая дверь, за ней – старомодная чугунная ванна.

– Вот это я называю спальней, – объявил Рамон, заходя и осматриваясь. – На мой вкус, слишком отдает древним дерьмом, но, если малость ободрать да приукрасить, очень даже ничего. Джакузи да зеркала на потолке… эй, ты как думаешь?

Он посмотрел на Холли. Та промолчала.

Рамон улыбнулся и повернулся к охранникам:

– Ребята, займитесь пока делом. Мэра поищите. А мы с леди тут немного позанимаемся. Надо опробовать здешнюю мягкую мебель.

82

Дверь спальни закрылась за спиной и тихо щелкнула, замыкаясь. Холли посмотрела вниз, на доски, стертые, исцарапанные ногами Кэссиди за сотню лет. Сжалась, ожидая, что Рамон ее схватит. Руки по-прежнему стянуты пластиком. Сопротивляться трудно. Разве что пнуть негодяя. Отдавить ему палец. Холли слышала: Рамон стоит между нею и дверью. Запертой.

Под ногами заскрипели половицы. Холли напряглась, но Рамон прошел мимо, не тронув ее. Заскрипели пружины матраса – Рамон присел на край кровати. Холли чувствовала, как по ней ползет похотливый взгляд.

– Посмотри на меня! – приказал Рамон.

Она подчинилась, хотя волосы закрывали лицо, словно темная вуаль. Рамон рассматривал ее, как покупатель рассматривает лошадь или собаку, затем похлопал по кровати рядом с собой.

Холли посмотрела на его руку, затем снова на лицо. И не двинулась.

Рамон склонил голову набок, сунул руку за спину.

В руке его появился нож. Рамон медленно поворачивал лезвие. Оно вспыхнуло, отражая свет.

– Как, по-твоему, у нас с тобой утрясется, а? – спросил Рамон.

Холли напряглась сильнее, пытаясь подавить внезапную дрожь. Нельзя, чтобы он заметил и принял за признак испуга. Холли не боялась, но злилась. Сильно.

– Тебе наплевать на то, что я думаю об этом, – сказала она.

– Вовсе нет. Ты ж понимаешь: если бы я хотел, я бы тебя взял. Мы оба понимаем. Привязать тебя тут, приставить нож к глотке; если выкинешь чего – порезать. Можно сыграть и так, если хочешь. Но какой толк? Зачем мучиться, когда есть легкая дорога к точно такому же финалу?

Рамон положил нож на кровать, вынул мобильный телефон:

– Давай я тебе кое-что покажу.

Он встал с кровати, нажимая кнопки на телефоне, кажется целиком поглощенный им. Холли поглядела на нож. Слишком далеко. Даже если достанешь, со связанными руками многого не сделаешь. А снаружи, за дверью, стоит Морган с винтовкой.

Рамон подошел к девушке, показал экран:

– Видишь?

Холли вскрикнула.

Пара живых, полных муки глаз смотрела с чудовищно изуродованного лица, отчего-то сиявшего белозубой улыбкой. Как эта девушка может улыбаться после такой жути, сотворенной с нею? Затем Холли поняла: несчастной отрезали губы.

– Розалита, – пояснил Рамон. – Я разрешил ей выбирать – как и тебе. Как думаешь, что она выбрала? Такая храбрая девушка. И такая красивая. Была. Жаль.

Он мазнул пальцем по экрану, и появилось новое фото: другие глаза, глядящие из такого же кровавого месива.

– Кармелита. И она сказала «нет».

Он снова мазнул пальцем. Холли отвернулась, чувствуя, как подкатывается тошный ком.

– Смотри на экран, – велел Рамон.

Она мотнула головой, отступила назад, ударилась спиной о закрытую дверь.

– Смотри на экран! – повторил Рамон очень спокойным, холодным голосом.

Холли глубоко вдохнула, борясь с тошнотой.

– Посмотри на экран, – велел Рамон чуть добродушней. – Там не то, что ты думаешь.

Она поглядела.

На этот раз – ни крови, ни выпученных глаз на обезображенном лице. Глаза этой девушки были закрыты. Лет двадцать, не больше. Черные, глянцевито поблескивающие волосы разбросаны по подушке.

– Мария, – пояснил Рамон. – Она сама отдала мне то, что, как мы с ней знали, я все равно взял бы. Она отдалась мне, понимаешь? Конечный пункт тот же самый. А дороги разные. Какую выберешь ты?

Он опустил телефон. Рамон стоял так близко, что Холли ощущала его дыхание на лице. Она глянула на кровать. Нож по-прежнему лежал там. Возможно, тот самый, в руках Рамона убивший красоту несчастных девушек.

Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, она прошла мимо Рамона. Все инстинкты дружно кричали: «Беги!» Но Холли старалась подавить их, сосредоточившись на перемещении ног. Один шаг. За ним другой. И дальше.

У края постели она повернулась. Ноги подогнулись сами. Холли подчеркнуто проигнорировала лежащий рядом нож. Рамон задумчиво посмотрел на нее, потом кивнул и пошел, на ходу расстегивая пояс.

Холли подумала о том, что еще утром стояла у могилы мужа, хороня прежнюю жизнь, а затем шла через дождь, желая покончить со всем. Но не покончила. А теперь, в полном ничтожестве и бессилии, поняла, как сильно хочет жить. Готова на все, чтобы сохранить ее. Буквально на все.

Она принялась расстегивать пуговицы на ширинке Рамона. Но со связанными, сжатыми ладонями трудно что-либо ухватить. Холли ощущала на себе взгляд Рамона. Он потянулся за ножом, и она застыла. Перед глазами поплыли жуткие фото с телефона.

– Не заставляй меня делать это, – посоветовал Рамон.

Холли кивнула, не спуская глаз с лезвия. Рамон покачал ножом у ее лица, затем опустил, острие скользнуло между ладоней – холодное, жесткое. Рамон перерезал веревку, и та свалилась на пол. Холли потерла красные вмятины на запястьях. В пальцах закололо – восстанавливалось кровообращение.

Она вновь посмотрела на джинсы Рамона и вспомнила, когда в последний раз расстегивала брюки. И кому. По щеке сбежала одинокая слеза. Холли смахнула ее, не желая, чтобы заметил Рамон. Нельзя показывать ему свой страх и слабость.

Она пыталась расстегивать очень медленно. Но после пуговиц осталась молния, а с ней не помедлишь. Холли положила руки Рамону на талию и ощутила, как ускорилось его дыхание. Нож еще был в его руке – едва ли не в сантиметре от ее глаз.

Когда Холли приспустила джинсы, нож чуть отдалился.

И тогда она изо всех сил дернула их вниз, стянула ниже колен, вскочила, толкая Рамона.

Он заревел от ярости, полосуя лезвием воздух, бестолково размахивая руками, стараясь удержать равновесие, но джинсы превратились в кандалы, и Рамон тяжко шлепнулся, ударившись головой о край стола.

– Гребаная сука!!! – заорал он, рывком отталкиваясь от пола.

Но его нож не достал уже и ее пяток.

Холли метнулась в ванную и закрыла за собой дверь. С другой стороны в дерево тяжело воткнулась сталь. Затем затрещало – Рамон выдернул острие. В двери был замок и торчал ключ. Холли схватилась за него, но руки тряслись так, что поворачивать пришлось обеими. Язычок скользнул, замыкая, точно в момент, когда дверь подскочила от удара снаружи.

– Тупая стерва!!! Теперь уж точно я тебе покажу!

В панике Холли обернулась, шаря глазами по комнатке, отыскивая оружие или путь к бегству – хоть что-нибудь.

83

Соломон бежал.

Мчался сквозь остывающий ночной воздух. В ободранном плече пульсировала боль, саднило от затекавшего на живое мясо пота. Болел и ожог на руке, ныл и дергал в такт колотящемуся сердцу и отталкивающимся от земли ногам.

Дорога плавно спускалась к городу, помогая усталым ногам, но все равно слишком далеко для тела, выбившегося из сил после мучительного спасения из ангара. Впереди виднелась освещенная наземными прожекторами церковь. Из-за огромности она казалась ближе, чем на самом деле. Но по крайней мере, она еще стояла. Соломон все сильнее тревожился.

Крест стучал о грудь. Чтобы заставить себя передвигать ноги, Соломон думал о том, какие тайны откроет ключом-крестом, и повторял:

«Нужно добраться до алтаря…

Нужно найти Холли…

Нужно спасти Джеймса Коронадо…»

Из ночи вынырнула шахта: уродливые отвалы, устрашающая изгородь. Соломон пробежал мимо ворот с предупреждающими знаками на них, мимо изгороди – туда, где проселок отходил от дороги к коралю.

Подбежав, Соломон замедлил темп, пытаясь успокоиться, не хватать воздух так жадно и громко. Если хочешь украсть коня там, где уже крал, лучше уж двигаться тише.

Соломон прислушался, пытаясь определить, если ли поблизости люди. Корали кажутся пустыми, в окнах нет света… может, здесь уже и нет лошадей? Хотя нет, кажется, из дальнего сарая донеслось фырканье.

Соломон двинулся вперед, не выходя на открытое пространство, держась у изгороди. На полпути к сараю вдруг вспыхнул свет сигнализации. Соломон замер, ожидая, что повсюду зажгутся лампы, раздадутся крики и выскочат люди с оружием.

Ничего.

Спустя минуту свет отключился, и Соломон двинулся дальше, низко пригнувшись, используя ограду в качестве укрытия от детекторов движения.

Уже чувствовался запах лошадей в сарае – такой теплый, такой земной. Соломон ощупал дверь: тяжелый навесной замок в массивной петле. Закрыто надежно. Соломон оглянулся, пытаясь отыскать что-нибудь пригодное для взлома, и заметил силуэт в нескольких футах, у водосточной канавы.

От внезапности появления девочки-призрака чаще забилось сердце. Она глядела прямо на Соломона – крохотная, в слишком большой старинной одежке. Девочка посмотрела вниз и растворилась так же быстро, как и возникла.

Соломон подошел к месту, где она стояла, изучил землю. Под бочку для дождевой воды, чтобы выровнять, были засунуты плоские камни. Рядом с одним – его же плоский отпечаток. Значит, камень недавно двигали. Соломон присел на корточки, вытянул камень, увидел под ним на земле ключи и улыбнулся.

– Спасибо, – прошептал он, вставляя ключ в замок.

Соломон выбрал черного паломино, чтобы лучше маскироваться в ночи, и выехал на нем из сарая. Ноги еще дрожали от недавнего бега. Направив коня к дороге, Соломон пустился в галоп, засветив сразу все огни сигнализации.

Он не увидел стоящую в тени девочку, глядевшую вслед, пока не погасли огни, а затем снова уставившуюся в землю в бесконечных поисках потерянного когда-то.

84

Морган мерил шагами коридор, переживая за церковь, когда услышал крики за дверью спальни.

Кинулся, дернул ручку – закрыто. Разбить замок пулей? Но можно подстрелить кого-нибудь ненароком. Лучше вышибить ногой. Морган отступил – и тут дверь распахнулась.

– Она в ванной, – сообщил Рамон, натягивая джинсы и застегивая ремень. – Прострели замок и вытащи девку оттуда.

Морган поспешил к ванной. Подергав ручку, прицелился из винтовки в замок. Грохнуло, дерево вокруг замка растрескалось. Подошедший Рамон ударил в дверь ногой, распахнул.

Внутри – никого.

– Она вылезла, – заметил Морган, указывая на квадратное окошко сбоку.

– Тогда отлично, – сказал Рамон, улыбаясь. – Единственное, что мне нравится больше, чем трахаться, это охотиться. Так что давай завалим косулю.

Он выхватил у Моргана М-6 и заспешил наружу.


Цепляясь и скользя, Холли пробиралась по медной крыше, чувствуя босыми ступнями накопленный за день жар. Холли сняла ботинки, чтобы лучше держаться, и продвигалась к углу дома, наиболее удаленному от церкви, людей и суматохи.

Добралась до угла, заглянула за край. Странно, когда глядишь снизу, дом не кажется таким уж высоким. Закружилась голова. Холли вцепилась в край крыши. По стене спускалась водосточная труба. Но добираться до нее так страшно!

Из полуоткрытого окна ванной донесся приглушенный, но отчетливый грохот, затем треск дерева. Холли глубоко вдохнула, уронила ботинки наземь и ужаснулась тому, как долго они летели.

– Лезь! – приказала она себе.

И полезла.

Легла на живот, свесила ноги, нащупала ими скобу, крепившую трубу к стене, уцепилась за нее пальцами ног, затем обхватила руками трубу и медленно поползла вниз, отчаянно желая, чтобы под ногами оказалась земля.

85

Рамон выскочил из резиденции Кэссиди, сбежал по деревянным ступенькам на гравийную дорожку. У церкви несколько солдат, услышав выстрел, взяли оружие на изготовку.

– Все под контролем! – крикнул им Рамон, и солдаты отвернулись.

Он пошел вдоль дома, глядя на крышу. Вроде никого. Хотя девка могла прятаться с другой стороны. Рамон любил охоту. Обожал ощущение ясной цели и смысла. Все так понятно и просто! Он повернулся, рассматривая сад, шеренги деревьев между домом и церковью. Девка могла прятаться за деревьями. Они толстые. Хотя вряд ли. Солдаты бы встревожились, завидев ее. Значит, недавно никто не проходил.

В дверях появился Морган со штатным пистолетом в руке.

– Что там? – спросил Рамон, кивая в сторону оконечности дома.

– Сад. И клумбы.

Рамон переключил М-6 на одиночную стрельбу, взял оружие на изготовку, прижав приклад к плечу, и пошел вперед; обогнул край дома, вглядываясь в темный сад за ним. Свет фонарей, освещавших площадь и церковь, туда не доставал, от жакаранд на земле лежала глубокая черная тень.

Рамон прислушался – в сотне ярдах впереди зашелестело. Он включил ночной прицел и увидел сад в флюоресцентно-зеленых тонах.

Беглянка обнаружилась сразу же: вон оно, размытое движущееся пятнышко. Она быстро бежала, держа ботинки в руке, старалась не выскакивать на свет, петляя между деревьями, выставив руку перед собой, чтобы отпихнуть не замеченные в темноте ветки.

А Рамон видел прекрасно, следя за бегом через прицел, предугадывая движения, успокаиваясь и сосредотачиваясь. Девка бежала как раз вдоль линии прицела. Такая легкая мишень.

– Да, слишком просто, – пробормотал разочарованный Рамон.

Он нажал спуск. Беглянка упала – и больше не поднялась.

– Оставайся здесь, – приказал Рамон Моргану, уходя в темноту. – Я ненадолго.

86

Услышав выстрел, Эндрюс выпрямился. Он стоял на улице, идущей вдоль церкви, и глядел в сторону аэродрома, на далекий отблеск горящего ангара.

– Что это было? – спросил сидевший в пикапе мужчина. – По мне, очень похоже на выстрел.

– Сэр, поверьте мне, беспокоиться не о чем, – ответил Эндрюс, не очень веря своим словам. – Но лучше вам ехать домой и оставаться там, пока не сообщат о том, что все нормально.

Мужчина, взбудораженный и недоумевающий, приехал с минуту назад. Он жил поблизости от аэродрома и рассказал, что видел валивший из ангара дым и шныряющих туда-сюда чужаков.

– А вы знаете, что телефоны тоже не работают? – не унимался он.

– Сэр, пожалуйста, езжайте домой, – повторил Эндрюс. – Все под контролем.

Мужчина покачал головой, переключил передачу, медленно, описав широкий круг, развернулся и уехал туда, откуда явился. Эндрюс проследил за машиной, затем склонил голову и проговорил в прикрепленный к лацкану микрофон:

– На связи Эндрюс. Что за выстрелы?

– Рамон, – ответили по рации. – Кажется, он подстрелил кого-то на задворках дома мэра.

– Самого Кэссиди?

– Никак нет. Мэр еще не задержан, местонахождение неизвестно.

Эндрюс покачал головой и направился к церкви. Здесь стало слишком рискованно. И чем дальше, тем хуже. Если горящий ангар так хорошо виден из города, то пожар заметило множество людей. Пожар плюс пальба – значит надо уезжать отсюда как можно скорее, и не важно, остались нерешенные проблемы или нет. Капитан открыл дверь церкви ключом Моргана и шагнул внутрь.

Во тьмы обрисовалась фигура. Эндрюс напрягся, но тут же вспомнил, что это. Церкви по ночам и так жуткие, а тут еще и чертов манекен! Честное слово, да это одолжение всему городу, если старый паршивый склеп сровняют к чертовой матери.

Капитан присел на корточки у контрольного блока, вставил ключ. Дисплей засветился линией красных нулей.

Надо думать, десяти минут хватит.

Капитан загнал время в таймер и повернул ключ, взводя детонатор. Начался обратный отсчет. Эндрюс подсунул блок к ящику, вытащил ключ и пошел наружу. В детонаторном блоке – два кило взрывчатки С-4. Достаточно, чтобы расколоть пол и высадить все окна. Остальное доделает бензин. Тио хотел сделать светло, как днем. Жаль, что старый босс уже не увидит иллюминации. Но все равно зрелище отвлечет горожан и позволит безопасно убраться прочь.

Десять минут на сборы и отъезд. Более чем достаточно.

Эндрюс закрыл и замкнул дверь церкви. Щелчок замка растворился в обширной пустоте под церковными сводами.

87

Холли ползла, отталкиваясь здоровой ногой, волоча раненую.

Холли понимала, что ее подстрелили, но нога болела как-то вовсе несильно. От пулевой раны ожидаешь не такого. А когда пуля ударила, ощущение было, словно ткнули кулаком выше колена. Холли упала, не смогла подняться и, лишь увидев кровь, поняла, что произошло. Кровь текла сильно, чувствовалось даже на ощупь. Скверно, что так темно и ничего не видать. Возможно, пуля зацепила артерию. Надо выбраться на свет, там осмотреться и заняться раной.

Будто откликнувшись на желание, впереди появился и заплясал по земле свет. Он поднялся, полился в лицо, затем носок ботинка подцепил бедро Холли и перевернул ее на спину.

– Неплохо для бегущей мишени в темноте, – заметил Рамон, невидимый из-за света.

На левую ногу надавили, прямо на рану. Холли завыла от боли, вцепилась в ботинок обеими руками, отчаянно стараясь спихнуть его.

– Похоже, кость так и не затронуло, – заметил Рамон.

Затем снял ногу, повернул фонарь, чтобы Холли смогла увидеть нож.

– Итак, на чем мы остановились? – осведомился Рамон и, не выпуская из руки ножа, начал расстегивать джинсы.

Холли лихорадочно зашарила вокруг, нащупала небольшую ветку, упавшую с дерева, выставила ее перед собой.

Рамон рассмеялся:

– Это что за хрень?

Он внезапно ткнул ногой, резко ударил по руке, вышиб ветку.

Холли заплакала от боли и ярости. Снова зашарила вокруг, нащупала обломок сука.

Рамон наставил на нее винтовку:

– Думаешь, деревяшка тебя спасет?

Холли не отворачивалась, не закрывала глаз, но с ненавистью глядела на него. Вот сейчас раздастся выстрел, и кончится боль.

Внезапно задрожала земля. Рамон глянул направо – должно быть, тоже ощутил дрожь, словно приближающееся биение сердца.

Винтовка повернулась в сторону перестука. Холли посмотрела туда, различила темный силуэт среди мрака, словно затвердевший сгусток ночи. Рамон отступил на шаг, прицелился – и тут она размахнулась и изо всех сил грохнула деревяшкой ему по ноге.

Рамон дернулся от неожиданной боли, инстинктивно нажал на спуск. Мимо. Попытался прицелиться снова, не обращая внимания на боль, но не успел. Сгусток тьмы ударил, сшиб, поскакал дальше, словно Рамон был не плотнее воздуха.

88

Соломон развернул коня и остановился около Холли. Подхватил с земли фонарь, осмотрелся. Рамон лежал на спине, с глубокой вмятиной в голове от конского копыта. Подкова сорвала кожу, выдрала металлическую пластину, обнажив квадратик мозга под ней. Рядом валялась винтовка. Соломон поднял ее и отнес к Холли.

– Как вы нашли меня? – спросила та.

– Услышал выстрел, – ответил он, раздирая ее намокшие от крови джинсы, – а потом ваш крик.

Сколько крови! Но, кажется, опасность умереть от потери крови не угрожает. Он расстегнул ремень, вытащил его, окрутил вокруг бедра над раной.

– Держите! – Соломон вручил Холли конец ремня. – Я наложил жгут. Он остановит кровотечение, а я отыщу «скорую».

– Я умру?

– Нет. По крайней мере, я постараюсь этого не допустить.

– Руки вверх! И так, чтобы я видел их! – раздалось из темноты.

Соломон обернулся и увидел выходящего из-за жакаранды Моргана с нацеленным пистолетом.

– Руки! – повторил шеф полиции.

Соломон медленно поднялся, держа перед собой руки. Затем отошел от Холли, чтобы Морган мог видеть мертвого Рамона.

Морган покачал головой:

– Чертовски дерьмовая вышла каша. По идее, все должно было начаться заново. Новые деловые партнеры, новые грузы. Кэссиди этого не хотел, как и Такер. Потому обоим пришлось уйти. Через город пошло бы столько денег! Мы бы все разбогатели. Может, потому они и не хотели… а теперь глядите, какое дерьмо.

Морган посмотрел на Рамона, лежащего навзничь с дырой в голове размером с кулак, повернулся к Соломону:

– И с кем мне теперь вести дела? И с какой стати тебе вздумалось объявиться здесь? Все было отлично, пока не появился ты.

– Если верить Джеймсу Коронадо, не все.

– О господи, только не надо снова мне вешать на уши лапшу про «пришел спасти Джеймса Коронадо»! Ты не можешь его спасти. Ты не можешь спасти даже себя!

Он прицелился в голову Соломона. Раздался выстрел.

Соломон вскрикнул – и увидел, как Морган падает на колени, как вываливается из руки пистолет. Повернулся и увидел Холли с винтовкой, нацеленной туда, где только что стоял Морган.

– Ты, сукин сын, на этот раз уже не соль! – выговорила Холли дрожащим, заплетающимся языком.

Затем винтовка выпала из ее рук, и Холли осела наземь, закатив глаза.

89

Эндрюс услышал выстрел, когда шел к фургону, попутно осматривая площадь.

– Знаешь, мы уезжаем, – сообщил он.

Малкэй сидел, сгорбившись над рацией, и крутил ручку настройки.

– Надо ехать через пустыню, – посоветовал он. – Не мимо аэродрома и не через горы.

– Почему?

– Я уловил переговоры двух тактических групп. Возможно, им кто-то сообщил или заметили пожар. Одна группа идет из Дугласа, вторая – из Глоуба. Но со стороны шоссе через пустыню – пока ничего. Наверное, они считают ее непроходимой. Но я по ней проехал.

Кивнув, Эндрюс наклонился к микрофону на лацкане:

– Слушать всем! Немедленно отступить к транспорту и приготовиться к выезду! Повторяю: всем к машинам! Мы уезжаем! Прямо сейчас!

Он проверил время, посмотрел на церковь:

– Надо закругляться. Эта штука взлетит на воздух через семь минут. Где Рамон?

– За церковью, – сообщил Малкэй. – Не беспокойтесь за него, он поедет со мной.

– Уверен? Думаю, он разозлится. Ведь я отдал приказ отступать, не посоветовавшись с ним.

– Я справлюсь. Я недавно провел два часа в машине с его стариком. Вряд ли это будет хуже.

90

Кэссиди лежал среди царящей в церкви тишины и напряженно слушал. Да, дверь закрыли и замкнули. С тех пор – ни движения, ни звука. Но надо удостовериться, прежде чем выходить наружу. Кэссиди подслушал: они ищут мэра. И лучше не показываться им на глаза. Кажется, здесь намечается что-то жуткое. И остановить это, наверно, может лишь он.

Он поднялся и из-за полотняного полога фургона посмотрел на церковь. Никого. И никаких огней. Значит, в церкви пусто.

Мэр двинулся со всей возможной осторожностью, болезненно ощущая каждый скрип каждой планки старой повозки. Затем ступил на пол и снова прислушался, перед тем как шагнуть к ящикам в центральном проходе.

Красные фотодиоды экрана ярко светились в темноте:

5:24.

Потом – 5:23.

5:22.

Кэссиди упал на колени, дрожащими руками зашарил по странному компьютеру, надеясь отыскать что-нибудь очень простое, вроде тумблера с буквами «выкл». Число по-прежнему менялось. Первая цифра стала «4».

Снаружи завелась машина. Конечно, тот, кто заминировал, торопится уехать, не дожидаясь, когда рванет. Но зачем кому-то разрушать священное и прекрасное здание?

Цифры все мелькали, и казалось, они отмечают доли, а не целые секунды. Наверно, можно было бы выйти через парадную дверь. Но там могут оказаться те, кто заставит внести взрывчатку обратно. Или застрелят его и внесут сами.

Мэр не думал о том, чтобы спастись самому. Он чувствовал, что должен заплатить жизнью за все, что неверно выбирал и делал. Но ведь руководили им благие помыслы! Он хотел спасти город. Но похоже, Кэссиди не удалось и этого. По крайней мере, он может спасти церковь. Это еще ему по силам.

Может спасти Божий дом, построенный его предком.

91

Малкэй двинулся к резиденции Кэссиди, встревоженный выстрелами, донесшимися из-за дома. Рамон где-то там. И Морган. Плюс женщина, замешавшаяся в эту чертову кашу. Малкэй вынул из кобуры «беретту».

За спиной ревели моторами, трогались, отъезжали бронированные фургоны. Их мощные моторы сотрясали ревом ночь. К тому времени как Малкэй подобрался к дому, машины уехали. Их рокот постепенно слабел вдалеке. Малкэй склонил голову набок, крепче ухватил рукоять.

Послышались звуки чьих-то тяжелых, трудных шагов. Ноги шуршат по траве. И все ближе. Малкэй подождал, пока идущий окажется на дистанции верного выстрела, затем шагнул вперед и прицелился в выходящего из тени.

Увидев, кто идет навстречу, Малкэй нахмурился:

– Я думал, ты умер.

– Как видишь, нет, – ответил Соломон, не останавливаясь. – Если собираешься стрелять – стреляй. Если нет, помоги. Ее ранили. Ей нужно в больницу.

Малкэй посмотрел за Соломона, на погруженный в сумрак сад:

– Кто там еще?

– Психопат с пластиной в черепе.

– Живой?

– Нет.

– А как насчет Моргана? – поинтересовался Малкэй.

– И он там.

– Живой?

– Нет.

– Мне меньше работы, – заметил Малкэй, расслабившись. – Давай помогу.

Он сунул пистолет в кобуру и взял девушку на руки. Ее нога была вся в крови. Малкэй отнес девушку к широкому деревянному крыльцу и уложил на диван.

– Можешь вызвать «скорую»? – спросил Соломон. – Холли потеряла много крови.

– Да, могу, – ответил Малкэй, проверив мобильный. – Глушилку уже отключили.

– Пожалуйста, позаботься о ней.

Пока телефон издавал гудки, дозваниваясь, Малкэй осмотрел рану. Чистая, сквозная. На пуле не было полого наконечника либо чего-нибудь еще, способного вырвать кусок плоти. Могло бы выйти гораздо хуже.

– Опишите проблему! – потребовал голос в наушнике.

– Пулевое ранение. Женщина под тридцать. Ее ранили в ногу. Нужна «скорая».

– Сэр, опишите свое местоположение.

– Резиденция Кэссиди. Вышлите побольше людей. Тут была перестрелка. Есть убитые.

На этом Малкэй отключился, чтобы не оказаться втянутым в ненужный и неприятный разговор. В ответ на сообщение об огнестрельной ране обычно высылают копов. Хотя не факт, что в городе остались копы. Малкэй осмотрелся: Соломон уже исчез. Поднялся, подошел к самому краю крыльца и заметил его, идущего по аллее. Соломон направлялся к церкви.

– Нет! – заорал вслед ему Малкэй, вспомнивший слова Эндрюса. – Удирай оттуда!!!


Соломон слышал крик Малкэя, понял, что он советует убираться как можно дальше от церкви, но лишь быстрее побежал к ней. Церковь тянула его, словно алкоголика выпивка.

Усталость невыносимо давила, но Соломон заставлял себя переставлять ноги. Он хотел узнать, что спрятано под алтарем. Он должен узнать!

Вытащив из-под рубашки крест, Соломон сжал его в руке, не понимая, откуда этот крест и что означает, но зная: все ответы уже близко.

Впереди стена, а вход в церковь дальше, за нею. Нужно как-то перебраться, проникнуть в церковь, найти спрятанное в постаменте. Там потерянное сокровище Кэссиди. Соломон Крид должен его найти. И возможно, отыскать кое-что о себе.

Взрыв был как громовой разряд – такой мощный и громкий, что отозвался у сердца. Земля словно вспучилась под ногами, швырнула к нижним ветвям деревьев. Соломон вытянул руки, стараясь защитить лицо, но ударился головой о сук, и мир на мгновение стал ослепительно-белым. Затем Соломон упал. Все звуки умерли. Белое сияние угасло, сменившись чернотой.

92

Когда послышался взрыв, Эндрюс ехал мимо сожженной стелы у въезда в город. Капитан подумал о жутком манекене близ старого фургона у входа в церковь. Хорошо, что чертову куклу разнесло вдребезги. Взрыв и пожар займут всех на долгие часы, если не на дни. Отличный отвлекающий маневр, чтобы убраться незамеченным. Миссия прошла на ура: никаких потерь, минимум стрельбы – и не от своих людей. Все намеченное выполнено. По мерке оперативных заданий, лучше не бывает.

Эндрюс посмотрел на дорогу впереди, намечая лучший путь среди провалов и бугров на поверхности. Отряд миновал горелые обломки самолета и устремился в ночь, в почерневшую пустыню, идеально сливающуюся с темным небом. Здесь, кажется, летишь, а не едешь. Эндрюсу показалось: наконец он свободен.

Когда машины почти достигли перекрестка, впереди вспыхнул свет. Невыносимо яркое сияние залило кабину, заставило ударить по тормозам.

– Остановитесь! – крикнули в громкоговоритель.

Огни вспыхнули со всех сторон – фары машин, стоящих в пустыне.

– Все пути перекрыты! – сообщили в мегафон. – Остановитесь, заглушите моторы и выходите с поднятыми руками! Повторяю: все пути перекрыты, все вы под прицелом! Не делайте глупостей!


Эндрюс стоял на краю шоссе, заложив руки за голову, в шеренге своих людей, глядел на темную пустыню и чувствовал странное облегчение. Наконец-то все кончено. Не будет больше лжи, напряженного ожидания следующего звонка и того, что нужно сделать ради безопасности семьи. Эндрюс знал: кое-кто из его людей стал работать на картели из-за денег. Но не все. Возможно, сейчас они испытывают такое же облегчение, как и их командир.

Капитан команды перехвата встал перед Эндрюсом и глянул холодно из-под визора:

– Ты тут сотворил настоящее, полновесное дерьмо. Не уверен, что наша контора сумеет в ближайшем будущем отмыться.

Он покачал головой, осмотрел выстроившихся солдат:

– Кто из вас Малкэй?

– Он едет за нами, – проинформировал Эндрюс, оглядываясь на ведущее в город шоссе.

За аэродромом виднелся отблеск пожара. И все. Ни фар приближающейся машины, ни огня посреди города.

Затем Эндрюс понял, что же именно произошло.

Х

Увы, сколь ужасна мудрость, не приносящая пользы человеку мудрому!

Софокл. Царь Эдип

Из дневника

преподобного Джека «Кинга» Кэссиди

Это случилось близ полудня на третий день моего странствия. Я словно провалился в преддверие ада, шел, мучительно переставляя ноги по земле столь плоской и безликой, что погрузился в сон наяву, когда мое тело продолжало идти, а разум поплыл, будто облако среди ясного неба. Я был в такой степени рассеян, что не заметил дикарей, подъехавших почти вплотную.

Их было трое. Коричневая кожа лоснилась от животного жира. Их головы покрывали оленьи черепа с рогами, делая варваров похожими на демонов верхом на лошадях.

Они подъехали со стороны, закрытой от меня мулом и большим мешком поклажи на его спине. Если бы я заметил их раньше, то мог бы вытащить закрепленную у седла винтовку и отпугнуть дикарей выстрелами. Теперь стало поздно. Потянись я за оружием, дикари мгновенно набросились бы на меня.

На седле первого дикаря лежал подстреленный белохвостый олень. В его боку зияли две свежие раны, от них по конскому боку тянулись две красные полосы. Кровь капала с украшавших поводья кистей. Я – скверный стрелок. Две раны доказывали: краснокожие стреляли отлично.

Дикари заметили, что я смотрю на них, и погнали коней в галоп. Я застыл, цепенея. Мгновение – и они будут здесь; и что-то предпринимать поздно. Совсем. Моя жизнь закончится. Я присмотрелся к синхронно болтавшимся кистям, подвешенным к поводьям. Солнце ярко высвечивало их: коричневые, черные. Одна – белая. И именно она, такая светлая на фоне остальных, заставила меня понять.

Эти кисти – скальпы.

Их вид породил во мне страх, какой я ощутил среди теней сожженной миссии и в овраге, где лежали мертвые старатели. Новый страх явился так сильно и скоро, что вытолкнул прежний, превратил его в совершенно иное.

Я часто размышлял о том, что наши чувства – не линейны, но кругообразны. Противоположности ближе друг к другу, чем мы думаем. Так счастье в мгновение ока становится печалью, а смех превращается в слезы. Нечто подобное случилось со мною тогда. Страх превратился в ярость.

Отпустив поводья мула и ухватив то, что висело за моей спиной, я пошел навстречу дикарям. Двое подняли луки, прицелились, но я вытащил из-за спины бледного Христа, поднял перед собой, и на грубых лицах отобразилось удивление. Я был рад увидеть, что каменную дикарскую невозмутимость нарушило столь обычное чувство, и поднял крест выше, держа его перед собой, словно щит. С ним я шел вперед.

Первый всадник остановился передо мной, двое других разъехались в стороны, не спуская с меня черных бездонных глаз. Первый заговорил с ними, дикари развернулись и поскакали прочь, забрасывая на скаку луки за спину.

Я шел. Оставшийся дикарь глядел на меня. С шеи его лошади свисали скальпы. Я приблизился настолько, что мог уловить его запах: смерть и кровь.

Наконец я остановился и воткнул крест в землю, словно загонял столб, отмечающий границу моего владения. Конь дикаря вздрогнул и слегка отпрянул, заставив седока дернуть поводья. Я мог лишь гадать о том, какие зверства наблюдало это животное, истый адский скакун с потеками крови на боках, с человеческой кожей и волосами, свисавшими с упряжи, – и все же тварь устрашилась Христа.

Тень омрачила лицо дикаря, он плюнул наземь, пробормотал слово, звучавшее как «син» или «шин», стукнул коня пятками в бока, развернулся и устремился за собратьями.

Сжимая трясущимися руками распятие, я наблюдал за тем, как варвары растворились в дрожащем жарком мареве. Я встретил зло лицом, вооруженный лишь верой. И победил.

В форт Хуачука я вернулся на день раньше, чем ожидал, потому что больше не крался, не прятался по лощинам, не спускался в низины. Я больше не боялся того, что меня заметят. Ничто не могло причинить мне вред.

Я въехал в ворота и направился прямо к конторе землемера, где обозначил свой маршрут, вымеряя пальцами на карте путь, занявший у меня долгие дни. Достигнутое мною место не было ясно обозначено на картах, и чиновникам пришлось прислать индейца-скаута, чтобы уточнить мои владения.

Было странно наблюдать одежду цивилизованного человека на дикаре, после того как я столь недавно видел его полунагих соплеменников среди пустыни. Я описал мое путешествие: рощу мескита у сухой реки, двойной пик на изогнувшемся подковой хребте рыжих гор. Когда я упомянул это место, лицо индейца омрачилось так же, как лицо его дикого собрата. Индеец указал на карту в месте, где белизну нарушала лишь тонкая линия гор, обрывавшаяся посреди пустоты.

– Чидн, – произнес он то самое слово, которое выговорил дикарь в пустыне.

– Чидн чука, – повторил он, и в глазах его родились подозрение и страх.

Я знал, что слово «чука» означает «гора», потому что форт Хуачука был назван так из-за Громовых гор, обступивших его. Я спросил скаута, что означает «чидн», и тот, заглянув на мгновение мне в лицо, снова уставился в карту, будто не смог выдержать взгляда.

– «Чидн» – значит «дух», – ответил скаут в обычной дикарской равнодушной манере. – «Чидн чука» – «гора духов». Мои люди не ходят туда. Это место мертвых, а не живых. Плохое место.

Все то время, пока готовили мои бумаги, я размышлял, отчего дикарь назвал меня «чидн», а затем уехал, по-видимому объятый страхом.

Ответ явился несколькими днями позже, когда я возвращался с нанятыми людьми и фургонами, груженными инструментами и припасами, чтобы занять свою землю и начать добычу. Наверное, тогда я в последний раз ощутил довольство жизнью. Заявка моя была зарегистрирована, никто не мог покуситься на мое владение, сержант Лайонс сидел в колодках, обвиненный в измене и убийстве, а я должен был построить церковь. И обладал всем нужным для того. Я был уверен в будущем. И в том, что оставлю после себя.

Я увидел ее на четвертый день странствия, когда вдалеке показалась подкова гор. Она оказалась прямо на моем пути, пойманная стволом большого сагуаро. Ее будто специально оставили для меня таким образом, чтобы я обязательно увидел. Несомненно, это было не случайно. Я подъехал – и мое сердце воспрянуло, распознав находку. Сохраненная неким чудом пропавшая страница из моей Библии! Я остановил мула, соскользнул наземь, сердце билось в радостном предвкушении того, как я восстановлю целостность моей Библии, и я осторожно отделил страницу от колючек.

Страница истрепалась в блужданиях по глухомани, бумагу истерли пыль и песок, так что напечатанные слова были едва видны. Я перевернул страницу – и сердце едва не остановилось в груди. О, если бы оно и в самом деле остановилось! О, если бы я умер перед тем, как увидеть написанное на другой стороне страницы! Но я увидел и прочел, и свет вытек из моей жизни, и я по-настоящему понял, что потерял.

93

Соломон проснулся от запахов нездоровья и дезинфекции.

Он лежал на накрахмаленных простынях и смотрел в потолок небольшой одиночной палаты в больнице. Из коридора доносились звуки суеты, голоса. Соломон попытался приподняться – и почувствовал, что голова словно раскалывается надвое.

– Осторожнее! – посоветовал доктор Палмер, стоявший в ногах постели и записывающий что-то в планшете. – Вы прескверно ударились головой.

– Церковь, – хриплым, иссохшим голосом выдавил Соломон.

– С церковью все в порядке, – сообщил доктор, вешая планшет на крючок в ногах кровати и подходя ближе. – А вот резиденция Кэссиди…

Он включил фонарик, посветил в глаз Соломону:

– В глазах двоится? Тошнит?

– Нет. Что произошло?

– Это еще только пытаются выяснить, – ответил врач и посветил в другой глаз. – Говорят, что мэр и шеф Морган ввязались в сделку с картелями и что-то пошло не так. Морган поплатился жизнью, Кэссиди заперли в церкви вместе с бомбой. Скорее всего, он затащил бомбу в туннель, чтобы смягчить последствия взрыва. Мэра еще не нашли, так что…

Значит, церковь по-прежнему на месте. Соломон скосил глаза вниз. Крестик тоже. Алтарь ждет.

Он посмотрел на дверь. Подле нее лежали на стуле свернутые пиджак и рубашка.

– И думать забудьте, – посоветовал Палмер. – Вы получили очень сильный удар по голове и потеряли много крови из раны на спине. Кстати, откуда она у вас? Разрез почти хирургической аккуратности.

– Понятия не имею, – ответил Соломон, не желая вдаваться в подробности. – Где Холли?

– В соседней палате. А что за синяки и ссадины у вас на руках? Помните, откуда они?

– Нет. Она в порядке?

– Состояние стабильное. Потеряла много крови, но мы сделали переливание. Ее рану перевязали жгутом, и он, думаю, спас ей жизнь. Уж не вы ли его наложили?

– Вам нужно особо позаботиться о ней, – вместо ответа заметил Соломон.

– Мы всегда очень хорошо заботимся.

– Нет, я имел в виду кое-что большее. Протестируйте ее на гонадотропин.

– Да? – удивленно спросил Палмер и снова сделал пометку в планшете. – Но подумайте и о себе, прошу вас.

Он вернул планшет на место.

– Отдохните как следует, – посоветовал доктор, направляясь к дверям. – Не хотелось бы видеть, что вы слоняетесь по коридорам.

– Не беспокойтесь. Не увидите, – заверил Соломон.

94

Он вышел под утренний свет и вдохнул прохладный воздух.

Соломон неуклюже сунул руки в рукава пиджака и направился к церкви. Свежая перевязка на спине распирала рубашку. Кисти и запястья болели. Соломон разминал на ходу пальцы, надеясь вернуть им прежнюю подвижность. Ноги дрожали.

– Надо привести себя в форму, – пробормотал он, отступая в тень у тротуара.

Близ руин того, что осталось от резиденции Кэссиди, стояли грузовики и фургоны, пожарные цистерны, машины полиции из других городов. Ближняя к церкви сторона обвалилась полностью, словно гигантский кулак ударил по зданию, обнажив внутренности. С разбитого второго этажа свисал диван, обрывки обоев полоскались на утреннем ветру.

Издали церковь казалась нетронутой. Но вблизи стала видна похожая на черную молнию трещина в каменной стене у двери. Цветные осколки высыпавшихся витражей устилали землю под окнами. Через дверь тянулась черно-желтая полосатая лента с надписью: «НЕ ВХОДИТЬ». Соломон не обратил на нее внимания и шагнул внутрь.

Никого. Наверно, все думали лишь про руины дома Кэссиди, искали мэра, надеясь обнаружить его живым. Вряд ли им это удастся. Должно быть, смерть показалась Кэссиди наилучшим выходом, принимая во внимание то, что предстояло бы ему выжившему. Теперь фонды отойдут к церкви, а других источников дохода у города, похоже, практически нет.

Соломон миновал манекен, лежащий на спине и мертво глядящий в потолок. Все окна с правой, ближайшей к взрыву стороны посыпались, иллюстрации к заповедям превратились в абстрактные картинки, зияющие дырами. В проходе стояли чередой четыре больших черных ящика – уже пустых. Проходя мимо, Соломон вдохнул и ощутил приставший накрепко смрад бензина.

Алтарный крест лежал, помятый. Соломон подошел к постаменту и увидел слова на мозаичной поверхности – написанные тем же шрифтом, что и на рисунках, которые показала Холли в лагере у Горы духов:

I

Да не будет у тебя других богов

пред лицем Моим.

Соломон провел пальцами по буквам, коснулся «I» – и метка на плече заныла, словно живое существо, предвкушавшее скорое откровение. Дно углубления, очертившего букву, казалось м