Book: Метод 15/33



Метод 15/33

Шеннон Кёрк

Метод 15/33

Метод 15/33

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»


Переведено по изданию: Kirk Sh. Method 15/33 / Shannon Kirk. – Longboat Key: Oceanview Publishing, 2015

Перевод с английского Елены Боровой


© Shannon Kirk, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

* * *

Эта книга представляет собой художественное произведение. Упомянутые в ней имена, герои, организации, компании, места и события являются плодом воображения автора или художественным вымыслом. Любое сходство с действительными событиями, компаниями, местами или лицами, как живыми, так и усопшими, является совершенно случайным.


Посвящается моим любимым мужчинам Майклу и Максу


Развитие мозга можно охарактеризовать как постепенное раскрытие мощного самоорганизующегося переплетения процессов сложных взаимодействий генов и внешней среды.

Карнс и др. Измененный кроссмодальный процессинг (название сокращено), журнал «Нейросайенс», 11 июля 2012 года

Благодарности

От всей души благодарю свою семью – за постоянную поддержку и за предоставленное время. Хочу сказать спасибо своему супругу Майклу, который постоянно приносит кофе в мой рабочий кабинет. Без тебя мне мало чего удалось бы достичь. Ты не позволяешь мне опустить руки и сдаться. Я благодарна своему сыну Максу, который, несмотря на юный возраст, изыскивает способы меня поддержать и, сам того не ведая, становится источником «любви», проникшей на страницы романа. Спасибо моим родителям, Ричу и Кэти, которые читают все черновики того, что я пишу, и не только побуждают меня продолжать, но также обеспечивают великолепную обратную связь с читательской аудиторией. Благодарю своих братьев – Адама, Брандта и Майка. Я так уверенно чувствую себя в этом мире, потому что знаю, что всегда могу на вас рассчитывать. Я благодарна своей сестре Бет Хоанг, которая всегда была мне родной, а не двоюродной. Без ее строгой, но любящей правки и критики у меня ни за что ничего не получилось бы. Я благодарю всех своих родных и друзей за то, что они никогда не оставляли меня один на один со всем этим. Особая благодарность моему брату Майклу К. Капоне, превосходному музыканту, исполнителю рэпа и блюза. Использованные в романе слова «Сосредоточься. Пожалуйста. Сосредоточься. Дыши» представляют собой строку из одной из его песен. Музыка Майка – муза для моей прозы, и я благодарна ему за все его тексты.

Для объяснения таких сложных тем, как «кроссмодальная нейропластичность», «измененное кроссмодальное процессирование», и других научных тем, выходящих за пределы моей компетентности, я, не специалист в этой области, полагалась на множество источников. Бесценную информацию мне предоставили следующие статьи: «Сверхвозможности слепых и глухих» Мэри Бэйтс, опубликованная в «Сайнтифик Американ» 18 сентября 2012 года, «Измененное кроссмодальное процессирование в первичной слуховой агнозии коркового вещества глухих от рождения взрослых людей: визуальная соматосенсорная магниторезонансная визуализация – с эффектом двойной вспышки» Кристины М. Карнс, Марка У. Доу, Хелен Дж. Невилль, опубликованная в «Джорнал оф Нейросайенс» 11 июля 2012 года.

Благодарю своего агента Кимберли Кэмерон за то, что она дала мне этот шанс. Спасибо тебе за то, что ты не пожалела своего времени, взялась за меня и изменила мою жизнь. Работать с тобой – настоящее счастье и истинный дар Божий. Благодарю издательство «Оушенвью Паблишинг», Боба и Пэт Гассин за то, что дали «15/33» шанс, а также за ваш энтузиазм, бесценное руководство и поддержку. Всей команде «Оушенвью» – Фрэнку, Дэвиду, Эмили – огромное спасибо за поддержку и за то, что приняли меня в семью «Оушенвью».

Carpe diem[1] каждый день.

Глава 1

Четвертый и пятый день в плену

На четвертый день я лежала, строя планы его смерти.

Я мысленно составляла список из имеющихся у меня преимуществ, находя утешение в таком планировании… неплотно прилегающая половица, красное вязаное одеяло, высокое окно, деревянные балки под потолком, замочная скважина, мое состояние

Я помню все, о чем я тогда думала, так отчетливо, как если бы все это происходило прямо сейчас и эти мысли роились бы в моей голове вот в этот самый момент. Я думаю – вот он снова стоит за моей дверью, хотя с тех пор прошло уже семнадцать лет. Возможно, те дни навсегда останутся моим настоящим, потому что своим выживанием я обязана мельчайшим деталям каждого часа и тому, что каждую секунду посвящала кропотливой выработке стратегии. В то мучительное и нестираемое из моей памяти время я была совершенно одна. И теперь я смело и с гордостью могу утверждать, что достигнутый мною результат, моя несомненная победа стала не чем иным, как самым настоящим шедевром.

На четвертый день я продвинулась далеко вперед в составлении своего каталога преимуществ и черновом наброске плана мести, сделав это без помощи ручки или карандаша. Эскизы возможных способов решить мою проблему существовали исключительно у меня в мозгу. Я понимала, что мне предстоит решить очень сложную головоломку, но я твердо знала, что мне это по силам… неплотно прилегающая половица, красное вязаное одеяло, высокое окно, деревянные балки под потолком, замочная скважина, мое состояние… Как сложить этот пазл в единую картину?

Снова и снова я воссоздавала эту загадку в поисках дополнительных преимуществ. Ах да, ну разумеется, ведро. И да, да, да, этот пружинный матрас, совсем новый – он даже не снял с него полиэтиленовую упаковку. Отлично, а теперь все сначала, обдумывай все, что у тебя есть. Деревянные балки под потолком, ведро, пружинный матрас, полиэтиленовая упаковка, высокое окно, неплотно прилегающая половица, красное вязаное одеяло

Чтобы все это выглядело по-научному, я присваивала преимуществам номера. Неплотно прилегающая половица (Преимущество № 4), красное вязаное одеяло (Преимущество № 5), полиэтиленовая… В начале четвертого дня этот перечень выглядел совершенно исчерпывающим. Я решила, что этого недостаточно.

Около полудня сосновые доски пола за дверью моей тюремной камеры, моей спальни, скрипнули, нарушив мое сосредоточение. Он определенно стоит за дверью. Ланч. Задвижка переместилась слева направо, замочная скважина повернулась, и он ворвался в комнату, не задержавшись на пороге даже ради приличия.

Он поставил на мою постель поднос с уже знакомой едой, как делал это во время всех предыдущих приемов пищи. Белая кружка с молоком и детская чашечка воды. Никаких приборов. Кусок пирога с яйцом и беконом лежал рядом с ломтем хлеба домашней выпечки на тарелке – фарфоровом диске с розовым рисунком – женщина с горшком, мужчина в шляпе с пером и собака. Я испытывала к этой тарелке настолько противоестественное отвращение, что даже сейчас содрогаюсь, вспоминая ее. На обратной стороне было написано «Веджвуд»[2] и «Спаситель». Это будет мой пятый прием пищи с этого спасения. Я ненавижу эту тарелку. Ее я тоже убью. Тарелка, кружка и чашка, похоже, те же, в которых мне приносили завтрак, ланч и обед третьего дня моего заточения. Первые два дня я провела в фургоне.

– Еще воды? – спросил он своим резким, низким и лишенным всякого выражения голосом.

– Да, пожалуйста.

Он начал повторяться на третий день. Думаю, именно это и подтолкнуло меня к серьезному планированию. И вопрос стал частью процесса. Он приносил мне еду и спрашивал, не хочу ли я еще воды. Я решила отвечать на вопросы утвердительно и набралась терпения, приготовившись каждый раз говорить «да», хотя все это было полной бессмыслицей. Почему сразу не принести большую чашку? К чему эта суета? Он выходит, запирает дверь, где-то дрожат водопроводные трубы, чихает и испускает струю кран. Все это происходит вне пределов моей видимости через замочную скважину. Он возвращается с пластмассовой чашкой тепловатой воды. Зачем? Вот что я вам на это скажу: очень многое в этом мире навсегда останется непонятым, так же как и логика множества необъяснимых действий моего тюремщика.

– Спасибо, – произнесла я, когда он вернулся.

На втором часу первого дня я решила попытаться сымитировать вежливость послушной школьницы и казаться благодарной, потому что очень быстро поняла, что смогу перехитрить этого сорокалетнего мужчину, своего тюремщика. Я бы дала ему лет сорок с лишним, потому что на вид ему столько же, сколько моему отцу. Я знала, что у меня хватит ума, чтобы обыграть это ужасное отвратительное существо, хотя мне было всего шестнадцать.

Ланч четвертого дня в точности повторял ланч дня третьего. Но, возможно, пища давала мне все необходимое, потому что я поняла – в моем распоряжении множество других преимуществ: время, терпение, неослабевающая ненависть. А когда я пила из толстой ресторанной кружки молоко, заметила, что у ведра имеется металлическая ручка и концы у этой ручки острые. Ее достаточно снять, и она превратится в отдельное от ведра преимущество. Кроме того, я находилась высоко в здании, а не под землей, как я думала в первые два дня. Судя по кроне дерева за окном и трем лестничным маршам, которые я преодолела, поднимаясь сюда, меня наверняка поселили на третьем этаже. Я решила, что высота – это еще одно преимущество.

Странно, не правда ли? Шел четвертый день, а мне до сих пор не было скучно. Можно было бы предположить, что мозг человека, запертого в полном одиночестве, склонен к безумию или галлюцинированию. Но мне повезло. Первые дни плена я провела в поездке, и то ли мой тюремщик совершил чудовищную ошибку, то ли чего-то не рассчитал, но для своего преступления он воспользовался фургоном, и у этого фургона были затонированы боковые стекла. Разумеется, снаружи ничего не было видно, зато я видела все. Я изучала и загружала в мозг наш маршрут, подробности, которыми так ни разу и не воспользовалась, но процесс преобразования и загрузки данных на целых два дня обеспечил мой мозг работой.

Если сейчас, по прошествии семнадцати лет, вы спросите меня, какие цветы росли на обочине съезда с тридцать третьего шоссе, я отвечу: полевые маргаритки вперемешку с ястребинкой. Я опишу для вас небо – туманное, серо-голубое, на горизонте грязновато-коричневое. Я готова рассказать и о неожиданных событиях, таких, например, как буря, грянувшая через 2,4 минуты после того, как мы миновали полянку с цветами, когда черная масса над нами разразилась весенним градом. Вы как наяву увидите круглые льдинки размером с горошину, вынудившие моего похитителя остановить автомобиль под путепроводом, три раза произнести «сука», выкурить одну сигарету, щелчком выбросить окурок и снова тронуться в путь, через 3,1 минуты после того, как первые градины посыпались на капот этого преступного фургона. Сорок восемь часов подробностей этого переезда я превратила в фильм, который прокручивала в голове каждый божий день своего плена, изучая и анализируя каждую минуту, каждую секунду, все до единого кадры в поисках возможностей и преимуществ.

Боковое окно фургона и то, как он меня усадил, в положении, позволившем следить за дорогой, заставило меня быстро сделать вывод о том, что захвативший меня мерзавец – безмозглая обезьяна, действующая на автопилоте, дистанционно управляемый исполнитель. Но мне было удобно сидеть в прикрученном к полу фургона кресле. Кроме того, несмотря на многочисленные попытки поправить сползающую с моих глаз повязку, ему, видимо, было лень слишком долго с ней возиться, хотя, вероятно, этот просчет объяснялся недостатком внимания. Так или иначе, я получила возможность видеть придорожные знаки и определить направление нашего движения – запад.

В первую ночь он спал 4,3 часа. Я спала 2,1. Через два дня и одну ночь мы съехали с семьдесят четвертого шоссе. И даже не спрашивайте о том стыде, который я испытывала во время туалетных остановок на заброшенных стоянках.

Когда наша поездка подошла к концу, фургон медленно скатился с шоссе и я решила отсчитывать минуты. Раз Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи… 10,2 Миссисипи спустя мы припарковались, двигатель закашлялся и заглох на полутакте. 10,2 минуты от шоссе. Поверх сползающей с глаз повязки я разглядела погруженное в сумерки и посеребренное белым светом полной луны поле. Фургон окутали свисающие ветки дерева. Ива. Как у Наны[3]. Только это не дом Наны.

Он рядом с фургоном. Он идет за мной. Мне придется выйти наружу. Я не хочу никуда выходить.

Громкий скрежет металлической задвижки и стук скользнувшей в сторону двери фургона заставили меня вздрогнуть. Мы приехали. Я думаю, что мы приехали. Мы приехали. Мое сердце трепыхалось с частотой крылышек колибри. Мы приехали. У меня на лбу выступил пот. Мы приехали. Руки одеревенели, а плечи напряглись, образовав печатную Т с позвоночником. Мы приехали. Сердце колотилось все сильнее. Казалось, что этот ритм способен вызвать землетрясение на суше и цунами в океане.

Свежий ветер ворвался в фургон, как будто спеша опередить моего похитителя и утешить меня своим прикосновением. На мгновение меня окутала его прохладная невесомая ласка, но почти сразу все ее очарование оказалось разрушено мрачным присутствием похитителя. Разумеется, он был наполовину скрыт от меня моей сползшей повязкой, но я все равно почувствовала, что он замер, впившись в меня взглядом. Как я выгляжу в твоих глазах? Я всего лишь юная девушка, липкой лентой примотанная к креслу в твоем мерзком фургоне? Это кажется тебе нормальным? Ты чертов дебил.

– Ты не кричишь, не плачешь и не умоляешь меня, как все остальные, – произнес он с таким видом, как будто его посетило озарение и он постиг нечто, не дававшее ему покоя много дней.

Я стремительно повернула голову на звук его голоса, изображая одержимость, рассчитывая, что это движение заставит его занервничать. Я не уверена, что это удалось, но мне показалось, что он слегка отшатнулся.

– А тебе бы это понравилось больше? – спросила я.

– Заткни свою грязную глотку, ты чокнутая маленькая сучка, мне наплевать, что делают такие мерзкие шлюхи, как ты, – ответил он быстро и громко, как будто напоминая самому себе о том, что ситуацию контролирует он.

По его тону я сделала вывод, что, где бы мы ни находились, вокруг никого нет. Ничего хорошего это не предвещает. Он орет на меня, чувствуя себя в полной безопасности. Мы тут одни. Только я и он, и больше никого.

Фургон покачнулся, и я поняла, что он схватился за край дверного проема, чтобы забраться внутрь. Он закряхтел от усилия, и я отметила про себя его затрудненное дыхание курильщика. Типичный никчемный жирный слизняк. Его тень шагнула ко мне, и в свете лампы у него в руке сверкнул какой-то серебристый острый предмет. Как только он пересек границу моего пространства, я ощутила его запах – старый пот, вонь три дня не мытого тела. Его дыхание нахлынуло на меня зловонной волной. Я поморщилась, отвернулась к затонированному окну и заткнула нос, задержав дыхание.

Он перерезал липкую ленту, прижимавшую мои руки к прикрученному к полу креслу, и надел мне на голову бумажный пакет. Ага, смердяй, значит, ты в курсе того, что от повязки мало толку.

Сидя в этом кресле, я успела принять свершившееся зло как неизбежность, но понятия не имела, что меня ожидает. Тем не менее я не стала сопротивляться, когда он меня куда-то повел. Судя по все еще витающему в воздухе запаху пасшихся здесь весь день коров и щекочущим мои ноги стеблям, мы шли то ли по полю, засеянному пшеницей, то ли по лугу, заросшему высокой травой.

Ночной воздух второго дня охлаждал руки и грудную клетку даже сквозь ткань черного плаща на подкладке. Наш путь освещала луна, и я видела ее, несмотря на пакет и повязку. Ощущая у себя на спине дуло его пистолета, я вслепую шла на свет луны – мой единственный указатель посреди этого колосистого поля. Я шла, высоко поднимая ноги, в такт своему счету, а он шаркающей походкой убийцы волочился позади. Так мы и маршировали на нашем параде из двух человек: раз, шарк, два, шарк, три, шарк, четыре

Я сравнила свой горестный путь с водной казнью приговоренных к смерти моряков и определила свое первое преимущество – terra firma[4]. Затем почва у меня под ногами изменилась и свет луны исчез. Земля слегка подавалась под моими преувеличенно замедленными и тяжелыми шагами. Ощутив пыль вокруг своих обнаженных щиколоток, я предположила, что мы идем по песчаной тропинке. Ветви деревьев с обеих сторон задевали мои руки.

Отсутствие света + отсутствие травы + песчаная тропинка + деревья = лес. Ничего хорошего это не предвещает.

Я вспомнила сюжет в «Найтли-Ньюс» о другой девочке, которую нашли в лесу в каком-то другом штате, далеко отсюда, и возникло ощущение, что пульс на шее и сердце колотится в разном ритме. Какой далекой показалась мне тогда ее трагедия, какой оторванной от реальности. Ей отрубили руки, лишили ее невинности, а труп закопали в неглубокую яму. Самым ужасным было то, что затем ее тело терзали койоты и горные львы… Им злобно подмигивали демоническими глазами летучие мыши, а ночные совы скорбно таращились… Прекрати это… считай… не забывай считать… продолжай отсчет… сосредоточься



Из-за этих кошмарных мыслей я сбилась. Я сбилась со счета. Отбросив охвативший меня ужас, я взяла себя в руки, набрала полные легкие воздуха и успокоила трепыхающуюся в груди колибри, как учил меня папа во время наших с ним уроков джиу-джитсу и тайцзы и как наставляли медицинские учебники, которые я держала в своей лаборатории у нас в подвале.

С учетом короткого приступа страха, охватившего меня в начале лесной тропы, я скорректировала счет на три единицы. Когда я досчитала до шестидесяти, мы вышли из зарослей. Теперь под ногами была короткая трава и на нас снова обрушился лунный свет. Должно быть, это поляна. Это не поляна. Или поляна? Это тротуар. Почему мы не припарковались тут? Terra firma, terra firma, terra firma.

У меня под ногами снова оказалась короткая трава, и мы остановились. Звякнули ключи. Отворилась дверь. Чтобы не забыть цифры, я подсчитала и загрузила себе в мозг общее время от фургона до этой двери. 1,1 минуты пешком.

Возможности осмотреть снаружи здание, в которое мы вошли, не было, но я представила себе белый фермерский дом. Мой похититель тут же повел меня вверх по лестнице. Один марш, два марша… На площадке третьего этажа мы повернули на сорок пять градусов налево, сделали три шага и снова остановились. Зазвенели ключи. Зашуршала задвижка. Щелкнул замок. Скрипнула дверь. Сняв с меня пакет и повязку, он втолкнул меня в мою тюрьму – комнату 12 на 24 фута.

Через высокое треугольное окно справа от двери комнату заливал лунный свет. Передо мной лежал большой матрас на пружинной сетке – прямо на полу, но странным образом окруженный деревянной рамой с прорезями и скобами. Казалось, что у кого-то иссякли силы или же тот, кто делал эту кровать, попросту забыл о досках, на которых должны были покоиться эти сетка и матрас. Таким образом, кровать походила на холст, который толком не закрепили, а лишь наспех натянули на раму. Белое хлопчатобумажное покрывало, одна подушка и красное вязаное одеяло представляли собой постель этой импровизированной кровати. Над головой параллельно двери протянулись три деревянные потолочные балки: одна над порогом, вторая рассекала прямоугольную комнату пополам, а третья проходила над моей постелью. Потолок был высоким, так что, с учетом балок, тут вполне можно было повеситься, появись у кого-нибудь такое желание. Больше в помещении ничего не было. Зловещая чистота, зловещая пустота. Единственным украшением комнаты было доносящееся откуда-то тихое шипение. Даже монаху стало бы не по себе в этом вакууме.

Я сразу же направилась к матрасу на полу, а он указал на ведро, которое должно было служить мне туалетной комнатой, если бы мне припекло «поссать или посрать» среди ночи. После его ухода лунный свет запульсировал, как будто луна тоже затаила дыхание в своих галактических легких и лишь теперь с облегчением выдохнула. В посветлевшей комнате я обессиленно плюхнулась на постель, откинулась на спину и попыталась осознать и взять под контроль бурлящие в груди эмоции. Еще в фургоне тебя попеременно охватывала тревога, ненависть, чувство облегчения и страх, сменившиеся пустотой. Успокойся, или тебе не победить. Как и во всех своих экспериментах, я нуждалась в некой постоянной величине, и единственная доступная мне константа представляла собой отстраненную созерцательность, которой я и постаралась достичь, решив, что в случае необходимости сумею сдобрить искомую константу изрядной долей презрения и бездонной ненависти. С учетом всего, что я увидела и услышала во время заточения, эти приправы мне и в самом деле пригодились. Благо недостатка в них я не испытывала.

Если и есть талант, который я развила в заточении, так это хладнокровная, расчетливая и мстительная выдержка. Я не знаю, была ли она посеяна в меня Божественным Провидением, получила ли я ее, обитая в стальном мире своей матери, либо усвоила от отца в процессе обучения искусству самозащиты. Хотя, вполне возможно, она стала естественным следствием моего положения. Так или иначе, но я сама себе напоминала генерала, ведущего великую и бескомпромиссную войну.

Эта уверенность в своих силах в сочетании с абсолютным спокойствием не стали для меня чем-то новым. Более того – в начальной школе психолог, настороженный моими слабо выраженными реакциями и очевидной неспособностью испытывать страх, настоял на том, чтобы я прошла полное обследование. Моя учительница была обеспокоена тем, что я не заплакала и не испугалась, не закричала и не завизжала, как это сделали все остальные, когда вооруженный мужчина открыл стрельбу по нашему классу. Камера видеонаблюдения зафиксировала, что вместо всего перечисленного я изучающе наблюдала за его истерическим поведением, разглядывая потеки пота на лбу, изрытую оспинами кожу, отчаянно мечущийся взгляд, руки в шрамах от уколов и, к счастью, неточную пальбу. Я до сих пор помню, насколько ясно мне было, что он накачан наркотиками – ЛСД или героином, а может, тем и другим одновременно. Да, мне были известны эти симптомы. За учительским столом, на полке под пожарной сигнализацией находился аварийный мегафон, и я направилась туда. Прежде чем включить сигнализацию, я закричала в мегафон: «ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!», попытавшись произнести это басом, насколько это было возможно для шестилетнего ребенка. Нарик рухнул на пол в лужу, которую сам же и напрудил.

На видео, которое сделало мое обследование неизбежным, мои одноклассники орали благим матом, скорчившись на полу, училка на коленях взывала к Всевышнему, а я, стоя на стуле, сжимала в руке громкоговоритель, глядя на всех сверху вниз, и, казалось, руководила всей этой вакханалией. Склонив набок голову с затянутыми в хвостик волосами, я прижимала к округлому детскому животику руку с громкоговорителем, а пальцами второй руки касалась подбородка. На губах играла неуловимая улыбка, а прищуренные глаза, казалось, вот-вот одобрительно подмигнут набросившимся на преступника полицейским.

Тем не менее после множества разнообразных тестов детский психиатр сообщил родителям, что я очень даже способна испытывать эмоции, но также потрясающе умею подавлять мысли, которые считаю отвлекающими и бесполезными.

– Сцинтиграфия головного мозга показывает, что ее лобные доли, отвечающие за логическое мышление и планирование, больше нормы. Значительно, – добавил он. – Она не социопат. Она понимает эмоции и способна их испытывать, если захочет. Но она это делает исключительно по собственному желанию. Ваша дочь рассказала, что у нее есть внутренний выключатель, которым она может щелкать в каждый отдельно взятый момент, чтобы испытывать или отключать такие чувства, как радость, страх или любовь. – Прежде чем продолжить, он кашлянул и произнес: – Гмм… Послушайте, у меня еще никогда не было подобного пациента, но достаточно взглянуть на Эйнштейна, чтобы понять, как мало мы знаем о возможностях человеческого мозга. Считается, что нам удалось освоить лишь малую часть нашего потенциала. Ваша дочь сумела что-то освоить. Станет это для нее благословением или проклятьем, я не представляю.

Они не знали, что я подслушиваю сквозь щель приоткрытой двери кабинета. И все, что он говорил, я записывала на жесткий диск своего мозга.

Насчет выключателя – это было почти правдой, хотя, возможно, я немного все упростила. Это скорее было похоже на выбор, но поскольку процесс мысленного выбора очень трудно объяснить, я назвала это выключателем. Как бы то ни было, с врачом мне очень повезло. Он слушал меня без осуждения. Он верил мне без малейшего скептицизма. Он искренне верил в существование медицинских загадок. Когда он меня выписывал, я щелкнула выключателем и обняла его.

Несколько недель меня изучали, затем мне выписали какие-то бумаги, и родители забрали меня обратно в относительно нормальный мир. Я вернулась в первый класс и соорудила себе в подвале лабораторию.

* * *

На третий день плена – первый день после фургона – начала вырисовываться некая модель. Три раза в день он приносил мне еду на этой дурацкой фарфоровой тарелке, молоко в белой кружке, маленькую чашку воды, за которой следовала чашка тепловатой воды. Каждый раз после еды он уносил поднос с пустой тарелкой, кружкой и чашками и напоминал мне, что я могу постучать, только когда захочу в туалет. Если же на мой стук не последует ответа, «воспользуйся ведром». Я ни разу не воспользовалась ведром – я хочу сказать, что я ни разу в него не облегчилась.

Кроме этого, наш процесс установления модели был отмечен парой визитов. Разумеется, к появлению гостей мне надлежащим образом завязывались глаза, так что в полной мере установить их личности я не смогла. Но после того, что произошло на семнадцатый день, я начала составлять каталог всех деталей без исключения, чтобы позднее отомстить не только своему похитителю, но и тем, кто наносил визиты в мою тюремную камеру. Впрочем, я не понимала, как быть с людьми из кухни внизу. Но, пожалуй, я не буду опережать события.

Первый гость появился на третий день. Вне всякого сомнения, он был медиком, и у него были холодные пальцы. Я окрестила его Доктором. Второй гость пришел на четвертый день, в сопровождении Доктора, который провозгласил: «Она чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах». Второй гость вполголоса поинтересовался: «Так, значит, это она?» Я прозвала его Мистером Очевидность.

Когда Доктор и Мистер Очевидность уходили, Доктор посоветовал моему тюремщику позаботиться о том, чтобы я не волновалась, потому что мне необходимо «сохранять спокойствие». Но в нашей модели ничего не изменилось, и ничто не способствовало моему спокойствию вплоть до конца четвертого дня, когда я попросила предоставить мне Преимущества № 14, 15 и 16.

Четвертый день моего плена катился к вечеру, половицы за дверью снова заскрипели. Сквозь Преимущество № 8 – замочную скважину, я отметила время – обед. Он открыл дверь и подал поднос со все той же абсурдной расцветки тарелкой, кружкой молока и чашкой воды. Снова пирог и хлеб.

– Держи.

– Спасибо.

– Еще воды?

– Да, пожалуйста.

Запирает дверь, содрогаются трубы, журчит вода, он возвращается: еще одна чашка воды. Почему, почему он это делает?

Он развернулся, чтобы уйти.

Низко опустив голову, я произношу самым покорным и бесцветным голосом, который мне только удается изобразить:

– Прошу прощения. Я очень плохо сплю и надеюсь, что вы позволите мне попросить… я подумала, что если бы я могла смотреть телевизор, или слушать радио, или читать, или хотя бы рисовать… возможно, мне помогли бы карандаш и бумага.

Я приготовилась к тому, что моя навязчивость и дерзость будут наказаны грубой отповедью, а возможно, и физическим насилием.

Он уставился на меня, что-то буркнул и вышел, не удостоив ответом.

Приблизительно сорок пять минут спустя я услышала уже знакомый скрип половиц. Я полагала, что согласно уже установившейся модели он вернулся, чтобы забрать мою тарелку, кружку и чашки. Однако когда дверь отворилась, я увидела, что он держит в руках старый девятнадцатидюймовый телевизор и радиоприемник, явно с какой-то дворовой распродажи, около двенадцати дюймов в длину, поддерживая все это своей широкой грудью. Левым локтем он прижимал к себе блокнот и довольно длинный школьный пластмассовый пенал. Пенал был розовым, с двумя нарисованными на нем лошадьми, из тех, которые приобретаются к началу учебного года и теряются через неделю. «Возможно, это здание школы?» – подумала я. Если это так, то оно давно заброшено.

– И больше ничего не проси, – буркнул он, резко хватая поднос, который я оставила на кровати, отчего тарелка и чашки накренились и зазвенели, столкнувшись.

Выходя, он хлопнул дверью. Шум. Он раздражен и издает шумы.

Особо ни на что не надеясь, я расстегнула молнию на розовом пенале, предполагая увидеть огрызок тупого карандаша.

Ничего подобного. Кроме двух новых карандашей я нахожу двенадцатидюймовую линейку и точилку. На боку черной точилки стоит номер «15». Я немедленно заношу это ценное преимущество в свой список, присвоив ему пятнадцатый номер. Преимущество № 15. Разумеется, я имею в виду лезвие внутри точилки. Преимущество № 15 даже подписано. Я улыбаюсь промелькнувшей забавной мысли о том, что точилка преднамеренно присоединилась к моему замыслу, как верный солдат, вовремя явившийся на службу. Я твердо решила, что номер 15 обязательно станет хотя бы частью названия моего плана бегства.

Чтобы создать у своего похитителя впечатление, будто я оценила его старания, я включила Преимущество № 14 – телевизор – и сделала вид, что смотрю передачу. На самом деле мне, разумеется, не было никакого дела до его драгоценной самооценки, но подобные уловки необходимы, чтобы вводить в заблуждение наших врагов, усыплять их бдительность, заставляя их холить и лелеять собственные слабости, пока не наступит момент дернуть за шнурок и, захлопнув ловушку, нанести стремительный смертельный удар. Ну, может быть, и не совсем стремительный, может быть, я его немного затяну. Он должен помучиться, хоть немного. Я отцепила от ведра ручку и использовала ее острые концы как отвертку.

Ни одному существу в доме или в полях вокруг не удалось превзойти меня в бодрствовании в четвертую ночь моего плена. Даже луна побледнела и слилась с серебристым рассветом, а я все еще продолжала работать.

Он не заметил неуловимых изменений в обстановке моей тюремной камеры, принеся мне утром пятого дня завтрак снова на этой возмутительной фарфоровой тарелке. Во время ланча я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться, когда он спросил, не хочу ли я еще воды.

– Да, пожалуйста.

Он понятия не имел о том, что его ожидает, как и о том, на что я способна ради того, чтобы свершить свою собственную разновидность правосудия.

* * *

Мне не было дела до того, что обо мне тогда говорилось в новостях. Я никуда не убегала. Разумеется. Да и с какой стати? Конечно, они разозлились. Они пришли в ярость, но все равно не отказали бы мне в помощи. Они были моими родителями, а я – их единственным ребенком.

– Но ты же отличница, – растерялся отец. – Как же школа?

Во время похода со мной в клинику они еще больше растерялись, узнав, что я скрывала свое положение целых семь месяцев.

– Как она может быть на восьмом месяце? – спросила мама у акушерки, хотя ее голос противоречил ее собственному взгляду, явно принявшему неумолимую реальность.

На самом деле я не просто «поправилась», а превратилась в идеальной формы шар под налившимися полушариями грудей. Стыдясь собственного самообмана, мама опустила голову и заплакала. Отец осторожно положил ладонь ей на спину, не совсем понимая, как держаться с женщиной, которая плакала раз или два в жизни. Врач посмотрел на меня и поджал губы, но выражение его лица было добрым, и он переменил тему, заговорив о ближайшем будущем:

– На следующей неделе она снова должна будет к нам зайти. Я должен сделать кое-какие анализы. Пожалуйста, в регистратуре запишитесь на прием.

Если бы только я знала тогда то, что мне известно сейчас, я была бы внимательнее и успела бы обо всем догадаться. Я была слишком озабочена разочарованием своих родителей, чтобы распознать неискренность хищного взгляда регистратора или обратить внимание на хлорофилловый туман, окутывающий ее странное поведение. Но сейчас я все это помню, потому что сразу загрузила эту информацию в подсознание. Когда мы подошли к этой зеленоглазой женщине с закрученными в тугой узел седыми волосами и противоестественно розовыми щеками, она сразу стала обращаться только к моей маме.

– Когда она снова должна прийти на прием? – спросила регистратор.

– Врач сказал, на следующей неделе, – ответила мама.

Отец нависал над нами, и родители напоминали мне двуглавого дракона.

Мама одной рукой теребила сумочку, а пальцы второй сжимали и разжимали несуществующий мячик для снятия стресса. Регистратор уставилась в журнал.

– Как насчет следующего вторника в два часа? О, погодите, она же будет в школе, так ведь? «Проспект-Хай»?

Мама ненавидит лишние вопросы и разговоры ни о чем. В другой ситуации она проигнорировала бы неуместную реплику относительно моей школы. Возможно, даже фыркнула бы, услышав ее. В обычной ситуации она ответила бы язвительным замечанием: «По-вашему, название ее школы и в самом деле имеет отношение к делу?» Она очень вспыльчива и не выносит тупости. Также ей не нравится, когда кто-то впустую тратит ее время. У нее скверный характер, но она очень организованна и внимательна к деталям. Она также необычайно язвительна, и у нее на все случаи жизни имеется план. Таковы ее качества: она адвокат в суде. Но в тот день она была всего лишь расстроенной матерью и поспешно ответила на вопрос, листая свой блокнот:

– Да, да, Проспект-Хай. Как насчет половины четвертого?

– Отлично. Давайте запишем ее на пятнадцать тридцать следующего вторника.



– Спасибо.

К этому моменту мама уже совершенно не слышала, что говорит ей регистратор. Спустя минуту она выталкивала нас с отцом за двери клиники. Тем не менее регистратор продолжала нас разглядывать. А я разглядывала ее, пока она разглядывала нас. В тот момент я думала, что она собирает городские сплетни относительно очередной «несчастной залетевшей» девочки-подростка из «известной» семьи.

Разумеется, она знала, где мы живем, прочитав наш адрес в моей карточке. И она только что узнала, что я не посещаю ни одну из местных частных школ, и, очевидно, ей известно, что я живу всего в квартале от государственной школы. В свою очередь это подводило ее к правильному выводу, что я хожу в школу по глухой дороге, с обеих сторон поросшей густым лесом. Для этой лазутчицы я представляла собой идеальную мишень, настоящий подарок. В ее прищуренных глазах читался холодный расчет, и, я думаю, она привела маховик в движение уже через минуту после того, как мы вышли из клиники. Возможно, память меня подводит и я все это придумала, но внутренним взглядом я и сейчас вижу, как она снимает трубку и, прикрывая ладонью измазанные розовой помадой губы, начинает говорить. При этом она ни на секунду не сводит зеленых глаз с моего дерзкого ответного взгляда в упор.

Вне всякого сомнения, мама заметила бы мое прогрессирующее положение гораздо раньше, если бы не тот факт, что она отсутствовала почти три месяца, участвуя в судебном процессе в Южном районе Нью-Йорка. Она лишь однажды приехала домой на выходные, и я позаботилась о том, чтобы уехать «в Вермонт кататься на лыжах с подругой». Один раз отец навестил ее, съездив в Нью-Йорк на «Амтраке». Я осталась дома без присмотра, но родители мне доверяли и были уверены, что я буду делать уроки и заканчивать лабораторные эксперименты в подвале.

Не поймите меня неправильно – мама нас любит. Однако мы с отцом знали, что ее лучше оставлять в покое, когда она входит в «режим судебного разбирательства» – состояние войны, во время которого ее поле зрения резко сужается и она полностью сосредоточена на своей миссии. Она должна была выиграть процесс, и в девяноста девяти и восьми десятых процентах случаев ей это удавалось. Неплохие шансы для ее клиентов. Корпорации ее обожали. Истцы ненавидели. В следственной части министерства юстиции, комиссии по ценным бумагам и биржам, федеральной торговой комиссии, а также у генерального прокурора ее считали «исчадием ада». Либеральная пресса регулярно поливала ее грязью, что только укрепляло ее профессиональную репутацию и повышало статус чудотворца. «Злобная», «безжалостная», «настырная», «бессовестная интриганка» – так описывали ее журналисты. Она увеличивала вырезки со всеми этими эпитетами и украшала ими стены своего офиса. Злобная ли она на самом деле? Лично я нахожу ее довольно мягкой.

Отец был не способен заметить мой растущий вес, потому что он замечает детали только самых крошечных и невидимых глазом объектов – таких как далекие кварки или протоны. Бывший морской котик, переквалифицировавшийся в физика, он специализируется на медицинской радиологии. В тот период нашей жизни он лихорадочно работал над книгой, которую ему поручили написать: об использовании облученных надувных баллонов в лечении рака молочной железы. Насколько я помню, его поле зрения тоже сузилось и он не видел ничего, кроме книги. Мама была в режиме судебного разбирательства, папа спешил уложиться в отведенные ему сроки. В этих идеальных условиях полного родительского отсутствия, на фоне всех их забот и проблем мое положение осталось незамеченным. Я не пытаюсь ни в чем их обвинить, а лишь рассказываю о том, как все было. Я оказалась в своей ситуации по собственной вине. Я и, разумеется, еще один человек создали мое положение. И я никогда не сожалела о том, что многие могли бы счесть «ошибкой». Для меня это ошибкой не было, но для некоторых это было именно так.

По дороге домой из клиники я сидела на заднем сиденье и молчала, сколько могла. Мои родители держались за руки и утешали друг друга на переднем сиденье. Я предположила, что маму терзает чувство вины за неисполненный материнский долг, и попыталась сказать ей, что ее карьера не имеет никакого отношения к сложной ситуации, в которой я оказалась.

– Мама, это не входило в мои планы, но можешь мне поверить, это произошло бы, даже если бы ты не работала и каждый день пекла брауни. В среднем степень неэффективности латексных кондомов составляет два процента и, в конце концов… – Я замялась, потому что отец заметно поморщился, но затем все же продолжила: – В конце концов, наука объективна. Биология проложит себе путь, если ей представится хоть малейший шанс. Но я по-прежнему отличница. Я не употребляю наркотики. Я закончу школу. Просто мне нужна ваша помощь.

Как и ожидалось, я выслушала бесконечную лекцию о постигшем их разочаровании и о том, насколько я не готова к такой ответственности и как я усложнила свою жизнь в то время, когда мне следовало бы наслаждаться детством и сосредоточиться на выборе колледжа.

– Я просто не понимаю, почему ты не пришла ко мне раньше… и почему ты решила открыться мне таким образом. Я… я не понимаю, – произнесла мама, растерянно глядя на меня потемневшими от депрессии глазами.

Такой я ее еще никогда не видела. Она была права, я показала ей свою беременность несколько, скажем, жестко. Но я не хочу опережать события.

Сколько бы раз она меня ни спрашивала, почему я не рассказала обо всем раньше, я ей так и не ответила, потому что, честно говоря, просто не знала, как ответить ей таким образом, чтобы это ей понравилось. Когда эмоции большую часть времени отключены, привыкаешь руководствоваться исключительно фактами и практическими соображениями. Голая правда заключалась в том, что я была беременна и мне казалось нецелесообразным вторгаться в ход маминого судебного разбирательства. Я понимаю, что, возможно, это трудно понять. Возможно, мой рассказ лучше всего остального разъяснит, и прежде всего мне самой, мои размышления, мое бездействие и мои поступки.

– Но мы тебя очень любим. И мы пройдем через это вместе, – произнесла она. Она снова и снова повторила эту мантру. – Мы через это пройдем, – бормотала она, готовясь к активным действиям на всю оставшуюся часть недели.

Постепенно успокаиваясь, она прибегла к испытанному средству – выработке наилучшей стратегии действий. В какой-то момент она позвонила в свой офис и сказала, что до следующего понедельника на работе ее не будет.

Она скупила все необходимые беременным витамины и превратила лабораторию в детскую комнату. Я делала все, что она мне велела делать, испытывая огромное облегчение и благодарность за поддержку. В те редкие моменты, когда я позволяла себе испытывать страх и пыталась исследовать его масштабы, я понимала, что на самом деле мне безумно страшно.

В понедельник после визита в клинику, накануне назначенного мне обследования, я надела свой черный плащ на подкладке и схватила зонтик, собираясь в школу. В моем рюкзаке уже лежали книги, эластичные спортивные штаны, спортивный лифчик, носки и смена белья. Все это мне было необходимо для занятия йогой после уроков. Это была еще одна крошечная деталь, оставшаяся от месяцев моей непреднамеренной лжи, о которой я не стала рассказывать родителям. Итог был таков – кому угодно могло показаться, что я ушла из дому со сменой одежды.

Так или иначе, но я продела руки в лямки рюкзака и, ссутулившись, направилась к входной двери. Оказавшись на пороге, я замерла. Черт, я забыла кнопки с плоской шляпкой и краску для волос для урока по изобразительному искусству. И ланч тоже. А еще лучше два ланча, чтобы не отключиться на тренировке. Оставив входную дверь открытой, я вернулась к кухонной стойке, взяла кнопки – большую коробку из запасов, которыми снабжала маму ее юридическая фирма, – и краску и положила все это в рюкзак. Затем я сделала четыре бутерброда с арахисовым маслом и джемом и сунула их туда же. Времени на то, чтобы раскладывать все по пакетам, у меня не было, поэтому я бросила в рюкзак еще и большую банку арахиса, гроздь бананов и двухлитровую бутылку воды. Если бы вы знали, каково это – быть беременной, когда тебе всего шестнадцать. Есть хочется постоянно.

С раздутым рюкзаком за спиной и выпирающим животом я напоминала скверно нарисованный круг на ножках-палочках. Стараясь сохранять равновесие, что с моим грузом было совсем непросто, я зашагала по усыпанной гравием подъездной дорожке. У почтового ящика я по неизвестной причине ощутила потребность остановиться и оглянуться на свой дом – виднеющуюся среди сосен коричневую двускатную крышу, красную входную дверь. Думаю, я хотела убедиться, что машин родителей не видно и что оба вернулись на работу – в свою обычную жизнь. Возможно, знание, что, несмотря на наши семейные потрясения, они продолжают заниматься привычными и обыденными делами, придавало мне уверенности.

В конце подъездной дорожки мне предстояло выбрать – повернуть налево или направо. Налево – к задней двери школы, направо – к парадному входу. Как-то раз я засекла время и узнала, что дорога налево от двери дома до двери школы занимает 3,5 минуты, а направо – 3,8 минуты. Вообще-то решение пойти направо или налево я всегда принимала в последнюю секунду и никогда заранее не знала, куда поверну. В тот понедельник мой выбор оказался неудачным.

Я повернула направо и пошла по ходу движения, прикрываясь от дождя черным зонтиком. Жирные дождевые капли молотили по моему укрытию и по земле вокруг, как будто начался воздушный налет или вернулся стрелок из моего детства. Всякий раз, когда я слышу такой стук, я вспоминаю первый класс. Вот и в этот раз я как будто снова услышала рев сирены и обрадовалась при виде полицейского, сбившего стрелка с ног и навалившегося на него сверху всем телом. Погрузившись в эти зловещие воспоминания, я не видела ничего вокруг и не подозревала, что серое и мокрое утро – это прелюдия, предвестник поджидающего меня несчастья.

Поверни я налево, и ему не удалось бы остановить фургон рядом со мной и застать меня врасплох. Это привлекло бы внимание прохожих, потому что у него было всего около пяти секунд, чтобы втащить меня в автомобиль незаметно для окружающих. Это все было тщательно спланировано. Вероятнее всего, даже отрепетировано. Вначале я полагала, что они считают меня добычей, достойной их внимания и усилий. Здоровая молодая белокурая девушка со здоровым младенцем мужского пола в животе. Американская девушка, заканчивающая школу с отличием, из обеспеченной семьи и отличными перспективами в науке. К тому моменту я уже успела получить множество наград за свои сложные эксперименты, демонстрации, модели и доклады. С шести лет я каждое лето ездила в научные лагеря, а все остальное время участвовала в частных конкурсах. При помощи родителей я оборудовала в подвале лабораторию, оснастив ее по последнему слову науки. В моем мире не было места микроскопам из магазина. Все оборудование поступало из тех же каталогов, которыми пользуются крупнейшие университеты и фармацевтические корпорации. Я изучала, измеряла и рассчитывала абсолютно все, занимаясь одновременно физикой, химией, медициной, микробиологией – одним словом, всем, что требовало порядка и сравнения, расчетов и теорий, нуждающихся в доказательстве. Мои занятые, но располагающие деньгами родители всячески поощряли мое увлечение. Никто не сомневался в том, что меня ожидает Массачусетский технологический институт. Когда произошло похищение, я была уверена: я и мой ребенок представляем собой большую ценность. К своему ужасу, я вскоре усвоила тяжелый урок – похитителей не интересуют ни мой интеллект, ни выкуп.

Не успела я сделать и двадцати шагов, как слева от меня остановился темно-бордовый фургон, шорох шин которого заглушил раскат грома. Боковая дверь скользнула в сторону, и пузатый мужчина втащил меня внутрь. Вот так запросто. И так стремительно. Он швырнул меня на стул, прикрученный к гофрированному металлическому полу салона. Он сунул пистолет мне в лицо, и его ствол стукнулся о мои зубы, напомнив мне неприятное ощущение от прикусывания задержавшейся во рту вилки. Мимо промчалась машина, обдав тротуар водой из лужи, не заметив моей беды. Я инстинктивно прикрыла живот, скрестив на нем руки. Он проследил взглядом за моим движением и направил дуло пистолета на мой пупок.

– Только шелохнись, сука, и я всажу в этого ребенка пулю.

Я потрясенно застыла, ахнула и задохнулась. У меня даже сердце на мгновение остановилось, хотя секундой раньше оно, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Обычно меня нелегко разволновать, и только серьезный шок может вывести меня из равновесия, участив сердцебиение. На протяжении всего своего заточения я работала над устранением этого недостатка. Тем не менее, оказавшись в фургоне, я ощутила, что из-за нервной встряски меня покинули силы, и я сидела неподвижно и не сопротивлялась. Он толкнул меня вперед, сорвал рюкзак и бросил его на пол, рядом с раскрытым зонтиком. Затем он положил пистолет на оливкового цвета плиту у противоположной стены фургона, которую удерживали на месте толстые тросы для банджи-джампинга. Оторвав мои руки от живота, он клейкой лентой примотал запястья к подлокотникам кресла. По какой-то неведомой причине, понять которую мне так и не удалось, он превратил старую зеленую тряпку в сползающую с лица повязку. Но я ведь уже увидела твое лицо. Твои глазки-бусинки, одутловатое, нездорового цвета лицо с разбросанными по нему клочьями щетины.

Меня захватили так быстро. На меня напали за то, что я повернула направо. На меня напали слева.

Он закрыл зонтик, швырнул его куда-то в конец фургона, забрал пистолет с плиты и, пригнувшись, начал пробираться на водительское сиденье. Всего этого я не видела, но ощущала или слышала – в микрочастицах воздуха, в микродецибелах, подвешенных на частицах времени. Именно эти нуклонные частицы сейчас теснятся и кружат в моей памяти.

– Куда ты меня везешь? – крикнула я ему.

Он ничего не ответил.

– Сколько тебе нужно? Мои родители заплатят. Пожалуйста, отпусти меня.

– Нам не нужны твои деньги, сука. Ты родишь нам этого ребенка, и я сброшу тебя в каменоломню к таким же никчемным девкам, как и ты. А теперь заткнись на хер, или, клянусь, я пристрелю тебя прямо сейчас. Я не собираюсь с тобой церемониться. Ты меня поняла?!

Я не ответила.

– Ты меня поняла, сука?

– Да.

Мне все стало ясно. Я поставила ногу на рюкзак, чтобы он от меня не уполз.

Глава 2

Спецагент Роджер Лиу

К тому времени, как мне досталось дело Дороти М. Салуччи под номером 332578, я уже пятнадцать лет работал на ФБР. Дела о похищении детей были моей карой, превращали меня в глубоко несчастного человека. Что касается дела Дороти М. Салуччи, то оно остается самым сложным в моей карьере. В конечном счете, я именно из-за нее ушел из ФБР, решив, что с меня довольно этого ада.

Но лучше я начну с начала.

Первого марта 1993 года мне поступило сообщение о похищении беременной девушки-подростка. Похищение произошло недалеко от ее школы. Этот случай соответствовал сценарию дел, над которыми я работал весь предыдущий год: белая беременная девушка-подросток, женатые родители, срок беременности от шести до восьми месяцев. Все эти случаи представляли собой сложность потому, что вначале казалось, что дочь просто сбежала из дому. Статистика говорит о том, что один миллион триста тысяч подростков ежегодно сбегает из дому. Это огромная цифра, значительный вклад в которую вносят нежелательные беременности. Эта статистика означает, что важные улики остаются без внимания и возможность раскрыть преступление стремительно падает в первые же дни, еще чаще часы, а зачастую речь идет о минутах и даже секундах.

В деле Дороти М. Салуччи у нас фигурировали ее парень и двое женатых родителей, которые всячески поддерживали дочь и после ее исчезновения настаивали на том, что она не сбежала. Я изучил фотографию светловолосой девушки, отметил ее высокие баллы и статус отличницы, допросил семью и парня и решил, что дело требует моего полного внимания.

В первый день расследования я приехал около десяти утра для опроса свидетелей и сбора улик. К сожалению, это произошло лишь на следующий после похищения день. Сценарий обычный: родители вернулись домой после работы → ребенка нет → позвонили в полицию → искали всю ночь → всю ночь обзванивали всех друзей → к утру она не вернулась → уведомили ФБР → дело легло на мой стол. Вместе с местной полицией и моей напарницей мы опросили всю школу, надеясь, что в утро исчезновения кто-нибудь что-нибудь видел. Мы знали, что это произошло утром, потому что отец девушки настаивал, что разбудил Дороти, прежде чем уехать на работу. Директор школы подтвердил, что в школе она не появлялась и из-за серьезной неразберихи никто не позвонил родителям. Все обвиняли друг друга. Были свидетельства того, что Дороти позавтракала и ее машина стояла в гараже. Кстати, показания коллег отца и видеозапись в его офисе подтвердили его появление на работе в 7:32 утра. Он был спокоен и вел себя совершенно нормально. Отца я ни в чем не подозревал.

В фирме матери также подтвердили ее пунктуальность. По словам охранника, отмечавшего время появления сотрудников на работе, а также время их ухода, она вошла в офис в 6:59. Видео того, как она остановилась в «Макдоналдсе», чтобы выпить кофе, также продемонстрировало лишь обычное для автокафе поведение, после чего она спокойно продолжила свой путь. Мы с напарницей изучили запись, на которой мать что-то тихонько напевала и, глядя в зеркало заднего вида, подкрашивала губы. Она была погружена в свои мысли и совершенно спокойна. Мать я ни в чем не подозревал.

Парень Дороти рыдал в полицейском участке, рассказывая о своей вечной любви к девушке и их неродившемуся ребенку. Его мать утверждала, что подвезла сына к школе незадолго до половины девятого, и классный руководитель вспомнил его стремительное появление, потому что юноша закрыл за собой дверь одновременно со звонком. Я не подозревал парня Дороти в ее похищении, так же как не подозревал его мать во лжи. Тем не менее я установил за ними наблюдение.

В ходе изучения места преступления мы обнаружили две улики. Полицейские нашли один низкий черный кед «Конверс Олл-Стар», скатившийся с обочины в кусты ярдах в двадцати от дома Дороти. Родители подтвердили, что это кед их дочери, разрыдавшись при виде незавязанных шнурков. Вторую улику предоставила мать одной из учениц, в утро похищения подвозившая свою дочь в школу. Я никогда не забуду того, что она произнесла. Я запомнил это слово в слово: «Я видела бордовый фургон, да, именно бордовый… Удивительно, что в тот момент это мне странным не показалось, но я обратила внимание на номера Индианы. Я заметила их только потому, что на рамке номера было написано: «Штат верзил», а только накануне вечером мы с мужем обсуждали фильм «Верзилы». Это единственная причина, по которой я это запомнила. Божественный промысел, я полагаю».

Она перекрестилась.

Божественный промысел – эхом отозвалось у меня в голове, и поэтому я округлыми прописными буквами написал эти слова на полях уже отпечатанного отчета.

Днем позже, после того как мы собрали десятки фотографий, эта женщина опознала «Шеви Конвершн Спортван Дж-20» с двумя боковыми затонированными окнами. На всю эту работу – передачу мне дела, опознание кеда, беседу с родителями и парнем, установление их алиби, опрос учеников и учителей, беседу с женщиной, заметившей фургон, сбор фотографий всех вероятных фургонов и новую встречу с женщиной для опознания – ушло три последовавших за похищением дня. Другими словами, мы потеряли ровно три дня.

Родители Дороти побывали во всех средствах информации всех трех ближайших штатов и обратились к общенациональным каналам. Но уже на третий день финансирование этого дела резко сократилось. На пятый день мне урезали средства на слежку за подозреваемыми, а мою напарницу, которая вместе со мной продолжала заниматься этим делом, заставили писать отчеты по висякам. Шансов у Дороти М. Салуччи оставалось все меньше.

Глава 3

Шестнадцатый и семнадцатый дни в плену

На шестнадцатый день снова явились Кухонные люди. Я представила себе кухню – кухню в деревенском домике – с желто-зелеными шторками в цветочек, подобно юбкам, украшающими деревянные столы и скрывающими кастрюли и сковородки, расставленные на самодельных полках. Я представила себе старую белую деревенскую плиту и классический миксер салатного цвета. Я представила себе двух женщин разных поколений, которые готовили, вытирая испачканные мукой руки о красные фартуки с розовой окантовкой. Я во всех подробностях представила себе их жизнь. Одна была матерью, а вторая – ее взрослой дочерью. Я представила себе, что приготовление еды для других людей в этой местности – это часть их домашнего бизнеса. Представила, что им очень нравится готовить для меня в этой кухне с высокими потолками. В конце концов, в своем большинстве кухни находятся на первом этаже, но, чтобы попасть в мою тюрьму, было необходимо преодолеть три лестничных пролета, и, похоже, я находилась непосредственно над кухней. Все это я себе напридумывала, и что шокировало меня больше всего, так это то, насколько точно я угадала некоторые обстоятельства и насколько ошиблась в других. Сейчас я предпочитаю вспоминать кухню и своих неосязаемых кухарок такими, какими я их себе представляла, – милые детские стишки, кошка, уютно устроившаяся на плетеном коврике на солнце, широко улыбающиеся крупные женщины с деревянными ложками в руках, бросающие кошке кусочки еды. Народная песня, которую наигрывают на акустической гитаре и которая убаюкивает окружающих, погружая в счастливую безмятежность. Возможно, даже птичка, щебечущая, сидя на открытой двери.

Хочу напомнить, что мой похититель не заметил неуловимых изменений в моей комнате, когда на пятый день пришел, чтобы швырнуть в меня завтраком. Всю предыдущую ночь я работала, так и не сомкнув глаз. С того момента я продолжала совершенствовать свой план.

Так же как и в день девятый, в день шестнадцатый он явился раньше обычного, подкрался к моей постели и тряс меня, пока я не «проснулась». Разумеется, я только притворялась, что сплю, как будто и не работала снова всю ночь. Он бросил дьявольскую тарелку мне на грудь и рявкнул, что если мне необходимо «воспользоваться сральником», то я должна отправиться в него «немедленно». Он также сообщил мне, что задушит меня, если я сделаю хоть полшага в сторону или «хотя бы пикну».

– Вас, девок, хоть пруд пруди, так что я не собираюсь из-за тебя рисковать, сука.

И тебе доброе утро, засранец.

Я приняла его предложение сходить в туалет, потому что решила принимать все, что он предлагает. Я не собиралась упускать ни единой возможности собрать преимущества или информацию. Кроме того, я уже приняла его предложение в день девятый и не хотела менять установившийся порядок вещей. Малейшее отклонение могло стать серьезной угрозой моему упорядоченному списку преимуществ и нарушить формирующийся у меня план Побега/Мести, который, как вам известно, я на тот момент именовала «15». Любое отклонение от пути, на который я ступила, могло оказаться роковым. И хотя смерть на этом пути входила в мои планы, она точно была не моей собственной.

Быстро проводив меня в туалет, а затем обратно, он снова завел меня в мою камеру и, как и в девятый день, поставил рядом со мной ведро.

Ткнув пальцем мне в лицо, он приказал:

– Воспользуйся этим, если тебе надо будет поссать, но делай это на кровати. Не смей сходить с постели.

К счастью, всего за десять минут до его появления я успела вернуть ручку на ведро.

Становилось все жарче, и Кухонные люди включили кухонный миксер, так же как они сделали это в день девятый. Этот звук на целый час погрузил меня в состояние, близкое к гипнозу. Я потирала свой растущий живот ладонями, зачарованно ощупывая то ли пятки, то ли кулачки, отвечающие мне толчками изнутри. Малыш, малыш, я люблю тебя, малыш. Затем пол начал вибрировать, и эти колебания сопровождались тихим жужжанием. Я решила, что это, видимо, звук вентилятора на потолке кухни. Вместе со звуком вентилятора в комнату потянуло ароматами жареного цыпленка, бекона, брауни, розмарина и самого желанного – свежего хлеба.

Леди, вы знаете, что готовите еду для меня? Вам известно, что я похищенная девочка? Я в этом сомневалась. Иначе к чему эта утренняя шарада, устроенная моим похитителем? К тому же теперь он возбужденно, как пантера, мерил шагами коридор, сипло присвистывая забитыми мокротой легкими. Но мой тюремщик нервничал только в те дни, когда они приходили. Я не знала, где он проводит время между швырянием в меня едой и забиранием этой проклятой тарелки в остальные дни. Все же определенные факторы заставили меня усомниться в Кухонных людях.

Как я ни вслушивалась, могла уловить лишь их приглушенные голоса и отдельные слова. Мне удалось расслышать «рука» и «сковорода». Один из женских голосов был хриплым и старым, а второй – высоким и бодрым. Интонации выдавали существующую между ними иерархию – одна из женщин явно командовала другой.

Алгоритм действий Кухонных людей пока что заключался в том, что они приходили в каждый седьмой день, и в этом был смысл. Изучая запахи, а затем последовательность блюд, я могла с легкостью подтвердить гипотезу о том, что они приходят во вторник, чтобы приготовить еду на всю неделю.

Утром шестнадцатого дня я едва не начала звать на помощь. Но у меня было недостаточно данных для уверенности в их невиновности. Поэтому я воспользовалась Преимуществом № 11 – терпением – и затаилась в ожидании возможности составить о них мнение. Я сомневалась относительно степени их участия, потому что не понимала, почему в день их появления он меня не связывает и не затыкает рот кляпом. Возможно, что, как и в случае с поездкой в фургоне, он демонстрирует тупость, лень, а возможно, то и другое. Все же я в этом сомневалась, потому что на девятый день он встретил их словами: «Еда нам очень понравилась». Нам? Значит, они знают, что он не один? Здесь? Когда я это услышала, я поняла, что еду, которую я ела в первую неделю пленения, готовили тоже они. Глядя на свой мысленно нарисованный график, я подсчитала дни между датами.

День второй = Кухонные люди готовят еду на первую неделю, пока я все еще нахожусь в фургоне.

+ 7 дней

День девятый = Кухонные люди

+ 7 дней

День шестнадцатый = Кухонные люди.

С помощью этого графика было легко установить, что их визиты происходят с периодичностью раз в неделю. Это позволяло мне составлять план с учетом предсказуемого цикла.

Здороваясь с ними на шестнадцатый день, он произнес:

– Огромное спасибо, вы так вкусно для нас готовите.

На этот раз он издал смешок. Фальшивый. Деланный. Липовый. Я подумала о маме. Она презирала неискренних людей еще больше, чем ленивых. Встречаясь с мамашами из родительского комитета на всяческих благотворительных ярмарках, глядя на их наложенный толстым слоем макияж, на их пережженные крашеные волосы, на их капри, на то, как они семенят по спортзалу на тоненьких невысоких каблучках и перешептываются между собой о многочисленных романах сексапильного учителя физкультуры, обожающего соблазнять матерей своих учеников, она наклонялась к моему уху и говорила:

– Никогда не будь такой, как эти бестолковые идиотки. Используй свой мозг продуктивно. Не трать время на сплетни.

Когда, здороваясь с ней, они тянули свое «хеллооооу», а затем обменивались многозначительными и осуждающими взглядами, мама не реагировала. Разве что выпрямляла свою и без того прямую, как у атакующей кобры, спину и поправляла свой строгий пиджак Прада. Казалось, мы с ней существуем в нашем собственном мире, в который не способен проникнуть ни один недостойный человек. Разве не должны так жить все маленькие девочки? Воспитываться на лошадиных дозах самоуважения?

Кухонные люди захихикали, как будто их пощекотали, и защебетали своими высокими голосами в ответ на неискреннее обаяние и комплименты относительно приготовленной ими тюремной еды. Долбаный Прекрасный Принц, лживый кусок дерьма. Я убью тебя, засранец. Хотя, если честно, я должна была признать, что пирог был необыкновенно вкусным, а хлеб мягким и нежным, с идеальным сочетанием розмарина и соли.

Но я отвлекаюсь.

Итак, у меня были сомнения и я не собиралась спешить уничтожать шансы на спасение, взывая к Кухонным людям. У меня не было никаких исходных параметров, никаких данных, никаких расчетов, и уж точно я не могла провести никакого сопоставительного анализа, чтобы оправдать подобную попытку.

Мои сомнения лишь усиливались соображениями относительно возможных особенностей акустики здания. Несмотря на то что до меня доносились их голоса, они вполне могли меня не услышать, особенно при работающих миксере и вентиляторе. Если они меня не услышат, он наверняка явится и заставит меня заткнуться. Я не только должна составить обоснованное мнение о Кухонных людях, мне также необходимо испытать свою тюремную камеру на предмет звукоизоляции. Возможно, громко топая, я и привлеку их внимание, но они могут подумать, что это делает он, и отреагировать с запозданием. Я могла начать топать и кричать и тем самым сообщить им о том, что здесь нахожусь я, пленница этого человека. Но даже если бы они меня услышали, мы, скорее всего, находились в очень уединенном месте. Так что они могли меня услышать и попытаться помочь, но нельзя было исключать и того, что он мог запросто застрелить и сбросить «в каменоломню» также и их. Я решила набраться терпения и запастись дополнительной информацией. Составь мнение о них, испытай акустику и убедись в том, что он не убьет их или не попытается это сделать, прежде чем кто-то придет мне на помощь.

Все эти сомнения заставили меня разработать «15» без участия Кухонных людей. Думаю, что большинство людей, оказавшись в моей ситуации, пошли бы на риск и стали колотить по полу, кричать и звать на помощь. Вполне возможно, это позволило бы им освободиться скорее. Но я не собиралась полагаться на случайность. В моем плане «15» слабых мест не будет, зато будет много уровней подстраховки. Я не собираюсь полагаться на выстрел наугад или на вероятность того, что кто-то придет мне на помощь, тем более что этот кто-то наверняка погибнет. Я должна действовать медленно, но наверняка.

* * *

На семнадцатый день снова приехали гости. Доктор, мистер Очевидность и, на этот раз, новый человек. Они появились у моей двери ровно в 13:03, согласно Преимуществу № 16 – моим радиочасам, которые я выставила по вечерним новостям по Преимуществу № 14 – телевизору. За восемь минут до их прихода мой похититель надел мне на голову наволочку, защипнул края вокруг шеи и длинным шарфом обмотал шею, чтобы закрепить результаты своих усилий. Бахрома шарфа коснулась моих пальцев, и я начала ее перебирать, чтобы снять нервное напряжение. С помощью ножниц он сделал в наволочке надрез – полагаю, чтобы мне было легче дышать. Затем он поднял мои руки над головой и крепко связал их, а также связал ноги, как клешни омара.

– Лежи спокойно и не двигайся. Молчи.

Он вышел.

Когда он вернулся, я успела лишь трижды сосчитать до шестидесяти. С ним вошли Доктор и мистер Очевидность. Но на этот раз с ними была еще и женщина. Она заговорила первой.

– Это она? – спросила женщина.

Да, «это она». Интересно, на эту гениальную мысль относительно моего пола ее навел огромный живот или гигантские сиськи? Я окрестила ее «миссис Очевидность», хотя заключение, что она замужем за мистером Очевидность, было несколько поспешным. Но даже если бы эти негодяи и не похитили меня и не собирались отнять у меня ребенка, моя мама все равно возненавидела бы этих людей и их тупые бессмысленные вопросы. У меня были свои собственные причины для ненависти.

– Давайте на него посмотрим, – произнесла она.

Мое сердце учащенно забилось. Колибри вернулась, но я взяла себя в руки с помощью дыхания тайцзы. И тут я услышала совершенно ужасный звук. Пол за дверью затрещал, как будто проваливаясь, и звук металлических колес, катящихся по широким сосновым доскам, возвестил появление чего-то тяжелого. Все молчали. Тяжелый предмет ударился о косяк двери, протиснулся в дверной проем и, прокатившись еще немного, остановился у изголовья моей постели. По полу мимо меня с шелестом скользнул конец не то веревки, не то шнура.

Мне показалось, что звучавшая по радио песня смолкла. На мгновение воцарилась тишина. Затем от электрической розетки у моих ног донесся царапающий звук. Ну да, им, должно быть, нужна розетка. Что бы они ни привезли, эта штука присвистнула и загудела. Видимо, какое-то устройство.

– Нужно подождать несколько минут, пока она прогреется, – произнес Доктор.

Они вышли из моей тюрьмы-больницы и начали шептаться в коридоре. Сквозь мешок на голове и гул загадочного устройства я почти не слышала, о чем они говорят. До меня доносились лишь обрывки фраз: «…приблизительно семь с половиной месяцев… слишком рано… синие… да, синие…»

Они снова всей толпой ввалились в мою камеру. У моих ног послышались шаги. Мужские руки развязали щиколотки, и на виду у всех этих посторонних людей, которых я даже не видела, стянули с меня брюки, затем трусы и раздвинули ноги в стороны. Я отбивалась изо всех сил, пиная того, кто стоял у меня в ногах, во что-то мягкое. Надеюсь, мне удалось попасть в пах.

– Расслабьте ноги, юная леди, или мне придется вколоть вам успокоительное. Рональд, иди сюда, подержи ей ноги, – произнес Доктор.

Я не могу допустить, чтобы меня усыпили, мне нужны данные. Я слегка ослабила сопротивление. Как только я это сделала, совершенно бесцеремонно, без предупреждения или извинений в меня ввели твердый пластмассовый стержень с теплым гелем. Он начал двигаться внутри меня.

Доктор держал ледяные, напоминающие паучьи лапы пальцы у меня на животе, нажимая в разных местах. Точно так же, только по совершенно другим причинам, целыми днями делала я. Черное зло в противовес чистой любви.

– Вот здесь, вот этот маленький изгиб, это пенис. Совершенно определенно мальчик, – говорил Доктор.

УЗИ. Я так сильно хотела увидеть своего малыша, что у меня к глазам подступили слезы, увлажнив мешок на моем лице.

– Это сердце. Очень крепкое. Очень, очень крепкое. Мальчик здоров. Он весит сейчас около трех фунтов, – продолжал Доктор.

Но пару Очевидность все эти подробности, похоже, не интересовали.

– Вы уверены, что у ее родителей тоже синие глаза и светлые волосы? – поинтересовался мистер Очевидность.

– Абсолютно.

– А у отца этого ребенка тоже?

– Мы не можем наверняка знать, кто отец, но полагаем, что это ее парень. Если это юноша, с которым мы видели ее за пару дней до того, как ее изъять, то он тоже синеглазый блондин.

– Я возьму ребенка, только если у него будут светлые волосы и синие глаза, – заявила миссис Очевидность. – Туземному малышу в моем доме не место.

Она засмеялась, хотя было абсолютно ясно, что она не шутит.

– Это ваше право, у нас очередь из клиентов. Но за вами право первого выбора. Особенно с учетом того, что случилось с последней девушкой.

– Вы просто дайте мне белокурого малыша с синими глазами, – ответила миссис Очевидность, поперхнувшись очередным самодовольным смешком.

Поскольку переключатель любви к моему ребенку совершенно определенно находился в положении «Вкл.», у меня все оборвалось внутри. Он здоров. Он сильный. Он весит три фунта. Они хотят его забрать. Если его не заберут они, это сделают другие люди. Его сердце бьется хорошо. Он весит три фунта. Ей не нужен туземный малыш. Его сердце бьется хорошо.

Эта беседа только придала мне решимости. Решимости, в которой я не нуждалась. Она подхлестнула и укрепила мою ярость. Она ее подпитала и возвела вокруг нее защитные укрепления. Я думаю, сам Господь Бог развел бы своими божественными руками в знак поражения, столкнувшись с такой абсолютной и потусторонней ненавистью, как моя. Мое стремление сбежать и осуществить кровавое возмездие стало неукротимым. Ярость выжгла слезы на моих глазах. Я запеленговала этих ни о чем не подозревающих кретинов, и в жестокости планов со мной осмелился бы потягаться лишь сам Дьявол, но и он наверняка бы проиграл. Я сама превратилась в дьявола. Если бы Сатана был матерью, то он наверняка был бы именно таким, как я.

Посетители зашаркали к выходу.

– Рональд, оставь эту штуковину здесь, – произнес Доктор. – Нет никакого смысла таскать ее туда-сюда. К этой пациентке мы больше не придем. То есть, я хотел сказать, пока у нее не отойдут воды. Звони только в случае проблем.

Комната опустела. В ней остался только мой тюремщик, Рональд.

Наступила мгновенная тишина, момент абсолютного спокойствия, после чего он шагнул ко мне и снял наволочку.

Рональд, которого я попытаюсь в своем повествовании не называть по имени, чтобы продемонстрировать всю степень моего презрения, развязал путы. На долю секунды его физиономия показалась мне знакомой до мелочей, наскучившей, как собственные родители. Это чем-то напомнило ситуацию, когда гостившая у нас Нана уезжала, оставляя меня наедине с родителями, и меня охватывало безразличие – все вокруг было знакомым до тошнотворности. Но можете не волноваться – этот момент быстро миновал, сменившись непостижимой глубины ненавистью. Именно это мне и было нужно. Это была эмоция, позволявшая разрабатывать план побега и мести. Схватив свое нижнее белье и джинсы, я натянула их.

Он начал сматывать шнур ультразвукового устройства, а я сидела на кровати и смотрела на него, скрестив на груди руки. Когда наши взгляды встретились, я даже не моргнула. Ты за все поплатишься, Рональд. Вот увидишь. Теперь я знаю, как тебя зовут, ублюдок. Мои глаза были не синими, а красными – алыми, налившимися кровью, яростно-алыми.

– Какого хрена ты так на меня смотришь, чокнутая сука? Не смотри на меня!

– Да, сэр.

Я опустила подбородок, но цвет своих глаз менять не стала.

Он ушел.

Я снова принялась за работу. Ультразвуковой сканер (Преимущество № 21), удлинитель к ультразвуковому сканеру (Преимущество № 22), шарф с бахромой (Преимущество № 23)…

Глава 4

Спецагент Роджер Лиу

Во время учебы в университете Святого Иоанна в Квинсе я посещал драматическую студию и играл в ночных спектаклях, сценарии которых писали старшекурсники Нью-Йоркского университета, также выступавшие в роли режиссеров. Они в поте лица трудились в скверно освещенных и расположенных на задворках театрах ради возможности представить свою работу в надежде на то, что кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, например какой-нибудь критик, случайно забредет туда ночью и обратит внимание на их шедевр.

Режиссеры-любители охотно давали мне роли, поскольку я полукровка. Мой отец вьетнамец, а мать уроженка Рочестера, штат Нью-Йорк, и внешне я представляю собой идеальное смешение азиатских и американских черт, хотя внутренне на девяносто девять процентов являюсь американцем. Один процент я отношу на счет того, что раз в месяц по настоянию отца мы едим фо.

Так я и познакомился со своей женой, Сандрой. Она тоже была членом драматической студии университета Святого Иоанна, и она играла на Манхэттене, хотя тоже в полуночных спектаклях. После занятий мы съедали сэндвич с тунцом и на метро ехали в центр. Мы были влюблены и счастливы. Я специализировался на уголовном праве, которое выбрал только для того, чтобы порадовать родителей. Хотя, возможно, подсознательно я смирился с путем, определенным для меня давным-давно.

Случайно, а может, меня подтолкнула к этому Сандра или, возможно, я осознал, что мне нужна работа, чтобы содержать себя и свою подругу, а затем и невесту, я подал заявление на работу в ФБР. Да, конечно, так все и было. Будем считать, что это и было основной причиной, и не будем копать слишком глубоко.

Если бы только результаты моего тестирования не оказались настолько хороши или я не унаследовал бремя «феноменальной памяти»… не исключено, что я страдаю легкой формой гипертимезии… что, собственно, и представляет собой по-настоящему хорошую память и что опытные агенты способны унюхать мгновенно и издалека. Если бы мое зрение не было лучше, чем у летчика-истребителя. Если бы я только делал вид, что учусь, подобно остальным участникам ночных спектаклей и их постановщикам, возможно, федералы и не обратили бы на меня внимания. Возможно, я не был бы так несчастен. Возможно, мы с Сандрой были бы счастливее, живя в запустении театрального хаоса.

Итак, пятнадцать лет спустя я оказался в ФБР, как если бы в день поступления в штат бюро меня поместили в камеру, искривляющую время.

А заодно лишающую жизнь радости и смеха.

Когда стекло, сквозь которое ты смотришь на жизнь, предлагает сюрреалистическое восприятие, ты можешь считать жизнь довольно занятной штукой. Сандра до сих пор сберегла свое сюрреалистическое стекло, и, храни ее Господь, она не проклинала и не оплакивала того, что я утратил способность смотреть на жизнь с юмором. Вместо этого она безуспешно пыталась вытаскивать мужа из бесконечных депрессивных состояний, описывая то, чего я уже не видел. «В самом деле, дорогой, присмотрись получше. Разве ты не видишь…» Тем не менее пятнадцать лет спустя я снова сидел в небольшом периферийном отделении ФБР, изучая ничтожные ниточки и улики в деле о похищении беременной девушки-подростка. И Сандра была не единственной женщиной в моей жизни. У меня была напарница, которую я буду называть «Лола» с тем, чтобы скрыть ее истинную личность по причинам, которые я упомяну позже.

В некоторых делах зацепок нет вовсе, в некоторых их полно; есть дела с парой неплохих зацепок, из которых удается вытянуть новые зацепки, а есть такие, в которых зацепка хорошая, но только одна, и стоит огромных усилий превратить ее в нечто стоящее. В деле Дороти М. Салуччи была одна хорошая зацепка – автофургон, и для того, чтобы она хоть куда-то привела, требовались огромные усилия. Черный низкий кед «Конверс» вообще уликой не являлся. Как я мог найти девушку, располагая ее обувью? На ней не было ни отпечатков пальцев, ни брызг крови похитителя. Кед был абсолютно бесполезной для меня вещью. Я бросил усилия на поиски фургона, просматривая все без исключения видеозаписи со всех без исключения камер слежения в ее городе и во всех окружающих городках, а также всех пунктах оплаты на шоссе. Я как одержимый изучал эти записи, всматриваясь в каждый кадр, не упуская ни малейшего движения.

На восьмой день мне наконец-то удалось засечь бордовый фургон «Шевроле ТрансВиста» выпуска 1989 года, с номерами Индианы, ползущий крадучись, как змея, через пункт сбора пошлины. Любительница «Верзил» подтвердила мою находку.

– Точно. Это определенно он, – заявила она.

Мне удалось добиться, чтобы в штаб-квартире выделили еще двух человек, и подключить их к просмотру всех видео с окружающих шоссе с целью установления дальнейшего маршрута фургона. Тем временем, изучая списки зарегистрированных в Индиане автомобилей, моя напарница, которая была на два звания ниже меня, а следовательно, являлась моей подчиненной, обнаружила четырнадцать «Шеви ТрансВист», зарегистрированных в штате с конца восьмидесятых по начало девяностых годов и соответствующих параметрам наших поисков.

Я упомянул свое старшинство над напарницей только смеха ради, поскольку сама она считала мою должность не заслуживающей внимания и ставила себя выше меня и, готов поклясться, выше самого Господа Бога. Как я уже говорил, мы будем называть ее Лолой.

Независимо от статуса регистрации (а она бывает действительной, отозванной или истекшей) мы были намерены проверить адреса, связанные с каждой из них. Эта задача вынудила нас исколесить всю Индиану, часть Иллинойса и Милуоки и даже заглянуть в Огайо, всякий раз сталкиваясь с тем, что владельцы фургона либо уехали в отпуск, либо переехали, либо вообще продали данное транспортное средство. Каждого из бывших и нынешних владельцев фургонов необходимо было проверить и опросить, внимательно следя за их поведением, проверяя их алиби и осматривая жилище.

Один из владельцев такого фургона умер.

Один из владельцев месяцем ранее разбил авто вдребезги во время лобового столкновения с автомобилевозом, полным «Порше-911». Он даже газетные вырезки нам показал, посмеиваясь:

– Чертовы «порше». Ненавижу эти машинки. Как можно вывозить в этих игрушках мусор или покупать щебень?

Один из владельцев отказывался впустить нас в дом для осмотра, но затем, после наших уговоров и совещания со своим адвокатом, согласился. Когда мы вошли, он начал суетливо поправлять горшки с цветами. Вот идиот! Да мне наплевать на твою Мэри Джейн[5], – думал я. – Я ищу похищенную девочку.

Восемь владельцев были самыми обычными людьми. То есть я хочу сказать, что никто из них не вызвал у нас ни малейших подозрений. Более того, они показались мне чуть ли не клонами друг друга. Полагаю, что у каждого из них были какие-то значимые черты и признаки, но мое восприятие следователя свалило их всех в одну кучу – невиновные женатые пенсионеры. Они также были очень добры. Почти все жены расплакались, узнав о нашей миссии, и пнули или ударили рукой свой фургон, как будто наказывая его за родство с автомобилем похитителя. Все они также косились на Лолу, неизменно маячившую у меня за спиной и чуть поодаль. Их взгляды, казалось, говорили: «Чего это она на нас таращится?»

Как всегда в подобных случаях, нам не удалось найти одного из владельцев. У него не было официального места работы, и никто из соседей не знал, куда он подевался. Он должен был находиться в маленьком городке неподалеку от Нотр-Дама. Он жил в довольно большом белом доме, к которому вела двухсотфутовая грунтовая дорожка, обсаженная с обеих сторон соснами. В заросшем травой поле позади дома возвышался огромный красный хлев, впрочем, совершенно незаметный с дороги. Естественно, этот парень немедленно возбудил мой интерес. Соседи подтвердили, что когда-то видели его в бордовом фургоне, но не могли сказать наверняка, когда это было.

– Он часто уезжает, но мы не знаем куда.

Я дал соседям свою визитку и попросил позвонить, если мужчина появится. Лола разыскала местного судью и громко забарабанила в его дверь, когда он ел свою яичницу-болтунью. Хотя меня рядом не было, мне нетрудно представить себе эту сцену. Она нависала над Его честью, пока он подписывал ордер на обыск, а затем прихватила с его тарелки намазанный маслом тост – в качестве компенсации за необходимость спрашивать разрешения у людей, которые, по ее мнению, находились ступенью ниже Ее собственного Закона.

– Мы должны иметь возможность вламываться куда захотим, разыскивая этих детей, – заявляла она, и в этом я был с ней согласен.

К черту право на конфиденциальность и нормы отправления правосудия. Все это тормозило нашу работу. Но при чем тосты несчастного судьи?

И представьте себе, не успели мы получить ордер, как нам позвонил сосед.

– Он вернулся. Но у него черный пикап. Насколько я могу судить, никакого фургона у него нет.

Мы помчались по узким дорогам, окаймленным глубокими сточными канавами и длинными полями, чтобы вернуться к своему подозреваемому. Всю дорогу мы с Лолой держали окна опущенными, вдыхая очищающий аромат покрытой росой травы и слушая журчание ручьев. Индиана. Индиана, Индиана, отними меня у нее, оставь меня здесь, среди пшеницы, лунного света и ее призрачного лица. Индиана, Индиана. Несколько пустых качелей наскрипывали эту убаюкивающую песню в ритм одинокому ветру полей.

Мы поздоровались с загадочным подозреваемым на подъездной дорожке, где он нас ожидал. Его предупредили. Дружный поселок. Он был одет в вылинявший джинсовый комбинезон и обут в рабочие ботинки с металлическими носками. Из приподнятого уголка рта свисала трубка.

– Бойд, – уточнил он, когда я спросил, имею ли я дело с Робертом Мак-Гвайром. – Меня назвали Робертом, но мама всегда зовет меня Бойдом.

Бойд был фермером и разводил кур.

После того как мы представились и предъявили жетоны, Бойд пригласил нас в дом. Когда мы вошли, он погасил трубку и положил ее на березовый карточный столик на веранде.

– Только гостям можно курить в доме, так что закуривайте, мистер Лиу, если вы курите. Мама всегда так и говорит: только гости имеют право курить в твоем доме.

Я, как и моя мускулистая помощница, обратил внимание на то, что до сих пор Бойд ни разу не обратился непосредственно к ней, как и не сообщил, что она тоже имеет право курить в его доме. Но это не было проявление сексизма со стороны Бойда. Во всяком случае, мне так показалось. Я думаю, что немигающий пристальный взгляд Лолы и ее постоянное сплевывание жевательного табака на клумбу с хостами произвели на него отталкивающее впечатление. Я не приказал ей прекратить и даже не стал изумленно коситься в ее сторону. Я уже много раз пытался на нее повлиять, но ни одна из попыток не увенчалась успехом. Она отвечала всегда одинаково:

– С учетом того, что мне приходится видеть в подвалах и прочих укромных местечках, Лиу, я имею полное право немного пожевать. А теперь, босс, лучше заткнись и купи мне бутылочку «Гиннесса».

Думаю, в чем-то она была права, но давайте добавим ее стремление заработать рак рта и пристрастие к мутному пиву к длинному списку причин, превративших мой пятнадцатый год в ФБР в сущий ад. И еще одна милая подробность: Лола поливала себя «Олд-Спайсом», которым от нее разило утром, днем и даже ночью, во время всех наших засад.

Беспорядок в доме Бойда оказался вполне умеренным, но в нем было невероятно пыльно. Кухонная раковина была завалена кастрюлями и тарелками. Судя по запаху скисшего молока и жирным мухам, посуду здесь не мыли очень давно. Открытый алюминиевый мусорный бак на кухне был полон невскрытой корреспонденции, часть которой просыпалась на пол. С десяток или даже больше влажных рулонов газет лежали на кухонной стойке. На лоскутном коврике перед синим холодильником возлежала гигантская староанглийская овчарка, которая при нашем появлении лишь лениво скосила глаза в сторону двери.

– Не обращайте внимания на Ники. Она пердунья, но для меня просто великолепная собака, – сообщил Бойд и предложил угостить нас кофе, кивнув в сторону кофеварки и изобразив человека, пьющего из кружки.

Я отказался. Лола тоже.

Здесь же, на кухне, мы с Бойдом расположились друг напротив друга за столиком с ярко-желтой пластиковой крышкой на тонких хромированных ножках. Лола замерла у меня за спиной и уставилась на Бойда, тем самым причиняя ему массу неудобств. Руки она скрестила поверх грудей, которые всегда расплющивала по грудной клетке – вполне возможно, скотчем, хотя я никогда ее об этом не спрашивал.

Бойд приподнял свои кустистые брови и поджал губы, как бы говоря: Прошу вас, мистер Лиу, начинайте – я весь внимание. Вот так и завязалась беседа с мистером Бойдом Л. Мак-Гвайром. Я запомнил ее слово в слово, чтобы позже записать в блокнот. Именно этим я всегда занимался в мотелях, пока Лола подобно вампиру рыскала по улочкам провинциальных городков в поисках пьяных местных жителей с длинным языком, которые «могли что-то видеть или слышать» или даже «подозревать какого-нибудь местного извращенца». Таким образом, слухи и сплетни порой превращались в основания для возбуждения судебного разбирательства.

Если честно, то я восхищаюсь Лолой. Она была, да и по-прежнему остается, великолепным детективом, и причин тому немало. Именно поэтому мы и вынуждены скрывать ее личность. Очень многих детей удалось спасти от трагической участи благодаря ее сомнительным методам. Я никогда не заставлял ее отчитываться или оправдываться. Подобно голодному псу, я переваривал всю информацию, которую она вываливала мне за завтраком. Я стремился насытить зияющую брешь внутри – изъян, с которым жил уже не одно десятилетие.

– Бойд, ты не возражаешь, если моя напарница осмотрит твой хлев, пока я буду задавать тебе вопросы?

– Разумеется, нет. А что вы вообще ищете?

– Я не знаю, Бойд. А ты что-то прячешь?

– Мне нечего прятать. Осматривайте все, что хотите. Я для вас открытая книга.

– Спасибо, Бойд. Мы благодарны за помощь.

Лола уже выскочила за дверь, развернувшись и ринувшись наружу, едва я успел задать вопрос.

– Насколько мне известно, у тебя был бордовый фургон «Шевроле»?

– Ясное дело, был. Я его продал месяца эдак три назад.

– В самом деле? Кому ты его продал?

– Понятия не имею, мистер Лиу.

– Да ну?

– Я поставил фургон на обочине дороги с надписью: «Продается». И объявление в газету дал. Явился этот парень. Сказал, что приехал на попутке со станции. Расплатился наличкой. Две двести. Конец истории.

– Как насчет регистрации? Ты говорил ему, что ее необходимо сменить?

– Ясное дело. Он сказал, что сам обо всем позаботится. С тех пор, как умерла моя Люси, я просто зашился с этими бумажками. В следующем месяце будет три года, как она умерла. Упокой Господь ее душу. Она заботилась обо всей этой белиберде. У меня из-за этого проблемы с законом, мистер Лиу? Вы поэтому приехали? Разве у ФБР нет дел посерьезнее? Я ведь ничего такого не имел в виду. Я расскажу вам все, что хотите. Я же уже сказал, что я для вас открытая книга.

– Нет, нет, Бойд. Тебе не о чем беспокоиться. Как выглядел этот покупатель?

– Трудно сказать. Как по мне, так совершенно невзрачно. Насколько я помню, он отрастил себе пузо. И привлекательным я бы его не назвал. Кажется, у него были русые… да, да, русые волосы. Хмм. Вся сделка заняла не больше десяти минут. Я показал ему, что фургон заводится и все такое. Показал инструкцию в бардачке. Сказал, что оставляю в машине печку. У меня в фургоне была печка… Вот и все.

– У тебя была такая специальная рамочка на номерах, на которой было написано: «Штат Верзил»?

– Конечно, была. Сынишка кузена Бобби играл за баскетбольную команду университета Индианы. Я им очень горжусь. Горжусь всей командой. И своим штатом тоже, мистер Лиу.

– Я в тебе не сомневаюсь. Все, что ты рассказал, нам очень помогло.

– Этот парень, который купил мой фургон, он сделал что-то плохое, верно?

– Можно сказать и так, Бойд. Пропала девочка. Я пытаюсь как можно скорее его разыскать, чтобы узнать о ней. Может быть, ты помнишь что-то еще о нем или об этой сделке?

Я изучал реакции Бойда и его движения, как меня учили. Поскольку я только что подтвердил, что его автомобиль использовался в преступлении против ребенка и ФБР идет по следу, то если бы Бойду было что скрывать, он, скорее всего, скрестил бы на груди руки, прищурился, отвел взгляд и снова заговорил бы, глядя вверх, влево. Все это красноречиво указывало бы на него как на лжеца, придумывающего ответы. Бойд ничего подобного не сделал. Он осторожно положил ладони на стол, грустно опустил плечи и посмотрел мне в глаза взглядом старого усталого медведя.

– Больше ничего не приходит в голову, мистер Лиу. Мне очень жаль. Я хочу помочь этой девочке. Может, вы спросите меня о чем-то, что я должен был заметить? Может, это мне о чем-то напомнит.

Я просмотрел перечень предыдущих дел, загруженных в мой мозг, перебирая улики, которые помогли их раскрыть. Я уже бывал в подобной ситуации.

– Сколько бензина было в баке фургона? Вы это помните?

– Еще бы мне не помнить. Чертова штука была почти сухой. У меня едва хватило бензина, чтобы ее завести.

– Где ближайшая заправка?

– Р&К, заправка и мойка. В конце улицы. Вообще-то он задал такой же вопрос, и я ответил ему точно так же. Р&К, заправка и мойка. В конце улицы.

Есть.

– Он что-нибудь подписал? К чему-нибудь прикасался у тебя в доме? Он все время был снаружи или заходил?

Бойд обернулся и посмотрел на что-то у себя за спиной, затем снова развернулся ко мне, улыбнулся, покачал головой и ткнул в мою сторону пальцем. Казалось, он гордился мной, как своим ребенком-детективом.

– О, мистер Лиу, вы хороший детектив, вы просто отличный детектив! Я бы до этого никогда не додумался, но знаете что?! Вы, черт возьми, попали в точку! Он пользовался моей уборной.

Еще раз есть.

– Я никого не хочу обидеть, Бойд, но я вынужден спросить. Ты мыл после этого уборную?

Бойд засмеялся.

– Мистер Лиу, посмотрите на меня. Я вдовец. Нет. Черт возьми, я не мыл никаких уборных. Я этой вообще не пользуюсь. Я пользуюсь только той, что наверху. Кроме того, меня не было дома. Я ездил в гости к брату и маме в Луи-си-ану, где я родился. Более того, я уехал в тот же день, когда продал фургон. И вернулся только сегодня.

– Кто-нибудь пользовался уборной после него?

– Никто.

Есть, есть, есть. Покупатель пользовался уборной, которую после этого не мыли и в которую больше никто не заходил.

– Бойд, я должен кое о чем тебя попросить. Во-первых, я хотел бы, чтобы ты мне позволил опечатать эту уборную и снять с нее отпечатки пальцев. Второе – мне нужны адреса твоего брата и мамы, живущих в Луизиане. Ты не возражаешь?

– Конечно нет, сэр. Но скажите, у меня из-за этого будут неприятности?

– Бойд, если ты говоришь правду и проверка это подтвердит, а моя напарница не обнаружит у тебя в хлеву ничего подозрительного, никакие неприятности тебе не грозят. Как раз наоборот – мы очень признательны тебе за оказанную помощь. Кстати, у тебя есть еще какая-нибудь недвижимость, кроме этого дома?

– Нет, сэр, этот дом – все, что у меня есть.

– Ты пользуешься какими-нибудь псевдонимами?

– Мама называет меня Бойд Л. Мак-Гвайр, и я не имею права взять и поменять имя, которое она мне дала, вы согласны? Мама и без того разозлилась на меня, когда я много лет назад приехал в Индиану и поселился рядом с родней по папиной линии. Еще не хватало, чтобы я имя сменил. Вы согласны, мистер Лиу?

– Да, Бойд, это было бы уже чересчур.

Я встал, зашел в уборную и принялся ее осматривать. С помощью Бойда я приблизительно подсчитал площадь, с которой криминалистам предстояло снимать отпечатки пальцев. Затем я опечатал вход с помощью желтой полицейской ленты.

Чтобы написать подробный отчет, я тщательно и с пистолетом наготове осмотрел все закоулки дома Бойда. Сам Бойд все это время ожидал снаружи, прислонившись к дереву, в чем я мог убедиться, глядя практически в любое из двенадцати лишенных штор окон. Этот парень не скрывал ровным счетом ничего, не считая, возможно, гор грязного белья, валяющегося в углах, видимо, с того самого времени, как умерла его жена. Этот вдовец невинен, как младенец, – заключил я.

Вернулась моя напарница, прошагав через задний двор Бойда своей любимой походкой усталого ковбоя. Она рассказала мне – так, чтобы не слышал Бойд, разумеется, – что осмотрела всю территорию, заглянула повсюду и даже простучала стены в хлеву из красного кирпича, чтобы убедиться, что в них нет полостей.

– Ничего, – заключила она. – Ничего, что указывало бы на преступление. Хотя в этом хлеву воняет дешевыми шлюхами, как в борделе на окраине Питтсбурга, – пожаловалась она в своем стиле женщины-мужчины, нисколько не заботясь о том, чтобы разъяснить, что она имеет в виду.

Мне было откровенно насрать на запахи в хлеву Бойда, если только там не пахло смертью. А я знал, что это не так, потому что натренированное обоняние Лолы моментально уловило бы присутствие гниющей плоти. Впрочем, несмотря на мое нежелание ей сочувствовать, она еще два дня продолжала жаловаться на кур, бродящих по колено в собственном помете.

– Я не могу избавиться от вони этих кудахчущих и срущих кур, – не менее сотни раз повторила она и даже прибегла к помощи нюхательных солей, чтобы устранить эти зловонные воспоминания. – Я боюсь повредить свой нюх охотника, – пояснила она.

Хотя я ни в чем не подозревал Бойда, мне не давал покоя один вопрос: кто ухаживал за его живностью, пока он находился в Луизиане? Это, разумеется, не имело значения, но я все равно себя постоянно об этом спрашивал. К тому времени, когда Лола завершила осмотр, я уже вычеркнул Бойда из списка подозреваемых, и мне казалось невежливым обращать внимание на то, сколь хорошо он заботится о своей птице. И я воздержался от вопроса. И если вам это не нравится, то позвольте напомнить, что я занимаюсь пропавшими детьми, а не дурным обращением с курами. Можете пожаловаться на меня в Организацию по этичному отношению к животным.

У Бойда Л. Мак-Гвайра и в самом деле не было никаких других домов. Его брат и мама в «Луи-си-ане» также не вызвали подозрений. Но наилучшим было то, что сам Бойд успешно прошел все проверки, потому что исключать людей из списка подозреваемых так же важно, как и включать их в него. Кроме того, визит к Бойду дал мне две великолепные зацепки. Во-первых, криминалисты обнаружили в уборной Бойда три соответствующих друг другу, но не принадлежащих самому Бойду отпечатка пальцев на дверной ручке и черном резиновом туалетном вантузе – кто бы мог подумать! Во-вторых, на заправке Р&К «в конце улицы» я с изумлением обнаружил, что владелец на самом деле каждые три дня меняет пленки в камерах слежения и все их хранит. Большинство владельцев просто делает новую запись поверх старой. Но только не этот невероятный человек.

– Прошу вас, проходите, – пригласил он нас. – Я покажу, где они хранятся.

Он не только хранил записи, он делал это в хронологическом порядке, но предварительно скрупулезно подписывал, до секунды указывая промежуток времени, запечатленный на данной пленке. Я с трудом сдерживался, чтобы его не расцеловать. А то, что мы увидели на одной из пленок… Могу только сказать, что именно ради таких моментов люди становятся детективами.

Вечером нашего продуктивного дня с Бойдом и владельцем заправки и после короткого праздничного ужина я позвонил своей жене Сандре. Мы с Лолой заехали в «Аутбэк Стейк-хаус» (это было совершенно не по пути, но Лола настояла), где я заказал хорошо прожаренное филе и луковый цветок. Сама Лола заказала два стейка с кровью, три «Гиннесса», две фаршированные печеные картофелины размером с футбольный мяч и еще булочки.

– Оставь себе эти чертовы овощи, – приказала она официантке, – и принеси, пожалуйста, два куска пирога с арахисовым маслом.

– Знаешь, когда-нибудь такая диета тебя доконает, – уже в который раз сообщил ей я.

– С учетом того, что мне приходится видеть в подвалах и прочих укромных местечках, Лиу, я буду есть все, что захочу. И незачем читать мне нотации, – предсказуемо ответила она. А потом рыгнула.

Обаятельная женщина эта Лола.

Сандра гастролировала по Восточному побережью, выступая в комедийных клубах и барах. Мне удалось дозвониться после последнего спектакля в какой-то дыре в Хайанниспорте.

– Привет, дорогая! Тебе удалось их сегодня рассмешить? – спросил я.

– О, понимаешь, у меня старый репертуар. Я всегда говорю одно и то же. Я уже сама себе надоела. Старею.

– Только не для меня. Я соскучился.

– Когда ты вернешься? И где ты вообще?

– Я там же, где и всегда, дорогая. Стучусь в двери к дьяволу. И когда-нибудь он откроет.

– С чего ты вообще взял, что дьявол – это он? Вполне возможно, это она.

– Может, и так.

Глава 5

Двадцатый день в плену

Чтобы связать настоящее большое одеяло, требуется много времени. Красное вязаное одеяло. Преимущество № 5. Не забывайте, у меня было множество преимуществ. Некоторые из них я вообще не использовала. Некоторые использовала только частично. Некоторые были готовы к использованию В ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ, но в последний момент мне не пригодились. Как, например, моя самодельная праща. Впрочем, красное вязаное одеяло – это было настоящее сокровище. Я использовала все до единого волокна этой скрученной хлопчатобумажной пряжи. Если на моих руках и была когда-нибудь кровь, это всего лишь красный пух прекрасного, поэтичного, вязаного произведения искусства. Беллиссимо! Браво тебе, красное вязаное одеяло, я обязана тебе жизнью. Я тебя люблю.

На двадцатый день я проснулась в ожидании самого обычного дня. До возвращения Кухонных людей оставалось еще целых три дня. Появления Доктора и Очевидной пары тоже не предвиделось. К этому времени я уже была достаточно уверена в установившемся распорядке и не ожидала никаких гостей. Я ошибалась.

Как бы то ни было, но на двадцатый день мой похититель принес завтрак строго по распорядку – в восемь утра. Кухонные люди приготовили еще одну запеканку, и, как я и ожидала, мне это снова подали к завтраку. Снова на этой ненавистной фарфоровой тарелке. Как вы уже знаете, я возненавидела эту дурацкую тарелку всей душой.

К двадцатому дню я уже не могла заставить себя даже прикоснуться к ней и взяла запеканку, превратив свои пальцы в щипцы, чтобы даже мельком не задеть ими фарфор. Я положила запеканку на телевизор, а затем натянула рукава на пальцы, как перчатки, поставила тарелку на пол, где ей и было место – наряду с комками пыли и мышиным пометом – ожидать рук злодея, единственного прикосновения, которого она заслуживала. Разумеется, затем я над собой посмеялась, потому что, здраво рассуждая, фарфор ни в чем не виноват. Тем не менее я нуждалась в каком-то развлечении и к тому же действительно испытывала отвращение к этой вуали.

Положив запеканку на телевизор и устроившись на полу перед ним, я взглянула на комнату под совершенно иным углом. Я сидела лишь чуть ниже, чем обычно, но изменения в процессе еды и позе что-то изменили в моем восприятии. Возможно, вертикальное циркулирование крови в моем мозгу привело к озарению, а может быть, глядя на кровать с другой точки, я нашла решение, которое дремало в подсознании с того самого момента, когда я вошла сюда и увидела три балки под потолком. Из одеяла можно сплести веревку. В двадцатый день все вдруг стало настолько кристально ясно, что я даже устыдилась того, что не заметила столь очевидных вещей раньше.

Мне кажется, что иногда мы не позволяем себе прийти к неизбежным выводам, потому что не готовы исполнить предстоящую в связи с этим задачу. Мы не видим решения. К примеру, моя мама, женщина, которая сама выносила ребенка, отказывалась признавать, что ее собственная дочь уже находится практически на восьмом месяце беременности, пока врач прямо ей об этом не заявил. Возможно, мозг не позволяет нам соединить все точки, чтобы мы не начали предпринимать сознательные шаги к осуществлению трудных перемен, пока не готовы к ним. Должно быть, на двадцатый день я была готова, потому что наконец-то отчетливо представила окончательный сценарий. До этого момента я занималась лишь раскладыванием отдельных частей пазла. До этого мне казалось, что я исполнена решимости, но лишь представив себе одеяло в качестве оружия, я осознала, на что готова, чтобы освободиться из плена и освободить из него своего ребенка, а затем отомстить.

Тебя похитили. Они украдут у тебя ребенка и продадут его чудовищам. Тебя бросят в каменоломню. Никто не знает, где ты находишься. Ты должна спастись. Это правда, которую ты должна принять. Кроме того, что находится в этой комнате, у тебя нет других инструментов. Реши эту задачу. Выстрой и осуществи план.

Я доела запеканку с улыбкой на лице. На крышке телевизора не осталось ни одной крошки.

Чтобы связать большое полноразмерное одеяло, требуется много времени. На то, чтобы его распустить, времени уходит еще больше. Каким-то образом я это знала и поэтому решила приступить незамедлительно. Я дождалась, пока мой тюремщик вернется за подносом, после чего, как обычно, сходила в ванную. Покончив с этой трудной задачей, он ушел. Я подумала, что до ланча у меня есть три с половиной часа, которые я могу посвятить развязыванию узелков и распусканию вязки. Сняв с ведра ручку, я взялась за дело.

Воздух в то утро был каким-то желтоватым. Такое грустное свечение одновременно угнетает и успокаивает. Солнце пряталось за тучами, и от этого почему-то казалось, что никаких сюрпризов наступивший день не таит, что предстоящие часы будут тянуться долго и без неожиданностей. В этом я тоже ошибалась.

Я сражалась с упрямым угловым узлом, вогнав ручку ведра в его середину и растягивая нити – сначала ногтем мизинца, затем мизинцем, а затем выуживая наружу смятый пятидюймовый хвост пряжи. Это заняло один час, пять минут и три секунды. С такой скоростью я уже отставала от намеченного графика. Но прежде, чем поставить перед собой новый срок окончания проекта, я решила, что сначала сложу все время распускания за один день, чтобы высчитать среднюю производительность. Взяв один из карандашей из розового пенала с двумя лошадьми, я внесла первые цифры в расчерченную заранее диаграмму.

Положив начало диаграмме, я принялась за распускание первого ряда. Преимущество № 16 – старенький радиоприемник заливался Богемой. Разумеется, я выбрала классическую станцию: я нуждалась в страстной встряске и безмерной, неуемной тоске. Проще умереть, чем утихомирить подобные эмоции, служившие мне мотивацией. Розовые сопли популярных песен меня бы только расслабляли. Я так думаю. Разумеется, жесткий рэп Доктора Дре и «Санз-ов-Калал», которых я предпочитаю слушать сейчас, семнадцать лет спустя, дали бы точно такой же результат, как и любая слезливая любовная опера. В настоящее время, будучи взрослой, я врубаю гангста рэп во время своего ежедневного воркаута – курса молодого бойца морского пехотинца. В дополнение к нему отставной сержант, которого я наняла в качестве тренера, рявкает мне в лицо, что я «дерьмо». Но режущие ухо мотивы работают, потому что после пятнадцатимильного спринта и на девятьсот девяносто девятом скручивании вперед сержант не может удержаться от невольной улыбки, которую он тем не менее пытается от меня скрыть. Никто и никогда меня больше не похитит.

Иногда мне нравится сплевывать кровью сержанту под ноги. Это делается в знак глубочайшего уважения, подобно тому, как кошка приносит на крыльцо хозяину обезглавленную мышь. Мяу.

Но довольно настоящего. Вернемся в прошлое.

Пошел второй час двадцатого дня, когда черная бабочка ударилась в высокое треугольное окно и прижалась к стеклу, распластав крылья. Я подумала, что она хочет меня о чем-то предупредить. Ты меня о чем-то предостерегаешь? Вселенная хранит много неразгаданных тайн и невидимых связей. Так что, возможно, она и в самом деле меня предостерегала.

Я изучала бабочку, отложив свое красное распускание и на цыпочках подкравшись к окну, чтобы рассмотреть ее поближе. Но поскольку она была очень высоко, лучше всего ее было видно с середины комнаты. Ты прилетела ко мне в гости? Милый ангел, лети к ним, расскажи, что я здесь.

Я шагнула ближе, поглаживая живот, своего малыша, и остановилась под окном, наклоняясь вперед, пока моя щека не прижалась к стене. Из-за растущих объемов мне пришлось согнуться. Я стояла с закрытыми глазами и пыталась почувствовать вибрации, которые посылало мне сверху сердце бабочки. Одиночество? Я одинока? Прошу тебя, потряси своими крыльями эту стену, скажи мне, что ты меня слышишь, черная красавица, мой черный друг. Пожалуйста, хоть что-нибудь. Скажи мне что-нибудь. Спаси меня. Помоги мне. Потряси эту стену.

Поскольку я позволила включиться эмоциям, я начала рыдать. Я думала о маме. Я думала об отце. Я думала о своем парне, отце ребенка. Я бы все отдала за возможность ощутить руку кого-нибудь из них у себя на спине или прикосновение их губ к своей щеке.

Но это погружение в глубокую грусть было кратковременным. Как если бы я подошла к нужному повороту на дороге в самый разгар моих рыданий, весь день, мой план и видение ситуации резко изменились. Пока мои плечи сутулились, а тело содрогалось под грузом депрессии и одиночества, лестница у меня за дверью застонала под тяжелыми шагами. Кто-то быстро приближался, и я это услышала.

Забыв о бабочке, я подбежала к постели, свернула одеяло и сунула блокнот с таблицей в шестидюймовый разрез в матрасе со стороны стены. Оставшейся секунды на то, чтобы прицепить ручку к ведру, мне все равно не хватило бы, поэтому я просто положила ее сверху. Он ворвался в комнату.

– Выключи радио. И иди за мной. И не смей раскрывать свой долбаный рот.

Я слышу в твоем голосе страх, твой пот пахнет опасностью, дорогой тюремщик. Я порывисто вытерла слезы рукавом, как будто размазывая по лицу кровь во время ожесточенной уличной драки и тем самым предлагая противнику продолжить бой. Ну, давай же.

Я медленно подошла к радиоприемнику и заторможенным движением маниакально упрямого ребенка повернула ручку влево, своими вялыми реакциями сопротивляясь его волнению и спешке.

– Шевели своей долбаной задницей. Если ты это не прекратишь, я сброшу тебя с этой лестницы.

Ты меня забавляешь, имбецил, тебя так просто раздразнить.

Я снова превратилась в безвольную и покорную узницу, которую уже привыкла из себя изображать. Склонив голову, я дрожащим голосом выдала свою коронную фразу:

– Да, сэр.

– Шевелись.

Ты настолько предсказуем, глупое животное. Сбросишь меня? Ну да, как же, как же. Ты потеряешь свой заработок.

Он схватил меня за предплечье и дернул так сильно, что я чуть не врезалась в ведро. К несчастью, моя ступня все же слегка его коснулась, и три душераздирающие секунды я наблюдала за тем, как ручка дрожит и покачивается на краю. Если она упадет, он начнет присматриваться. Он обо всем догадается или просто даст мне другое ведро, в котором может и не быть металлической ручки. Не падай. Ты мне нужна. Не падай. Не падай, не надо. Не падай. Не падай, не надо. Но она продолжала дрожать и качаться. Он уже выволакивал меня в двери, а я, вывернув голову назад, все же успела увидеть, что с благословения бабочки эта посланная мне небесами ручка опровергла закон всемирного тяготения, уступив моей воле и оставшись лежать на ведре. Она не упала. Она не упала. Она не упала.

Оказавшись на площадке, стены которой были оклеены коричневыми обоями в грязновато-розовых цветочках, он остановился. Холодный затхлый воздух и тусклое освещение напомнили мне, что мы находимся в старом деревенском доме.

Вывернув мою кисть так, что мне показалось, сейчас он ее сломает, он выглянул за перила, осмотрев ступеньки, ведущие вниз, а затем узкий пролет наверх. Он переводил взгляд вверх-вниз и, казалось, был не в состоянии остановить свой выбор ни на одной из опций. Резкий стук нарушил неподвижную тишину. Судя по всему, внизу, у двери в кухню, стоял нежданный гость. Он застыл. Заяц, пойманный охотником.

Напоминая ящерицу, которая знает, что ее обнаружили, несмотря на все попытки слиться с пейзажем, он еле слышно прошипел:

– Если ты, черт возьми, издашь хоть один звук, я найду твоих родителей и вырежу им сердца тупым ножом.

– Да, сэр.

Как если бы мы были какими-то отставшими от своей армии солдатами, бредущими по грудь в высокой траве, он дернул согнутым локтем вперед и пробормотал:

– Иди бесшумно. Вверх по этой лестнице. Живо, живо, живо.

Есть, капитан.

Я исполнила его распоряжение и начала подниматься. Он шел за мной по пятам, едва не уткнувшись головой мне в задницу. Мне стоило огромных усилий не брякнуть: Вытащи свою голову из моей задницы, но я удержалась. Он подталкивал меня в поясницу, чтобы я шла быстрее.

– Быстрее, – шипел он.

Наконец я оказалась на длинном чердаке с покатой крышей. Глядя на это огромное пространство размерами с три четверти футбольного поля, я осознала, что нахожусь в огромном здании. Оно расходилось в стороны в четырех местах, образуя четыре крыла, одно из которых было моим.

– Иди прямо по центру к шкафу в самом конце. Быстро!

С этими словами он толкнул меня так сильно, что я едва не споткнулась.

– Живее! – яростным шепотом повторил он.

К сожалению, на чердаке ничего не было. Должно быть, все, что здесь когда-то хранилось, давно вывезли, а полы вымели начисто. Нигде не завалялось даже мышеловки.

Когда мы подошли к высокому шифоньеру с отверстиями в верхней части двойных дверей, он толкнул меня внутрь, захлопнул за спиной дверцы и запер их, продев сквозь ручки навесной замок. Прижавшись к щели, он впился в меня горящим взглядом желтушных глаз больного пса.

– Если ты издашь хоть малейший звук, я убью твоих родителей. Все ясно?

– Да, сэр.

Он ушел.

Единственным донесшимся до меня звуком был топот его ног, бегущих вниз по всем четырем лестничным маршам. Возможно, мне удалось расслышать тихие-тихие голоса, когда он отворил двери тем, кто ранее в них постучал. Но я находилась так высоко, да еще и в запертом шкафу, что наверняка я это просто вообразила. Холодная тишина, как у нас дома, когда умерла папина сестра. Полная неподвижность, уши, кровоточащие звуками. Куда улетела моя бабочка?

Я понятия не имела, кто находится внизу, но в безумной надежде представила себе скептически настроенного детектива, уверенного в том, что открывший ему идиот наверняка что-то скрывает и хоть в чем-то, но виновен. Я подумала, не стоит ли сорвать голосовые связки, разразившись леденящими душу воплями, сопровождая их топотом и сотрясанием своей новой клетки. Как потом выяснилось, хорошо, что я не сделала ставку на шум.

Осознав безвыходность своей ситуации, я повернулась боком и, скользя спиной по стенке шкафа, уселась на пол. С обеих сторон у меня был запас пространства ровно в один палец, позволявший немного менять положение.

Глазам понадобилось от тридцати до сорока секунд, чтобы приспособиться к полумраку, но когда мое ночное видение наконец-то включилось на полную мощность, я ее увидела. Подобно кольцу с бриллиантом на ветке дерева в лесу, с крючка в противоположном конце шифоньера свисала невероятная удача в виде белой резинки в один дюйм шириной и три фута длиной вроде тех, которые Нана продевала в пояс своих собственноручно сшитых из полиэстра трусов. Нана. Я схватила резинку и засунула ее глубоко в свои собственные трусы. Преимущество № 28, резинка для трусов.

В этом шкафу преобладал запах кошачьей мочи, от которого у меня начались позывы на рвоту. В то же время это навело на мысли о маме.

Когда мама делает какое-то заявление, она никогда не ошибается.

– В этом доме есть кошка, – однажды сказала она.

– У нас нет кошки, – засмеялся отец.

Но в ответ на заверения отца, что нос ее обманывает и что она так реагирует на затхлый воздух закрытых всю зиму комнат, мама возразила:

– В этом доме есть кошка, и это так же верно, как то, что я мать вот этого ребенка.

Во время своей тирады она указала на меня, как если бы я была основным вещественным доказательством. Ее свободная от указывания на меня рука упиралась в бедро, спина оставалась идеально прямой, а подбородок на высокой шее вздернутым.

– В этом доме есть кошка, и я это докажу!

Таким было ее напутственное слово присяжным – мне и моему отцу.

Она схватила фонарь отца. Он всегда держал его в ящике для инструментов, пряча от нее по причинам вроде нынешней. Она искала до трех часов ночи, заглянув во все шкафы и кладовки, все укромные местечки и углы, осмотрев чердак и подвал. Она тыкала прутом в трещины в стенах гаража и в полые бревна во дворе. Она обшарила, перерыла и перевернула все, что только могла. Она продолжала обшаривать и переворачивать, пока лампочка фонаря из белой не стала желтой, затем оранжевой, затем коричневой, затем серой и, наконец, черной.

Она не нашла ни единого кошачьего уса, но продолжала провозглашать, обращаясь к измученным присяжным, из которых к полуночи оставалась только я:

– В этом доме есть кошка, и я это докажу!

На следующее утро мой отец, единственный человек, которому позволялось ее упрекать, сообщил маме, что она должна прекратить свои «попытки лететь быстрее скорости света или доказывать существование несуществующей кошки».

Прошу заметить, я ни разу не попыталась опровергнуть мамино заявление. Возможно, я также направляла ее поиски.

Пока отец убеждал маму остановиться, я выскользнула за дверь и скатилась на полянку в березовой роще за нашим домом. Это округлое открытое пространство было устлано ковром из желтых одуванчиков. Таким образом, у моего убежища был желтый пол и белые стены, а еще синий небесный потолок.

Они не знали, где я.

Я быстро вернулась.

Я ничего им не сказала.

Мама продолжала неутомимо настаивать на присутствии в доме животного.

Запах выветрился за неделю.

Я все равно никому ничего не сказала.

Вместе с ослабевающим запахом ослабел и мамин интерес. К следующему воскресенью от кошачьего запаха не осталось ни следа. Мама сидела у себя в кабинете на обтянутом кожей стуле, напоминающем трон Дракулы, и ручкой в виде серебряного распятия редактировала ходатайство об упрощенном делопроизводстве.

– Мама, – стоя в дверях, произнесла я.

Она подняла глаза и посмотрела на меня поверх роговой оправы сидящих на кончике носа очков. Юридическое обоснование у нее в руках даже не шелохнулось. Она давала мне понять, что готова выслушать, и на большее мне рассчитывать не приходилось. Я держала на руках старую кошку черепахового окраса.

– Это моя кошка, – произнесла я. – Я избавилась от кислотного запаха с помощью уксуса, пищевой соды, средства для мытья посуды, перекиси водорода и древесного угля. Она мочилась в доме, и поэтому я держала ее в клетке в березовой роще, но теперь она должна жить с нами.

Мама театрально бросила ходатайство на журнальный столик. Я уже однажды видела подобный жест, когда она достигла кульминации своего заключительного слова во время федерального судебного заседания, на которое она меня пригласила.

– Черт возьми! Я говорила твоему отцу, что в доме пахнет кошкой.

– Да, – стоически согласилась я, как будто подтверждая королевский приказ относительно налогового законодательства.

– Почему ты мне не сказала?

– Я хотела решить проблему, прежде чем представить тебе свою кошку.

В ее комнате я не испытывала никаких эмоций. Я также не испытывала необходимости их включать.

– Что ж.

Она отвела взгляд. Возможно, я была единственным человеком, способным ее обезоружить, и, боюсь, это выбивало ее из колеи. Я сама себе напоминала непрерывно растущий колючий куст, который ей приходилось подстригать с расстояния в десять футов. Но я не хотела ее волновать. Я всего лишь хотела обеспечить фактами.

– Это девочка. Я испытывала акустический ошейник для борьбы с блохами и клещами. Она бродила вокруг мусорных баков возле школы. Без ошейника и жетона. Но она не дикая. Определенно домашняя, но ее выбросили или потеряли. Она любит людей. Она помочилась на лестнице в подвале только потому, что у нее не было лоточка. Я его купила на следующий день после того, как ее нашла. Я спрятала его за стерилизатором возле водородной камеры.

Я не стала спрашивать, можно ли оставить себе кошку, как это, наверное, сделал бы на моем месте любой другой ребенок. Я не только считала ее своей, она была частью лабораторного исследования. Во всем, что касалось лаборатории, я никогда не спрашивала разрешения.

– Имя?

– Джексон Браун.

– Для девочки?

– Я думала, тебе понравится ссылка на твоего любимого музыканта.

– Как я могу сказать нет Джексону Брауну?

Я не спрашивала разрешения. Я всего лишь нуждалась в одобрении. Это совсем другое.

Психиатр позже выдвинул теорию о том, что одобрение мамой моего решения рассказать ей о кошке после того, как я уладила проблему с ее туалетом, подвело меня к скрыванию беременности. Полагаю, доктор решил, что я и тут стремилась вначале решить проблему. Но единственная проблема, которую я решила в первые семь месяцев моего тайного состояния, было намерение назвать малыша Диланом, в честь другого маминого любимого музыканта. Впрочем, это решение так и не осуществилось, поскольку имя моего сына изменилось во время нашего с ним заключения.

В двадцатый день плена, сидя в гробу, представленном шифоньером, почти полностью лишенном воздуха, я стала размышлять над именем своего ребенка, стремясь вложить в него какое-то значение.

Шифоньер-клетка, казалось, был обильно полит едкой кошачьей мочой. В отсутствие вентиляции на жарком весеннем чердаке я начала потеть и задыхаться. Если я считала свою комнату внизу камерой-одиночкой, то шкаф можно было сравнить с капсулой, выброшенной из космического корабля и кувыркающейся в безвоздушном пространстве. Вон пролетает мой корабль. Вон пролетает моя планета. Гравитация на меня не действует, предательски отпуская меня к звездам.

Он оставит меня здесь на весь день? Или еще дольше?

Думаю, прошел час.

От жары я отключилась.

Я пришла в себя, когда он отпер шкаф и я растянулась на полу, ударившись головой о его ботинки.

– Вот сука!.. – взвизгнул он, выдергивая ноги из-под моей головы, как если бы это была крыса.

Задыхаясь, я напоминала бьющуюся на берегу рыбу.

– О чееерт, – топая ногами, забормотал он. – Черт, черт, черт.

Носком ботинка он слегка пнул меня по ребрам. Видимо, ему было лень наклоняться и пытаться облегчить мне дыхание, и он решил таким образом проверить мой пульс. Пока он стучал по моей грудной клетке окованным в железо ботинком, я изо всех сил пыталась набрать воздух в практически спавшиеся легкие. Я кашляла, хрипела и давилась, пока мне наконец не удалось достичь какого-то плато и нормализовать дыхательный ритм. За все время моей борьбы я ни разу не открыла глаза, а он ни разу не наклонился, чтобы помочь.

Когда мне удалось отрегулировать вдохи через нос, я свернулась калачиком и приоткрыла правый глаз, обращенный к потолку. К несчастью, я встретилась взглядом с его горящими глазами, и на какое-то мгновение мы застыли в опасном равновесии взаимной ненависти.

Он пришел в движение первым.

Стремительно взмахнув рукой, он сгреб пятерней мои рассыпавшиеся по полу волосы. Рванув их вверх, он приподнял мою шею и верхнюю часть корпуса, вынудив сесть, но тут же поволок назад, отчего мой копчик с силой ударялся обо все неровности и стыки твердых досок.

Позвольте, я попробую описать причиняемую мне боль. Представьте, что вы выдавили десять тюбиков суперклея в шляпу, после чего надели ее себе на голову, позволив ее краю и внутренней поверхности слиться со всеми фолликулами посредством расползающихся метастаз застывающего клея. Теперь прицепите верхушку шляпы к ветке дерева, находящейся чуть выше вашего роста. Выпрямитесь. Шляпа рванет каждую прядь, едва не вырвав ее с корнем и до отказа натянув кожу. Вы даже треск услышите.

Он тащил меня по полу, а я извивалась и то подскакивала, то скользила, стремясь хоть на мгновение облегчить свои мучения. Обеими руками я впилась в его предплечье и перебирала ногами, опираясь и падая, опираясь и падая. Моя голова, казалось, была охвачена огнем – бушующим, трескучим, раскаленным добела пламенем. Мне не удавалось опереться так, чтобы хоть что-то противопоставить его рывкам, опрокидывающим меня назад.

Мое тело извивалось вправо и влево – я была как пойманный тунец, который яростно колотит плавниками и сопротивляется, но его все равно неумолимо вытаскивают из моря.

Естественно, с таким количеством вращений мое бесценное новое преимущество – спрятанная в трусы резинка – выскользнула и поползла вверх, к моей взмывающей вверх талии. Теперь ее место было таким ненадежным, что, продолжи я перебирать ногами в поисках опоры, она наверняка выпала бы на пол. У меня был выбор – облегчить боль или спасти резинку. Резинка. Я расслабила и выпрямила ноги, позволив ему до отказа натянуть мои волосы.

Как опытный карманник, я сунула руку себе в брюки и, нащупав резинку, что было сил стиснула ее в кулаке.

Он был настолько поглощен стремлением причинить мне как можно больше боли, что ничего не заметил. Когда мы оказались у лестницы, он бросил меня на голый пол. Моя задница была исколота сотней щепок, а копчик превратился в сплошной кровоподтек. Я не исключала того, что он сломан, но моя решимость взмыла выше горных вершин, выше миллиардов галактик, выше Бога, Его ангелов и Его врагов и выше миллионов матерей пропавших детей. Я знала – теперь он умрет в мучениях.

– Вставай, сука!

Я медленно поднялась, преодолевая боль, но держа стиснутые кулаки за спиной.

И снова это противостояние. Я хотела, чтобы он первым начал спускаться по лестнице, предоставив мне возможность перепрятать мою резинку.

– Шевелись, дебилка, – произнес он.

Ты считаешь, что способен составить мнение о моем интеллекте? Я не верю своим ушам.

Прошла секунда, затем вторая. Тик. Так. Он заскрежетал зубами и поднял руки.

И тут этажом ниже зазвонил телефон, о существовании которого я не знала.

– О проклятье! – пробормотал он и загрохотал ботинками по ступеням, спеша ответить на звонок. – Если через три секунды тебя не будет внизу, я стащу тебя туда за волосы задницей по ступенькам.

– Да, сэр, – дебил, сэр.

Я сунула свою добычу за пояс брюк и улыбнулась.

Хромая вниз по лестнице, я напрягала слух, прислушиваясь к разговору. Я услышала все, что говорил он, и этого было достаточно.

– Я говорил тебе, что это место слишком открытое. Проклятье! Две девчонки-скаута явились ко мне под дверь вместе со своей мамашей. И мамаша, черт бы ее побрал, не желала уходить. Ты говоришь, что я не должен привлекать ничьего внимания? Говоришь, я не должен высовываться? Исполнять свою роль? Я, кажется, ухаживаю за своими престарелыми родителями? О, какой же он милый! Он восстанавливает старое здание ради мамочки и папочки! Кажется, это они, по-твоему, должны были говорить? Какого черта! Брэд, это самая тупая из всех твоих затей! Мне пришлось поить этих долбаных скауток чаем! Брэд, это дерьмовая легенда! Я, черт возьми… черт возьми… заткнись, Брэд. Я, черт возьми, тебе говорил… Конечно, я бы их всех перестрелял, если бы эта сука заорала.

С этими словами он мне подмигнул. Выражение его лица при этом говорило: да, я определенно вас всех перестрелял бы. Я совершенно определенно не на твоей стороне. На что я подумала: Не подмигивай мне. Если мне представится возможность, я за этот жест вырежу тебе глаза. Я залью твои зрачки смолой и сделаю из них брелок для ключей.

Вернувшись в комнату, я позволила себе прилечь на бок, с учетом кровоподтеков на заднице и тонких заноз в спине. Теперь мне казалось, что бабочка мне всего лишь привиделась. Я легла поверх белого покрывала и принялась снова перебирать все свои преимущества… Преимущество № 28, тетива для лука, она же резинка для трусов. Спасибо, черный ангел, за предупреждение и подарок.

Глава 6

День за днем. Монотонность

Тень: Я ненавижу то же самое, что и ты, – тьму; люблю людей за то, что они апостолы света, и радуюсь свету, который сияет в их глазах, когда они познают и открывают, эти неутомимые ученики и изобретатели. Та тень, которую отбрасывают все предметы, озаренные светом познания, – это тоже я.

Фридрих Ницше. Странник и Тень

Фалеса принято считать первым греческим ученым. Он придумал способ измерять высоту предмета по его тени, что позволило определять размеры объектов, непосредственный доступ к которым затруднен или невозможен. Фалес применил этот метод для определения высоты пирамид. Моя версия его метода не только позволила высчитать рост и размеры моего похитителя, но также, исходя из этого, его вес.

После дня, проведенного на чердаке, в моем распоряжении оказалось достаточно преимуществ, чтобы убить его пять раз подряд. Таким образом, все, что мне оставалось, это подтвердить некоторые факты относительно него, а также, как будто стоя сбоку от вращающихся скакалок, рассчитать точное время входа в игру и удара. Еще рано, скоро, скоро, скоро, еще немного, погоди, погоди

Мне также было необходимо отточить оружие, рассчитать и испытать свои теории относительно его веса и походки, а затем снова потренироваться. Так что если вы спрашиваете себя, почему я описываю только те дни, когда кто-то приходит, или дни, когда мне удается заполучить что-то значительное, так это потому, что в противном случае я описывала бы долгие часы повторений, мельчайшим почерком отмеченные на нескольких листах бумаги – моей самодельной лабораторной тетради, которую я прятала среди ваты и перьев внутри верхнего матраса. Отрывок из этих записей я привожу внизу. Его, своего похитителя, я отмечаю символом черная точка в круге – дурной глаз. Многие культуры считают, что дурной глаз предвещает несчастья тому человеку, на которого он насылает порчу. О, я насылала порчу на своего неуклюжего сторожа при каждом удобном случае. Даже в своих записях я постоянно желала ему зла и несчастий.

Возможно, вы задаетесь вопросом, почему я включила понятие дурного глаза в лабораторную тетрадь – по существу описание научного исследования. Разве не является этот символ всего лишь мифом и предрассудком? Возможно, и является. Но позвольте, я поясню свои мотивы в небольшом отступлении.

Когда мне было восемь лет, моя эквадорская няня забирала меня из школы после репетиции какого-то спектакля. С мамашами остальных детей она стояла у двери в спортзал. Разумеется, она подслушивала их разговоры.

Пьеса, которую мы репетировали, называлась «Наш город», и я играла одаренного ребенка, который часто кричит. В одном из эпизодов наш режиссер заставил меня бегать по сцене и выкрикивать свои слова. Понятия не имею зачем. Я сделала то, что мне было велено, поскольку участие в пьесе было предписано мне детским психиатром.

– Возможно, театр поможет ей справиться с суровой реальностью стрельбы в стенах школы, – сказал он моей маме после того, как я совершила ошибку, рассказав ей о том, что за последний месяц мне несколько раз снились автоматные очереди.

Чего мама не знала, так это того, что мне это снилось практически постоянно, потому что я этого хотела. С шести до восьми лет я очень много читала о том, как устроен мозг, и знала о том, что во время сна он себя исцеляет. Становится сильнее. Поэтому я ночь за ночью заставляла себя заново слышать автоматные очереди, чтобы опутывать свою амигдалу все более тугими кольцами нейронов. Лежа в постели, я пролистывала оружейный каталог и журнал об охоте на оленей, которые прихватила из приемной стоматолога и спрятала в ящике со своим нижним бельем, и торопливо загружала фотографии в свой гиппокамп, подобно тому, как это делает мальчишка-подросток с «Пентхаусом».

Но вернемся к театру. Я приняла участие в «Нашем городе» ради маминого спокойствия.

Итак, я бегала по сцене, выкрикивая свои слова, как и приказал мне режиссер. Судя по всему, кучка мамаш начала гудеть, как пчелиный рой.

– Скажите, чтобы она заткнулась, – прошептала одна из них.

– Это та самая. Психопатка, которая включила сигнализацию, когда явился тот тип с автоматом, – добавила другая.

Моя коренастая няня развернулась в их сторону как раз в тот момент, когда изящная женщина в шлеме из белокурых волос смотрела на меня недобрым взглядом прищуренных глаз.

– Я не позволю Саре играть вместе с ней. Ее надо отправить в спецшколу для психов, – высокомерно произнесла дама в шлеме.

Моя няня ахнула, и это вынудило всю компанию поспешно заткнуться. Прежде чем они успели принести ей свои никчемные извинения, моя наемная защитница промаршировала перед ними, подобно генералу, извещающему президента о начале военных действий, схватила меня за руку и вывела из зала.

Она молча вела машину, только бормоча себе под нос какую-то молитву. «Dios Mio, Ad Te Domine», – снова и снова повторяла она. Дома она усадила меня возле холодильника, достала яйцо и начала катать его вверх-вниз по моим рукам, ногам, груди и лицу. Вернувшаяся мама при виде этой странной сцены уронила на пол свой портфель из крокодиловой кожи.

– Гилма, Бога ради, что ты делаешь? – закричала она.

Гилма продолжала, не обращая на нее внимания.

– Гилма, ради всего святого, объясни, что это означает?

– Леди-мэм, не мешайте. Белокурая леди сглазила малышку. Может помочь только яйцо.

В любой другой ситуации мама не потерпела бы никаких суеверий, но Гилма произнесла это очень уверенно, а когда моя мама сталкивается с глубокой убежденностью, и в особенности когда эта убежденность исходит от крепкой толстокожей иностранки с золотистыми глазами, она не перечит.

– Не беспокойтесь, я обо всем позабочусь. Сглаз вернется к этой белокурой дьяволице, а она не знает о яйце.

Она подмигнула маме, не сомневаясь в изложенном ею древнем мифе.

Я ничего не имела против того, чтобы Гилма катала по мне яйцо. Я только не считала это средство эффективным. Зачем дожидаться туманных результатов проклятия? Почему не взять ситуацию под контроль и не создать какой-то более осязаемый план?

Неделю спустя состоялась премьера «Нашего города». Прежде чем занять свое место, я вышла на сцену, чтобы посмотреть, где сидят мои родители. Гилма тоже была здесь, в следующем за ними ряду, а я и не думала, что она придет. Я улыбнулась, радуясь ее присутствию. Гилма кивнула мне, жестом предлагая посмотреть на места по другую сторону прохода. Мы все взглянули туда, куда она показывала. Мама вскинула ладони ко рту, чтобы заглушить возглас изумления. Гилма подмигнула и одними губами произнесла:

– Сглаз. У нее нет яйца.

Объектом нашего внимания стала белокурая женщина, но на этот раз в ее идеальной прическе виднелась извилистая тропинка, протянувшаяся от основания черепа вверх, к краю того, что недавно было густыми завитыми локонами. Не считая этой зигзагообразной дороги, ее похожая на шлем прическа была по-прежнему безупречна. Она держала голову с изуродованными волосами вызывающе высоко, но стиснутые дрожащие кулаки выдавали ее смятение. Я понятия не имею, почему она не прикрыла эту зияющую посреди головы рану шарфом, как это сделала бы любая уважающая себя леди.

Женщина в строгом синем свитере и такой же юбке наклонилась к маме и прошептала:

– Это сделала ее пятилетняя дочь папиной электробритвой. Говорят, она уснула в шезлонге, мертвецки пьяная.

Мама по-кошачьи мягко улыбнулась женщине в свитере и подмигнула Гилме, моей верной гувернантке, моему наемному рыцарю, моей катательнице яиц и защитнице от сглаза.

Как бы то ни было, вот отрывок из моей тюремной лабораторной тетради.


День восьмой. 8:00: является с завтраком. ʘ ставит что-то на пол за дверью. Звон ключей. У ʘ уходит 2,2 секунды на то, чтобы отодвинуть засов и отпереть замок – слева направо. ʘ открывает дверь правой рукой, ставит правую ногу на порог, поднимает поднос с пола. Когда ʘ выпрямляется, он достигает отметки в 5 футов 9 дюймов на дверном косяке. Я разметила косяк при помощи своей двенадцатидюймовой линейки. Руки ʘ заняты. Он еще шире открывает дверь, толкая ее правым плечом, и входит в комнату, шагая вперед левой ногой. Время от открытия задвижки до шага левой ногой тоже просчитано – 4,1 секунды. ʘ не останавливается, чтобы посмотреть, где я нахожусь. Первый шаг приходится на третью половицу. Он проходит расстояние в 8,2 фута до края постели за три секунды и четыре шага. Левая нога, правая нога, левая нога, правая нога догоняет левую ногу. Сегодня светит солнце. Тень от ʘ падает на 3 фута 3 дюйма выше верхнего края изголовья кровати и на 3 фута 1 дюйм в сторону от кровати, ближайшую к двери. Я мысленно отмечаю точки на бороздках, заранее вырезанных в досках пола, опять же с помощью моей двенадцатидюймовой линейки. ʘ предлагает мне еще воды. ʘ выходит, чтобы набрать воды в туалете. От того момента, когда он предлагает мне воду, до его возвращения проходит 38 секунд.

8:01: ʘ уходит.

8:02–8:15: ем завтрак. Булочка с корицей, банан, ломтик ветчины, молоко.

8:15: измеряю контуры тени, записываю высоту и делаю вывод, что обхват его талии составляет 40 дюймов. Сравнив свой рост и обхват талии с данными измерений его тени и свой вес – тот, который был при последнем посещении клиники, плюс 5–8 фунтов, 135–143 вместе с ребенком – вычисляю вес ʘ – 182 фунта. Этот результат совпадает с изначальными теоретическими расчетами и предварительными измерениями.

8:20–8:30: ожидаю возвращения ʘ за моим подносом.

8:30: ʘ возвращается. Звон ключей. 2,1 секунды на то, чтобы отодвинуть засов и повернуть ключ в замке – слева направо. ʘ отворяет дверь правой рукой, ставит правую ногу на порог, толкает дверь дальше правым плечом, входит в комнату с левой ноги. От отпирания задвижки до шага левой ногой проходит 4,1 секунды. Отмечено, что ʘ входит одинаково независимо от того, несет он пищу или нет. ʘ не останавливается, чтобы определить мое местонахождение; первый шаг приходится на третью половицу. ʘ проходит 8,2 фута от дверного проема до края кровати за три секунды и четыре шага. Левая нога, правая нога, левая нога, правая нога догоняет левую ногу. Его действия повторяются и здесь. В луче солнечного света ʘ отбрасывает тень на 3 фута 2 дюйма выше изголовья кровати и на 3 фута в сторону от кровати в направлении двери.

8:30–8:35: ʘ предлагает сходить в ванную. Пользуюсь туалетом, умываюсь, мою тело и чищу зубы тряпочкой, которая лежит на раковине с третьего дня. Пью из крана.

8:35: ʘ уходит.

8:36: отмечаю и измеряю тень, которую я уже мысленно отметила и запомнила. Данные соответствуют росту в 5 футов 9 дюймов, обхвату талии в сорок дюймов, весу в 182 фунта. Буду продолжать измерения до полной уверенности, а также чтобы отметить колебания в строении тела ʘ.

8:40–12:00: медитирую, практикую тайцзы, размещение преимуществ, провожу инвентаризацию.

12:00: ʘ возвращается. Наблюдения совпадают с утренними данными – все повторяется. В лучах полуденного солнца его тень составляет около 6 дюймов от его стоп. У него ботинки на резиновой подошве, но я не думаю, что это его спасет.

12:01: ʘ подает мне пластиковый стаканчик, чтобы я набрала еще воды во время пользования туалетом. Пью из крана. Я набираю 7 унций воды и возвращаюсь. ʘ уходит, запирая дверь.

12:02–12:20: ем ланч: пирог с яйцом и беконом, домашний хлеб, молоко.

12:20: измеряю тень, записываю данные: 5 футов 9 дюймов, 40 дюймов в талии, 182 фунта. Результаты вычислений повторяются. Буду продолжать измерения.

12:20–12:45: жду, пока ʘ вернется за подносом.

12:45: ʘ возвращается. Звенят ключи.


И так далее. Его действия повторялись, а поведение было предсказуемым. Данные вычислений неизменно совпадали. Клонированный солдат. Или действующий под внушением. Вообще-то, вспоминая военизированное поведение своего отца, бывшего морского котика, я задавалась вопросом, не служил ли мой похититель в армии. На двадцать пятый день мое предположение почти подтвердилось. Хотя в глаза бросалось явное противоречие между его строгой пунктуальностью и затасканной внешностью.

Как вы можете судить по приведенному выше отрывку, я постоянно проводила измерения. Мне нужна была абсолютная уверенность в успешной казни. Но вскоре я поняла, что запись длинными предложениями отнимает много времени и не имеет смысла. Поэтому я начала строить таблицы – для измерений, расчетов и результатов своих вычислений. Полностью я теперь записывала только новые данные и приобретения. Таким образом, теперь моя лабораторная тетрадь состояла преимущественно из таблиц.

Глава 7

Спецагент Роджер Лиу

Однажды в среду спустя много недель после начала расследования мы с Лолой сидели за столиком в углу знаменитого своими завтраками кафе «Лу Митчеллс» в западной части Чикаго. Был конец весны, и клиентура состояла из туристов в спортивных костюмах и деловых людей в статусных двубортных пиджаках. Принесли мой заказ на подогретой фарфоровой тарелке: яичница из двух крупных яиц, белый поджаренный хлебец, картошка по-домашнему и ломтик бекона. Лола заказала то же самое, а также стопку оладий и большой кусок ветчины. Разумеется, мы взяли большой кофейник черного кофе на двоих. Атмосфера была такой расслабляющей и приятной, как будто ожидающий посетителей кафе рабочий день или экскурсионный автобус был всего лишь короткой остановкой между завтраком и ланчем из жареной курицы, а затем и вечерним пивом с куриными крылышками. Пульсируя в этом ритме, я позволил себе мысленно ухмыльнуться и подумать, как хорошо было бы выпить по коктейлю на Раш-стрит. Но тут зазвонил мой мобильный телефон.

– Привет, – сказал я.

Лола подняла нос от горки оладий.

– Хммм, – произнесла она с таким видом, как будто тоже ответила на мой звонок.

Голос в трубке заставил меня встать из-за стола и выйти с телефоном наружу. Лола продолжала безмятежно есть. Когда я вернулся, она уже начала отщипывать от моего гренка.

– Звонил Бойд, – сообщил ей я.

Я обожал ошарашивать ее подобными неожиданными известиями.

Она бросила мой гренок на свою тарелку и схватила салфетку, которую уже успела испачкать дополнительной порцией кленового сиропа и яичным желтком. Тщательно вытирая губы и языком очищая зубы от остатков ветчины, она ткнула в мою сторону кулаком.

– Вот сукин сын. Лиу, я знала, что этот провонявшийся куриным дерьмом фермер знает больше, чем говорит. Я тебе сразу так и сказала. Ты помнишь, что именно так я тебе и сказала?

Она ничего подобного не говорила. Она только жаловалась на запах в хлеву Бойда. Хотя, если честно, я тоже думал, что Бойд знает что-то еще. К сожалению, я не могу сообщить вам, что его звонок стал для меня неожиданностью. Но я уже много раз сталкивался с тем, что люди начинают нервничать, когда за их кухонным столом сидит агент ФБР. Они волнуются о том, как выглядит и звучит то, что они рассказывают, беспокоясь о том, не являются ли они сами объектом расследования. Они вспоминают свои собственные проступки и задаются вопросом, не служат ли мои расспросы прикрытием для какого-то другого расследования, непосредственно касающегося их самих. Зачастую проходит очень много времени после нашего ухода – недели, а порой и месяцы, прежде чем на поверхность их сознания всплывает какое-то воспоминание или наблюдение. И тогда эти доброжелательные свидетели разыскивают одну из наших визиток – мою или Лолы – и звонят. Обычно их откровения малосодержательны или не имеют уже никакой ценности. К примеру, они могут сообщить о чем-то, что мы обнаружили и без их помощи.

– Ее машина, она была определенно зеленой, я это вспомнил совершенно отчетливо, мистер Лиу, – говорят они, а я в это время про себя думаю: Ага, двухдверный «форд» 1979 года изумрудно-зеленого цвета. На прошлой неделе мы выудили его с телами в багажнике со дна озера Уиннипесоки. Спасибо за звонок.

Поэтому, когда я услышал голос Бойда, я на многое не рассчитывал. Бог ты мой, как же я ошибался.

Но прежде чем мы займемся подарком Бойда расследованию, я должен объяснить, почему мы с Лолой оказались в чикагском кафе. Если вы помните, нам посчастливилось набрести на очень содержательные видеозаписи на бензозаправке на окраине Саут-Бенда в Индиане. Мы знали, какой день нас интересует, и приблизительно время суток. Это была вторая половина того дня, когда Бойд продал свой фургон, что совпало с днем рождения его брата, что в свою очередь стало причиной, по которой Бойд в тот же день надолго уехал в «Луи-си-ану».

Записи того дня хранились на трех кассетах – одна камера регистрировала происходящее у бензонасосов, вторая висела над кассой, и еще одна была обращена на выходящие наружу двери туалетов. Мы обнаружили своего подозреваемого крупным планом на всех трех пленках. Джекпот. Мы вычислили его, как только увидели наш фургон возле бензоколонок, где он провел две с половиной минуты. Затем мы проследовали за ним к кассе, после чего потеряли его из виду почти на три минуты. За это время он успел купить пинту шоколадного молока и упаковку Динг-Донгов. На кассе он попросил «пачку Мальборо», что было легко понять благодаря его медленной манере речи и нашим навыкам чтения по губам. Затем он попросил дать ему «ключ от туалета», и наш бесподобный владелец бензозаправки удовлетворил его просьбу. Прошло еще четыре минуты. Он вернул ключ, и мы перехватили его еще раз у бензоколонок, где он проверил, хорошо ли закручена крышка бензобака, сел на водительское сиденье и уехал.

Все эти видео мы отправили в Вирджинию для серьезного изучения вместе с отпечатками пальцев, обнаруженными в уборной Бойда. После проведенного анализа мы получили следующий результат: мужчина сорока лет с небольшим, каштановые коротко стриженные волосы, маленькие круглые крысиные глазки, такие темные, что кажутся черными, тонкие губы – почти полное отсутствие губ – и толстый нос с суперкрупными ноздрями. Его нижние веки обвисли, открывая внутреннюю часть глазниц. Медэксперты предположили, что это может быть симптомом волчанки. Антропологи и криминалисты увидели в нем сицилийца, выросшего в Америке. Он явно был курильщиком и обладал лишним весом, что было заметно только по его округлому животу, и больше нигде. За ним не числилось судимостей, и в армейских архивах о нем также ничего не было, так что отпечатки пальцев нам ничего о нем не сказали. Мы определили его рост – 5 футов 9 дюймов, а вес от 180 до 185 фунтов.

Наш подозреваемый был одет в футболку «Лу Митчеллс». Аналитики определили, что этот цвет и рисунок могли попасть в производство только за последний год, в крайнем случае, пару лет. Если бы кроме этой футболки у меня больше ничего не было, я бы отнесся к этой улике довольно прохладно. Возможно, я бы принял его за очередного туриста. Но когда возле кассы он открыл бумажник, он совершил ошибку, положив его в открытом виде на стойку, и вот зоркие глаза видеоэкспертов в центральном офисе сосредоточились на кадре, который содержал следующую информацию: 126:05:001 были цифры в верхней части залохмаченного чека, на котором также виднелось и несколько букв: Л…… ТЧЕЛЛС. Несмотря на мощное увеличение, позволявшее разглядеть даже отдельные молекулы его кожаного бумажника, мы не смогли обнаружить там его имени, поскольку внутри явно не было ни прав, ни кредитных карточек. В итоге мы прозвали нашего крысоглазого подозреваемого Динг-Донгом.

Мы ухватились за видимые буквы на чеке. Бихевиористы выдвинули предположение, что форма тела Динг-Донга, его походка, пальцы в следах от ожогов и привычка вытирать руки о штаны указывают на то, что он повар в буфете или закусочной. Основная версия заключалась в том, что он работал в «Лу Митчеллс». С учетом футболки и достраивания невидимых букв на чеке в его бумажнике это выглядело как единственно возможное решение. Также на основании этого видео медэксперты предположили у него легкую форму эмфиземы.

Мы с Лолой сломя голову бросились в Чикаго в поисках кого-нибудь, кто смог бы опознать нашего страдающего одышкой повара.

Сидя в «Лу Митчеллс», мы ожидали, пока поток клиентов, желающих позавтракать, не истощится и шеф-повар по имени Стэн сможет уделить нам внимание. Мы пообещали новому менеджеру, что не станем ни о чем расспрашивать работающих в зале официанток. Поэтому мы просто заказали упомянутый выше завтрак. После того, как мы показали менеджеру фотографию Динг-Донга, он объяснил:

– Я работаю здесь с прошлого года и не помню этого парня. Вам лучше поговорить со Стэном. Если этот тип здесь работал, то Стэн его знает.

Наша официантка, неулыбчивая женщина далеко за пятьдесят, подошла, чтобы забрать пустые тарелки. Стоя боком к нам со склоненной в сторону и вниз головой, она произнесла привычно скучающим тоном:

– Большой человек вас ждет. Пройдите за стойку. У холодильника налево. Вы не промахнетесь.

Мы с Лолой последовали ее указаниям. Как только мы повернули налево у холодильника, мы увидели мужчину, скорее напоминающего стену. Он стоял перед восьмифутовой жаровней и был настолько широк, что для того, чтобы опоясать его необъятный торс, пришлось сшить вместе два фартука.

– Стэн? – спросил я.

Тишина.

– Стэн? – повторил я.

– Я и в первый раз тебя услышал, законник. Подходи. Присаживайся на эти коробки с маслом.

Я сел, где было указано. Лола, как обычно, расположилась позади, напоминая верного часового.

Сбоку голова Стэна имела форму медбола – то есть была большой и круглой. Он носил короткую ухоженную бородку и располагал гривой кудрявых волос, с помощью геля прилизанных приблизительно до середины черепа. Ниже его локоны вырывались на свободу, образуя нечто наподобие клоунского парика. Стэн обернулся. Никогда в жизни я не видел такого большого носа. Если на этой планете когда-либо существовали великаны, то Стэн, несомненно, был их потомком.

– О чем ты хочешь меня спросить, законник?

Клякса теста плюхнулась с его лопаточки на пол. Я проследил за ней взглядом, но он даже ухом не повел.

– Я хотел бы спросить – знаете ли вы этого человека.

Я протянул ему фотографию подозреваемого.

Стэн скосил на снимок свои карие коровьи глаза, фыркнул, снова отвернулся к жаровне, быстро перевернул три оладьи и что-то пробормотал.

– Я так понимаю, это означает, что вы его знаете, – произнес я.

– Этот тип – первоклассный идиот. Два года назад я вышвырнул его на третий день работы и с тех пор не видел. Он явился ко мне и сказал, что пять лет работал в закусочной для дальнобойщиков на окраине Детройта. Заявил, что он работал в буфетах, был помощником шеф-повара, кондитером, шеф-поваром… Да кем он только не был. Но потерял работу из-за какой-то свары с хозяином закусочной. Так он сказал. Сказал, что у него черная полоса и он хочет все начать сначала, и нет ли у меня на кухне для него работы. Я поручил ему жарить бекон. Уже в первый день я понял, что этот тип вообще никогда не работал на кухне. Сжег все, что надо было поджарить. На следующий день я поручил ему мыть посуду. Он и тут облажался. Вручал официантам тарелки с прилипшими к ним остатками яиц и прочего дерьма. Я так подумал, что он нуждается в лекции старины Стэна о том, как надо работать, и еще одном шансе. Я предложил ему прийти и на третий день. Но он и тут все пересрал. Черт побери, законник, в конце концов, это долбаный «Лу Митчеллс». Тут нет места всякому дерьму. Мы готовим лучшие долбаные завтраки в городе. Нас обожает мэр Дейли. «Загат»[6] считает наши омлеты божественными. По его мнению, наше заведение «мирового уровня». – Стэн переключил свое внимание на Лолу. – А знаешь, – произнес он, указав на нее лопаточкой, – да, ты знаешь, законница, я видел, как ты тыришь мои оладьи.

Высшим выражением эмоций для Лолы было кивнуть Стэну, что, вообще-то, означало уважение. Он это понял и подмигнул ей, но тут же обернулся ко мне, чтобы продолжить персональную проповедь.

– Как бы то ни было, законник, но мы, черт побери, «Лу Митчеллс», и никакого дерьма тут я не потерплю. Ни от кого. Ясно? – уточнил он, как будто я поставил под сомнение столь очевидный и объективный факт.

Я кивнул, заверяя его в абсолютной правоте, и Стэн продолжил:

– В общем так, на четвертый день я жду этого идиота у задней двери. Я протягиваю ему чек и говорю, чтобы он больше не приходил. И тут этот чертов извращенец требует, чтобы я заплатил ему наличными. Он не может обналичивать чеки, видите ли. А я должен был это знать? Я должен был знать, что он, видите ли, весь из себя нелегал. Но мы тут не притон для нелегалов, законник.

Стэн отвернулся, чтобы перевернуть еще несколько оладий, и свободной рукой сделал жест, видимо, означавший «ну и черт с ним».

– Вы, наверное, хотите узнать, как его зовут, и получить любую другую информацию, которая у нас на него найдется. Проблема в том, что я обошел общепринятые правила и нанял его на месте. Так что у меня нет его заявления о приеме на работу, да и вообще ничего нет. Линда, которая работает в конторе, заставила его заполнить какие-то бланки, так что она могла бы вам помочь. Попросите ее нарыть информацию по извращенцу, который представился как «Рон Смит» и проработал здесь три дня в марте девяносто первого. Но послушай меня, законник, никакой он не Рон Смит, и мы все это знаем, верно?

– Я уверен, что ты абсолютно прав, Стэн. Может быть, ты еще что-нибудь можешь нам о нем рассказать? Может, у него есть татуировки? Может, он что-нибудь о себе рассказывал – откуда он, где он ходил в школу, хоть что-нибудь, что могло бы нам помочь?

– Для начала он ублюдок. Во-вторых, тупой, как вот эта коробка, на которой ты сидишь. Даже бекон не смог поджарить. В-третьих, лгун, каких еще поискать. Он со мной не разговаривал, да и вообще ни с кем не разговаривал. Необщительный урод. Мне вообще нечего о нем рассказать. Вот разве что он был зациклен на пунктуальности. Он появлялся ровно в пять утра и уходил в три часа дня. Секунда в секунду. Я запомнил это, потому что подсчитывал его часы для Линды. Все три дня он начинал смену ровно в пять и заканчивал ровно в три. И я запомнил одно его заявление. Когда он впервые здесь появился, он сказал: «У меня пунктик насчет пунктуальности. Я буду каждый день приходить вовремя. Но я должен заканчивать работу сразу по окончании смены. Можете назвать это обсессивно-компульсивным расстройством. Как хотите, так и называйте. Я всегда пунктуален. Мне это необходимо». Вот что он сказал. Конченый псих.

– Стэн, это нам очень помогло. Может, он служил в армии или воевал?

– Не может быть, чтобы этот идиот служил в армии, флоте или воздушных силах. Ни за что на свете. Я сам отслужил свое, и ко мне приходит много ребят из бывших служивых, и никто из них и близко на этого парня не похож. К тому же он вообще не заботился о своем теле. Не мне, конечно, об этом говорить, но большинство бывших военных за собой следят, хоть немного. Он ни одного дня не поднимал тяжести – это видно по его рукам. Это сразу бросается в глаза. Он просто чокнутый малый, который всегда должен приходить вовремя, а не то у него сорвет крышу или еще что-нибудь эдакое.

– Стэн… – начал было я, но тут он развернулся в мою сторону и ткнул лопаточкой мне в лицо.

Я отклонился назад, уворачиваясь от лопаточки. Лола, в свою очередь, наклонилась вперед. Стэн не обратил на нее внимания, потому что ему было ясно, что на его кухне она всего лишь муха. Из них, наверное, получилась бы неплохая пара – из Лолы и Стэна. Шеф вполне был бы ей под стать, если бы такие вещи ее вообще интересовали.

– О черт, законник, он был бахнутым на всю голову. Я кое-что вспомнил. У него был нервный тик. Стоило на него наехать, и он начинал моргать. Я и передать не могу, как все это действовало мне на нервы. Этот тик плюс его пунктуальность. Я думаю, у него и в самом деле было обсессивно-компульсивное расстройство. – Стэн замолчал, яростно моргая глазами в качестве иллюстрации. – Ага, это все, что я помню. Больше ничего.

Получив новую информацию, Лола выпрямилась. Я ломал голову, пытаясь понять, что дает нам эта подробность. Уверен, что Лола искала способы хоть как-то это применить. Уверен, что она сомневалась в том, что это может быть хоть чем-то нам полезно. Я тоже в этом сомневался, потому что Лола редко ошибалась.

Перерыв вместе с Линдой десять коробок документов в подвале, мы обнаружили интересующий нас бланк на «Рона Смита». Мы тут же отправили его по факсу в штаб-квартиру, и, как и ожидалось, эксперты вскоре подтвердили, что это вымышленное имя с липовым номером страхового полиса. Настолько липовым, что им даже пробивать его по базе не пришлось.

– Лиу, тебе следовало бы уже знать, что номера страховых полисов никогда не начинаются на 99, если только этот тип не из мифического города Таламазу, Айдахо.

И они хохотнули своим особым дурацким смешком, которым принято смеяться в их темном, озаренном тусклым флуоресцентным светом офисе.

Выйдя из «Лу Митчеллса», мы с Лолой пешком отправились в самое сердце Чикаго-Луп[7]. По изогнутому железному мосту мы пересекли реку. Вода внизу светилась изумрудной зеленью Карибского моря, и паромы вперемешку с речными такси скользили в гармоничном хаосе. Гуляющая публика, юристы, туристы, дети, завсегдатаи лишь недавно закрывшихся ночных клубов и биржевые посыльные в желтых пиджаках цвета мочи наводняли улицы, спеша по своим делам и то и дело сталкиваясь друг с другом, как серебряные шары в пинбольном автомате. Мы с Лолой медленно брели среди всей этой суеты, а затем в задумчивости остановились перед Сирс-Тауэром[8], молчаливо размышляя над событиями утра.

Вместе мы работали уже пять лет и вполне могли бы считаться равноправными напарниками, хотя и получали разную зарплату. Я знал, когда ей необходима тишина, а она знала, когда в ней нуждаюсь я. Мне очень тяжело в этом признаваться, но наш тандем с Лолой был гораздо более гармонизирован, чем мой союз с собственной женой. Даже наши шаги в то утро звучали в такт. Они были полностью синхронны, как и наше дыхание. Мы одновременно останавливались и одновременно качали головами. Казалось, все наше поведение представляет собой сложный хореографический рисунок, как у станцованных степпистов с Бродвея. Возможно, именно во время этой прогулки я сам себе честно признался, что я никудышный муж, которого никогда нет дома. Но если бы я все бросил, не разочаровал бы я тем самым Сандру? Смог бы я все бросить и просто уйти из этого личного ада, от этого обязательства, которое я сам на себя возложил, отчасти в качестве наказания, отчасти в попытке исправить грубую ошибку из своего прошлого?

Мы все больше углублялись в Чикаго-Луп. Высокие здания по обе стороны Мэдисон-стрит составляли часть нашего маршрута, темного как сумерки. Когда мы подошли к ювелирным лавкам на Лоуэр-Вакер, над нашими головами прогрохотал поезд. В этой части города голуби преобладают над офисными работниками, населяющими оставшиеся у нас за спиной улицы. Мы шагали все дальше и, миновав Мичиган-авеню, вошли в Грант-парк. Именно здесь мы с Лолой опустились на зеленую скамью. Я в задумчивости скрестил ноги. Лола широко расставила ноги, уперлась локтями в колени и замерла, опустив голову чуть ли не между них.

Зазвонил мой телефон. Это снова был Бойд. Я ожидал его звонка. Я встал и начал расхаживать кругами, слушая его вне пределов тонкого слуха Лолы.

Вернувшись к скамье, я сел, повторяя позу Лолы. Теперь обе наши головы свешивались ниже ссутуленных плеч. Спустя минуту я громко выдохнул, призывая нашу команду из двух человек сосредоточиться. Мне предстояло кое-что рассказать.

По долгу службы мне приходилось слышать о множестве накладок – самых безумных сочетаниях фактов и реальных событий, вполне логичных по отдельности, но совершенно невероятных в неожиданных комбинациях. Возьмите, к примеру, случай с румынским цирком, бросившим старого танцующего медведя в густом лесу в Пенсильвании, в тех же местах, куда, по нашему мнению, преступник месяцем раньше завез похищенную им десятилетнюю девочку.

Зверь несколько миль концентрически сужающимися кругами шел по следу человека, поскольку именно с людьми у лишенного когтей медведя ассоциировалась пища, а затем буквально рухнул на похитителя, сжимая его в материнских объятиях и передавив лапой трахею. Десятилетняя девочка, избитая и измученная, с рыданиями в ужасе рухнула под ноги медведю. Она позже рассказывала нам, что ее помутненному сознанию медведь предстал Богоматерью, божественное лицо которой излучало отраженный солнечный свет, озарявший также и ее розовую накидку. Медведь опустил голову и начал толкать девочку мордой, побуждая ее забраться ему на спину. Проезжавший по лесу автомобилист увидел почти потерявшую сознание девочку на спине медведя, который с ревом бежал по старой просеке. Девочка была одета в розовое трико, на танцующем медведе была розовая пачка.

Сидя на скамье в чикагском парке, я размышлял над историей, которую рассказал мне Бойд. Наконец, я вздохнул так изумленно и глубоко, как будто пропуская весь воздух города сквозь свои легкие в попытке сжать его слова в некую правдоподобную реальность.

Не меняя своего ссутуленного положения, мы с Лолой обернулись друг к другу.

– Ты готов поделиться со мной тем, что рассказал Бойд? – спросила она.

– Где машина? Мы возвращаемся в Индиану. Мы должны были выехать час назад.

– Черт, Лиу, я знала, что этот вонючий фермер знает больше, чем говорит.

– Ты и представить себе не можешь, что он мне рассказал. В это невозможно поверить. Иди за машиной.

– Розовый медведь?

– Розовый медведь.

Глава 8

Двадцать пятый день в плену

Бывают такие дни, которые поначалу кажутся ужасно зловещими, но спустя какое-то время воспринимаются как необыкновенно комичные. Как правило, это черный, но от этого не менее смешной юмор. В жизни встречаются безумно странные люди, и задним числом оказывается, что они тоже нелепы и смешны. Они напоминают вам о ваших сильных сторонах, устанавливая планку чрезвычайно низко, вдыхая один с вами воздух с таким видом, как будто имеют на это полное право.

На двадцать пятый день ко мне пришел гость, вспоминая которого я даже сейчас не могу удержаться от смеха. Возможно, Бог и его черная бабочка решили меня повеселить, чтобы я немного отдохнула от окружающего меня ужаса. Впрочем, повеселиться мне удалось только задним числом. Задним числом. Во время встречи с ним я бросила всю свою энергию на борьбу с ужасом, то и дело щелкая упрямым выключателем у себя в мозгу.

Приближался вечер, и над домом уже сгущались сумерки. С минуты на минуту я ожидала обеда. Я сидела на постели, положив ладони на колени и выпрямив спину. Мой живот торчал впереди подобно толстому плюшевому медведю. Я тренировалась, помещая необходимые инструменты – как физические, так и невидимые – на отведенные им места.

Скрип.

Скрип, скрип, ближе.

Скрип, скрип, совсем громко.

Скрежет металла, поворот ключа, открывшаяся дверь.

Никакой еды.

– Вставай.

Я встала.

– Иди сюда.

Я подошла к своему тюремщику. Он надел мне на голову бумажный пакет для покупок.

– Одной рукой держись за перила, а вторую положи мне на голову. Я не завязываю пакет, чтобы ты видела ступеньки у себя под ногами. Теперь пошли. И не задавай своих дебильных вопросов.

Какого черта? Ты заставляешь меня спускаться по лестнице, практически лишив возможности видеть окружающее? Что такого важного я бы тут увидела? Уточнение – что такого важного, по твоему мнению, я могла бы увидеть? Лично я знаю, что я бы обнаружила бессчетное количество преимуществ, вероятно, даже возможность побега, но ты ведь не знаешь, что это знаю я. Придурок.

– Да, сэр.

Таким образом, мне не удалось собрать информацию о мире ниже лестничной площадки, расположенной возле моей тюремной камеры, не считая того, что лестница была деревянной и более светлой посередине – там, где когда-то лежала ковровая дорожка. Пол этажом ниже был паркетным и сильно исцарапанным – лак полностью слез с тонких дубовых планок за годы, по всей видимости, очень интенсивного использования. Мы прошли по коридору, несколько раз повернули и, наконец, вошли в ярко освещенную комнату. Свет пробивался даже сквозь пакет. Он снял его с моей головы.

– Вот она, – сказал мой похититель моему похитителю.

Что происходит? Какого черта? Я схожу с ума? Их двое. Что это означает?

– Что я могу сказать, брат? Как по мне, так она абсолютно здорова. Мы на ней недурно заработаем, – обратился двойник моего похитителя к моему похитителю.

Однояйцовые близнецы. Это семейный бизнес. Окуните меня в расплавленный металл и отлейте меня и мой открытый рот в бронзе вот прямо сейчас.

– Иди сюда, милая пантера, присаживайся, – обратился ко мне близнец моего похитителя, делая женственный жест рукой в сторону изящного обеденного стола.

Его ногти были длиннее, чем должны быть у мужчины. Я обратила внимание на его узорчатый пурпурный шарф.

Странные звуки достигли моих ушей. Чайковский. Рояль. Их издавал дребезжащий проигрыватель, установленный на придвинутом вплотную к столу и накрытом кружевной салфеткой комоде. Цветочный рисунок обоев в розовато-лиловых и зеленых тонах придавал комнате старомодно-викторианский вид, что еще сильнее подчеркивалось темным сверкающим обеденным сервизом. Нижняя часть стен была облицована почти черными панелями, украшенными жутковатыми розочками. Стол окружали двенадцать стульев с высокими спинками и мягкими сиденьями в розовый цветочек. Посреди стола дымились горшочки с жарким. И еще тут было невыносимо жарко.

– Хорошенькая пантера, хорошенькая, хорошенькая пантера, иди сюда, садись рядом со мной. Меня зовут Брэд, – нараспев произнес близнец.

В его гнусавом голосе проскальзывали высокие нотки. Длинный шарф с бахромой колыхался в такт его движениям.

Так, значит, это и есть Брэд. Почему он называет меня пантерой? Должно быть, шарф, доставшийся мне после УЗИ, принадлежал Брэду.

Брэд и мой похититель были абсолютно одинаковыми – одно лицо, одни волосы, нос, глаза, рот, рост и даже один пивной животик. Единственное различие заключалось в том, что Брэд выглядел безукоризненно чистым и гладким, а мой похититель – мягким и каким-то помятым.

Я села на стул рядом с Брэдом. Он положил свои невесомые пальцы мне на локоть. Даже сквозь ткань они показались мне липкими. Я уверена, что у Брэда вялое рукопожатие. Маме он был бы противен. «Никогда не доверяй людям, неспособным крепко жать руку, – любила повторять она. – А те, кто пожимает тебе только пальцы, – совершенно бесхребетные существа. Ни души, ни тела. Ты можешь не принимать их в расчет. Нет, ты должна немедленно сбрасывать их со счетов».

Он достал большой мобильный телефон и положил его на стол там, где я не могла до него дотянуться.

– Брат, ты не говорил мне, что наша драгоценная пантера такая хладнокровная дива, – произнес Брэд и положил мне на тарелку – тоже фарфоровую, в пастельных тонах – булочку. Когда-нибудь я уничтожу все эти тарелки.

– Брэд, давай просто поедим и отправим ее наверх. Я не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы с ними есть. Это всего лишь тела, к тому же почти что мертвые, – заявил мой такой неотесанный похититель.

Брэд укоризненно поцокал языком.

– Брат, брат, как это грубо, – произнес он и перевел взгляд на меня. – Мне очень жаль, свирепая пантера. Он совершенно не умеет себя вести. Не обращай на него внимания. Он просто хам. Давай наслаждаться обедом. Я так устал. Я вчера прилетел из Таиланда. И весь день провел у стоматолога. Старый ворчун вынудил меня остановиться во вшивом отеле в этом забытом Богом городишке. О, пантера, я так, так устал. Завтра улетаю в… О, пантера, какой же я невоспитанный, – он снова зацокал языком. – Только о себе и говорю. Я уверен, что тебе просто хочется есть. Хи-хи-хи.

Какой фильм я смотрела с Ленни, своим парнем? Ах да, «Трое на мясном крюке». Сын, мать и отец, все убийцы. Семья психопатов. Чайковский в моих ушах сменился визгом ножа, вонзающегося в душевую занавеску.

Брэд снял крышку с блюда с нарезанным мясом и положил два ломтя мне на тарелку. Я надеялась, что передо мной телятина, потому что мясо выглядело и пахло как телятина, но в этом притоне безумия я не доверяла собственным органам чувств. Брэд также выложил на моей тарелке пирамидку из блестящих зеленых бобов, добавил ложку картофельного пюре и тоненькую полоску глазированной моркови. Он склонился ко мне с видом новоиспеченной любящей мамочки и порезал мясо на крошечные кусочки.

– Леди-пантера, нам с братом, хотя, возможно, только мне, хотелось бы знать, – тут его высокий голос сменился утрированно низким ворчанием, как если бы он полушутя-полувсерьез обращался к маленькому ребенку, – почему ты смотришь на него такими злыми глазами. – В одно мгновение переключившись на высокий голос, он продолжал: – Что? Тебе не нравится еда, которой он тебя кормит? Хи-хи-хи. Не волнуйся, мы не позволяем ему готовить. Он оказался не способен даже переворачивать бекон в закусочной, и его оттуда выперли! Помнишь, брат? Помнишь, как ты попытался улизнуть от своего братишки Брэда? И что из этого вышло?

Брэд моргнул, глядя на моего похитителя.

– Старый толстяк вынужден работать со мной. Он слишком тупой, чтобы делать что-то еще. А впрочем, а впрочем, я слишком много болтаю. Ты, наверное, так злобно на него смотришь, потому что он такой жирный недотепа. – Брэд толкнул меня плечом, предлагая посмеяться вместе с ним.

Мне удалось выдавить из себя короткое «ха», но я тут же перехватила взгляд своего похитителя – ледяной, мертвый и прерываемый беспрерывным морганием. Я впервые увидела, как он моргает, моргает, моргает.

– Заткнись, Брэд. Давай поскорее покончим с этим обедом.

Морг. Морг.

– Ну, ну, брат, расслабься. Девочка должна получить удовольствие. Верно, пантера?

– Да, сэр.

– Да, сэр?! – взвыл Брэд. – Да, сэр?! О, брат, о, брат, она еще совсем маленькая, такая милая маленькая пантерка.

Брэд повернулся к своей тарелке. Я сидела, положив руки на колени. Он откусил кусочек и скосил глаза на мои стиснутые кулаки. Он нахмурился, вмиг сбросив маску хихикающей беспечности.

– Возьми свою долбаную вилку и ешь телятину, которую я для тебя приготовил! Сию секунду! – сощурившись, заорал он низким, исполненным презрения голосом. – Хи-хи-хи, – прежним высоким тоном добавил он.

Я взяла вилку и начала есть маленького теленка.

– Скажи-ка, брат, почему вот эта пантера называет меня «сэр»? Это ты так заставляешь ее обращаться к себе?

Мой похититель ссутулился и набил свой открытый жующий рот картофельным пюре.

– Брат, брат. Ты, видно, никогда не забудешь папочкино дерьмо. – Брэд развернулся ко мне. – Хорошенькая пантера, мой братишка, он очень изранен. Наш папочка, наш милый, милый папочка заставлял нас называть его «сэр». Даже когда у нас был грипп, и мы лежали в кроватках в своих выглаженных пижамках, и нас тошнило и рвало, все равно мы обращались к нему «сэр». О, сэр, простите за то, что я обрыгался, сэр. О, пантера, милая кошечка, угадай, что мой любящий папочка однажды сделал с моим тупым братцем.

– Брэд, если ты сейчас же не закроешь свою слюнявую пасть…

Морг. Морг. Морг, морг, морг.

Брэд прервал его тираду, оглушительно хлопнув обеими ладонями по крышке стола. Он вскочил и наклонился к брату с ревом, от которого дрогнули подвески изящной стеклянной люстры.

– О, брат, это ты сейчас же заткнешься, – рявкнул Брэд, показывая на моего похитителя острым ножом и одновременно с помощью языка шумно высасывая из зубов кусочки мяса.

Мой похититель заткнулся. Брэд сел и посмотрел на меня, наморщив нос в лукавой кошачьей улыбке.

Хмм, странная динамика. Женственный близнец доминирует над толстым бестолковым близнецом. Я едва заметно наклонилась к Брэду, возможно стремясь внушить его подсознанию ощущение нашего с ним партнерства.

– Брат, брат, брат, какой же ты ранимый, – зацокал языком Брэд. Слово «ранимый» прозвучало октавой выше. – Пантера, милая кошечка, послушай меня. У моего милого младшего братишки никак не получалось возвращаться домой ко времени, назначенному нашим папочкой. О, папочка, он засекал время на военных часах, которые сохранил с того времени, как был сержантом… в общем, я был очень пунктуальным. Я был папочкиным любимчиком. Разумеется.

Слово «разумеется» Брэд произнес, разглядывая ногти, чрезвычайно довольный собой.

– Как бы то ни было, вот этот кусок дерьма, он постоянно опаздывал к назначенному времени, то на минуту, то на тридцать секунд и вбегал, пыхтя и отдуваясь, весь в поту. Однажды вечером, когда нам обоим было по восемнадцать лет… если точнее, это было на следующий день после выпускного вечера… папочка послал его в магазин на углу за молоком и кофе без кофеина. «Сынок, я засекаю время, – сказал папочка. – Это твой экзамен. Ты должен вернуться ровно в семь и ни секундой позже. Ты меня понял?» «Да, сэр!» – ответил мой братец. И это было единственно правильным ответом. И малыш выбежал за дверь. Мы с папочкой увидели, как он промчался по улице, и папочка еле слышно проворчал: «Никчемный парень. Увалень. Бегает, как полное говно». Но, видимо, в магазине что-то произошло. Что тебя задержало, брат? Из-за чего ты опоздал на целых две минуты?

Пауза.

Братья впились друг в друга взглядами, как будто сойдясь в смертельной схватке. По обвисшим щекам моего похитителя градом катился пот.

Морг. Морг. Морг.

Ненависть между этими двумя мужчинами. Близнецами.

Морг. Морг. Морг.

– А впрочем, какая разница? Мой дорогой, но тупой братец входит в двери, и папочка стучит по часам и говорит: «Парень, сейчас ровно семь часов две минуты. Ты опоздал на две минуты. Ты проведешь год в карцере».

Мой похититель уронил вилку. Но на этот раз он уставился, не моргая, на меня, изливая в этом взгляде всю свою ненависть, как будто это я приговорила его к году карцера. Возможно, причиной тому стало то, что я перестала есть и застыла, зачарованно глядя на Брэда в ожидании продолжения этой истории. Я едва успела прикусить язык, чтобы не спросить: в каком еще карцере?

– О, пантерка, знаешь ли ты, что такое карцер? Ну, разумеется, нет. Хотя мой братец рыдал и умолял папочку простить его, папочка стащил его по лестнице в подвал, распахнул потайную стену, втолкнул его в тюремную камеру, которую мы сами построили предыдущим летом, и запер дверь. В мои обязанности входило носить этому тупому придурку еду. Пантера, я вкладывал в приготовление пищи для него всю свою заботу. Когда ты сидишь в одиночке, очень, очень важно сохранить здоровье. Так учил нас папочка. Я надеюсь, брат кормит тебя хорошо. Я прав? Он приносит тебе еду?

– Да, сэр, – ответила я, не глядя на своего похитителя.

Я не собиралась заручаться его одобрением.

– Если он не справляется, я его заменю и займусь этим сам. Так что скажи мне честно, пантера, он на самом деле приносит тебе еду?

Я не хочу, чтобы ты его заменял. Я не хочу начинать все расчеты заново. Мне некогда изучать новые повадки. Слишком поздно. День казни слишком близок. Нет, я не допущу того, чтобы ты его заменил.

– Да, сэр.

– Милая милашка, он всего лишь часть хорошо отлаженного механизма, – произнес Брэд и захлопал в ладоши, напоминая заводную обезьяну с цимбалами. – Ладно, я продолжу. Этот несчастный целый год просидел в камере. Вышел на свободу ровно в 07:02 год спустя. Каждый день папочка заставлял его писать: «Дьявол засекает мое время. Он топчет меня, когда я опаздываю». Он исписал этой фразой 365 тетрадей. По одной в день. Когда мой братец наконец вышел на свободу, он подошел к папочке и сказал: «Спасибо, сэр». И это был единственно правильный ответ.

Мой тюремщик в упор смотрел на меня. Теперь, когда я узнала о его тьме, его угрожающая медитация переключилась на какой-то более глубинный уровень зла. Морг. Морг. Морг. Выражение его лица говорило о том, что он будет беспощаден, потому что ему не нужна была моя жалость. Жалость означала бы то, что он слабак и его папочка прав. Морг. Морг. Морг. Жалость говорила о том, что он недостаточно хорош, существо низшего порядка. Его моргание начинало внушать мне страх. На то, чтобы подавить поднимающийся у меня в душе ужас и отключить эту эмоцию, у меня ушло целых десять секунд. А затем пришлось отключить ее еще раз. Морг. Морг.

Кто-то толкнул мою тарелку.

– Ешь овощи, пантера, ты нужна нам здоровой, – произнес Брэд.

– Ешь, потому что я уже почти готов вырезать из тебя этого ребенка, – произнес мой похититель.

Брэд не стал его одергивать. Вместо этого он одобрительно кивнул головой.

Я сделала глоток молока, которое налил мне Брэд, представляя себе, как я могла бы выхватить столовый нож из-под его торчащего в сторону мизинца и воткнуть лезвие в его окутанную шарфом шею. Я была уверена, что красный цвет очень хорошо будет сочетаться с пурпурным шелком шарфа.

С обедом было покончено, и со стола убрали посуду, Брэд выбежал из комнаты и вернулся с куском яблочного пирога специально для меня.

– Пэнти-пэнтертон, возьми этот пирог с собой. И спасибо, что согласилась со мной отобедать. Мне нравится время от времени знакомиться с нашими кормилицами. – На словах «время от времени» он поболтал из стороны в сторону кистью свободной руки.

Кормилицами? Ты хотел сказать, с беременными девушками? Ты хотел сказать, с будущими мамочками? Ты так болен, что я не способна даже разозлиться. Ты болен. Настолько болен, что просто смешон.

Когда Брэд поднял руку, чтобы потереть большим и указательным пальцем мочку моего уха, мне захотелось дернуть его на себя и, используя инерцию движения вперед, вывернуть ему руку и опрокинуть его на спину. И все это используя его собственную силу. Затем я раздавила бы ему трахею пяткой. Это уже была бы моя сила. В точности как учил меня мой папочка. Завершив эти маневры, я бы схватила стоявшую слева от меня кочергу и нанизала бы на нее своего похитителя, который стоял бы, глядя на все происходящее выпученными глазами. Но опять же, мое положение значительно снижало мои шансы на такое очевидное и простое решение. Поэтому я просто взяла предложенный мне кусок яблочного пирога.

Я вернулась к себе в камеру с десертом в руках. На моей голове снова красовался пакет, а на пятки мне наступал мой похититель.

В другое время он просто втолкнул бы меня внутрь. На этот раз он остановился и смерил меня взглядом.

– Ты смотришь на меня сверху вниз, сука. С первого дня ты даже не моргаешь. Позволь, я тебе кое-что расскажу. Я вспорю тебе пузо. Тебе меня не победить. Так что можешь не подсмеиваться над этой дурацкой историей, которую тебе рассказал мой брат.

Он оскалился в мерзкой ухмылке. Пожелав мне таким образом приятных сновидений, он вышел.

Пожалуй, я постараюсь вести себя хорошо, чтобы он не вздумал менять свои поведенческие паттерны.

Глава 9

Тридцатый день в плену

Как и ожидалось, аромат пекущегося хлеба в 7:30 утра ознаменовал начало четвертого дня приготовления пищи Кухонными людьми. Вскоре задрожал пол – это внизу включили вращающийся потолочный вентилятор – и раздался свист и скрежет миксера. Я представила себе, как устройство салатно-зеленого цвета взбивает в густую высокую массу тесто для брауни. Аромат запекающегося шоколада заполнил комнату и поднялся к потолочным балкам, сменившись запахом растопленного сыра и маслянистой корочки. Мой нос начал подергиваться, рот заполнился слюной, а живот заурчал. О, как мне хотелось облизать чашку из-под теста и отломить уголок вынимаемого из духовки пирога. Я свернулась калачиком на своей тюремной койке, стараясь не издать ни единого звука. Мой похититель закашлялся в коридоре, прислонившись спиной к двери, заходившей ходуном от его свистящего кашля. Сегодня утром он снова пригрозил мне пистолетом, толкнув меня на кровать и швырнув туда же ведро.

– Сиди, сука, здесь и не вздумай издавать хоть какие-то звуки, или ребенок получит пулю уже сегодня, – прошипел он.

Дуло пистолета упиралось мне в пупок, возможно, в голову ребенка. Я похолодела, как если бы он и в самом деле нажал на спусковой крючок, и еще долго после его ухода не могла прийти в себя. Я даже не шевелилась, внутренне содрогаясь при мысли о куске металла, разрывающем моего малыша. Эта жуткая галлюцинация преследовала меня, отказываясь покидать, подобно настырному жужжанию комара.

Сейчас, семнадцать лет спустя, я читаю цитату, которую написала как напоминание самой себе и приклеила к стене над письменным столом. «Чего бы ты ни ожидала, будь готова». Я хотела этим сказать, что если ты чего-то ждешь, не надо этого просто ждать, предпринимай шаги к осуществлению своего желания. Один камень, один слой раствора, еще один камень, и так шаг за шагом – к вершине пирамиды своей цели. Эмоция за эмоцией. Кирпичик за кирпичиком. Эта цитата – постоянное напоминание мне самой, что необходимо жить так, как будто то, чего я жду, обязательно наступит, несмотря на сомнения, законы физики или, хуже всего, время.

Время, тикающее время, подобно воде, неумолимо сглаживающей острые камни, притупляет решимость. Оказавшись в выемке, которую, издевательски усмехаясь, выдалбливают секунды, необходимо найти любой не развязанный узел, любую трижды не перепроверенную карту, любую неизмеренную тень, любую задачу, любую задачу… видит Бог, подойдет все, что угодно, – буквально любая задача, лишь бы она была направлена к той единственной цели, которую вы себе поставили.

Многие дни я провела почти в коматозном состоянии, отсчитывая капающие, долбящие в одну точку секунды. Мне не удавалось придумать больше ни единой задачи, и я впадала в ступор, глядя на струганные дощатые стены своей тюрьмы. Потолочные балки превращались в ветви деревьев, потолок в парящие в небе белые облака. Затем скрип пола и его шаги за дверью вновь призывали меня к действию, и мой рассудок принимался лихорадочно искать себе задачу. После безуспешных поисков я обращалась к своему единственному утешению – тренировкам. Чего бы я ни ожидала, это требовало подготовки, а потом еще подготовки, затем еще десяти повторов, после чего я начинала все сначала, чтобы еще тысячу раз отработать все с нуля.

Я люблю олимпийцев. Особенно в индивидуальных видах спорта. Тех, кто сражается не за команду, а только за себя. Пловцов и звезд легкой атлетики. И я обожаю читать их истории, в которых они подробно рассказывают о своих нечеловеческих усилиях и работе с четырех утра и до полуночи. Подобно Джеку в коробочке, эти атлеты вскакивают и падают, вскакивают, падают, вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз, не отрывая ног, намертво закрепленных на полу коробочки. Наконец, звучит гонг или выстрел пистолета, и они срываются с места, мышцы колотят по воде, ноги перемахивают через препятствия, всплеск – и они умчались, промелькнули, и снова их нет. Как длиннохвостые скаты, проносятся они мимо раскисших соперников. Вспышки, опережающие скорость света. Всякий раз, когда побеждает тот, кто должен был победить, я не могу удержаться от криков одобрения. Они работали ради этого. Они это заслужили. Сливки поднимаются наверх, особенно сливки, которые взбивают себя сами. Целеустремленные и решительные, они упорно работают, отрицая саму смерть. Они одержимы духом борьбы, соревнованиями, стремясь во что бы то ни стало победить в той игре, в которую они играют. Я их всех обожаю.

На тридцатый день я лежала на постели, ожидая ухода Кухонных людей, что позволило бы мне снова приступить к тренировкам и остановить бесконечный круговорот видений о пулях, разрывающих неродившихся младенцев.

Около одиннадцати часов куховары и тюремщик принялись, как обычно, целовать друг другу задницы. Меня затошнило, и сухой спазм стиснул мое горло. Но вместо того, чтобы исчезнуть где-то в недрах дома, как это обычно случалось сразу после того, как затворялась дверь за Кухонными людьми, он, грохоча ботинками, поспешно поднялся по лестнице к моей двери. Это было что-то необычное. Я ненавидела любые перемены в установившемся распорядке дня. От волнения у меня взмокли волосы на затылке. Мое горло горело от выделившейся из желудка кислоты. Мое сердце снова трепыхалось, как крылышки колибри.

Он ворвался в комнату и возбужденно скомандовал:

– Вставай.

Я встала.

– Обувайся.

Он швырнул мне под ноги пару старых «найков». Они были на два размера больше, чем нужно. Я надела их и туго затянула шнурки. Преимущество № 32 – пара беговых кроссовок. Минуточку, а где мои туфли? Я что, все это время провела босиком? Как я могла этого не заметить?

– Шевелись, – скомандовал он, ткнув мне в спину пистолетом.

Как и в вечер приезда сюда, мы снова зашаркали вперед – я впереди без малейшего представления, куда мы идем, он – позади. Единственное различие заключалось в том, что на этот раз у меня не было ни повязки на глазах, ни пакета на голове.

Господи, прошу тебя, помоги. Куда мы идем? Мотылек, ты меня ни о чем не предупредил. Почему? А может, я просто тебя не заметила, потому что все утро смотрела на стену. Почему я не смотрела на окно? Куда он меня ведет?

Мы спустились по трем лестничным маршам, но не повернули налево, в коридор, ведущий на кухню. Мы прошагали прямо к задней двери, за которой обнаружился дворик, вся трава на котором была давным-давно вытоптана, вероятно, людьми, пользовавшимися старым столиком для пикников сразу за дверью. Земля вокруг столика была усеяна окурками. Место для курения для сотрудников? Мне ужасно хотелось обернуться и взглянуть на здание снаружи, но он гнал меня вперед, так что не удалось окинуть свою тюрьму ни единым взглядом.

Вытоптанная площадка составляла около пятнадцати футов в окружности. Затем начиналась длинная полоса нестриженой травы, которая протянулась вдоль всего здания, из которого мы только что вышли. В ширину она составляла около четырех футов и вела неуклонно вверх, исчезая впереди за краем холма. Он толкал меня дулом пистолета вперед, заставляя взбираться по тропе. Спуск оказался еще более крутым. Узкая тропинка, не более фута в ширину, вела в начинавшийся у подножия холма лес. Мы начали спускаться. Стоял полдень.

Куда он меня ведет? Это конец? Я уже почти на девятом месяце беременности. Если у них есть необходимое оборудование, ребенок способен выжить. Но рискнут ли они делать кесарево после всей этой мороки со мной? Куда он нас ведет? Я так яростно терла живот, как будто была потерпевшим кораблекрушение моряком, пытающимся добыть огонь путем трения двух деревяшек. Только теперь я кое-что о себе поняла. Как только возникала прямая угроза моему ребенку, во мне сам по себе включался страх. До беременности я никогда не сталкивалась с подобной проблемой. Стоило мне осознать ее наличие, и мое отношение к ней стало более осознанным, что в свою очередь позволило с большим успехом выключать или хотя бы смягчать проявления ненужной и абсолютно бесполезной эмоции страха. Тем не менее само его присутствие представляло собой интерес с психологической, медицинской и, возможно, даже философской точки зрения, во всяком случае, для меня. Иногда я спрашиваю себя – что, если в подобные моменты мне передавались эмоции моего ребенка, охватывавший его ужас? Я давала жизнь ему, но, возможно, он также давал жизнь мне?

Утром шел дождь, и холодная весенняя сырость окутывала землю и все вокруг. Влажные почки на ветках, казалось, замерли, опасаясь раскрыться. Нигде не ощущалось ни малейших признаков жизни. Солнце дремало, не желая согревать холодный воздух. Тяжелые облака влажным одеялом нависали над головой. Без плаща я сразу продрогла и дрожала всем телом.

– Ты никчемная. Дешевая. Шлюха. Потаскуха, которая идет на поводу у своих грязных желаний и беременеет грехом. Ты мразь, ты ничто, ты пустое место в этом мире, – заговорил он, продолжая держать дуло пистолета на моей спине и скользя лицом по моей шее, пока его губы не оказались рядом с моей щекой. Пару раз горячо выдохнув, он плюнул мне в лицо и добавил: – Никчемная сука.

Если я взяла на себя ответственность, если я намерена приложить все усилия к тому, чтобы у меня все получилось, разве это не мой путь? Да, мне повезло, потому что у меня есть ресурсы – поддержка, помощь, любовь, но даже с этими преимуществами этот путь все равно ведь остается моим, разве не так? Да, на этом пути встречаются трудности, но он уникален и все равно остается моим. Почему это должно касаться кого-то, кроме меня? И кто бы еще говорил! Кто меня осуждает? Вот этот тип? Этот преступник? Погоди, погоди! Я тут вообще ни при чем. Сосредоточься. Речь идет о нем и его попытках оправдать собственную низость. Сосредоточься. Пожалуйста. Сосредоточься. Дыши.

Я не понимала, что я такого сделала, что заслужила эти ханжеские излияния. Не считая того, что я была женщиной, которая умудрилась забеременеть, да еще в таком юном возрасте. Но что толку ему возражать, отстаивать свою правоту, извиняться перед ним, перед миром? Может, и перед Богом? Все равно это не заставило бы его смягчиться. До сих пор я исполняла его распоряжения, но все, чего он хотел, это причинить мне какой-нибудь вред. Я опустила голову, собираясь с духом и готовясь к продолжению проповеди, к осуждению, которое ему, похоже, было просто необходимо на меня излить. Его слюна медленно сползала по моей коже.

– Да, да, ты все услышала правильно, ты долбаное ничтожество. Все другие девушки, они плачут и умоляют меня помочь им. А ты что такое? Долбаная чокнутая сука? Ты просто молча сидишь, как пустое место. Тебе даже не нужен этот ребенок, верно? Тебе на него насрать.

Ошибочка. Я мечтала об этом ребенке больше, чем о спасении. Гораздо больше. Я часто представляла себе, как бабочка ставит меня перед выбором – предпочту я остаться в этом доме ужасов и сохранить ребенка либо спастись и утратить его. Всякий раз, когда я представляла себе этот выбор, я начинала думать о том, куда на кровати я положу родившегося малыша и как мы будем спать вместе с ним в этой тюрьме, из которой нам уже никогда не выйти. Я мечтала о том, как буду держать ладонь на его округлом животике и целовать его нежную розовую щечку.

– Я уверен, что, как только мы подойдем к карьеру, ты тут же заговоришь. Куда и подевается вся твоя смелость.

Почему он ведет меня к карьеру?

– Ага, я уверен, что ты будешь орать, сука. Что? Что это? Что?

Я не знала, как на это реагировать. Я шла впереди него по узкой петляющей тропинке, и все мои силы уходили на то, чтобы не споткнуться и не упасть. А он топал сзади и спрашивал меня «Что?». Может, это риторический вопрос? Сарказм? Как он хочет, чтобы я ему ответила? Или он разговаривает сам с собой?

Я остановилась, наклонив голову, подав тело немного вперед, опершись подъемом правой стопы о камень размером с кулак, а левой наступив на корень дерева. Он медленно подкрался ко мне сзади, вплотную прижавшись к моему телу и обвив меня рукой с пистолетом, как если бы он был моим любовником, обнимающим меня сзади. Он зашипел мне прямо в ухо подобно обезумевшей змее:

– Когда я задаю вопросы, сука, ты должна на них отвечать. Как по-твоему, какие у нас сегодня планы? Что мы тут делаем?

– Я понятия не имею, сэр.

– Ага, ну хорошо. Тогда позволь мне тебе кое-что рассказать. Ты сейчас взберешься вот на этот подъем. Осталось всего несколько шагов, верно? И вот тогда ты увидишь, куда я сбрасываю всех вас, никчемных сук. Меня уже от тебя тошнит. Ты восседаешь там с таким самоуверенным видом, как будто ты тут самая главная и как будто ты готова в любую минуту меня убить. Я хочу, чтобы ты знала, что тебя ждет, и тогда, возможно, с тебя вмиг слетит все твое самодовольство. Ты такая тупая сука.

У него по-прежнему воняло изо рта.

Когда мы вышли из дома, у меня взмок затылок, а затем этот теплый пот остыл, леденя мне шею. Но теперь его угрожающее дыхание согрело шею, и по ней снова заструились капли пота. Меня бросило в жар, а затем стошнило. Рвота забрызгала мою правую стопу и камень под ней.

Он попятился.

– Шевели ногами, – скомандовал он и снова ткнул дулом пистолета мне в поясницу.

Я взобралась на упомянутый им подъем, и тропинка исчезла. Теперь мы поднимались по нагромождениям огромных гранитных плит, представляющих собой естественные скальные образования. Местами их покрывал зеленый мох и лишайник, напоминающие пушок на губе подростка, вступившего в пору полового созревания. Я шла, наклонившись вперед, потому что в моем сверхтяжелом состоянии и слишком больших кроссовках было трудно сохранять равновесие.

Один раз мои ноги поехали назад, и, чтобы не столкнуться с ним, я оперлась ладонями на колючий лишайник, тут же исцарапавший мне кожу.

– Вставай. Вставай. Шевелись, – зарычал он, даже не пытаясь помочь мне выпрямиться.

Наконец, мы взобрались на гребень этой каменной россыпи.

Мы стояли на самом верху каменного кольца, в середине которого было вырезано углубление, заполненное черной водой. Окружающие углубление скалы вертикальными стенами уходили под воду. Так, значит, здесь когда-то была шахта. Это карьер. Тот самый карьер.

Площадь карьера была не меньше восьми открытых бассейнов.

– Говорят, в некоторых местах его глубина достигает сорока футов. Ты хочешь туда нырнуть, сука, и убедиться в этом лично?

– Нет, сэр.

– Нет, сэр? Нет, сэр! Это и все, что ты можешь сказать? Ты долбаная сучка! Иди сюда. Сейчас ты заорешь, и это будет твой последний крик.

Так, значит, у него все-таки снесло крышу. Он сошел с ума. Сидеть в этом доме, охранять меня, носить мне еду… Ему все это дается еще труднее, чем мне. Он болен. Передо мной больной человек. Больные люди непредсказуемы, а значит, я не смогу моделировать будущие события. Слушай. Слушай. Делай, что он тебе говорит.

Я пошла за ним, не дожидаясь, пока он потащит меня вперед.

Мы прошли по гребню карьера и постепенно спустились к луже на его нижнем краю. Продолжая целиться в меня из пистолета, он наклонился и поднял мокрый моток веревки.

– Руки за спину.

Как только я исполнила его распоряжение, он положил пистолет на землю и ловкими движениями матроса, привязывающего шлюпку к тумбе, одним концом веревки обмотал мои запястья, а второй привязал к растущему на краю карьера дереву, ограничив тем самым мои перемещения, как если бы я была охраняющей свалку собакой.

– Стой и смотри, – приказал он.

Сидя в луже на корточках, он опустил руки в черноту карьера и принялся обшаривать его гранитную стену. Он явно что-то нащупал и как будто отцепил. Еще одна веревка – свободно плавающая в воде. Он протиснулся мимо меня, сел позади большого валуна и уперся в него обеими ногами. Теперь он представлял собой рычаг. Он принялся тянуть за веревку, напрягая руки, ноги и даже челюсть в попытке извлечь какой-то явно тяжелый предмет, привязанный к другому ее концу.

Он совсем запыхался и сделал небольшую передышку.

– Эту я пристегнул к дорогому вейкборду, рассчитанному на океанские волны, ага, – произнес он. Его грудь ходила ходуном, но он явно был доволен собой и улыбался, сообщая мне все эти безумные подробности. – К нижней поверхности вейкборда я привязал огромный цементный блок. Я столкнул все вместе – ее на вейкборде и цементный блок – вон оттуда. – Он запрокинул голову, кивая на верхнюю кромку карьера, и на несколько секунд замолчал, продолжая громко и тяжело дышать. Затем он продолжил свой безумный рассказ и снова взялся за веревку. – Сначала вейкборд погрузился глубоко под воду вместе с ней, но затем выровнялся, хотя цемент продолжал тянуть его вниз. Ага, но в итоге она плавает как раз под поверхностью воды. Ты и сама все скоро увидишь. Как только я оторву этот кусок цемента от дна. Да, сука, эту я привязал как раз на случай, если мне понадобятся аргументы для кого-нибудь из вас, сучек. Тебе это не кажется дальновидным поступком, а?

– Да, сэр.

Э-э, и что… Э-э? А потом? Потом ты? Что?

Какая-то часть меня – хладнокровная и способная к лишенному эмоций анализу – была, признаться, заинтригована всеми этими подробностями и чудовищными шагами, которые он предпринял, чтобы извлечь из водной могилы одну из своих жертв. Казалось, он создал себе на память замысловатое подводное сооружение. Если честно, мне было очень сложно просчитать все физические факторы данной конструкции. Стоя у дерева и слушая своего похитителя, я размышляла о том, что эта его памятка должна быть не очень давней. Вейкборд, пытающийся всплыть на поверхность, и цементный блок, стремящийся остаться в грязи на дне карьера, должны были оказывать постоянное воздействие на ее разлагающуюся плоть. Таким образом, со временем сама веревка, удерживающая ее тело на доске под водой, перетрет ее мышцы, врежется в ее ткани, органы и скелет и разрушит ее труп. Части ее тела либо всплывут на поверхность, либо опустятся на дно.

Должно быть, он просто бросил ее туда.

– Когда я привез тебя, я перевел эту суку в подвал. Она уже была готова на выход. Ага, сука. Вырезал ее ребенка несколько дней назад, прямо вон там, на вершине вон той скалы, пока ты сидела на своей заднице и пялилась на стену.

Я не могу описать эмоции, охватившие меня в этот момент. Обычно я достаточно хладнокровна и не позволяю чувствам включаться, когда им вздумается. Но когда он показал мне то место, где он вырезал ребенка, не переставая тянуть за веревку, на конце которой находилось подтверждение его слов, я испытала единственный в своей жизни продолжительный промежуток неконтролируемого страха. Он включился сам собой и терзал меня на протяжении пяти минут, плюс-минус три минуты. Я, видимо, находилась в состоянии шока, потому что мне не удавалось щелкнуть переключателем ни в одной из долей своего мозга. В ужасе от того, что мне предстоит увидеть, как из мутной черной воды показывается тело незнакомой девушки, погрузило меня в абсолютное забытье. Все же я помню, что все мое внимание сосредоточилось на овсянке на верхней ветке дуба над карьером. Я ожидала, что она спорхнет вниз, подхватит меня и унесет отсюда. Кажется, это было единственным, о чем я была способна думать.

Мой похититель возобновил свои усилия. Его тело напоминало беспрерывно работающий маховик. Поверхность воды забурлила. Казалось, вскипел какой-то адский котел. Овсянка улетела.

Вслед за резким рывком веревки над поверхностью воды показалась гниющая голова с длинными волосами. Вскоре за головой последовало и все вздувшееся разлагающееся тело. Как он и говорил, веревка, охватывающая ее грудную клетку подобно упряжи, удерживала ее на вейкборде, фиолетовой доске с черной надписью. Я представила себе цементный блок, готовый вернуть ее тело в водную могилу, как только он выпустит веревку. Он удерживал ее над поверхностью воды, как фокусник удерживает лежащую женщину в воздухе над длинным стальным столом. Горячая тошнота волной поднялась из глубины моего живота, прожигая мои легкие и сердце, судорогой сводя мои плечи и шею и, наконец, захлестнув мое лицо.

Прямо перед моими глазами плавал труп девушки с рассеченным от бедра до бедра животом. В воде разрез загноился и теперь казался обугленным по краям, как обожженная над огнем бумага. Но это были не следы ожогов, а признаки гниения плоти, результат размножения бактерий в открытой ране.

– Вырезал этого младенца. Он был уже мертвым. Доктор так напился, что не успел доставить сюда свою задницу. Так что это сделал я. Ага. Бросил сюда эту суку. И младенца тоже. Он привязан к камню на самом дне, вместе со всеми остальными. Она все еще кричала, залила кровью весь мой брезент. Мне придется купить новое полотнище специально для тебя, сука. Ты уже почти готова. – Он показал на самый верх гранитной стены. – Я все это сделал здесь, чтобы не измазать кровью дом. Как в первый раз. Ну что ж, на ошибках учатся. Доктор хочет, чтобы ты родила сама. Считает, что незачем вырезать младенцев из животов. Но это мы еще посмотрим. Меня от тебя уже воротит. Я не уверен, что смогу долго ждать. Так что хватит на меня злобно пялиться и наводить порчу.

Он выпустил веревку. Девушка погрузилась в воду.

И поскольку я позволила эмоциям вторгнуться в меня, я пошатнулась. Я потеряла сознание.

* * *

Когда выныриваешь из глубокого обморока, тебя встречает неописуемо приятный серый туман. Он напоминает чистый лист. Никаких событий в прошлом, никаких ожиданий от будущего. В этом пространстве чувствуешь себя практически невесомой. Рассудок не привязан ни к какому прошлому и не строит никаких планов. Он как будто решает, нырнуть ли ему обратно в черную бездну или позволить белизне окончательно себя пробудить. Там нет никаких цветов, лишь серый цвет, постепенно переходящий в белый. С белым цветом начинают появляться звуки – то тише, то громче. Они затихают с погружением в серый туман и снова пробиваются в сознание с возвращением белизны.

Палка тычет твою лежащую на земле голову.

Покашливание.

Какие-то слова.

Стремительное погружение в черноту, затем снова серый туман, затем ослепительная белизна. Одновременно с этим ты чувствуешь, как тебя толкают в спину.

– Просы…ся, – слышишь ты.

– Просыпайся, – уже отчетливее слышишь ты.

Сквозь закрытые веки ты начинаешь воспринимать вполне конкретные очертания. Картинка понемногу становится цветной.

Тебя толкают, на этот раз в плечи.

– Просыпайся, чертова сука, – отчетливо слышишь ты.

Ты открываешь глаза, и тошнота возвращается. Ты лежишь на мху на краю карьера. Твои руки связаны за спиной.

– Вставай, дрянь. Теперь посмотрим, будешь ли ты смотреть на меня, как раньше.

По узкой петляющей тропинке мы вернулись обратно, в мою тюрьму. Только на этот раз он держал конец веревки обвязанной вокруг моих запястий, как если бы выгуливал меня, свою собаку. Я не могла ни на чем сосредоточиться. Если вы никогда не были в шоке, вам следует понимать, что это состояние, в котором ваши чувства не входят в контакт с вашим сознанием. Вы ничего не видите. Вы ничего не слышите. Вы не ощущаете никаких запахов. Так что я не отметила ни цвет, ни форму, ни высоту здания, в которое мы вернулись. Я не увидела даже ни единого окна. По-прежнему ничего не зная о том, как выглядит моя тюрьма, я продолжала представлять себе белый фермерский дом. Единственным фактом, за который цеплялось мое сознание в те жуткие минуты, был факт того, что мы возвращаемся. Мы возвращаемся. Я не умерла. Он не бросил меня в карьер. Он не отнял у меня моего малыша. Он меня не разрезал. Мы возвращаемся. Впервые в жизни я радовалась возвращению в камеру.

Глава 10

Тридцать второй день в плену

Эти пустые дни, в которых нет ничего, кроме пустого неба

Всмотрись: ближе, вслед за бездной

Грядет утешение,

И, к счастью, все окрашивается в белый цвет

С. Кёрк

Прошло два дня после Кухонных людей. Два дня после карьера. Все, чего я хотела, это принять ванну. Горячую ванну с лавандовой солью, ощутить, как вода обволакивает мое тело. Такую, какую я принимала в изготовленной на заказ сверхглубокой маминой ванне, в ее предназначенной только для девочек, облицованной белым мрамором ванной комнате, с закрепленным на стене телевизором. Такую, после которой все мое тело становилось слишком горячим, а моя кожа слишком морщинистой. Расплескивая воду, я выбиралась на пушистый белый коврик, укутывалась в пушистый белый халат из Ритца и отправлялась в примыкающую к ванной комнате гардеробную, где голышом дефилировала по воображаемому подиуму в туфлях от Джимми Чу, Маноло или Валентино – на ремешках и со стразами. Мечтая об этом белом утешении, я осмотрела свою пыльную коричневую тюремную камеру, свою грязную кожу и взмолилась о конце. К тому же я была измучена той нагрузкой, которую на себя взвалила, начиная с тридцатого дня, старательно притворяясь убитой горем и ужасом. Я воспроизводила изумительные монологи и приступы плача, вплетая в них невнятные, рассчитанные на ранимое эго моего похитителя мольбы освободить меня и моего ребенка.

Он должен был чувствовать себя сильным.

Я давала ему то, в чем он нуждался, чтобы он случайно не нарушил наш отработанный и рассчитанный распорядок дня.

И хотя я мечтала о ванне с такой же страстью, с какой адвокат мечтает о чашке кофе, я не собиралась отлынивать от тренировок и нарушать новыми просьбами то, что вошло в привычку и было множество раз отрепетировано. Я могла использовать одеяло в качестве мочалки, обмакивая один угол в мои чашки с водой и обмывая особенно нуждающиеся в этом части тела, но я скорее бы удавилась, чем лишилась хоть единственной капли жидкости. Я ни за что не израсходовала бы преимущество на дела второстепенной важности.

На тридцать второй день на ланч была пастушья запеканка. Я поела и ожидала, пока он придет за подносом. Я встала и содрогнулась, испытывая отвращение к собственному телу, к своим грязным ногам и засаленным волосам. Во время походов в ванную комнату я каждый день пыталась обтереться неописуемо грязной тряпочкой. Однако этих усилий явно было недостаточно. Откровенно говоря, с учетом состояния этой тряпочки, я, скорее всего, лишь усугубляла ситуацию.

Тридцать второй день расцветал под ярким солнцем на фоне безоблачного синего неба. Было так тепло, что моя комната с обшитыми сосновыми досками стенами превратилась в сауну. Теперь в ней было даже жарче, чем в те дни, когда приходили Кухонные люди и в мою комнату подобно дыму от костра просачивались их ароматы и жар от духовки.

Наконец, доски пола за дверью задрожали, извещая о том, что психопат направляется в мою комнату за пустым подносом. Я сидела на кровати, пересчитывая сосновые доски между своими ногами и дверью. Затем я скользнула взглядом наверх по белой оштукатуренной стене и сосчитала трещины, разбегающиеся во все стороны от дверного косяка. Я уже знала все ответы, но, чтобы запомнить все подробности, я продолжала считать, как всегда – везде и в любой момент. 12 досок различной ширины, 14 трещин, включая маленькие притоки.

Лязгнули о металлическую скважину ключи, и я медленно повернула голову, борясь с оцепенением от тягучей скуки. Ощутив ничем не замаскированный тяжелый запах собственных подмышек, я с трудом подавила отвращение. Я слегка выпрямилась, когда он наконец открыл дверь и шагнул на свое привычное место на доске № 3.

– Давай сюда поднос. В ванную пойдешь?

– Да, если можно.

– Поторапливайся. Я не могу возиться с тобой целый день.

Ты не можешь возиться со мной целый день? Какого черта? Чем ты вообще занимаешься целый день? Ах да, ничем. Ты ничем не занимаешься целый день. Ты ничтожество.

Но я удержалась от злобных или насмешливых взглядов, которые позволяла себе прежде. Я опустила глаза и нерешительно протянула ему поднос. Затем я с робким видом засеменила в ванную, прошмыгнув мимо своего похитителя, как всегда заслонившего своим телом лестничный пролет.

Войдя в ванную, я прислонилась спиной к двери, изумляясь тому, какой огромной я стала. Малыш ворочался внутри, но медленно, как неторопливый кит, раздвигающий своим горбом поверхность океана. Мой уже почти выросший малыш шевелился, свернувшись клубочком в своей тесной комнатушке. Хотя я не представляю, почему ему было тесно – мое тело стало гигантским, как дом.

Я погладила малыша и обвела взглядом комнату. Кажется, я еще не описала ванную? Должно быть, раньше это был чулан, во всяком случае, площадь комнаты вполне бы подошла для этой цели. Ну да, это был большой чулан, втиснутый под край крыши. Наклонный потолок нависал над огромной ванной на львиных лапах, занимавшей почти все пространство комнаты. Чтобы воспользоваться белым унитазом, необходимо было боком протиснуться мимо ванны, а затем сесть, держа спину очень прямо. Сидя таким образом и опершись согнутым локтем о белый пьедестал умывальника рядом с унитазом, можно было вообразить себя очень важной персоной. Дешевое квадратное зеркало было слегка перекошено и буквально приклеено к стене. Между раковиной и унитазом было втиснуто ведро для мусора в один фут высотой. Белое ведро, в которое были вставлены два полиэтиленовых пакета – один использовался, а второй находился под первым. Не сумев придумать пакетам применение, я оставила их на месте. Они были тонкими и совершенно бесполезными, из тех, которыми щедро наделяют в продуктовых магазинах. В которые непонятно зачем помещают каждую покупку: в один бутылку кетчупа, во второй молоко, в третий хлеб и так далее. В итоге у тебя дома скапливается миллион пакетов. Я их ненавижу. Я их очень-очень ненавижу.

Но я отвлекаюсь.

Пол ванной комнаты был из таких же сосновых досок, как и пол моей комнаты. Я много раз осматривала ванную на предмет поиска новых преимуществ. Но все, что я видела, было либо прикручено к полу, либо приклеено, либо его никак нельзя было применить. Я могла унести мусорное ведро, но что бы я стала с ним делать? Грязная тряпка на умывальнике представляла собой крошечный и неимоверно засаленный лоскут ткани шесть на шесть дюймов. Не считая этих предметов, ванная комната была лишена обычных для таких помещений предметов, которые вполне могли бы превратиться в преимущества. Никаких очевидных моющих средств, никаких кусачек для ногтей, никаких пинцетов. Черт возьми, даже зубная нить могла бы стать грозным оружием.

Несмотря на то, что я уже смирилась с тем, что ничего полезного в ванной нет, защелкнув за собой дверь, я снова тщательно осмотрела небольшое пространство и снова ничего не обнаружила. Я бочком пробралась к унитазу и да, если вас это так интересует, опорожнила мочевой пузырь. Мое пузо с ребенком касалось закругленного края ванны, а левый локоть лежал на умывальнике. Облегчившись, я встала и наклонилась, чтобы подставить лицо под струю из крана и проглотить столько воды, сколько только сможет выпить мой пересохший рот. Грязной тряпочкой, которой я уже пользовалась много недель, я быстро протерла подмышки и некоторые другие места.

Я развернулась, пожирая ванну взглядом, исполненным животного желания. О, как же мне хотелось повернуть ручку горячего крана и опуститься в воду, выжечь вонь со своего тела. Я поставила левую ногу на унитаз. Балансируя на правой ноге, я в обход огромного живота, не позволяющего мне даже повернуться в тесном промежутке между ванной и стеной, потянулась к щиколотке, чтобы почесать свою волосатую ногу.

В таком положении моя голова была наклонена вперед и чуть в сторону. И тут я заметила предмет, ожидавший меня здесь все это время. Он очень хорошо спрятался и замаскировался. И тем не менее он находился у меня буквально под носом.

Бутылка отбеливателя.

Прямо передо мной. Бутылка объемом в один галлон. Без этикетки. Она была так хорошо втиснута в канавку на задней поверхности унитаза, что ее совершенно не было видно. И знаете еще что? Аллилуйя, Аллилуйя! Когда я присела на корточки, чтобы вытащить из-за унитаза свою новую находку, конечно же, я обнаружила, что бутылка на три четверти полна. Гипохлорит натрия, добро пожаловать на вечеринку! Преимущество № 36.

Мой план не нуждался в этом дополнительном преимуществе. Тем не менее даже в эти последние часы мне пришло в голову просто идеальное применение для хлорки: дополнительные страдания. Я даже не подозревала, насколько мне необходим этот штрих, пока мой взгляд не упал на этот изумительный белый сосуд. Я позволила себе расслабиться и погрузиться в ощущение неконтролируемого психоза, в котором я вообразила, что способна влюбиться в бутылку с хлоркой. Возможно даже, на пару секунд меня охватило самое настоящее безумие, когда я прижала пластмассовую емкость к своим налившимся грудям и поцеловала голубой колпачок.

На дне мусорного ведра лежал дополнительный полиэтиленовый пакет. Я схватила его и сунула себе в брюки. Полиэтиленовый пакет, преимущество № 37.

Я поставила бутылку на место, понимая, что во время этого посещения туалета мне не удастся набрать хлорки, но не сомневаясь, что к концу этого жаркого дня я что-нибудь придумаю.

– Выходи, твою мать, – заорал он, вполне предсказуемо колотя по двери кулаком.

Дверь затряслась. Всякий раз, когда он так делал, я опасалась, что древние доски не выдержат и треснут. А я увижу его кулак.

– Да, сэр. Уже выхожу. Простите, я плохо себя чувствую.

Это, конечно, было неправдой, зато поспешно возвращая бутылку на место и косясь на трясущуюся под его ударами дверь, я успела придумать, как мне безопасно вынести из туалета хлорку. Так что мне вовсе не нужен был целый день для того, чтобы выстроить план.

– Простите, пожалуйста. Я сейчас. Меня тошнит.

– Да мне насрать. Выметайся сию секунду.

Я открыла дверь, ссутулила плечи, приняв позу низшего и покорного существа, и быстро засеменила обратно в камеру.

Он запер меня своей идиотской связкой ключей.

Для чего ему нужны остальные ключи? Да какая, в сущности, разница.

Весь следующий час я провела, погрузившись в тошнотворные и отвратительные видения. Я кружилась, пока меня не начинало тошнить, а затем быстро становилась на четвереньки и опускала голову к полу. Я повторяла этот маневр снова и снова. Самой отвратительной и чудовищной мыслью было, разумеется, воспоминание о теле девушки в карьере. Так что я думала об этом. Снова и снова. Затем я изобрела для себя короткометражный фильм, в котором я лизала спину близнеца моего похитителя. Ну да, Брэда. Его спина наверняка была волосатой и прыщавой, так что я представляла себе, как провожу языком по жестким волосам, одновременно выдавливая прыщи. Одновременно он должен был вылизывать тарелку, полную истекающей кровью телятины. Полностью сосредоточившись на этом жутком видеоряде, я снова начала кружиться. Я продолжала лизать и выдавливать, и телятина с каждой секундой становилась все кровавее, гной все гуще. Он засыхал на волосах, которые я вылизывала. Я кружилась и кружилась, и когда передо мной все поплыло от вращений и подступающего безумия, я сунула палец себе в горло и наконец-то, наконец-то вырвала. Вызвать у себя рвоту труднее, чем вы думаете. С тех пор я больше ни разу этого не делала. Я вообще никому не рекомендую подобный метод самоочищения и нормальным его не считаю. Впрочем, иногда грязные поступки приходится совершать в качестве одноразовой и вынужденной меры ради достижения необходимого результата.

Зловонная лужа выплеснулась на пол на некотором удалении от двери, именно туда, куда я и целилась. Ни в коем случае не возле того места, куда он обычно ступал. Мне не нужно было, чтобы он вдруг начал колебаться, прежде чем войти в мою комнату. Он должен был всегда делать шаг в одну и ту же точку.

Что делать теперь? Сидеть в этом кислом зловонии, нюхая жаркие испарения собственной блевоты до самого ужина? Или позвать его, как я иногда делала, когда мое физическое тело нуждалось в срочном походе в туалет? Я понятия не имела, куда он уходит и что делает между визитами в камеру. Возможно, он сидит в одной из комнат этажом ниже, возможно, уходит чем-то заниматься туда, где я его не слышу. Восемь из двенадцати раз, когда я колотила по двери и просила позволить мне сходить в туалет в промежутке между приемами пищи, он с грохотом взбегал по лестнице, изображая из себя раздосадованного тюремного охранника. Таким образом, статистика была в пользу того, что он откликнется на мой зов – восемь из двенадцати раз. Я решила, это объясняется тем, что ему не хочется потом за мной убирать. Так что с достаточной долей уверенности в том, что он откликнется на зов, а также потому, что восемь раз из двенадцати гарантированно представляли собой часть тюремной рутины, я решила его позвать.

Кроме того, жуткое зловоние разложения, которое, казалось, стремительно нарастало в раскаленной и душной комнате, проникло мне в нос, вонзилось в мозг и укрепило меня в принятом решении.

О черт, нет, я не собираюсь дышать этим до вечера.

Потирая ладони, я подошла к двери. Я представила себя опытным целителем, разогревающим ладони перед тем, как восстановить массажем порванные мышцы. Горячими ладонями я принялась колотить по двери.

– Прошу прощения, сэр! Прошу прощения, сэр! Мне плохо! – голосила я.

И в самом деле, где-то на нижних этажах здания послышалось какое-то движение. Затем все стихло. Видимо, он остановился, чтобы убедиться в том, что ему не послышалось.

– Прошу прощения! – Я снова принялась колотить по двери и вопить. – Сэр, мне плохо! Простите меня!

– Твою мать за ногу! Чертова сука! – заорал он, взбегая по лестнице.

Он ворвался в комнату, и я попятилась от двери.

– О черт, это еще что такое! – воскликнул он, зажимая нос и озираясь в поисках источника вони.

– Я все уберу, сэр. Простите. Пожалуйста, пожалуйста. Я видела в ванной отбеливатель. Можно я его возьму? Вы мне разрешите его взять? – взмолилась я и упала на колени к его ногам. – Мне так жаль.

Продолжая морщиться от вони, он попятился из комнаты, занял свое место на лестничной площадке и сделал мне знак идти в ванную.

– Давай уже. Убирай свое дерьмо. И поскорее, черт бы тебя побрал.

Не поднимаясь с четверенек, я доползла до ванной, схватила мусорное ведро, тряпку и отбеливатель и таким же образом вернулась обратно. Я поспешно собрала все в ведро и, вылив на тряпку два колпачка чистящего средства, начала тереть доски. Вымыв пол, я отставила бутылку в сторону. С ведром и тряпкой я вернулась в туалет, вылила все в унитаз, вымыла ведро над ванной, выполоскала тряпку под краном и вернулась в комнату.

– Спасибо, сэр. Простите меня.

– Не вздумай снова обрыгаться. Я смотрю «Мэтлока»[9], – произнес он, выходя и снова запирая мою дверь.

Так вот ты чем занимаешься целыми днями. Весьма предсказуемо.

Кажется, мы вернулись к привычному распорядку. Все заняты своим делом, всем хорошо, верно?

Отбеливатель, Преимущество № 36. Очень кстати. Завтра приступаем.

Глава 11

Спецагент Роджер Лиу

Можете мне верить или не верить, это ваше право. Но то, что я вам сейчас расскажу, настолько невероятно, что попахивает магией, и уж точно не подходит для отчетов.

Иногда, а раньше это случалось довольно часто, я люблю исчезать. Допустим, встреча окончилась раньше, чем предполагалось, и меня больше нигде не ожидали. Я мог бы позвонить, скажем, в контору или жене Сандре или своей жесткой напарнице Лоле. Но я также мог принять этот подарок в виде украденного времени и углубиться в мощенные булыжником переулки и зайти в какой-нибудь итальянский ресторанчик. Если, скажем, эта рано окончившаяся встреча проходила в Бостоне, ресторанчик мог бы называться «Марлиавес» и располагаться на холме над Даунтаун-кроссинг. Мне кажется, он там стоит с тех пор, как изобрели кирпичи.

Я мог бы втиснуться на узкий черный диванчик, положив телефон на сиденье рядом с собой и напрочь о нем забыв. Официантка принесла бы мне меню, но мне оно было бы ни к чему. Кому нужна такая скучная вещь в украденное время? Я здесь свободен и независим. Моя божественная сущность в этот момент позволяет мне совершенно ясно понять и выразить собственные желания.

– Гноччи аль денте, пожалуйста, и кока-колу.

Официантка бесшумно уходит, чтобы принести из какого-то неведомого места мою горячую тарелку.

Я люблю это ощущение. Никто в целом мире из тех, кому я мог бы понадобиться, не знает, где я нахожусь вот в это самое мгновение. Я ощущаю свое могущество. Я управляю миром. Никто не может сказать, что мне нельзя здесь быть, потому что даже я этого не планировал. Это свободное время подарок мне от Вселенной. Я мог бы провалиться между струнами ее теоретических сплетений и навеки остаться в этом отрицающем какую бы то ни было гравитацию пространстве.

Еще в возрасте тринадцати лет я осознал, какую власть обретаю, когда прячусь. Но когда мне достаются эти украденные моменты скрытого от всех покоя, я, конечно же, не позволяю своему рассудку углубляться ни в те ужасные воспоминания, ни в тот ужасный день, который предопределил всю мою жизнь и карьеру. Так что мы туда не пойдем, даже сейчас. Сейчас я рассказываю о своих благословенных и счастливых украденных мгновениях.

Ну конечно, я был бы еще счастливее, если бы в эти тайные мгновения Сандра была со мной, но это невозможно. Они никогда не бывают запланированными, а она в это время наверняка находится в каком-нибудь турне и очень занята. Кроме того, я уверен, что в эти минуты никто от моего отсутствия не страдает. Наверное, я мог бы взять еще одно дело, подогнать какую-то работу, позвонить маме или кому-нибудь из друзей, закончить недоделанные дела. С другой стороны, возможно, все эти дела так и остались бы непеределанными, если бы сразу после встречи меня сбил автобус. Но поскольку никакой автобус меня не сбил, то это время мне подарено. Это подливка на моей жизни, дополнительный слой глазури на торте. А значит, я не стану никому звонить. И работать не буду. Я буду просто сидеть со своей пастой и со своей колой и смотреть куда-то в полумрак ресторана или слушать шепот влюбленной парочки за соседним столиком.

В конце своей жизни я хотел бы спаять все эти моменты в один ролик. Я уверен, что, если бы это было возможно, стало бы очевидно, что один украденный момент не отличается ни от предыдущего, ни от последующего, потому что я готов поклясться, что всякий раз, когда это происходит, это ментально одно и то же место – просто я, только я и никого больше. Я сижу и улыбаюсь свободе и праву существовать вот именно в этом моменте и тому, что ни одна живая душа не способна этого изменить. Это может быть «Марлиавес» или ресторан в Манчестере или Нью-Гемпшире, или вообще кровать в отеле в Атланте, улица в Сохо или парк в Кентукки с видом на одну гнедую лошадь и одну рыжую лошадь. Но для меня это всегда одно и то же место – мой внутренний покой.

Разумеется, мне удается достичь этого состояния, потому что я ни от кого не скрываюсь. Мне незачем от кого-либо прятаться. Не считая меня самого и моих тяжелых воспоминаний. Если бы я скрывался на самом деле… ну, это была бы совершенно иная история. Или если бы у меня была какая-то по-настоящему жуткая тайна. В этом случае, я уверен, я не стал бы с умиротворенным видом сидеть в ресторане и заказывать что бы то ни было, уже не говоря об аль денте.

На моей работе я усвоил, что существует множество разновидностей преступников. На одном конце спектра находятся выдающиеся умы – мегаломаны, которые никогда не полагаются на случай. Они не оставляют отпечатков пальцев или следов от шин, волосков или следов ног. Никаких свидетелей. Никаких сообщников. Ничего – ни зацепок, ни ниточек, которые бы хоть куда-то вели. На противоположном конце этой шкалы – бездарные идиоты, которые только что не рекламируют свое преступление в газетах. В промежутке можно обнаружить самых заурядных типов, которые многое делают правильно, но допускают серьезные промахи, которые и позволяют нам начать работу.

В деле Дороти М. Салуччи, исходя из той информации, которую мне сообщил по телефону Бойд, мы имели дело с самым настоящим экстремистом самой тупой разновидности. Итак, тут мы подходим именно к той части моего рассказа, в которую вы можете не верить. Вы имеете полное право отмахнуться от того, что я собираюсь вам рассказать, но не забывайте, что реальность иногда бывает гораздо более странной, чем вымысел. Таким образом, хотя вы вполне можете принять мой рассказ за выдумку, он иллюстрирует то, что некоторые преступления и в самом деле раскрываются. Получаем мы положительный или отрицательный результат – к факту раскрытия преступления это отношения не имеет. Кроме того, само восприятие того, что является позитивным, а что негативным, сугубо субъективно.

– Мистер Лиу, вы не поверите в то, что я вам сейчас расскажу, – произнес Бойд.

Я стоял на тротуаре возле ресторана «Лу Митчеллс» в Чикаго, оставив свой завтрак на милость Лолы.

– Да, Бойд, что случилось?

– Вы ни за что мне не поверите, мистер Лиу. Я и сам не могу в это поверить. А, черт…

Тишина.

– Мне придется вам перезвонить, – произнес наконец он, и связь прервалась.

Как вы уже знаете, я вернулся в «Лу Митчеллс» и обнаружил, что Лола поедает мой тост. После изматывающей беседы с Большим Стэном мы с Лолой пришли в парк, и там мне снова позвонил Бойд.

– Мистер Лиу, прошу прощения. Простите, что я прервал разговор. Вы в это не поверите.

– Говори, Бойд, я могу посвятить тебе хоть целый день.

На самом деле я не мог ему посвятить весь день, но мне кажется, я действительно был готов часами слушать тихое присвистывание в голосе фермера. Это напоминало мне о моем дедушке и о том, как все было, прежде чем разверзся ад.

– Мистер Лиу, я стою на кухне своего кузена Бобби на окраине Варшавы, в Индиане. Я бы попросил вас сюда приехать.

Бойд принялся разъяснять мне, как он почти час ехал от своего дома до Варшавы, что в Индиане, чтобы забрать какой-то особый корм для своих кур.

– У меня сломалась защелка на капоте, и он никак не закрывался. Но если бы не поломанная защелка, я, наверное, вам бы сейчас это все не рассказывал. Это рука Божья вмешалась и сломала мне капот! Мистер Лиу, я знал, что может позволить мне благополучно довезти корм до дома, не считая новой защелки, конечно, до дождя. Я сложил корм в кузов, но у меня не было с собой брезента. Поэтому мне пришлось зайти в хозяйственный магазин и купить хороший моток клейкой ленты «Горилла», чтобы закрепить крышку капота. Этой штукой даже лося можно к дереву примотать. Ну, вот я стою, как порядочный гражданин, в хозяйственном магазине, занимаюсь своим делом и не лезу в чужие дела, и надо же – не могу поверить собственным глазам. Прямо передо мной в очереди стоит покупатель моего фургона.

– Он тебя увидел?

– Нет, мистер Лиу, нет, сэр, это было невозможно, потому что я стоял позади. И еще он был вроде как не в себе и вообще ничего вокруг себя не видел. Продавец ему раза три сказал «прошу прощения», прежде чем он подошел к прилавку. Этот тип мыслями улетел куда-то очень далеко. Но вы погодите, это еще не все. Ага, я вам еще кое-что расскажу.

– Рассказывай, Бойд, рассказывай. Одну минуту, когда, ты говоришь, все это было?

– Да с полчаса назад, не больше. Как только он расплатился и ушел, я швырнул на прилавок двадцатку, сказал, чтобы они оставили сдачу себе, выбежал наружу, примотал свой капот, увидел, как он уехал в моем фургоне, а сам поехал в ближайшую аптеку. Я знал, что там поблизости есть аптека, из которой можно позвонить. Именно оттуда я и позвонил вам. У меня теперь всегда при себе ваша визитка, и как же я рад, что случайно ее не выложил. Но послушайте, мне пришлось повесить трубку, потому что я снова увидел этого типа. Он припарковался напротив и шел прямо к этой же аптеке. Это одна из старомодных аптек, мистер Лиу. Только рецепты и лекарства, никакой еды, никаких памперсов. Может, теперь его можно вычислить через его врача? Хотя, может, это теперь и не понадобится, потому что, слушайте…

– Погоди, погоди. Он тебя увидел у телефона?

– Ну что вы! Он не видел меня ни в аптеке, ни в хозяйственном магазине. Я держался поодаль, потому что понимал, что так надо. Вам бы это только повредило, если бы он меня заметил. Он мог бы податься в бега, верно? Я знаю, что он не видел меня в хозяйственном, потому что я был позади и не привлекал к себе внимания. Я вообще спрятался за спину большого парня в красно-черной охотничьей куртке. А ваш парень, он купил там большой моток скотча и лопату. А еще рулон брезента. Это пугает, правда, мистер Лиу?

– Да, Бойд, это меня немного беспокоит. Так ты говоришь, что в аптеке он тебя тоже не видел? Ты видел, как он выходит из аптеки?

– Нет, сэр, я уехал и начал искать другую телефонную будку. Я не хотел, чтобы он меня заметил. Может, надо было за ним проследить, как вы думаете? Простите, но я просто не хотел, чтобы он меня увидел. Но погодите, это еще не все.

– Продолжай, – произнес я, начиная думать про себя – розовый медведь.

– В общем, я еду и ищу другой телефон. Вы и представить себе не можете, мистер Лиу, как нынче трудно найти телефонную будку. Ну, одним словом, тут я вспоминаю о своем кузене Бобби. Я вам о нем уже говорил… ага, помните, что его сынок играет за университет Индианы. Вы еще спрашивали о номерах со словом «Верзилы»…

– Да, Бойд, я помню. Продолжай, пожалуйста.

– В общем, я вспоминаю, что кузен Бобби живет, наверное, в получасе езды, в другом городке. Так долго ехать, потому что у него небольшая ферма, где он разводит коров, и дорога к нему ведет грунтовая. Ну, я и подумал – поеду я к кузену Бобби и позвоню от него. Ну и заодно поставлю машину в его сарай, чтобы спасти куриный корм от дождя.

В общем, добрался я наконец до кузена Бобби. Он выходит мне навстречу, и его толстая физиономия от уха до уха расплывается в улыбке. И он рассказывает мне просто невероятную историю.

– Что он тебе рассказал?

– «Черт возьми, Бойд, – говорит он, – я как раз собирался тебе звонить. Я только что ходил смотреть на дальнее поле и увидел твой фургон, припаркованный на краю поля возле старой школы – как раз под ивой. Почему ты его там оставил?» Я ему не поверил, пока он меня туда не привел. И, черт побери, мистер Лиу, я действительно вижу свой бордовый фургон. Даже номера все те же. Я сказал Бобби, что нам надо уйти очень медленно и осторожно, чтобы нас никто не заметил. Именно так мы и поступили. Два здоровых взрослых мужика пятились через все пастбище. И сейчас мы сидим в кухне кузена Бобби. Нас трясет, мистер Лиу. Пробирает до самых костей. У Бобби имеется пара ружьишек, так что, если хотите, мы можем сами обо всем позаботиться. Местным ребятам мы еще не звонили, потому что мы хотим сделать то, что нужно вам, мистер Лиу.

– Сидите и никуда не высовывайтесь. Дайте мне ваш адрес. Я с этим разберусь. Мы сейчас приедем. Ждите нас на кухне Бобби.

Этот чертов подозреваемый прогуливался, делая покупки, как будто он ничего не опасался и спешить ему было некуда, как будто бы он располагал украденным временем. Теперь мы можем узнать обо всех покупках, которые он сделал в хозяйственном магазине и аптеке, и получить все видеозаписи из этих мест, а возможно, и из других тоже. Теперь у нас был его фургон, и я практически не сомневался в том, что он скрывается в здании старой школы, которую так походя упомянул Бойд. Фактически мы могли взять его на месте преступления. Во всяком случае, я так думал.

Глава 12

Тот самый день

Ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла

Ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла…

Знай, что ты способен поджечь свой мир,

Если ты достаточно силен для того,

чтобы откинуть сомнения.

Керли. На седьмом небе от счастья

Я когда-то не то слышала, не то читала, что человек может утонуть всего в двух дюймах воды. У меня была вода, Преимущество № 33, которое я использовала в тридцать третий день. Отсюда полное название моего замысла – «15/33».

Я проснулась, как обычно, – в 07:22 утра. Об этом мне сообщило Преимущество № 14, телевизор, а также Преимущество № 16, радио. Я, как всегда, застелила постель и до 08:00 сидела на белом покрывале в ожидании завтрака. Ровно в 07:59, минута в минуту, заскрипели доски за дверью. Это приближался мой пунктуальный тюремщик. Он отпер дверь и протянул мне поднос, на котором стояла выщербленная фарфоровая тарелка. Выщербленная потому, что накануне я преднамеренно уронила эту штуковину на пол. Просто так, забавы ради. Булочки с черникой от Кухонных людей. И конечно же, молоко и стаканчик воды. Я ненавижу чернику, но маслянисто-сахарная корочка выглядит аппетитно.

– Спасибо.

Снова вся эта канитель с водой.

Он ушел.

Скучающий дирижер зевает и заученным движением поднимает палочку. Просыпайтесь! Этот оркестр вот-вот сыграет рок-версию гимна. Толпа обалдеет. Наращиваем темп, маэстро.

После экскурсии к карьеру, которую я на тот момент сознательно вытеснила из памяти, и вплоть до сегодняшнего, тридцать третьего дня я перемежала свой привычный распорядок дня припадками крика и плача, в которых так нуждалось слабое эго моего похитителя. В дополнение к этим тщательно спланированным периодам эмоциональной игры я совершенно искренне укрепляла свою внутреннюю решимость. Я также сократила период подготовки. Я хотела выждать еще две недели, два дня Кухонных людей, чтобы исключить малейшие сомнения в своих расчетах и подготовке. И чтобы у меня было много воды. Но после похода к карьеру ужасов я решила, что с этим пора заканчивать. Я выждала три дня, чтобы он окончательно расслабился и заново утвердился в привычном распорядке. Заодно, чтобы снизить его уровень тревожности и внушить ему ощущение безопасности и безнаказанности, я предоставила ему то, в чем нуждалось его спутанное сознание. Я плакала, кричала и вела себя, как полное ничтожество в присутствии альфа-самца. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами снизу вверх, как на высшее и могущественное существо, столп вселенной, правителя, фараона, единственного короля моего мира. Долбаный выродок.

Заставить кого-то поверить в собственное могущество – это на самом деле высшая демонстрация силы.

Осуществление моего плана было назначено на время ланча тридцать третьего дня, потому что с 07:22 до 08:00 у меня было недостаточно времени на подготовку. Я быстро съела булочку и до 08:30 ожидала его возвращения. Сидя после еды на краю своего матраса, я почистила зубы ниткой, выдернутой из окантовки одеяла. Я старательно протягивала нить сквозь тесные промежутки между зубами, и влажные, покрытые капельками слюны крошки ожерельем унизали самодельную зубную нить. Я продвигалась от жевательных зубов к резцам, удивляясь собственной сосредоточенности на крови, которая начала сочиться из моих десен от подобного грубоватого ухода.

Как только я отсюда выйду, надо будет сходить к стоматологу.

Мне казалось унизительным то, что я вынуждена заниматься столь интимным делом в спальне. Как это нецивилизованно и убого – относиться к своему спальному месту как к ванной комнате.

Я заслуживаю лучшей участи.

Я посмотрела на свои ногти, и при виде заусениц меня охватило отвращение. Надо ждать. Ухаживать за собой и ждать.

К счастью, он угодил в расставленную для него ловушку и пришел вовремя.

Барабанная дробь!

Он отворил дверь, и я протянула ему поднос.

Я снова обмыла свое лицо, тело, зубы и напилась из крана. Я просто плескала на себя воду. Я не собиралась больше пользоваться отвратительной тряпочкой.

Оркестранты подвигаются на краешки сидений, сжимают смычки и делают глубокий вдох. Скрипка присоединяется к барабанам, напряжение нарастает. Предвкушение ползет вверх по напряженной спине пианиста.

Переваливаясь с ноги на ногу, я возвращаюсь в комнату. Эту фазу плана «15/33» можно считать успешно завершенной. Шах.

Мельчайшие детали этого дня врезались в документальную киноленту моей памяти. Микросекунды действий и наблюдений запечатлелись так глубоко, что я практически их вижу вот в эту самую минуту – семнадцать лет повторов и просмотров. Когда после утреннего похода в туалет он втолкнул меня обратно в камеру, его хватка на моем предплечье показалась такой ледяной, что я испугалась, что его пальцы прилипнут к моей коже, как губы к ледяному стакану. Я медленно наклонила голову, глядя на пятно на его подбородке. Желтая масса в клочке небритой щетины была похожа на яичный желток, который он, видимо, сожрал после того, как принес мне булочку, но перед тем, как забрать поднос.

Он получает протеины вместе с горячим завтраком, а мне дает пустые калории в куске холодного теста.

Я хотела, чтобы он вел себя более пристойно и не появлялся передо мной с остатками еды на лице. Я хотела, чтобы он извинился передо мной за то, что меня окутывает его горячее зловонное дыхание, за то, что он загрязняет мой воздух своими вонючими испарениями и зловонием из своего рта, за то, что он считает себя вправе наслаждаться едой в то время, как я нахожусь в одном с ним доме, за то, что в его прикосновениях нет ни капли тепла, за то, что он не видит, как вокруг него начинает реализовываться мой план, за свою слепоту, свою тупость, свое существование и свое прошлое, прошлое, превратившее меня в жертву, за эту медленную пытку. Я хотела, чтобы этого желтого пятна не было. Я предпочла бы никогда не видеть этой тягучей массы на угреватой и пересохшей коже его ленивого лица. Но она там была, и я там была, и именно в этот день мне предстояло проделать всю тяжелую работу.

Он на три с половиной часа оставит меня в покое. За работу. Второй этап.

На самом деле мне не нужны были три с половиной часа. Всю необходимую подготовку я могла закончить за час. Оставшееся время я посвятила тренировке. Я должна стоять здесь. Я стояла там. Затем я должна уронить это. Я сделала вид, что разжимаю пальцы, выпуская веревку. Я должна это поднять и толкнуть. Оттолкнуть от себя. Я тренировалась с половицей. Прежде чем выйти из комнаты, я должна отцепить вот это. Я не стала отрабатывать этот последний шаг, опасаясь впустую истратить свой завершающий смертельный удар, мой великолепный финал, тройную гарантию смерти.

Подошло время его появления. Если бы я была балериной, я бы стояла на пуантах. Пальцы ног и сами ноги, да и все мое тело застыло бы в окаменелой неподвижности. Ребенок, растущий внутри меня, повернулся и провел ногой по моему животу. На моей коже отчетливо отпечатались пять пальчиков и пяточка. Я люблю тебя, малыш. Держись. Пора начинать.

Порыв ветра прошелестел верхушками деревьев за треугольным окном, и тут же небо потемнело, и по стеклу хлестнул неожиданный ливень.

Флейты вступили, как рой пчел, скрипки неистовствуют, вздымая ураган, огромный рояль вот-вот вспыхнет, матовые клавиши практически рассыпаются в пыль.

Несколько минут спустя с серого неба все еще капало. Дождь не то чтобы прекратился, но его уже не было. Если бы день был теплым, воздух был бы влажным, как летом в Саванне, вокруг дома Наны. Но поскольку воздух был прохладным, а мы находились на самой тривиальной ферме, то сырость была промозглой и пробирающей насквозь.

Мой сын родится не здесь. Он не войдет в этот холодный и отсыревший мир. Моего ребенка у меня не отнимут.

Мое состояние, это состояние, побудило меня к действию. Поскольку я была уже на девятом месяце беременности, я не была способна напасть на своего похитителя, хотя возможностей было более чем достаточно. Я могла бы воткнуть обломок тарелки или острую телевизионную антенну ему в горло. Я могла бы оторвать плинтус и забить его насмерть. Можете мне поверить, я рассматривала все эти варианты. Но мне пришлось от них отказаться, потому что все они требовали гибкости и проворства. Мне пришлось бы делать выпады и отскакивать, чего я никак не могла себе позволить на последних стадиях своего состояния. Кроме того, я могла бы промахнуться. Я не могла совершить то, что от меня требовалось, полагаясь только на физическую силу, и я не хотела расстраивать ребенка бесполезными усилиями. Вместо этого я использовала как можно большее количество преимуществ, полагаясь на силу физики, основы биологии, систему рычагов и блоков, а также жажду мести.

Мой отец физик и также обладатель черного пояса по джиу-джитсу. Он прошел подготовку на флоте. Имея эти две специальности, он учил меня использовать во время драки вес и движения нападающего против него самого. От матери, закоренелого циника, я усвоила: «Ты никогда не должна недооценивать тупость или степень лени своего оппонента». Любой соперник рано или поздно был просто обязан оступиться, а следовательно: «Выжидай и не прощай противнику слабости. Если он случайно откроется, бей без малейших колебаний». Разумеется, это была лишь фигура речи, но мне хотелось последовать ее наставлениям буквально.

Мой похититель уже много раз демонстрировал слабость, тупость и лень. Я коротко напомню вам все его ошибки – фургон, Кухонные люди, точилка для карандашей, постоянное шаблонное поведение, демонстрация слабого эго, победить которое он был не в силах, решение приставить пистолет к моему неродившемуся ребенку, постоянные предложения набрать еще воды, телевизор, радио и, наконец, тот факт, что, входя в комнату, он всегда оставлял связку ключей в двери.

К тридцать третьему дню я окончательно убедилась в том, что Кухонные люди не появятся раньше дня тридцать седьмого. Доктор и Очевидная парочка не должны были появиться, потому что у меня не было ни малейших признаков приближения родов, да и в любом случае, я не стала бы делиться ими со своим похитителем. Относительно Брэда я предположила, что он благополучно куда-то улетел.

Как того и требует «15/33», нам с моим тюремщиком предстоит остаться наедине.

Болтающееся на шнуре радио сообщило мне о том, что уже 11:51 – девять минут до начала представления. Я расположилась в избранной для себя точке и попыталась сосредоточиться на времени, подвешенном в воздухе в виде радио. Радио медленно вращалось на веревке, к которой было привязано. Минуты тянулись очень медленно, и мое сердцебиение тоже замедлилось. Единственной заботой было стремление поскорее со всем этим покончить. К этому моменту я уже столько раз все отрепетировала, что это напоминало страстное любовное воззвание, которое при первом прочтении могло вызвать и мурашки, и учащенное сердцебиение, а возможно, даже и слезы. Но после десяти тысяч прогонов превратилось просто в некую словесную массу, оторванную от человеческих чувств, наподобие зачитанной с монитора речи Президента, либо в плохую актерскую игру, когда артист не играет, а просто вслух читает сценарий. «Я тебя люблю», – произносит он голосом робота, без модуляций и телодвижений. Нет ни вытянутой вперед руки на слове «люблю», ни расширенных зрачков, ни наморщенного лба, ни какого-либо иного способа подчеркнуть глубину произносимого признания. «Я. Тебя. Люблю» – это просто слова. Одновременно говорящий вздергивает рукав пиджака и смотрит на время. Если он смотрит на часы, то в таком признании нет никакой любви. Зато любовь ощущается, более того, вся комната пульсирует, когда он об этом говорит и с трудом удерживается на ногах, потому что у него подкашиваются колени и, несмотря на вторгающийся в его расширенные глаза слепящий свет, он, не моргая, смотрит на предмет обожания.

Итак, подобно тому, как признается в любви железный дровосек, точно так же моя натренированная рука чесалась от готовности выполнить задачу. К этому моменту я столько раз повторила все запланированные действия, что, наверное, смогла бы убить его с завязанными глазами и даже во сне.

В 11:55 я приказала своему главному актеру – пакету с отбеливателем – занять место в лучах прожекторов. Отбеливатель агрессивное вещество. Я когда-то читала статью, в которой приводилось высказывание Скотта Карридена из Исследовательского центра Скриппс, занимающегося проблемами окружающей среды, здоровья и безопасности. Так вот он говорил: «Отбеливатель может пробурить дыру в листе нержавеющей стали». Поэтому я выжидала до последнего момента, прежде чем вылить три четверти галлона отбеливателя в тонкий полиэтиленовый пакет. Я слегка завязала его обрывком красных ниток из распущенного одеяла. Затем перебросила другой конец нити через ближайшую к двери балку под потолком вместе со шнуром, удерживающим другой тяжелый предмет, о котором я расскажу позже. Стоя у двери, я натянула нить и шнур таким образом, что мой пакет с отбеливателем оказался непосредственно под этим тяжелым предметом. Оба предмета теперь висели непосредственно над половицей № 3.

Как я уже упоминала, отбеливатель – это агрессивное вещество. Так утверждают ученые. И отбеливатель жжет просто адски, если плеснуть им в лицо, глаза или рот. Так утверждает здравый смысл. Стрелка часов перепрыгнула на 11:59, и в то же мгновение выглянуло солнце, нанизав на яркий луч все частички пыли, парящие в воздухе. Запах моего собственного пота заполнил тесное пространство, к которому я сама себя приговорила и пригвоздила, – за дверью у самой стены. Я уверена, что мой аромат вовсе не усилился от нервного напряжения, а всего лишь был частью той ужасающей тюрьмы, которую я приготовилась покинуть – со всеми ее мерзкими подробностями.

Я почувствовала легчайшую дрожь. Пол заскрипел. Ланч. Я влипла спиной в стену и намертво вросла в назначенное себе самой место за дверью. Я услышала, как он ставит поднос на пол. Стук пластмассы о дерево заставил меня выпрямиться и замереть в готовности.

Звякнули ключи, и в скважине заскрежетал металл.

Дверь отворилась.

Он распахнул ее настежь, как раз то, что нужно, точь-в-точь как всегда, именно то, чего я ожидала и на чем основывается весь мой план.

Подняв поднос с едой с пола, он наклонился и, не поднимая головы, шагнул вперед, на то же место, что и обычно, как я и рассчитывала и отмеряла три раза в день, начиная с пятого дня. На половицу № 3. Он поднял голову и посмотрел на кровать, которая в этот момент представляла собой устройство для казни. О чем он подумал, ожидая увидеть меня сидящей на постели в ожидании ланча, а вместо этого увидев эту странную картину… матрас на боку, втиснутый между стеной и деревянным каркасом, а пружинную сетку на полу – взрезанную и выпотрошенную, выстеленную полиэтиленовым чехлом и заполненную водой – таким образом, превращенную в самый настоящий бассейн. Карьер с хлопчатобумажными стенами прямо в доме, в нескольких шагах от двери. Я надеюсь, что за ту секунду, которую я предоставила ему на осознание увиденного, он разглядел все полотно, на котором недоставало лишь главного героя – его самого, – чтобы превратить мое творение в настоящий шедевр. Я рассчитывала на то, что он успеет упрекнуть себя за то, что оставил в моем распоряжении полиэтиленовый чехол, за то, что поленился его снять и, как положено, поместить матрас в каркас. Его глазам должна была предстать рамка сетки, тщательно выстланная полиэтиленовой пленкой, и прислоненный к стене матрас, напоминающий открытую крышку колодца, готовую захлопнуться у него над головой. Он должен был заметить, что у деревянного каркаса кровати теперь недостает нескольких тонких реек. Успел ли он задаться вопросом – куда они исчезли? А в небе над всем этим, вращаясь и громко распевая, парило радио, подвешенное на веревке, сплетенной из красного вязаного одеяла. Радио было включено в розетку у подножия кровати.

Установил ли он связь между водой и электричеством? Ощутил ли он убийственную энергию в комнате, исходящую из розетки, от моего плана, из моей головы? Почувствовал ли он напряжение в громыхающей над кроватью опере, напряжение настолько мощное, что мне казалось, по комнате мечутся молнии?

Я уверена, что если бы я выждала еще хоть секунду, он повернул бы голову и увидел бы меня – слева от него, возле открытой двери. Он бы изумленно пробормотал: Как? Такой возможности я ему, разумеется, не предоставила, но вам я могу очень коротко все объяснить.

Помните ту ночь, с четвертого на пятый день, когда я работала до самого утра? С помощью ручки ведра я разобрала точилку для карандашей, сняв с нее лезвие. Затем этим самым лезвием я разрезала полиэтиленовый чехол и ткань на внутренней стороне пружинной сетки. Вот на это разрезание у меня и ушло столько времени. У меня не было других инструментов, кроме лезвия, и то очень маленького. Даже микроскопический надрыв мог сорвать весь план, поэтому я работала методично, как будто реставрируя полотно Рембрандта, один за другим возрождая к жизни квадратные дюймы. Все мои надрезы были выверенно-прямыми и хирургически точными. Я оставила полиэтилен на боках и днище пружинной сетки, закрепив его плоскими кнопками, собирательным Преимуществом № 24. Насчет этих кнопок я все объясню уже через минуту. Я выстелила вырезанным пластиком обнаженное деревянное днище каркаса для пружинной сетки и закрепила получившийся колодец – по сути, пустой бассейн – все теми же плоскими кнопками. Некоторые участки я усилила лоскутным одеялом из своего разорванного на части черного плаща. Он даже не заметил его отсутствия.

«Ваш соперник, скорее всего, будет настолько поглощен осуществлением своих планов, что окажется слеп в отношении ваших намерений. Не вздумайте подсознательно стремиться к признанию вашей изобретательности, тем самым привлекая внимание к своим замыслам. Вам должно быть довольно своего собственного одобрения. Будьте уверены в своих силах, и вы победите». Так гласила цитата, нацарапанная на салфетке и вставленная в рамочку на стене маминого кабинета у нас дома. Ее автором был отец, написавший это вдохновляющее обращение, прежде чем выпрыгнуть из самолета на помощь какому-то крупному деятелю, похищенному и помещенному в островную тюрьму.

Вот о чем мы обычно беседовали, собираясь за обедом, даже после того, как мама начала привычно выигрывать процессы, а отец окончательно посвятил себя науке.

На тридцать третий день он, скорее всего, не мог поверить собственным глазам, глядя на представшее его взгляду зрелище: каркас кровати, наполненный теплой водичкой, которую он всякий раз предлагал мне, принося пищу. Кстати, жадно глотая воду из-под крана в ванной, я спасалась от обезвоживания, столь опасного в моем состоянии. Над кроватью-бассейном висело радио, включенное в расположенную на стене у изголовья розетку. Из него неслась симфония беспримерной кровожадности.

Безумные ноты. О безумная мелодия. Давай, свирепствуй!

Я и сама изумлялась, взирая на эту сцену на тридцать третий день, как раз перед тем, как мой похититель принес мне ланч. Произнося «Спасибо» каждый раз, когда ты предлагал мне еще воды, я имела в виду «Спасибо. Спасибо за то, что предоставляешь мне возможность утопить тебя. И убить тебя током».

К этому моменту оркестр уже превзошел сам себя и Господа Бога. Он звучит так яростно, что я не в состоянии различить ни единой ноты. Какая музыка, какой экстаз, я вне себя.

Через секунду после того, как он вошел в комнату и шагнул на место, которое я изучала на протяжении долгих недель, я отпустила пакет с отбеливателем (Преимущество № 36), а также шнур от аппарата УЗИ (Преимущество № 22), на котором был подвешен телевизор у него над головой. Пакет упал на него первым и разорвался. Всего какую-то миллисекунду спустя за ним последовал телевизор. Оба снаряда пришлись абсолютно в точку, некогда представлявшую собой нежный родничок на его новорожденном темени.

Должно быть, отбеливатель тут же попал ему в глаза, потому что вместо того, чтобы схватиться за разбитую голову, его слабые руки – слабые потому, что он уже терял сознание – поднялись к глазам, и он громко взвизгнул. С этого момента все дальнейшие события сохранились в моей памяти в виде стоп-кадров. Кадр за кадром, он тер левый глаз тыльной стороной левой кисти, в то время как правая рука делала то же самое с его правым глазом. Даже в своих воспоминаниях я не слышу, как не слышала и в те микросекунды, криков и проклятий, которые наверняка изрыгал его широко открытый рот. Я слышала, как ревело оперой радио. Я слышала, как на высокой ноте одобрительно взвизгнула скрипка. И я слышала, как тревожно трещит электричество, струясь из розетки в нетерпеливом стремлении исполнить свою роль. Вода в каркасе покрылась рябью от внезапного удара телевизора, свалившегося с его головы на его правое плечо и соскользнувшего с его спины на доски пола. Металлический угол зацепил его затылок, и по его позвоночнику заструилась кровь, напоминая ленточку на воздушном шарике.

Прежде чем он рухнул на пол, я перешла к следующему оружию, подхватив его тем же движением, которым выпустила отбеливатель и телевизор. Оторванная половица в моих руках превратилась в грозный таран. Стоя слева от него, я наотмашь ударила его по спине. Используя движение его падения, я приложила необходимую силу – в соответствии с его весом и ростом, – чтобы заставить его рухнуть на колени, податься вперед и упасть головой в воду. Впрочем, он сделал бы все это в любом случае. Он плюхнулся в мой карьер, и я скользнула в коридор мимо его теперь разбросанных на полу ног. Я заглянула в комнату и размотала еще одну косичку, сплетенную из красной пряжи и привязанную к гвоздю у самой двери. Я сплела эту косичку из красного вязаного одеяла, которое, как вы помните, я начала распускать на двадцатый день. Он так и не заметил моего распускания, потому что каждое утро перед рассветом я сворачивала одеяло, скрывая распущенные нити. Болтавшееся до того радио свалилось в воду, в которую уже погрузились его облитая отбеливателем и разбитая телевизором голова, а также торс. Треск и шипение короткого замыкания заполнили комнату. Я была снаружи, а он внутри.

Все это заняло меньше десяти секунд. Приблизительно столько же ему понадобилось, чтобы втащить меня в свой фургон.

Вот что такое справедливость, мои друзья. Холодная, беспристрастная, обжигающая, разбивающая череп и убивающая током.

План побега «15/33» состоял из трех этапов: сначала на него падал телевизор, вместе с излишним, но таким приятным пакетом отбеливателя, затем он падал в воду и захлебывался, а помимо этого, его било током. И первое, и второе в отдельности могло привести к смерти. Если бы телевизор упал мимо, я все равно толкнула бы его половицей, и он должен был споткнуться и упасть. В случае необходимости я могла бы собраться с силами и колотить его этой половицей, пока он не рухнул бы на пол, после чего я обратилась бы к безотказному средству и выстрелила бы ему в глаза, шею и пах из лука, четырьмя стрелами из закрепленного у меня на спине колчана.

Стрелы и лук? У меня было так много преимуществ. Лук я сделала из найденной на чердаке резинки и моей верной, теперь уже разогнутой ручки от ведра. Стрелами были заостренные планки, которые я вынула из каркаса кровати и обстругала концами телевизионной антенны. И планки, и антенны я каждое утро возвращала на предназначенное для них место, хотя теперь все это имело чисто декоративные функции. Колчаном служил рукав моего плаща, перевязанный внизу обрывком все той же красной пряжи, а ремень для него я сплела из проводов, вырванных из утробы аппарата для УЗИ. К счастью, стрелы мне не понадобились, да я особенно и не переживала из-за того, что мне не удалось пустить их в дело. Слава Богу и его посыльному – моему черному мотыльку – я также обладала позиционным преимуществом. На моей стороне был фактор неожиданности, а кроме того, в результате своих неустанных исследований я так досконально изучила его движения, привычки, походку, длину шага, рост и вес, что могла бы перевоплотиться в этого человека.

Вас интересуют кнопки? Если вы помните, то в первую ночь в фургоне я спала меньше, чем он. Забавно, что пот может сделать с клейкой лентой. К тому же в фургоне было жарко, а у меня имелся лишний вес. На протяжении всего первого дня я ощущала, какие чудеса творит с липкой лентой моя горячая кожа. Медленно, но неуклонно лента обвисала на моих тонких запястьях. Наконец, когда он захрапел, я попыталась проверить, удастся ли мне высвободить руку. И действительно, через пятьдесят минут после того, как он захрапел, моя правая рука выскользнула на свободу. Я не знала, сколько у меня времени. Боковая дверь была забаррикадирована оливкового цвета плитой, а задняя заперта цепью. Я решила, что времени на то, чтобы высвобождать левую руку и ноги у меня нет (хотя я и не прекращала этих попыток). Наклонившись к рюкзаку, я вытащила из него кнопки – большую пачку на тысячу штук, набитую так плотно, что кнопки не терлись друг о друга и не звенели, и сунула их в карман своего черного плаща. Он пошевелился, и я выпрямилась и застыла. Я сунула руку обратно в липкую ленту и ссутулилась, притворившись спящей. Он зевнул и повернулся на сиденье. Я почувствовала, что он смотрит на меня.

– Тупая шлюха, – произнес он.

Идиот. Я убью тебя этими кнопками, – подумала я.

Тридцать три дня спустя я стояла, замерев, за дверью своей камеры, глядя на его шипящее и судорожно подергивающееся тело. Когда он упал, обмякнув, ноги подломились и косолапо раскинулись в стороны, а верхняя часть туловища оказалась в воде – в каркасе от пружинной сетки. Самым странным во всем этом было то, что с каждым разрядом электричества его бедра приподнимались и ударялись о бок кровати, как будто он спал, погрузившись в воду, и трахал во сне бортик кровати. От мечущихся в воде желтых разрядов она казалась голубой. Она водоворотами кружила вокруг него, выплескиваясь на пол. Из розетки на стене сыпались искры, угрожая воспламенить все вокруг. К счастью, этого не произошло – они гасли, оставляя лишь черные точки на полу. Искры сопровождались хлопками, а также пузырями его дыхания.

Наконец, его тело угомонилось в смерти, и разгневанное электричество тоже успокоилось. Я дождалась, пока хлопки прекратятся. Точно так же, сунув в микроволновку попкорн, я выжидала, пока не стихнут щелчки – один, два, три – пауза, – и наконец, с тихим треском взрывается четвертое и последнее зерно. «Дзынь! – объявляет микроволновка. – Все готово».

Послышалось жужжание. Короткое замыкание отключило электричество во всем доме. Хотя стоял полдень, в коридоре было темно и зловеще тихо. Стоя неподвижно, как статуя в парке, я потянулась к стреле за спиной. От его смертного ложа не доносилось ни звука. Нигде не было слышно ничьих шагов – ни позади, ни наверху, ни внизу – вообще нигде. Я стояла за порогом своей комнаты. Я закрыла дверь и заперла его внутри. Я забрала ключи.

Тишина.

Сердце гулко колотилось в груди, отдаваясь в ушах.

Ласточка затрепетала у окна на лестнице. Вестник, сообщающий – все спокойно, можно идти.

Надеюсь, тебе понравилось плавать в моем маленьком бассейне, урод. И плюнула на дверь.

Я спустилась вниз и вошла в кухню. Я так часто представляла себе шторы в цветочек, деревянные кухонные столы и салатного цвета миксер. Обнаружив, насколько реальность расходится с моими фантазиями, я почувствовала себя обманутой. Вместо деревенской кухни моему взгляду предстали два длинных стола из нержавеющей стали, как будто я попала в кухню ресторана или кафе. Плита была большой и черной, миксер – уныло-белым. Эта комната выглядела совершенно бесцветной. Тут не было никаких фартуков с розовой отделкой. Даже жирной кошки на плетеном коврике не было. И еще меня ожидал большой сюрприз.

На ближайшем ко мне столе я увидела еще одну фарфоровую тарелку с едой. И она явно предназначалась не мне. Моя в виде осколков лежала под ногами убитого током похитителя. Эта тарелка была обернута пищевой пленкой, на которую был приклеен листок бумаги. Рядом стояла такая же, как у меня, кружка молока и стаканчик с водой. Я подошла ближе. На бумажке было написано «Д». Я заглянула в мусорное ведро. Сверху прямо на виду лежала сорванная обертка с приклеенной на ней бумажкой. Только на этом листке было написано «Л» – первая буква моего имени. Как я не поняла этого раньше? Мы с похитителем были тут не одни. Еще одна девушка. И ее имя начинается с буквы «Д».

Но эти подробности не входили в мой план. Сосредоточься, заверши «15/33», а затем создай новый план. Я нашла старые конверты с адресом и телефон. Набрав 911, я потребовала соединить меня с начальником полиции. Мое требование выполнили.

– Внимательно выслушайте меня и запишите то, что я вам скажу. Я буду говорить медленно. Меня зовут Лиза Йиланд. Я беременная девушка, которую месяц назад похитили в Барнстеде, Нью-Гемпшир. Я нахожусь по адресу: дом 77, Медоувью-роуд. Не приезжайте в полицейской машине. Не сообщайте об этом по радио. Не устраивайте из этого спектакль. Этим вы поставите под удар меня и вторую похищенную ими девушку. Приезжайте в одной обычной машине. Приезжайте как можно скорее. Не сообщайте об этом по радио. Не устраивайте из этого спектакль. Вы все поняли?

– Да.

Я положила трубку.

Теперь я могла позаботиться об этой второй жертве. Я вышла за дверь. Наконец-то я увидела здание целиком. Хоть в чем-то я оказалась права – дом был белым. Как я уже отметила прежде, он имел четыре отдельных крыла, по три этажа в каждом, с общим чердаком, образующим четвертый этаж. Выцветшая вывеска на стене гласила: «Школа-пансионат Эпплтри»[10]. Кухня была настолько новой, что шелушащаяся со стен краска показалась мне неуместной. Я вспомнила сцену из «Романа с камнем», когда Кэтлин Тернер и Майкл Дуглас приходят к Хуану, чтобы он подвез их в грузовике – своем «Маленьком Пепе». Дом Хуана представлял собой заброшенную хижину снаружи и настоящий дворец изнутри.

Девочка, Д., могла находиться где угодно. Я не собиралась в ее поисках преодолевать все подряд лестницы. К счастью, кое-что привлекло мое внимание. В дальнем левом крыле я увидела треугольное окно, подобное тому, которое имелось и в моей комнате. Оно и располагалось на той же высоте. Я обошла все сооружение по периметру. Других похожих окон там не было. Напротив, остальные были большими. Некоторые – во всю стену. Я заключила, что если бы она находилась в одной из этих комнат, у нее были бы шторы. Я снова подняла голову и посмотрела на треугольное окно. Клянусь, у стекла трепетала черная бабочка, как будто указывая путь.

Я открыла дверь этого дальнего левого крыла и преодолела три лестничных пролета. Лестница в точности повторяла мою. На третьем этаже имелась такая же ванная комната – в точности на том же месте, что и моя.

Я заскрипела досками у запертой двери в одну из комнат.

– Д., – позвала я.

Ничего.

– Д., как тебя зовут? Я только что сбежала из другого крыла. Тут есть кто-нибудь?

Раздался резкий грохот. Что-то упало на пол.

– Эй, эй! Выпустите меня отсюда, выпустите меня!

Она продолжала методично выкрикивать эту фразу, пока я лихорадочно перебирала ключи на связке, которую забрала из своей собственной двери.

Наконец я нашла то, что искала. Меня удивило то, что в ее дверь врезан старый примитивный замок, в отличие от современного титанового устройства, запирающего мою камеру. Почему ей так доверяют? Недооценивают? Этот замок я бы отперла в первую же ночь. Распахнув дверь, я увидела белокурую девушку, которая пыталась сесть на кровати. Рядом лежали рассыпавшиеся по полу книги, которые, видимо, и были источником грохота. Д. была одета в фиолетовое платье и обута в один черный кед. Вторая нога была босой. Я снова задалась вопросом, куда подевалась моя собственная обувь, и поджала пальцы в просторных носках подаренных мне «найков». Почему у нее не забрали этот кед? Эта Д. была беременна, так же, как и я.

– Полиция уже едет. Они скоро будут здесь.

Не успела я это произнести, как снаружи послышался шум двигателя и хруст гравия под колесами.

Почему я не слышала шума машин из своего крыла? Она, должно быть, слышала, как приезжают Кухонные люди, Доктор, Очевидная парочка, Герлскауты с мамой, Брэд. Звала ли она каждый раз на помощь? Должно быть, они ее не слышали.

– Меня зовут Дороти Салуччи. Мне нужен врач.

Хлопнула дверца машины. Полиция не могла приехать так быстро. Я позвонила 3,5 минуты назад. Должно быть, это полиция. Кто-то идет вокруг дома. Куда он идет?

Капли пота покрывали ее бледное лицо. Ее полузакрытые глаза говорили о том, что она больна, а не погрузилась в апатию. Ее правая нога распухла и покраснела. Казалось, еще немного, и ее голень лопнет. Ее волосы были засаленными, и длинные пряди были заколоты сбоку невидимкой.

Где он?

Во многих отношениях камера Дороти напоминала мою собственную. Деревянная кровать с матрасом прямо на полу и пружинным каркасом в полиэтиленовой упаковке, те же балки под потолком, те же окно и дощатый пол. Но у нее не было телевизора. У нее не было радиоприемника. Ни пенала, ни линейки, ни карандашей, ни бумаги, ни точилки. Кнопок у нее тоже, скорее всего, не было. Впрочем, у нее было два преимущества, которых не было у меня, – вязальные спицы и несколько книг.

В другой части здания раздался вопль. Он доносился из моего крыла.

Я попыталась поднять Дороти, заставить ее идти.

Хлопнула дверь. Снова в моем крыле.

– Пойдем, Дороти, пойдем, скорее.

Она застыла.

– Дороти, Дороти, нам надо идти, скорее!

Топот бегущих ног где-то внизу под нами.

И вверх по лестнице.

Дороти прижалась к стене за кроватью.

Я потянула ее за руку.

В коридоре позади нас скрипнула половица.

Именно в этот момент я осознала, насколько просчиталась.

Глава 13

Спецагент Роджер Лиу

Едва я закончил разговор с Бойдом, мы с Лолой поспешили выехать на Скайвей – единственную дорогу в Индиане, которая позволяла спешить, включив сирену с мигалкой. Я позвонил в местный полицейский участок и предупредил о нашем скором приезде. Я также предостерег шефа полиции не совершать никаких телодвижений и ни в коем случае ничего не сообщать по открытой радиосвязи.

– Само собой, – ответил он и пообещал собрать своих ребят посредством безобидного и незаметного сигнала.

Въехав в Гэри, штат Индиана, мы выключили мигалку и сирену, решив смешаться с напоенным запахами соломы и пшеницы воздухом Индианы, чтобы ничем не выделяться среди остальных автомобилистов. Небо в этот холодный весенний день представляло собой стального цвета покрывало – серое с едва уловимым оттенком синевы. Скрытое за мрачной пеленой солнце осталось лишь далеким воспоминанием.

Все инстинкты Лолы были включены на полную мощность, потому что запах ее пота вперемешку с «Олд-Спайсом» без остатка заполнил весь салон автомобиля. Я опустил окно справа от пассажирского сиденья. Она была за рулем.

– Закрой это чертово окно, Лиу. Это хлопанье в ушах меня просто убивает.

Врывающийся в окно воздух раздражал и меня. Женщину с чутким, как у охотничьей собаки, восприятием мира он, наверное, бесил. Я нажал на кнопку, чтобы поднять стекло.

Мы ворвались в полицейский участок, который был превращен в центральный командный пункт со штатом из двух человек. В этом одноэтажном, напоминающем ящик здании стояли серые столы, обращенные в сторону деревянной перегородки. Перегородка высотой по пояс в свою очередь была обращена в сторону двери. Стена из патрульных полицейских в синей униформе, которую я рассчитывал тут застать, отсутствовала. Немолодой офицер протянул мне руку.

– Агент Лиу, начальник полиции Маршалл. Это мой заместитель Хэнк. Простите, я знаю, что вы рассчитывали, что нас будет больше. Но когда мы с вами поговорили, я вдруг понял, что сегодня, как назло, все мои ребята отправились на похороны жены своего бывшего начальника. Все они находятся в двух с половиной часах езды отсюда. Но вы послушайте только, что я вам расскажу.

Начальник полиции сделал шаг вперед, внимательно глядя мне в глаза и тем самым подчеркивая важность того, что он собирался сообщить.

– Выслушайте меня. Вы в это просто не поверите. Мне только что позвонила ваша похищенная девушка. Это просто невероятное совпадение.

– Вам позвонила Дороти? – не веря своим ушам, переспросил я.

– Дороти? Кто такая Дороти? Нет, девочка сказала, что ее зовут Лиза Йиланд.

– Розовый медведь, – прошептала Лола.

– Простите? – широко открыл глаза шеф полиции.

– Неважно, не обращайте внимания. Вы сказали «Лиза Йиланд»? – уточнил я.

– Да, вы сами можете послушать запись. Она позвонила три минуты назад. Я пытался вам дозвониться. Она сказала, чтобы мы приехали к старой школе. Она ждет. Сказала, чтобы мы не включали сирены, чтобы не подвергать опасности ее и другую девушку.

Другую девушку. Другую девушку. Ручаюсь, эта другая девушка и есть Дороти.

– Кто такая Лиза Йиланд? Если вы ищете Дороти, вы знаете Лизу?

– Да, знаем. Когда Лиза исчезла из своего дома в Нью-Гемпшире, ее дом осмотрела оперативная группа. Это было приблизительно через неделю после исчезновения Дороти. В утро своего исчезновения Лиза собрала большой рюкзак. Она взяла одежду, коробку краски для волос, много еды и других вещей. Оперативники пришли к выводу, что содержимое ее рюкзака неоспоримо указывает на то, что девушка сбежала. И только на основании этих фактов ее дело передали другой группе. Проклятые прогнозы. Черт бы побрал все это компьютерное моделирование. Я знал, что она должна проходить по тому же делу, которым занимаемся мы.

Я кулаком вытер лоб и стиснул зубы, сдерживая рвущийся из моего горла доисторический рев.

– Роджер, брось. Скорее поехали туда, – потянула меня за рукав Лола.

В присутствии других людей Лола тактично называла меня Роджером, а не Лиу, и я не преминул это про себя отметить. Кроме того, она называла меня Роджером только тогда, когда хотела вывести меня из ступора.

– Шеф, вы можете нас туда отвезти?

– Еще бы я не мог. Мы возьмем «вольво» Сэмми. Сэмми – это наш оператор. На это ржавое чудовище никто даже внимания не обратит.

Начальник полиции кивнул в сторону толстяка, который, полулежа на стуле перед пультом, в полудреме жевал пончик. Толстый Сэмми кивнул и, не переставая жевать, молча протянул шефу ключи. Сахарная пудра у него на губах и подбородке в совокупности с двумя оторванными пуговицами на форменной рубашке напомнила мне о том, что мы находимся в очень маленьком городке.

Мы забрались в оранжевый «вольво» Сэмми – начальник полиции Маршалл, его заместитель и мы с Лолой. Мы сидели на заднем сиденье, и под нашими ногами катались пластиковые стаканчики из-под кофе и шарики собачьего корма из открытого пакета «Пурины». Наши пистолеты оставались в кобуре, но были заряжены и готовы к кровопролитию. Лола высунула нос из окна и ловила по пути какие-то запахи. Ее мышцы подрагивали в предвкушении, а пальцы на напряженных бедрах выпрямились и как будто окоченели. Мои эмоции полностью соответствовали ее физическому состоянию.

Глава 14

День тридцать третий, продолжение

Я отвернулась от Дороти и оказалась лицом к лицу с двойником своего похитителя. Одновременно я мгновенно осознала, что обязана защитить четверых людей – себя, своего неродившегося ребенка, истеричную Дороти и ее неродившегося ребенка. Я отметила слезы, рекой льющиеся из его воспаленных глаз. Влага толстым слоем покрыла верхнюю часть его лица, и казалось, его кожа плавится или тает. Испугавшись, что у меня начинаются галлюцинации и мне видится разрушение восковой фигуры, я всмотрелась внимательнее и обнаружила, что его слезы, подобно отливу на мягком песке пляжа, оставляют борозды на толстом слое тонального крема, смазывая его макияж. Макияж? Да, макияж. Ух ты. Довольно скоро из-под тонального крема появились его гигантские поры, и он предстал передо мной как полный двойник того человека, которого я только что убила. Он дышал так глубоко, что не оставалось сомнений – передо мной человек, раздавленный неописуемым горем. Подобно огромному быку, которого ужалила пчела, он практически врос в доски пола обеими ногами, готовясь броситься вперед и нанизать врага на рога.

Из всего этого следовало:

Брэд обнаружил останки своего брата.

Брэд располагал своими собственными ключами от наших камер – в настоящий момент вся связка болталась в его безвольно повисшей руке. К счастью, войдя в комнату Дороти, я бросила свои ключи в заплечный колчан.

На самом деле Брэд никуда не улетел.

Брэд намерен причинить нам ужасный вред – гораздо более сильный, чем когда-либо прежде.

– Мой брат! – визжал он, меряя шагами комнату Дороти и приближая свое лицо к моему.

– Мой брат, мой брат, мой брат, – повторял он, разворачиваясь, шагая взад-вперед и заламывая руки.

Приблизительно во время третьего раунда его визга я заметила щербину в одной из четырех золотых пуговиц на рукаве его довольно щегольского темно-синего бархатного пиджака. Несмотря на все эти его тирады, он выглядит таким безупречным. Но щербина

Когда он ударил меня тыльной стороной кисти в висок, как если бы я была теннисным мячом, а его рука ракеткой, я решила, что щербина была пророческим видением, потому что я уверена, что пуговицу повредила именно я. Возможно, мой мозг, занятый постоянным оцениванием ситуации и планированием мельчайших шагов, научился предвидеть ближайшее будущее. Разумеется, доказать эту теорию я не могу, но мне хотелось бы когда-нибудь исследовать эту теорию вместе с нейробиологами.

Этот удар, видимо, надежно выключил все эмоциональные переключатели, которые могли на тот момент находиться во включенном положении. Я рухнула на пол, погружаясь в благословенное состояние бесчувственности. Я стала всего лишь сосудом. Роботом. Автоматом. Андроидом, настроенным на убийство.

Я зажмурила ушибленный глаз и нащупала одну из выскользнувших из колчана стрел. Я схватила ее, одновременно сдергивая со спины лук. Лежа на боку на полу комнаты Дороти, я натянула тетиву из резинки и дождалась, пока мой новый тюремщик снова не повернется ко мне лицом. С того момента, как его рука ударила меня по лицу, прошло всего три секунды. Тренировки. Тренировки. Действовать таким образом позволяют упорные тренировки. Они отделяют ваши физические действия от ужаса окружающей вас реальности. Можете спросить любого солдата на любой войне.

Дороти уже вскочила и стояла у себя на матрасе, голося так, что хоть святых выноси. Она казалась мне ведущим сопрано в опере о жуткой агонии. Возможно, от ее оглушительного ора разрушался сам воздух. Как мне хотелось заменить ее голос своим стареньким радиоприемником и мелодичным перебором клавиш. Я не стала поворачиваться, чтобы ее успокоить. У меня не было на это времени. Я лежала на полу перед ней. Она разрывала свои голосовые связки на кровати у меня за спиной, а я целилась из лука в нашего общего врага. Глаз с той стороны лица, по которой он меня ударил, распух. В него стекала струйка крови. Впрочем, мой второй глаз видел все совершенно отчетливо. Он не распух, в нем не было крови, и он совершенно меня не беспокоил. Я подняла наконечник стрелы к его глазам. И не дав ему ни малейшего шанса отступить или даже остановиться и собраться с мыслями, я выпустила стрелу.

Лети, стрела. Пригвозди его.

Стрела задрожала в воздухе, но, подобно самонаводящейся ракете, стабилизировалась в полете и, не сбавляя скорости, пошла прямо. Вонзившись в чувствительную ложбинку между носом и костью скулы, приблизительно в дюйме под нижним веком, деревянное острие решительно вошло на достаточную глубину, чтобы стрела осталась торчать из его лица. Если бы у меня была возможность потренироваться, я бы смогла пронзить его глаз, а возможно, и мозг.

Тут же раздался звериный рев. Он поднял руку и выдернул стрелу, я сочла его реакцию идиотской. Если тебя ударили ножом, оставь его в ране. Доберись до врача. Лезвие закроет кровотечение. Так когда-то учил меня отец, рассказывая о ране в правом боку, полученной им во время службы в армии. Я прошел десять миль с кухонным ножом преступника в боку. Если бы я его вытащил, мы бы сейчас с тобой тут не разговаривали.

Фонтан крови ударил из левой щеки Брэда. Кровь стекала по его бархатному пиджаку, и на полу быстро образовалась лужа. Даже мои руки оказались забрызганы его кровью. Дороти, благослови ее Господь, перестала кричать и, подскочив ко мне, начала бросать книги в кровоточащую голову Брэда. «Над пропастью во ржи», «Завтрак для чемпионов», «Сто лет одиночества», «Что-то страшное грядет», другая классика из программы средней школы – Дж. Д. Сэллинджер, Воннегут, Маркес, Брэдбери – все это превратилось в снаряды нашей войны. Сборное преимущество № 39: книги.

Брэд, превратившийся в скулящего слабака, проковылял в коридор и, прижав ладонь одной руки к кровоточащей дыре в лице, принялся запирать дверь, роняя ключи на пол и силясь попасть ими в скважину. То, что я снова окажусь заперта в камере, меня беспокоило гораздо меньше, чем то, что передо мной раненый зверь. Раненому зверю, убитому горем и беззащитному, уже нечего терять, и заговаривать ему зубы, пытаясь склонить на свою сторону, бесполезно.

Таким образом, в коридоре за дверью меня поджидала бешеная гиена. В камере вместе со мной находилась истеричная девчонка. Дороти вернулась в постель с холодящими кровь стонами. Я, ссутулившись, стояла на вытертых досках пола – похоже, тут бегал взад-вперед не только Брэд – и всматривалась в треугольное окно в надежде увидеть дрожание крылышек своего ангела – черного мотылька. Но он так и не появился.

Как ты могла упустить из виду возможность появления Брэда? Как так вышло, что ты настолько просчиталась? – корила я себя.

Должна признать, что я всегда ожидаю от себя слишком много. Я действительно порой считаю себя всеведущей, хотя отлично понимаю, что это не так. Думаю, мной руководит желание, стремление овладеть всеми знаниями вселенной и найти правильное применение для этой всеобъемлющей информации, этого коллективного разума. Разгадать все загадки пространства, времени и материи в противовес темной материи. Познать чудо сотворения мира. Смысл и значение всего сущего.

Я всякий раз смиряюсь, убеждаясь в ограниченности своих возможностей, в том, что я всего лишь человек. И все же я толкаю себя все дальше, никогда не опуская рук перед лицом непреодолимых трудностей.

Я кружила по периметру своей новой камеры, напоминая себе, что я позвонила копам. Это скоро закончится, расслабься, расслабься, дыши. Они должны вот-вот появиться. Надеюсь, они приедут раньше, чем он сюда вернется. Но лучше что-нибудь придумать на тот случай, если что-то пойдет не так. Что, если человек, ответивший на мой звонок, тоже в этом замешан?

Дороти лежала на кровати, свернувшись калачиком и напоминая умирающего фавна. Ее стоны мешали мне составлять план. Я не привыкла учитывать чье-либо присутствие в вырабатываемой мной стратегии, будь то дома в лаборатории или здесь, в тюремном заточении. Я также не привыкла поддерживать разговоры с девушкой своего собственного возраста, уже не говоря о том, чтобы их начинать. Дома у меня не было подруг. Моим единственным другом был Ленни. Мы дружили с четырех лет, а в четырнадцать начали встречаться. Ленни был поэтом, и эмоций у него было с избытком. Мы обнаружили, что уравновешиваем друг друга. У Ленни были необыкновенные способности к английскому языку. Он так быстро схватывал связи в длинных списках слов, с виду не имеющих друг к другу никакого отношения, что наши учителя с трудом подыскивали задания, соответствующие его запросам и возможностям. В пятом классе они открыли специальный класс, в котором был лишь один ученик – сам Ленни. Раз в неделю из совета по старшей школе штата Нью-Гемпшир приезжал специалист, обеспечивающий Ленни целым списком сложных заданий. Люди с учеными степенями употребляли слово «гений» так небрежно, как будто ставили ему диагноз СДВ[11]. Но я думаю, самый лучший диагноз поставила ему Нана, известная просто как Нана.

Нана прилетела в Нью-Гемпшир из своего поместья в Саванне приблизительно за восемь месяцев до тридцать третьего дня. Мои родители уехали в Бостон на спектакль «Бродвей в Бостоне». Мы с Наной и Ленни играли в «Скраббл»[12] на кухонной стойке, уютно расположившись на высоких барных стульях с мягкими спинками. Разумеется, Ленни лидировал с сокрушающим волю к борьбе отрывом очков в семьдесят, и я подсчитала, что смысла продолжать игру нет.

– Нана, давай приготовим помадку, потому что мы все равно проиграли, – предложила я. – Я уже все просчитала, смысла бороться нет. Так что лучше закончить прямо сейчас. Или, может, сыграем в шахматы? Ленни совершенно не разбирается в военных стратегиях, и мы сможем его уничтожить.

– Ты хочешь сказать, ты сможешь уничтожить нас обоих, – уточнила Нана.

– Ну что ж, если ты так на это смотришь, – хмыкнула я.

Я щелкнула переключателем Привязанности и одарила Нану широкой обезоруживающей улыбкой, на что она сдвинула свои пушистые брови и подмигнула мне в ответ. Мне нравилось смотреть на ее мягкую, покрытую мелкими морщинками и очень белую кожу под стать ее белым вьющимся волосам. Она казалась мне сияющим привидением. Это был счастливый призрак в моей жизни – в красной блузке с цветами лайма, длинной красной вельветовой юбке с розовой шелковой лентой в качестве пояса, красных кожаных босоножках с розовыми ремешками… Обладая белым лицом и волосами, она одевалась так ярко и красочно… Казалось, ее душу обволакивает радуга.

Нана была писательницей, и ее романы – разумеется, детективные – постоянно издавались. Так что в своих краях она была довольно популярной личностью. Ее целевой группой были дамы ее возраста, которые, в отличие от нее самой, проводили время в креслах-качалках на берегах озер или в кирпичных стенах пансионатов для престарелых. В отличие от своих читательниц, Нана никогда не делала себе скидок на возраст. Она писала и шила, шила и писала, а когда приезжала в гости ко мне, готовила молочную помадку.

В этот вечер, за восемь месяцев до тридцать третьего дня, мы с Ленни были учениками предпоследнего класса. Была пятница в середине октября. Воздух был необычно теплым, и в открытые окна кухни врывался легкий ветерок, развевая шторки над стеатитовой мойкой. Когда запел чайник, Нана соскользнула со стула, чтобы его утихомирить.

– Знаешь ли, – произнесла она, – Ленни такой же, как и мы. Разница только в том, что он счастливый хозяин того же литературного паразита, который жил в Чарльзе Диккенсе и который живет в Бобе Дилане. О таком великолепном недостатке простым смертным приходится только мечтать. Как бы мне хотелось страдать от подобного отклонения.

Она обернула ручку чайника стеганой прихваткой, а я посмотрела на Ленни пустым взглядом. Тем самым, от которого ему, по его словам, становится не по себе.

– Лиза, не начинай, – произнес он, щелкая пальцами перед моим носом в попытке вывести меня из оцепенения.

Но мои мысли были уже далеко. Я затерялась в безлюдном, никому не видимом пространстве, погрузившись в режим решения задачи.

Когда Нана свела литературный дар Ленни к микробиологическому отклонению, что-то во мне щелкнуло, пробудив научный интерес к решению задачи. Возможно, ее дружеский комментарий не следовало принимать всерьез. Это была шутка, призванная оживить наш выходной. Возможно, мне не следовало возводить ее теорию до уровня доказуемой биологической теоремы. Но извращенная подростковая ментальность увлекла меня в гормональную бурю, пробудившую научный интерес и желание одновременно. Да, возможно, мне хотелось заразиться болезнью Ленни, его талантом к словам. Возможно, это стало причиной того, что обычные методы защиты не сработали: в ту ночь был зачат наш ребенок. Это произошло в машине Ленни, после того, как мы до отказа набили животы помадкой Наны. Мои мысли были на сто процентов посвящены микробиальной инокуляции и на ноль процентов овуляции. Научная фантастика против установленных медицинских фактов. Я ошиблась лишь один раз, споткнувшись в борьбе с гормональной бурей. Как это ужасно – быть подростком.

Когда подошло и миновало время следующих месячных, а Тампакс мне так и не понадобился, я решила, что больше никогда не позволю самому заурядному физическому желанию затуманить мой всегда ясный и острый ум. Я попросила у Ленни прощения и пообещала не разрушать его жизнь, заявив, что беру всю ответственность на себя. Мы снова сидели на мягких барных стульях, когда я сообщила ему новость и принесла свои извинения. Мои родители были на работе, а Нана вернулась в Саванну. Когда я сказала, что справлюсь со всем сама, эмоциональный Ленни не выдержал.

– Ни за что, – произнес он.

– Ленни, нет. Это я во всем виновата.

– Нет, это я виноват. Я этого хотел.

– Ты этого хотел?

– Лиза, выходи за меня замуж.

Я быстро подсчитала наш возраст и все последующие события наших юных жизней – как ее подросткового периода, так и того, что ждет нас после двадцати лет. Посвистывание чайника снова просигналило, что в нашей жизни происходят глубокие перемены, и я бочком сползла со стула, чтобы снять его с нагревающего элемента. Я честно сообщила Ленни о результатах своих подсчетов.

– Хорошо. Но ровно через четырнадцать лет, когда нам обоим исполнится тридцать, после того, как мы получим степени и ты заявишь о себе в литературе, а я в науке.

– Договорились, – ответил он.

Он вытер глаза рукавом и потянулся к ручке, чтобы задокументировать свое внутреннее смятение, нацарапав на салфетке короткое стихотворение.

Для меня это было высшим проявлением романтизма. Что думал и чувствовал Ленни, я не знаю. Он провел выходные в библиотеке, исследуя биографии и творчество поэтов, писавших о своих детях. В понедельник он вошел в школу с сияющим взглядом и чуть ли не вприпрыжку.

Нана пришла бы в ужас, если бы узнала, к чему она меня подтолкнула своей неожиданной аналогией. В любом случае я не собираюсь ей ничего такого рассказывать. Даже семнадцать лет спустя я досадливо морщусь, описывая эти события. Я опасаюсь, что ее восьмидесятивосьмилетние глаза могут обнаружить правду о ее правнуке.

Почему-то тогда, в камере Дороти, я вспоминала Нану и ее пророческие слова, произнесенные восемью месяцами ранее. Я подошла к постели Дороти. Ее тело было изогнуто в мою сторону подобно изуродованному круассану – с комком теста посередине. Я понятия не имела, как мне ее утешить, но понимала, что, скорее всего, лишь оттолкну ее, если начну описывать, как я убивала в своей комнате нашего другого тюремщика. Вероятнее всего, ее представления о справедливости значительно отличались от моих.

Мы слышали, как внизу ходит и расшвыривает предметы Брэд. Судя по его маниакальным воплям, у него окончательно сорвало крышу. Мощный удар сотряс все три этажа. Вероятнее всего, Брэд разнес о стену стул или журнальный столик.

Это все скоро закончится. Где копы? Копы приедут. Они нас спасут. Где они, черт возьми? Они скоро должны быть здесь. Мне кажется, они должны были бы уже приехать.

Я знала, что мне хватит секунды на то, чтобы отпереть деревенский замок Дороти. Входя сюда, я успела его осмотреть: старый замок, откроется без проблем, Преимущество № 38. Но не было никакого смысла предпринимать что бы то ни было до приезда копов или, если они так и не появятся, до отъезда Брэда. К счастью, из крыла Дороти было хорошо слышно все, что происходит снаружи и внизу. Я не сомневалась, что если мы будем сидеть тихо, то сумеем выждать момент, чтобы открыть замок и выбраться. Таким образом, вместо того чтобы мерить шагами комнату и изводить себя расчетами, я должна успокоить Дороти. Мы должны прислушиваться, прислушиваться и выжидать. И если копы так и не появятся, прибегнуть к выдержке – Преимуществу № 11 – и позволить Брэду покинуть дом. А потом, потом нам придется поторопиться.

Дороти лежала, содрогаясь в конвульсиях, и я только сейчас обратила внимание на ее помятое фиолетовое платье без подкладки. Мама ни за что не позволила бы мне надеть нечто подобное – явно низкокачественный ширпотреб. Впервые за время, проведенное в заточении, я задумалась над собственным облачением. Мои черные брюки для беременных были сшиты вручную во Франции и до сих пор на удивление хорошо удерживали форму. Они даже почти не помялись. Мама купила сразу две пары таких брюк на следующий день после того, как узнала о моей беременности.

– Это испытание не значит, что мы должны вести себя нецивилизованно, Лиза. Ты будешь одеваться надлежащим образом. Хватит этого мешковатого тряпья. Внешность очень важна во многих отношениях, – заявила она, щелчком сбивая невидимую крошку со своей безукоризненной блузки и поправляя бриллиантовые запонки под своими вышитыми на манжетах инициалами. – Это не имеет никакого отношения к богатству. Я могла бы купить тебе десять дешевых платьев для беременных по цене этих двух штанов. Большинство беременных именно так и поступили бы. Но качество важнее количества. И с экономической точки зрения очень глупо подменять качество количеством. Это означает пускать деньги на ветер. – Она помахала пальцами в воздухе, как будто отгоняя от себя финансовый крах, туда, где ему было место – где она не смогла бы его увидеть. Я спрашивала себя тогда – почему мой имидж волнует ее больше, чем мое состояние. Но теперь я понимаю, что таким образом она пыталась справиться с ситуацией.

Качество моих штанов не помогало мне понять, как успокоить Дороти. В тугих швах французского хлопчатобумажного изделия никаких подсказок мне обнаружить не удалось. От рыданий у нее начались сухие позывы на рвоту, а затем она начала бормотать что-то невнятное и колотить кулаками по матрасу. Моя голова подпрыгивала от каждого ее удара. Возможно, раньше она держалась, но теперь бедняжка Дороти не выдержала напряжения и окончательно перестала себя контролировать. Подними она голову и посмотри на меня, вероятнее всего, я бы увидела, что ее глаза закатываются под веки.

Какого черта копы до сих пор не приехали? Времени прошло уже очень много. Я подумала о Нане. Я подумала о маме. Я сижу здесь, на полу, с окровавленным лицом. Что-то пошло не так. Что-то очень сильно не так. С этим необходимо что-то делать. Нам надо отсюда выбираться.

Внизу какой-то тяжелый предмет врезался в другой тяжелый предмет. Вслед за этим раздался душераздирающий вопль, что-то наподобие: «Йииии-ананнаа – мой брааат!»

Забудь о том, что кто-то нас спасет. Ни на кого не рассчитывай. Рассчитывай только на себя. Сосредоточься на Дороти. Заставь ее умолкнуть. Он должен уехать. За какими-нибудь инструментами, что ли. Он уедет, и мы должны быть наготове. Успокой Дороти.

Единственное утешение, которое я могла предложить Дороти, – это сесть, скрестив ноги, и положить ладонь на ее подушку. Вторую руку я продолжала прижимать к своему лицу в попытке остановить все еще сочащуюся кровь. Я подумала, что моя рука, лежащая так близко, позволит ей схватиться за меня как за спасательный круг, если ей удастся сосредоточиться на том, что окружает ее в реальном мире. Но этим действием я всего лишь повторила то, что когда-то сделала для моего отца Нана в тот день, когда умерла его сестра, ее дочь. Нана тоже плакала. Она была так измучена и обессилена, что смогла предложить моему отцу лишь этот крошечный молчаливый жест утешения. Он и тетя Линди были очень близки. Их разделяло всего девять месяцев. Рак был стремительным и безжалостным.

Мы с мамой утешали Нану и отца на свой собственный манер. Весь период плача мы посвятили составлению очень подробного плана месячного путешествия по всей Италии, куда мы отправились вчетвером: я, мама, папа и Нана. Я не уверена, что мы с мамой обменялись хотя бы парой слов, имеющих непосредственное отношение к смерти тети Линди. По ее примеру я решила проявить свои эмоции тем, что по большей части молчала, сосредоточившись на составлении поминутного графика посещения музеев, церквей и ресторанов. Мне не хватало тети Линди, но, оплакивая ее, я никак не поддержала бы отца. Это также не помогло бы мне изучать образцы крови Линди, которые удалось взять, улучив момент, когда медсестер не было рядом. Тетя Линди протянула мне одну из пробирок и прошептала на ухо:

– С твоим интеллектом ты когда-нибудь найдешь лекарство или будешь бороться с несправедливостью, девочка. Твой мозг необходимо использовать в полной мере. – Она с трудом сглотнула, борясь с непреодолимой сухостью во рту, и продолжала: – И плевать на этих врачей, которые пинают тебя из-за твоих эмоций. Единственная эмоция, которая имеет значение, это любовь, а я уверена, что ты просто умеешь ее обуздывать.

Может, я должна позволить себе проявить любовь вот к этой девочке на кровати? Этой несчастной молодой женщине, которая терзается чем-то, что мне постичь не дано? Ее состояние подобно моему, но она испытывает эмоции, в данный момент мне недоступные. Прижимая ладонь к покрытой катышками простыне, я ощущала тепло щеки Дороти. Я разглядывала ее костлявые руки и спрашивала себя, ела ли она вообще хоть что-нибудь за то время, что она провела в заточении. Ланч она наверняка получить не успела – я убила того, кто должен был его принести.

К этому времени солнце представляло собой невнятный белый мазок за темными тучами. День, казалось, угасал, так и не сумев начаться. Через холодную комнату Дороти протянулись тени, глядя на которые я подумала, что, должно быть, приближается ночь, хотя на самом деле время едва перевалило за полдень.

Звуки в этой части дома были совершенно иными. Снаружи кипела жизнь – откуда-то издалека доносилось мычание коров, а временами и позвякивание колокольчиков. Кроме этого, кто-то бросил камень в ее высокое треугольное окно, пробив в стекле дыру, в которую временами задувал ветерок, принося с собой запахи травы и навоза. Все это создавало непривычную нагрузку на мои органы чувств, которую лишь усиливали доносящиеся снизу грохот от падающих предметов и проклятья, изрыгаемые нашим перевозбужденным тюремщиком. Зверем, запертым в клетку собственного безумия.

Копы не приедут. Ищи другой выход.

Все же, несмотря на весь этот беспрестанный шум, Дороти, похоже, немного успокоилась после того, как я положила ладонь у ее головы. Она стиснула мои пальцы так крепко, что мне показалось, что я утес, а она сорвавшийся со скал альпинист, ногтями взрывающий борозды в граните. Но я не осмеливалась пошевелиться ни на дюйм, потому что ее дыхание замедлилось и стало глубоким и ровным – подрагивая ресницами и веками, необъяснимым образом она соскользнула в сон. Прежде чем она окончательно уснула, ее большие и влажные синие глаза встретились взглядом с моими. Наши лица разделяло менее фута. В это мгновение Дороти М. Салуччи стала мне другом, лучше которого у меня никогда не было. Я включила Любовь – специально для нее – в надежде, что подобная эмоция побудит меня создать новый план и спасти нас обеих… всех четверых.

Из всех эмоций любовь легче всего выключить, но труднее всего включить. В противовес этому легче всего включить, но труднее всего выключить такие эмоции, как ненависть, раскаяние, вину и, конечно, страх. «Влюбленность» – это совершенно другая история. Вообще-то, влюбленность не следовало бы расценивать как эмоцию. Влюбленность – это нечаянное состояние, порожденное измеряемой химической реакцией и ведущее к зависимости, которую физическое тело стремится постоянно поддерживать. До сих пор я влюблялась всего один раз – в тот день, когда в моем теле затрепетал крохотный комочек жизни. Что же это за день был такой! Он встряхнул меня чувством, замаскировавшимся под эмоцию, прокравшимся в мое сердце и спрятавшимся в его глубине. Я готова на все, что угодно, лишь бы защитить и продлить эту зависимость от Высшей Любви, ворвавшейся в мою жизнь и напрочь лишенной выключателей.

С другой стороны, Обычная Любовь – это определенно эмоция с очень тугим выключателем. Если его включить, она тоже может быть очень даже плодотворной. Таким образом, именно этим переключателем я щелкнула, глядя на спящую Дороти, прижимающуюся влажной щекой к моим уже занемевшим пальцам.

Глава 15

Спецагент Роджер Лиу

Иногда, когда я вспоминаю тот день, меня охватывает желание кого-нибудь задушить. Желательно кого-нибудь поближе. А также бросить кирпич в ближайшее окно. Как это мучительно – быть так близко, но не в состоянии помочь.

Центральная Индиана напоминает северный Нью-Йорк, только рельеф здесь более плоский. Еще более плоский, чем вы можете себе представить. Через интересующий нас город было проложено прямое – в буквальном смысле этого слова – шоссе, возмутительная четырехполосная «трасса» с миллионом светофоров. Такое количество наверняка установили, только чтобы позлить тех, кому приходится проезжать через этот город. Местные же, похоже, чувствовали себя превосходно, лениво переползая от светофора к светофору и полностью останавливаясь на желтый свет. Покрытие этой главной дороги было вылинявшего и вытертого серого цвета, указывающего на миллионы дней, проведенные под палящим солнцем, жарких дней, когда воздух вдали от больших городов наполнен одновременным жужжанием целых армий насекомых. Но в тот день, когда по этой дороге ехали мы, о невыносимой жаре оставалось только мечтать. Нет, это был холодный весенний день. И хотя несносный серый гудрон оставался все таким же вылинявшим и серым, местами на нем виднелись темные пятна от капель срывающегося из темных туч над головой дождя.

Мы тихо, как привидения, прокрались сквозь город, мимо бензозаправок и опустевших парковок семейных хозяйственных магазинчиков и дешевых лавок. Две женщины катили тележки для покупок вдоль дороги, вне поля зрения каких-либо супермаркетов. Мы тихо скользили все дальше, отдавая себе отчет в том, что мы ни в коем случае не должны встревожить кого-нибудь из преступников, возможно, также участвующих в схеме, распутыванием которой мы занимались. Впрочем, наш оранжевый «вольво» сам по себе являлся сиреной, а отсутствие глушителя громогласно объявляло округе о нашем присутствии.

Мы проехали мимо заброшенного здания с пресловутой сторожевой башней «Кентаки Фрайд Чикен». На заколоченных окнах синим спреем было написано «ЭЛЕК». Стрелка указывала вниз, на предположительно расположенный там подземный кабель. Почему надпись «ЭЛЕК» не оранжевая? – подумал я. С учетом стоящей перед нами задачи эта мысль была явно лишней.

Перекрикивая рев полуразваленного «вольво» Сэмми, начальник полиции пытался что-то сказать нам с Лолой. Я наклонился вперед, положив ладонь на край его сиденья.

– Что? – прокричал я.

Я расстегнул ремень, чтобы наклониться еще сильнее, но, даже оказавшись совсем близко, я все равно его не слышал. Рев двигателя сотрясал мои барабанные перепонки с такой силой, как будто я сидел на сцене во время концерта Led Zeppelin.

Начальник полиции отвернулся от дороги и изогнулся, чтобы видеть нас с Лолой. Я отклонился назад, но пристегиваться не стал. Я посмотрел на Лолу, которая лишь сильнее впилась в свои бедра. Мне показалось, что даже кончики ее пальцев посинели.

– Вы уже давно занимаетесь этим делом, агенты? – спросил шеф.

– Э-э, шеф… – произнесла Лола, показывая на дорогу.

Я тоже посмотрел, куда она показывает, потому что я не следил за дорогой.

Я точно не могу сказать, закричал ли я при виде несущегося на нас грузовика. Может, это Лола крикнула что-то о его шокирующе высокой скорости. Я помню, что шеф полиции посмотрел вперед и стремительно повернул руль в попытке уйти от столкновения. Я также помню странные стоп-кадры того, что происходило вслед за этим. Например, я выбросил руку в сторону, чтобы обхватить все еще пристегнутую Лолу. Ее рука сделала то же самое для меня. Заместитель начальника полиции вцепился в свою фуражку, как будто испугавшись налетающего на переднее сиденье урагана. Я также помню, что у меня возник вопрос – почему заместитель не крикнул о том, что на нас мчится потерявший управление грузовик. Но в следующем стоп-кадре я увидел, что он поднимает голову от развернутой у него на коленях карты.

Некоторые люди утверждают, что столкновение проживается в замедленном движении и что звуки рассыпаются, воспринимаясь в виде отдельных нот и напоминая медленно растягиваемые меха аккордеона. Что касается меня, то мои уши пронзила ужасающая боль от сверхзвукового хлопка, который раздался, как только двигатель «вольво» Сэмми врезался в фонарный столб, охранявший подъезд к торговому комплексу. Моя голова ударилась о крышу автомобиля, и меня накрыл мрак. Следующее, что я помню, это Лола, которая ухватила меня подмышки и героически вытаскивает из искореженной машины. Настоящий сюжет для Голливуда, потому что, едва мои пятки коснулись дороги, машину бедняги Сэмми окончательно смял рухнувший на нее столб.

Мы лежали, тяжело дыша, сжимая обеими руками окровавленные головы. Я говорю о себе и Лоле. Начальник полиции и его заместитель, также спасенные Лолой, оставались без сознания. Опираясь на дрожащие руки, я с трудом сел и оглядел поле боя. Начальник полиции лежал на спине у водительской двери. Его плечи были изуродованы и совершенно очевидно вывихнуты, о чем говорило неестественное положение его рук. Его заместитель тоже лежал на дороге, только со стороны пассажирской двери. Его лоб, закрытый глаз, щека и подбородок были рассечены, и кровь из раны заливала все лицо. У него будет жуткий шрам, – подумал я. Фуражка, которую он теребил, лежала в пяти футах от его левой лодыжки, вывернутой в обратную сторону. Жужжание и шорох из рации начальника полиции сообщили мне о том, что любитель пончиков диспетчер Сэмми удалился Бог Знает Куда. Мы были одни.

С учетом того, что начальник полиции и его заместитель были тяжело ранены, их диспетчер был недоступен, а следовательно, совершенно бесполезен, остаток живой силы их полицейского участка уехал на похороны в городок, расположенный в двух с половиной часах езды, а подкрепление, которое я вызвал сразу после того, как мы покинули участок, и которому я сообщил адрес школы «Эпплтри», также могло прибыть лишь через два часа, а то и через три, мне оставался лишь один телефонный звонок.

– Лола, мой телефон, где мой телефон? – спросил я, садясь ровнее.

Последние слова я произнес с закрытыми глазами. Кровь, прилившая к голове, застучала в висках, вынуждая меня замолчать.

– Лола, мой телефон, мой телефон, дай мой телефон.

Я приоткрыл глаза и сощурился, наблюдая за тем, как она ползет к авто. Когда она забралась в разбитую машину, дверцы которой были открыты благодаря ранее приложенным ею усилиям, я подумал, что она появится оттуда, держа мой телефон за антенну, как охотничья собака, несущая хозяину убитую им утку.

Боковым зрением я видел лежащих на земле полицейских. Внутри машины что-то застучало, привлекая к ней мое пристальное внимание. Из-под дымящегося капота показались языки пламени. Это горел двигатель. Тревожные оранжевые языки вытягивались вверх и опадали, вытягивались и опадали. Пылающие пальцы как будто ощупывали израненную кожу автомобиля. Из-под багажника выполз ручеек бензина, постепенно подбираясь все ближе к моей стопе.

– Лола, выходи из машины, скорее! Пожар!

Наверное, она меня не услышала, потому что, вероятно, на самом деле я не кричал. Мне казалось, я нахожусь в одном из снов, когда ты пытаешься кричать во все горло, но неспособен выдавить из себя ни звука.

Я предпринял еще одну попытку:

– Лола! Пожар!

Я, шатаясь, поднялся на подкашивающихся ногах, и в ту же секунду она выскочила из машины, выпрямилась, швырнула мне телефон и бросилась к начальнику полиции и его заместителю, которые были по-прежнему без сознания и лежали слишком близко к двигателю.

Я даже не попытался поймать телефон. Он упал на землю, а я тоже заковылял к шефу полиции и его заместителю. Разделив обязанности с Лолой, я потащил заместителя в направлении, противоположном тому, в котором Лола уже волокла начальника. Я едва успел вытащить его из-под ливня пылающей краски, обрушившегося сверху, когда машина взорвалась.

Покончив с этим, я опустился на землю, завороженно глядя на ревущий ад прямо у меня перед глазами. Безумно беснующийся огонь, казалось, пытался вырваться наружу, как будто его долгие века держали взаперти под капотом «вольво» Сэмми.

Огонь меня всегда гипнотизирует, с тех самых пор, когда отец поджег наш амбар. Мне тогда было всего пять лет. Я отлично помню тот день. Прошла всего неделя после того, как мы купили цыплят. Мама с маленьким братом уехала за покупками, и отец попросил меня сбегать в дом и принести нам обоим по бутылочке холодной пепси. Как бы быстро я ни бежал, сколько бы времени ни понадобилось мне в мои пять лет, чтобы добежать до кухни, распахнуть холодильник, схватить две бутылки и снова выбежать наружу, этого времени оказалось достаточно, чтобы порыв ветра с Больших Озер подхватил сухую траву, которую мой отец сгреб граблями в кучу и поджег, и бросил ее на сухие дощатые стены амбара. Я стоял, беспомощно сжимая горлышки бутылок пепси, как будто пытаясь задушить двух гусей. Стена злобного огня взбегала снизу вверх, взлетая к небу, и, казалось, была абсолютно уверена в правильности избранного направления, не распыляясь на метание по сторонам.

– Зайди в дом, – наверное, закричал мой отец, отчаянно размахивая руками. – Зайди в дом, – наверное, громко повторил он, но я не слышал ничего, кроме шипения красно-оранжевых языков, приковавших меня к месту и вынудивших смотреть на себя. Много лет спустя посреди Индианы я делал то же самое, немигающим взглядом наблюдая за тем, как горит «вольво». Надо мной возникла какая-то тень. Одна из женщин с тележками для покупок – мы обогнали их лишь несколько секунд назад – пыталась прикрыть меня от капель срывающегося дождя.

– Вы ранены? Вы меня слышите? – прошептала она.

Я не слышал ее слов.

– Мой телефон, – произнес я, показывая туда, где он лежал – в десяти футах в стороне от меня.

– Кто?

– Мой телефон. Мой телефон. Прошу вас, подайте мне мой телефон.

Женщина, которой было уже далеко за пятьдесят, с крашеными белокурыми волосами, пережженными перманентом, была одета в домашний халат и тапочки. Она прошаркала ногами в грязных тапочках туда, куда я показывал, наклонилась, как старушка, и пришаркала обратно. Она протянула мне телефон, не сводя изумленного взгляда с пылающей машины.

Из придорожного супермаркета донесся крик, но только как масса накатывающегося звука, который я тут же отключил – либо потому, что мои барабанные перепонки угрожали лопнуть, либо потому, что я должен был сосредоточиться на том звонке, который мне предстояло сделать. Лола сидела, задыхаясь, сжимая пальцами запястье шефа полиции и глядя на свои часы «Санио». По шевелению ее приплюснутого носа и широких ноздрей я понял, что ее беспокоят паузы между ударами сердца.

Я абсолютно уверен, что, совершая этот звонок, я преднамеренно нарушал все законы своей службы. Я абсолютно уверен, что совершал ошибку. Но в тот момент я чувствовал, что у меня нет выбора.

– Бойд, – произнес я, когда он ответил. – Мне все-таки понадобится твоя помощь.

Глава 16

День тридцать третий. Продолжение. Иди

Я знаю, это кажется бесполезным,

Я знаю, что это всегда напрасно.

Джорджия, раз уж все возможно,

Мы все равно будем идти, идти…

Инносенс Мишн. Иди

Дороти… Я сохранила воспоминание о ней, как старый драгоценный полароидный снимок, который всегда ношу в своей сумочке. Фото выцвело от времени, но по-прежнему служит источником сжимающей сердце ностальгии. Я вижу, как Дороти спит. Этим сладким сном она обязана отчасти шоку, отчасти болезни. Ее белокурые локоны поднимаются и опадают с каждым вдохом, с каждым выдохом. Я хотела дышать в такт с ней, чтобы быть такой же спящей красавицей, как и она. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь был рядом, защищая меня от волков и от драконов. Но нет, только прелестная Дороти, моя новая подруга, моя единственная подруга, самая близкая подруга – только она была достойна подобной заботы. Только Дороти заслуживала отдых перед бурей. А я, я была всего лишь оружием.

Как могла она спать? Я понимаю, я действительно это понимаю. Как только я положила свою ладонь на ее подушку, она, вероятнее всего, уступила, сдалась, измученная долгой битвой с бессонницей и лихорадкой. Я должна была ее спасти. Она доверила свою судьбу мне. И мне предстояла работа. И хотя я включила Любовь к Дороти, все остальные переключатели были выключены. Даже досада. Я смирилась с тем, что полиция не приедет, и больше на нее не надеялась. Поэтому я выбросила из головы любые мысли о ней.

Стоны Какашки-Брэда-С-Дыркой-В-Лице послышались снаружи, смещаясь в направлении моего крыла, а также кухни, а также его мертвого обгоревшего брата. Я предположила, что он не заставит себя долго ждать и вскоре вернется к нам. Я также предположила, что на трупе брата он заберет какой-нибудь инструмент или прибор или просто что-нибудь себе на безумную память, после чего войдет в кухню. Там он быстро поймет, что я куда-то звонила, потому что конверт с адресом я оставила под болтающейся трубкой. И, конечно же, он догадается, что это был звонок в полицию. Я считала близнецов очень недалекими людьми, но в настоящий момент имела дело с более сообразительным из них, и недооценивать его не собиралась. У нас со спящей Дороти было от силы четыре минуты на то, чтобы покинуть дом и дойти до фургона.

Я забрала и положила в заплечный колчан Преимущество № 40 – вязальные спицы Дороти – и толкнула их хозяйку, чтобы та просыпалась. Я выдернула из ее волос Преимущество № 41 – невидимку – и подошла к запертой двери. Всего двумя месяцами раньше я крошечной иглой зашивала обритую лапу Джексон Браун, которую она распорола о зазубренный край крыши, охотясь на воркующих там голубей. Так что, поскольку внутри я была хирургом, отпереть примитивный замок на двери камеры Дороти было проще простого. Не сложнее, чем вскрыть тупым концом вилки банку булочек Пиллсбери. Хлоп.

Дверь была открыта. Оставалось только разбудить Дороти. Я вернулась к кровати и наклонилась к ее приподнимающейся голове. Я крепко прижала ладонь, покрытую кровью из своего глаза, к ее сухим потрескавшимся губам и пристально посмотрела в ее теперь испуганные глаза.

– Дороти, не смей открывать рот. Даже не думай о том, чтобы его открыть, если ты хочешь жить. А теперь иди за мной. Поняла?

Колчан за спиной приподнялся вместе с плечом, зазвенев вязальными спицами и ключами.

Дороти кивнула в знак того, что она все поняла.

Я медленно опустила руку, и она отерла мою кровь с губ.

Теперь мы кровные сестры? Это скрепило нашу дружбу?

Прекрати.

Отгони эти нелепые мысли. Иди к фургону.

Честное слово, со стороны можно было подумать, что я ее похитила. Мне пришлось подталкивать ее в спину, держа средний и указательный пальцы на ее позвоночнике, как дуло пистолета. Ее ноги – как тощая, так и распухшая – подкашивались от усталости, и она то и дело оборачивалась, вопросительно глядя на меня тоскливыми щенячьими глазами.

– Отвернись и иди вперед, – повторяла я. – Молчи.

Шаг за шагом мы преодолели порог. Она остановилась, не решаясь начать спуск по лестнице. «Ты уверена? Ты уверена?» – было написано на ее лице. Я сильнее подтолкнула ее своими сложенными пистолетом пальцами. Ее спина была твердой и узловатой, а не мягкой, как следовало бы быть на позднем сроке беременности.

Снаружи было сыро, нам в нос ударил затхлый воздух с запахом плесени, гораздо более резкий, чем в солнечные дни. Этот запах сработал, как нюхательная соль, заставив Дороти встрепенуться. Она вздрогнула и замерла. Я снова ее подтолкнула.

Я не злилась на Дороти. Я вообще почти ничего не чувствовала. Мне просто было необходимо, чтобы она сосредоточилась и ускорила шаг. Сама по себе Дороти совершенно определенно преимуществом не являлась. Но она мгновенно стала моей подругой, а теперь еще и моей подопечной, и между нами установилась молчаливая связь, которую никто не смог бы понять, даже я сама. Так что, хотя я и покрикивала на нее, я все же пару раз похлопала ее по спине и сказала:

– Ну же, давай, будь сильной. У тебя получится.

Так мама сказала папе в тот день, когда он должен был бросить первую лопату земли на гроб тети Линди.

Мы уже были на полпути вниз и приближались к верхней ступеньке последнего лестничного марша. Я схватила Дороти за грязные волосы, чтобы заставить ее остановиться. Опасаясь столкнуться с Брэдом, я напрягла слух. Поверхностное дыхание Дороти шуршащим белым шумом заполнило окружающее пространство. Она дышала, как страдающая воспалением легких старушка. Каждый хриплый вдох давался ей с трудом и клокотал слизью, заполняющей ее грудную клетку. Я сжала ее запястье и ощутила, что ее сердце колотится слишком часто. Я коснулась окровавленной рукой ее лба, и температура чуть не обожгла мне ладонь. Она снова встретилась со мной взглядом, и в этот момент укрепления нашей связи я ответила на ее непроизнесенные вслух слова:

– Я знаю.

Я подсчитала, что в нашем распоряжении около полутора минут, необходимых на то, чтобы спуститься на первый этаж, выйти из здания, пересечь небольшую парковку и войти в лес, прежде чем из двери моего крыла покажется Брэд. Я представляла себе мир снаружи и тропинку, ведущую к фургону, с первого дня в этом жутком месте, несмотря на то, что пришла сюда с завязанными глазами и пакетом на голове. Я сосчитала шаги, запомнила характер земли под ногами, обратила внимание на воздух и запахи и с тех пор беспрестанно проигрывала все это в голове, создавая и закрепляя картинку местности, ее топографических и температурных характеристик. Я мысленно создала маршрут и сотню тысяч раз проделала путь от фургона до здания и обратно. И знаете, что я вам скажу? Не считая того, что белое здание оказалось белой школой, а не белой фермой, я в точности угадала все до единой подробности. Лишнее доказательство того, на что способны ваши чувства, память, предварительная подготовка и уверенность в собственных силах, если вам удастся освободиться от бесполезных опасений и страха. Слушайте. Нюхайте. Пробуйте на вкус. Смотрите. Живите. Оценивайте. В режиме реального времени.

Большинство людей воспринимают лишь один процент цветов в огромной цветовой гамме оттенков. Те единицы, которые способны увидеть больше одного процента, как правило, бывают разочарованы тем, как ограниченно видят действительность остальные. Некоторые также утверждают, что во сне побывали на небесах. Эти немногие счастливчики наделены гиперчувствительностью.

Недавняя статья в «Сайнтифик Американ» напомнила мне о том, как обострилось мое восприятие, когда я оказалась в тюрьме «Эпплтри» – своей Яблоневой тюрьме. Подводя итог исследования по кроссмодальной нейропластичности глухих и слепых людей, опубликованного в «Джорнал оф Нейросайенс», статья утверждает: «Это исследование… служит напоминанием о том, что наш мозг обладает некими скрытыми сверхвозможностями». Если вы не знакомы с кроссмодальной нейропластичностью, я вам коротко поясню, что это способность мозга проводить реструктуризацию тех участков, в которых человек лишен возможности воспринимать окружающий мир. К примеру, «глухие подвергаются чувственной стимуляции, делающей их восприимчивыми к информации, недоступной слышащим людям». Мне очень понравился вступительный параграф статьи из «Джорнал», в котором очень лаконично и, как мне показалось, точно говорилось: «Опыт оказывает влияние на развитие мозга на протяжении всей жизни, но все мозговые системы отличаются друг от друга по степени своей нейропластичности».

Таким образом, я, оказавшись глухой, слепой и лишенной иных возможностей восприятия, заменила их совершенно отличными от привычных всем измерениями чувств и создала модели реальности, до мельчайших деталей совпавшие с миром за стенами моей тюрьмы. Возможно, эмоции – еще один способ восприятия, и их отсутствие способствует обострению слуха, осязания, обоняния, зрения и воображения.

Возможно.

Кто знает.

Не уловив шороха его шагов, мы спустились к подножию лестницы, а затем осторожно вышли наружу. Взглянув налево и направо, я нигде не увидела Брэда и подтолкнула Дороти, и мы начали наискосок пересекать асфальтированную парковку, направляясь к началу тропинки, ведущей к фургону. Мы шли так близко друг к другу, что наши тела практически сливались воедино. Мы представляли собой две горы, соединенные животами, и когда мы подошли к началу тропы, я с благоговейным ужасом покосилась на отбрасываемую нами тень.

Может, мы одна и та же девочка? Или в шестнадцать лет мы все одинаковы? Мы готовы к жизни, но в то же время еще совсем юные. Я должна спасти нас обеих. Нет, всех четверых.

Извлекая из колчана ключи, я наклонилась к уху Дороти. От ее тела шел такой жар, что мне показалось, еще немного, и она загорится. Мое лицо раскраснелось. Я не замечала брызг дождя, пока они не начали охлаждать мою разгоряченную кожу.

– Дороти, иди прямо. Одну минуту. Если сможешь бежать, будет быстрее. Поверь мне, я знаю, что там темно и страшно, но эта тропинка выведет тебя к большому полю с коровами и большой ивой. Под этой ивой стоит фургон. Мы на нем уедем отсюда. У меня есть ключи. Пошли.

Дороти кивнула головой – медленно, как будто опасаясь, что ее стошнит, и сделала один шаг к лесу. Я последовала за ней, приклеившись к ее телу. Наши шаги были синхронизированы, и мы шли так близко друг к другу, как будто наши ноги были связаны, и топот наших сдвоенных шагов несколько заглушил стук двери, захлопнувшейся у нас за спиной.

– О черт, нет! Эй, вы, сейчас же остановитесь! – взвизгнул он, и по его голосу я поняла, что этот мерзавец находится на грани безумия.

Я сунула связку ключей в ладонь Дороти.

– Иди! И сделай то, что я тебе сказала. Одна минута. Беги! Не стой на месте, иди вперед, не останавливайся. На ключе от фургона написано «Шеви». Давай, давай.

Это было последним, что я когда-либо сказала Дороти М. Салуччи.

Я бросилась бежать к Брэду, сжимая в одной руке вязальную спицу, а в другой – стрелу из стойки кровати.

Глава 17

Спецагент Роджер Лиу

– Черт. Побери. Лола. Проклятьеичертбыеговсепобрал! – произнес я, захлопнув чехол своего гигантского мобильного телефона и морщась от беспрерывного звона в ушах.

Бойд ответил на мой звонок и, кажется, согласился взять оружие и отправиться к заброшенной школе, но я его не услышал. Минут через пять он мне перезвонил, и я узнал об этом только потому, что поставил телефон на вибрацию. Все его слова слились в сплошной гул, и, видимо, это отразилось на моем лице, потому что Лола проползла мимо пылающей машины, схватила телефон, хотя я не сказал ей ни слова, и начала слушать то, что говорил Бойд. Затем она передала мне информацию, полученную от Бойда, – в очередной раз она оказалась такой шокирующей, что в это было почти невозможно поверить, – нацарапав несколько предложений в блокноте, который она всегда носила в квадратном кармане своих мужских брюк.

Вот что гласила эта записка:

Б нашел ДСалуч возле своего фургона.?? В лесу?? Лизы нет. Б сказал: «Другой девушки нигде не видно. Тут вообще больше никого нет». Б позвонил с телефона на кухне. Б сказал: «Тут что-то жутко воняет. Запах идет сверху. Так пахнет смерть».

К этой довольно приличной, достойной включения в отчет записке она присовокупила свои мысли, написав их на отдельной странице и медленно произнося слова вслух так, чтобы я смог прочитать их по ее губам.

– Откуда, черт возьми, Бойд знает, что такое вонь? От него самого разит куриным дерьмом так, что можно потерять сознание.

Бюро требовало включать в официальный отчет все наши замечания и наблюдения, в особенности те, которые мы записывали. Но вы попробуйте помешать Лоле высказывать свое мнение по каждому поводу. Я порвал вторую записку, надеясь на то, что она прекратит излагать свои мысли в письменном виде.

– С учетом всех горящих машин и людей, которых мне пришлось спасать, в число которых входит и твоя тупая задница, Лиу, не вздумай читать мне нотации! Я имею право на собственное мнение обо всем этом! – прошипела она, когда я швырнул обрывки ее записки на скользкую от дождя землю.

Я понял, что она сказала, в основном потому, что сумел прочитать по губам. С каждой секундой звон у меня в ушах все усиливался и уже достиг просто ужасающего уровня громкости. Я оглох и почти обезумел от попыток расслышать хоть что-либо. Я отчаянно боролся с глухотой, но мне казалось, что я все еще сплю и во сне бегу – изо всех сил, заставляя свои ноги двигаться все быстрее и все мощнее отталкиваться от земли. Моя грудная клетка ходила ходуном, я рвался вперед, но двигался со скоростью одного дюйма в час. Звон, звон, звон. Он заглушал все остальное, полностью заслоняя от меня окружающее. Скрючив пальцы, я закрывал ладонями уши, всматривался в падающее небо в поисках хоть какого-нибудь цвета, но видел лишь мутно-серые спутанные портьеры и черные тени, которые тоже падали на нас, подобно привидениям. Тучи свернулись в тугой клубок и, несмотря на свой зловеще-темный цвет, роняли лишь отдельные капли дождя. Казалось, они тоже стремятся пытать нас всех на этой парковке у придорожного супермаркета. А огню и вовсе не было до них никакого дела. Никакое количество жидкости не смогло бы унять его ярость. «Вольво» Сэмми, лишившись всей своей краски, превратился в искореженную коробку обгорелой стали. Лишь грязно-оранжевые пятна виднелись на участках, не тронутых пожаром.

Одна из этих отвратительно жирных дождевых капель плюхнулась мне на переносицу, скатилась по откосу на впадину левой щеки и зависла над верхней губой. Кожа под этой ползущей каплей невыносимо зачесалась, вызвав неописуемое раздражение. Я начал изо всех сил тереть лицо рукавом своего серого успевшего промокнуть пиджака. Когда я сосредоточился на этом другом ощущении, звон как будто слегка притих.

Прочитав презрительное мнение Лолы относительно отчета Бойда о запахе смерти, я скептически посмотрел на нее, одновременно зажимая уши ладонями, как будто это могло спасти меня от звона. Она попятилась.

К месту нашей с Лолой аварии уже примчались карета «скорой помощи» и пожарные. «Скорая» развернулась, практически встав на два колеса и визжа тормозами. К этому времени мы с Лолой стояли над начальником полиции и его заместителем, взяв их под охрану. Лола выкрикивала распоряжения, свирепо брызгая слюной, благодаря чему зеваки, образовавшие полукруг у нас за спиной, держались на почтительном расстоянии, опасаясь подходить ближе. Пока она охраняла границы, я обшаривал взглядом толпу, высматривая кого-нибудь, кто мог приехать сюда на внедорожнике.

Одна женщина в стеганой куртке выделялась в толпе ростом и широкими плечами. У нее были длинные густые волосы девушки, выросшей на ферме, а под курткой на ней была застегнутая до горла фланелевая рубашка поверх выбеленных хлоркой джинсов. Носки ее ботинок на толстой резиновой подошве были выпачканы жидкой грязью. На вид я бы дал ей лет сорок пять. Не считая физических данных викинга, она была довольно привлекательна.

– Мэм, – крикнул я, кивая ей.

– Я? – беззвучно для меня шевельнула губами она.

К этому моменту к глухому гулу у меня в ушах добавился шум урагана.

– У вас есть грузовик? – заорал я.

– «Форд Ф-150», – ответила она.

Я подошел ближе и направил свое ухо прямо на ее шевелящиеся губы. Она показала на сверкающий черный «Форд Ф-150», который действительно стоял у нее за спиной. Медленные дождевые капли прочертили полосы на запотевших окнах автомобиля.

– Полноприводной?

– Конечно, – сказали ее губы, и женщина, не удержавшись, возмущенно фыркнула.

Мужчина с бакенбардами, который стоял рядом с ней, скрестил руки на груди и кивнул в мою сторону. Одновременно он скривился и поинтересовался у спутницы:

– Он, наверное, шутит?

– Мэм, нам понадобится ваш автомобиль, – вмешалась Лола, заметив мои мучения и угадав мои намерения.

Я подошел еще ближе и отвел женщину-викинга в сторону, туда, где нас никто не мог услышать.

– Вы не могли бы подсказать нам, как проехать к старой заброшенной школе?

Она снова фыркнула, на этот раз смягчив это изумленной улыбкой.

– Ух ты! Ну, надо же! – произнесла женщина – как мне позже рассказала Лола. – Я двадцать лет проработала в этой школе до самого ее закрытия. И мне тоже было интересно, какого черта там сейчас происходит. Конечно, я расскажу вам, как туда проехать.

Я поднял плечи и втянул в них голову, пытаясь унять визг ветра в моих бедных ушах. Лола взяла дальнейшее на себя, хотя, судя по тому, как она подергивала носом, ей тоже было не по себе. Думаю, вонь горящего металла и кожи были чрезмерным испытанием для ее обостренного обоняния.

Глава 18

День тридцать третий. Продолжение

– Остынь и брось эту бяку, – на свой странный манер произнес Брэд.

Затем без малейшей неловкости, но очень медленно он поднял девятимиллиметровый пистолет и прицелился мне в лицо.

Я остановилась посреди подъездной дорожки, продолжая сжимать в руках стрелу и спицу. Так мы и стояли, являя собой странную картину – я, беременная и задыхающаяся, с оружием МакГайвера[13] наготове, и он – одетый в окровавленный пиджак и целящийся в меня из пистолета. Хотя наша версия противостояния была далека от настоящего вестерна, в ретроспективе я всегда рисовала себе эту сцену на фоне шаров перекатиполя, уносимых ветром в неизвестную даль.

Где эти чертовы копы?

Но вокруг царила тишина. Никто не пришел нам с Дороти на помощь.

Но мы продолжали стоять, замерев на месте.

Откуда-то со стороны фургона раздалась какофония воплей, чего я совершенно точно не ожидала, полагая, что услышу лишь гул двигателя фургона. Многоголосье состояло из высокого визга Дороти, а затем более отчетливого хора мужских голосов. Я допустила оплошность, обернувшись на этот шум за соснами.

– Бойд! Бойд! Лови ее, она падает! – кричал один из мужчин.

Должно быть, это копы.

Это мгновение моей уязвимости Бойд использовал для того, чтобы сократить расстояние между нами. Схватив меня сбоку, он вынудил меня выронить мои преимущества и захватом вокруг горла потащил назад. Пятки моих кроссовок прочертили две тонкие линии на покрытой пылью дорожке.

Что за манера у этих братьев вечно тащить меня спиной вперед?

Брэд, задержав дыхание, подволок меня к своему двухдверному «Фольксвагену-жук». Это была старая модель жемчужно-белого цвета. Приставив пистолет к виску, он втолкнул меня внутрь. Продолжая целиться мне в голову, он попятился назад, а затем боком, как краб, обошел капот «жука». Дождь забрызгал лобовое стекло мутными пятнами, превратив Брэда в акварельное изображение себя самого.

Я раздумывала над тем, чтобы открыть дверцу и выкатиться наружу, как только наша скорость достигнет двадцати пяти миль в час. Я бы сделала ставку на знание физики и на то, что скорость в совокупности с движением вниз благополучно смягчат мое падение. Но у меня в животе находился восьмимесячный малыш, и я поклялась, что ни один волосок на его покрытой пушком голове не пострадает. Честно говоря, мой бросок в сторону Брэда, совершенный несколькими минутами ранее, был лишь уловкой, призванной отвлечь внимание Брэда от Дороти. Я собиралась свернуть налево и побежать вдоль здания в надежде, что здесь скоро появятся копы. Но Брэд, проворный, как пантера, Брэд поймал меня на этом блефе, выхватив пистолет, который, как я подозреваю, он взял с тела брата наверху.

Я должна была забрать этот пистолет.

Мы поехали по грунтовой дороге, ведущей в лес, в направлении карьера, вдоль извивающейся узкой тропы, по которой всего несколько дней назад вел меня мой похититель.

Безучастное небо роняло дождь, но кроны деревьев защищали машину от большинства капель. Я смотрела прямо вперед, считая деревья, которые мы проезжали, – дубы, сосны, прелестную березу и пару побегов неизвестной породы. Хотя в лесу и было темно от нависших туч, он как будто расцветал распускающимися молодыми листьями салатного и изумрудного цвета. Если бы в этот день тут хозяйничало солнце, я уверена, что своими касаниями оно бы подчеркнуло яркие оттенки зеленого и заставило бы тени заплясать в пестром калейдоскопе леса, отчего он преобразился бы, превратившись в поистине волшебное место. Разумеется, для тех, кто способен такое видеть.

Я распинаюсь тут о красоте холодного леса, хотя на самом деле речь идет о поистине жуткой поездке. Но если честно, я и в самом деле размышляла о том, как я смогла бы запечатлеть эту сцену на картине и как я смягчила бы игру теней серым и темно-зеленым, оттенив их салатными и солнечно-желтыми красками. Так что если цель этого рассказа заключается в передаче мыслей человека без эмоций, попавшего в подобную ситуацию, я лишь излагаю ментальные и физические факты, не более.

Стук шин по руслу пересохшего ручья заставил меня повернуть голову и посмотреть на Брэда. Его ноздри раздувались, глаза блестели от слез, а кровь из дырки в лице капала на бархатный пиджак. Почувствовав мой взгляд, он оскалился.

– Сука. Я заберу этого ребенка сегодня, – произнес он.

Я посмотрела вперед, сосредоточившись на черных отметинах на стволе белой березы и на том, как они дополняют взорвавшиеся почки с желто-зелеными листьями. Это дерево напомнило мне одну из берез в роще позади моего дома, в той самой, где я когда-то спрятала Джексон Браун. Такое воспоминание в этот момент придало мне решимости ожесточиться еще сильнее, собрать еще больше сил. Я нажала на все рычаги в мозгу с такой силой, что убила любые намеки на страх. Да, долгие тренировки в камере подготовили меня и к этому – к этой грустной, но неизбежной реальности. Возможно, я и просчиталась с поездками Брэда, но я не забыла подготовиться к самому худшему.

Береза позволила мне окончательно взять себя в руки и войти в режим воина. Я даже выпрямилась на сиденье, как будто прислонившись к твердому стволу дерева.

Брэд, судя по всему, рассчитывал, что я буду молить о пощаде. Не дождавшись этого, он вдавил в пол педаль тормоза, и я сложилась вперед, едва успев упереться руками в торпеду и тем самым спасти голову от удара. К счастью, я была пристегнута. Не считая оставшейся за спиной грунтовой дороги, нас со всех сторон окружал лес. Впереди дорога продолжалась еще футов пятьдесят, а затем резко обрывалась, упершись в груду поваленных деревьев. Продолжить движение можно было, только отправившись обратно. Конец пути.

– Ронни говорил мне, что ты холодная сука. Он называл тебя чокнутой сукой. Чокнутой долбаной сукой. О, я заберу твоего ребенка. А ты поплатишься за то, что ты сделала. Никто не знает, где ты сейчас находишься. И никто не увидит, как я отсюда удалюсь, сучка-пантерка. Мой выход останется незамеченным.

Какое красноречие. Ты, случайно, не Уолта Уитмана цитируешь?

Какой выход? Отсюда нет выхода. Ты просто по уши в дерьме. Ты сам себя загнал в ловушку. Ты не знаешь, что делать дальше. Я вижу, как бегают твои глаза. Ты нервничаешь. Идиот. Ты настолько туп. Туп, как и твой братец. Не сумел продумать даже план побега на случай такой необходимости. Как глупо. Подросток и тот справился бы лучше.

– Я знаю, о чем ты думаешь, пантера-сука. Ты думаешь, что для того, чтобы вырезать из тебя этого ребенка, мне нужен врач. Ха-ха-ха, – закудахтал он и своим особенным фирменным низким голосом добавил: – Как, по-твоему, кто вырезал этих детишек до того, как он появился? А? Это делал я, сука! Я! И мой брат. Все необходимые инструменты лежат в багажнике. Я заберу твоего ребенка, брошу тебя в карьер и уйду отсюда пешком, никем не замеченный.

Так, вот сейчас он, возможно, говорит правду. Возможно, именно в этом заключается его план.

Я поджала губы, невольно продемонстрировав, что его стратегия произвела на меня впечатление. «Один-ноль в твою пользу», – едва не вырвалось у меня. Вместо этого я решила повысить ставки в нашей партии в Безумный Покер.

– Знаешь что, Брэд, это отличный план и все такое. Но мне кажется, что на сегодня ты сыт по горло кровью, – заявила я и лукаво улыбнулась, а затем медленно подмигнула ему. – Я хочу сказать, что дырка у тебя в лице выглядит все ужаснее. Скоро на твоем хорошеньком личике будет красоваться чудовищный шрам, мой дорогой.

И тут я послала ему воздушный поцелуй.

Тут я должна кое в чем сознаться. Это действительно так. Я не хочу, чтобы у вас сложилось превратное впечатление. Я не хочу, чтобы из-за того, что я сказала, вы считали меня смелой. Вообще-то, мне очень нравится быть плохой. Это факт, понятно? И я это признаю. Откровенно говоря, во мне действительно есть что-то злое, что-то, что мне не удается отключить полностью, какое-то удовольствие, которое я получаю, заставляя других ерзать на стуле в моем присутствии. Пожалуйста, не рассказывайте этого врачам, которые пока что согласились не клеймить меня как социопата.

Наверное, я его шокировала. Собственно, именно этого я и добивалась. Он застыл, уставившись на меня немигающим взглядом. Вода перестала пузыриться у него в глазах, но предыдущие слезы продолжали скатываться по щеке. Смешиваясь с кровью, они образовывали розоватую размазню, скапливавшуюся в щетине у него на подбородке.

Дорогой Брэд, ты выглядишь просто ужасно. Хи-хи-хи.

Он продолжал смотреть. Отдельные дождевые капли время от времени падали на крышу машины, но рокот работающего двигателя почти заглушал их тихий стук. В остальном царила тишина. Даже застывший Брэд не издавал ни звука. Стук. Вррр. Тишина. Вррр. Тишина. Стук.

Вы его видите? Этого странного мужчину с окровавленным лицом, от потрясения выпучившего на меня глаза. Он явно не в себе, и даже семнадцать лет спустя он пробуждает меня от глубокого сна. Я резко сажусь в постели, и мой мир до сих пор омрачен его присутствием. Когда мы остановились, я обратила внимание на время на аналоговом циферблате машины: 1:14. В 1:34 Брэд все еще на меня смотрел.

Мне оставалось только отвечать ему тем же.

Я пыталась испугать его своим взглядом, но я уверена, что, набреди кто-нибудь на нас посреди леса и не будь лицо Брэда продырявлено заостренным куском древесины, нас могли бы принять за влюбленную парочку. Наши зрачки были расширены, и, судя по нашим обращенным друг на друга взглядам, мы, образно выражаясь, сжимали в зубах по розе.

Говорят, что глядеть в глаза дикому зверю означает проявлять к нему агрессию и провоцировать нападение. Но тот, кто поступает подобным образом с коброй, ее приручает, чему я сама была свидетелем всего за неделю до того, как меня похитили. В ту ночь, когда мама узнала о моей беременности, а значит, накануне того, как она отвезла меня на осмотр к врачу, я спряталась у нее в кабинете, наблюдая за тем, как она смотрит видео со своей юридической фирмы. Она понятия не имела ни о том, что я нахожусь в комнате, ни о том, что я беременна. Это был вечер моего жестокого откровения.

Мы с мамой и отцом только что закончили праздничный ужин из свиных отбивных под яблочным соусом в честь маминого возвращения домой после четырехмесячного процесса в Нью-Йорке. Который она, разумеется, выиграла. За нашим кухонным столом на четверых было трудно сказать, кто сидит во главе стола. Как бы то ни было, я выбрала наименее освещенный уголок, спрятав свои объемы в просторном флотском спортивном джемпере отца, который четырьмя месяцами ранее, до того, как у меня начал расти живот, был на меня просто гигантским. Поскольку у меня больше не было ни единого шанса скрывать свое состояние только мешковатой одеждой, я завернулась в стеганое розово-зеленое одеяло, шмыгая носом, покашливая и утверждая, что у меня ломит мышцы.

После ужина я вернулась к себе в комнату, окончила какие-то замысловатые вычисления и осмотрела свои округлившиеся формы в зеркале. Сняв отцовский свитер, я на цыпочках спустилась по лестнице и бесшумно скользнула в темный мамин кабинет. Она работала, сидя в одном из своих кресел, похожих на трон Дракулы. Свечение монитора озаряло ее лицо электрической синевой. Она сидела в своем пузыре телевизионного света, а я стояла за пределами этого пузыря, скрываясь в тени, отбрасываемой книжными шкафами из красного дерева и такими же темными панелями на стенах ее кабинета.

Когда-то я уже пряталась в том же самом темном углу, изучая мамины потаенные мысли, а также собирая данные о том, как следует себя вести – по сути, правильно реагировать – в определенных ситуациях, потому что именно тут она смотрела фильмы, которые отец иронически называл женскими. Всякий раз, когда в «Призраке» Патрик Свейзи сливался с Деми Мур во всеобъемлющем поцелуе, мама стискивала пальцами свою шею, поглаживала свою кожу и начинала глубоко дышать. Я решила, что должна это делать всякий раз, когда Ленни будет меня целовать. Так я и делала, и, похоже, ему эти движения тоже понравились, а меня в свою очередь охватывала радость, когда в ответ на все более тесные объятия Ленни вспыхивали и мои физические ощущения.

В этом конкретном случае, когда я подсматривала за мамой, она смотрела не фильм, а материал, отснятый для какого-то телевизионного шоу. Клиентом мамы было мегаобъединение, правообладатель этого развлекательного шоу, а также множества других подобных программ. Само шоу, канал, продюсер, о черт, да вообще все, оказались ответчиками по иску со стороны родственников довольно известного «эксперта» по дикой природе. Объединение обвинялось в неправомерном причинении смерти вышеупомянутому эксперту. Утверждалось, что во время некоего злополучного путешествия в индийскую глушь он под «давлением, уговорами и угрозами» приблизился к кобре.

Мама сидела в кабинете и смотрела запись этого эпизода. Итак, наш эксперт отправляется в глушь, идеально экипированный для подобного путешествия – в ботинки для глуши, отглаженные шорты и рубашку хаки с нашивками и все такое. Все это снималось, и мама располагала неотредактированной записью. Когда эксперт лег на живот в высокую индийскую траву, чтобы встретиться взглядом с изогнувшей шею и неподвижно замершей коброй, мама наклонилась вперед, позабыв о необходимости делать пометки. Лицо эксперта и морду кобры разделяло каких-то пять футов. Мама посмотрела на старинные часы с кукушкой, записала время и снова начала наблюдать за последними минутами жизни героя программы своих клиентов. Она подняла руку ко рту и постукивала пальцем по зубам, как будто ее снедала тревога. Но я знаю, я просто знаю, что уголки ее рта были приподняты в легкой усмешке. Так отражалось на ее лице волнение предвкушения. Думаю, в этот момент мама смирилась перед неодолимой властью смерти. Так что я тоже приняла смерть как данность. Но я не позволяла себе удовольствие, которое она, похоже, испытывала, став свидетелем конечности жизни. Я ласково поглаживала ладонью живот, успокаивая ребенка внутри.

Мужчина на видео добрый час смотрел в глаза змее. Это вывод-предположение, который я сделала из того, что маме наскучило ожидание, и она начала проматывать запись вперед. Воспроизведение. Перемотка. Остановка. Назад. Вперед. Стоп. Воспроизведение. Кобра стремительно покачнулась, и звезда глуши вздрогнула, но продолжила играть со змеей в гляделки. Кобра отступила. Сначала она двигалась медленно, опуская голову, а затем быстро размотала свои кольца и с каким-то странным шипением стремительно скрылась под камнем. Именно в этот момент откуда-то из-за пределов видимости камеры в кадр прыгнул тигр. Он приземлился на спину эксперта и впился зубами ему в шею.

Мама вскочила со стула. Ее записи и ручка упали на пол.

– О черт!

Глядя на то, как она наблюдает за этой расправой, я несколько раз моргнула. Обычно так делают, чтобы увлажнить слизистую во время просмотра телепередачи. Я посмотрела на часы, думая, что у меня есть еще двадцать минут до того, как я должна буду выбрать одежду в школу на завтра и забраться под одеяло.

Тигр, наслаждаясь и облизываясь, пожирал внутренности нашего героя. Все эти ужасы оказались запечатленными на видео, потому что оператор уронил все еще включенную камеру и, судя по всему, убежал.

– Что за чертовски красивый зверь, – произнесла мама, плюхаясь обратно на кожаное сиденье.

Я сделала шаг вперед, выходя из тени.

– Что, мама? – спросила я.

Она вжалась в кресло, прижав локти и ладони к подлокотникам. Видимо, это придавало ей ощущение безопасности.

– Лиза, проклятье! Какого черта? Ты меня насмерть перепугала. Ты здесь что, все время стояла?

– Да.

– Черт возьми, Лиза. Ты не должна от меня прятаться. Проклятье. У меня чуть разрыв сердца не случился.

– Ну, гмм, понимаешь, я не хотела тебя пугать. Я просто хотела понять, что ты сказала.

– Я не знаю… а что?

Она растерянно обвела взглядом пол и наклонилась за своими бумагами и ручкой. Поднимая каждый предмет, она замирала и качала головой. Я видела, что она растеряна, испугана и зла на меня.

– Ты сказала «красивый зверь»?

– О, Лиза, видимо, да, – усталым, но потрясенным голосом ответила она.

Она снова подвинулась на краешек сиденья, осматривая меня с ног до головы.

– Какое это имеет значение? – спросила она, внимательно глядя на мое тело.

– Просто мне стало интересно, кто в этом видео красивый зверь, вот и все. Мужчина, кобра или тигр?

– Тиг… тиг-гр.

Ее голос дрогнул на последнем слове. Она прищурилась, не сводя глаз с моей талии, которая выпирала из-под облегающей белой футболки. Я застыла, напоминая страдающую плоскостопием и ожидающую вердикта балетмейстера балерину. Отведя плечи назад для улучшения осанки, я вздернула подбородок, как будто гордость была способна справиться с осуждением.

– Но тигр убил человека? И после этого ты считаешь его красивым?

– Он действительно убил человека. Но этот человек вторгся на его территорию.

Мама сосредоточилась на изгибах моего живота. Я подвинулась ближе, оказавшись внутри голубого пузыря. Свет озарил меня подобно лучу прожектора, и мама вдруг все поняла. Отрицание более не имело смысла, как и права на существование.

Мамин голос дрожал и звучал неуверенно, но она терпеть не могла обрывать свою мысль и поэтому продолжала:

– Он красив своей коварной стратегией и способностью вселить страх в кобру.

Я выпрямилась, когда она приложила ладонь к моему раздутому животу.

Она упала на колени, а я ощутила себя тигром.

Возможно, она кобра, а спасительное расстояние между нами – растерзанный человек? – мелькнула мысль.

Возможно, эта аналогия притянута за уши. Возможно, она чересчур точна. Как бы то ни было, я не хотела ее приручать, и я не хотела делать ей больно. Я совершенно не хотела причинять маме страдания. Я думаю, просто такова моя природа – я невольно использовала ее слабость и отказ видеть очевидное.

И только оказавшись в ловушке этого крошечного «фольксвагена» с глазу на глаз с уставившимся на меня Брэдом, я вдруг поняла, насколько обидным было мое поведение для мамы. Разумеется, она всегда держалась отстраненно. Она тоже страдала внешней холодностью и сдержанностью. Думаю, мы были очень похожи. Хотя, насколько мне известно, в отличие от меня, маму никогда не рассматривали как некую разновидность психологической диковинки. И в отличие от меня она плачет и в гневе сжимает кулаки. Так что я не думаю, что она, подобно мне, эмоциональный инвалид/гений в медицинском смысле этого слова. Все, что мне известно о ее прошлом, это то, что у нее есть какое-то прошлое, и мы никогда не говорим о ее родителях. У меня есть одна Нана, вот и все. Нана, мой литературный радужный призрак.

Несмотря на свои высокие стены и укрепленные границы, в отношении меня мама пыталась их преодолеть.

Я нет.

В упор глядя на Брэда, я решила постараться преодолеть дистанцию, отделяющую меня от мамы. Причина этой дистанции была не в ней, а во мне. Я должна была рассказать ей раньше. Я должна была разделить с ней свою беременность. Это не сделало бы меня уязвимой, но укрепило бы нашу связь.

Держа ладонь на моем пульсирующем шарообразном животе, мама позволила себе ощутить всю реальность того, что она скоро станет бабушкой, и, видимо, пришла к выводу, что кричать на меня не имеет смысла. Она пару раз попыталась на меня накричать, когда я была совсем малышкой. Оба раза я совершенно не поняла, что означает ее повышенный тон. Поэтому я просто начала смеяться. Именно так поступали люди, когда на обожаемых моим отцом телевизионных шоу герои начинали кричать друг на друга. Поэтому в вечер своего открытия мама просто показала на дверь в знак того, что я должна оставить ее в покое. Проснувшись на следующее утро, хорошо отдохнувшая, со всклокоченными волосами, я нашла ее в кабинете в той же одежде, что и накануне вечером. Она сидела в кресле, перебросив одну ногу через подлокотник, и покачивая туфлей на тонком каблуке, свисающей с большого пальца. На ее персидском ковре валялись две пустые бутылки из-под лучшего марочного вина. Отец, скрестив ноги, сидел на полу напротив нее, уронив голову в свои мускулистые руки.

Пристально глядя на кобру, можно ее приручить, если делать это правильно. Поэтому я продолжала пристально смотреть в глаза жутковатому Брэду, сидя на пассажирском сиденье этого чертова «фольксвагена» посреди леса где-то в Индиане, поставив на паузу безумный план Брэда зарезать меня и похитить моего ребенка. Этому взгляду друг на друга, казалось, не будет конца. Часы тикали, и редкие капли дождя падали то на ветровое стекло, то на крышу.

Затем Брэд стал еще более жутким.

– Пантерка.

Он снова за свое.

– О, моя дорогая, ты такая дикая пантерка, и у тебя острые когти. И ты до меня дотянулась, – усмехнулся Брэд, прижимая белый носовой платок, который он извлек из кармана своей дурацкой рубашки, к крови, капающей у него с подбородка.

Свободной рукой он снял катышек с рукава пиджака.

– Киска, ой, я хотел сказать, пантерка, посмотри на мой костюм. Он так испачкался, – нараспев произнес он голосом капризной дебютантки и тут же сотней октав ниже прорычал, наклонившись в мою сторону: – Ты долбаная дырка. Мой пиджак угроблен. – Он откинулся назад и тоненько хихикнул.

Я превращу твою жизнь в ад за то, что ты назвал меня этим словом.

Глава 19

Спецагент Роджер Лиу

Лола поспешно проинструктировала парамедиков относительно начальника полиции и его заместителя, махнула жетоном и сделала мне знак продублировать ее жест. У меня в ушах по-прежнему что-то завывало, заглушая голоса окружающих. Женщина в домашнем халате с тележкой из супермаркета, которая подала мне телефон, отбежала в сторону и склонилась над урной, не обращая внимания ни на сирены, ни на крики и пожар вокруг. Как замечательно существовать в другом измерении, – подумал я.

Лола подошла ко мне и, поддерживая под локоть, как пьяного, опрокинувшего последнюю и лишнюю рюмку спиртного за ночь, повела к «Ф-150» женщины-викинга. Включив первую скорость, а затем стремительно переключаясь на вторую, третью и, наконец, четвертую, она нюхала воздух, высунувшись из окна, как будто пыталась по запаху определить направление. Как ни странно, глядя на Лолу, я вдруг ощутил, как мою голову заполняет безграничная пустота и почти полное отсутствие каких-либо звуков, сменившее ураган у меня в ушах. Я не запаниковал. Я позволил себе испытать облегчение и одновременно отметил, как мое зрение вновь обострилось, став даже острее, чем прежде.

Я уже рассказывал о том, как в начале своей карьеры проходил снайперскую подготовку? Я рассказывал о своем зрении, острота которого превышает 20/20? Объединив нас с Лолой, Бюро создало самого настоящего супергероя со сверхзрением и сверхобонянием. Видимо, именно эту цель оно и преследовало. Теперь, когда мой слух отключился и более не отвлекал, я смог бы увидеть Техас, если бы его не заслоняли от меня холмы и здания.

Лола втянула голову в плечи и сморщила нос, как будто ее очень беспокоил сам факт того, что она жива. Я попытался сосредоточиться на чем-то, кроме тишины, читая вывески на всех подряд одиноких магазинчиках и ресторанах, попадающихся на нашем прямом пути на прямой, как стрела, дороге. Дождь действовал на нервы. Он был холодным, меланхоличным и никак не мог решить, то ли ему начаться, то ли прекратиться. Несмотря на полдень, небо было темным, как будто наступили сумерки.

Широко открытый рот промелькнувшего мимо деревянного почтового ящика напомнил мне детство. С другой стороны, все дела, над которыми я работал, так или иначе напоминали о детстве. С учетом гипертимезии, от которой я, возможно, страдаю и которую мне обычно удается неплохо контролировать – в отличие от других людей с настоящей гипертимезией, – включилась моя «исключительная память», и передо мной снова всплыли мучительные воспоминания.

В мое сознание вторгся один день, который прокручивался у меня в голове особенно часто. Ну, вот я и выдал себя. Думаю, будет лучше, если я посвящу вас в одну тайну, которую до сих пор тщательно скрывал. Я уже говорил выше, что решил поступить на работу в ФБР, чтобы «угодить родителям» или обеспечить мою подружку, но в начале этих сдвоенных мемуаров мы с вами еще плохо знали друг друга.

Когда мне исполнилось тринадцать лет, мой отец получил работу по конструированию силовых установок для крупной строительной чикагской компании. Оставив позади роскошное существование в Буффало, мы переехали в кирпичный одноэтажный дом в западном пригороде Чикаго, приблизительно в двадцати минутах езды от его центра. Поселок назывался Риверсайд и мог похвастать шедеврами Фрэнка Ллойда Райта[14], спокойными птицами, высокими деревьями, тихими улицами, а также магазинчиком со странным названием «Ворчуны», в котором продавалось необычайно вкусное мороженое.

Риверсайд был спланирован тем же джентльменом, который создал Центральный парк, – Фредериком Лоу Олмстедом. Олмстед мечтал создать город, в котором из каждого дома открывался бы вид на парк. Таким образом, приехав туда, вы увидите, что улицы Риверсайда проложены по кругу, заплетаются в узлы и прерываются крохотными газонами и великолепными парками, такими как Тертл-парк[15] с выкрашенной в зеленый цвет бетонной черепахой в центре.

Во времена моего детства планировка Риверсайда позволяла агентам по недвижимости утверждать, что там очень низкий уровень преступности. По раскручивающейся спирали улиц грабителям было крайне сложно скрыться от правоохранителей. Риверсайдским грабителям было необходимо отлично ориентироваться в его планировке: завитушках улочек и постоянно меняющих направление аллеях парков. Такая задача была по плечу только местному жителю.

Тертл-парк находился посреди наслоений узловатых улиц и напоминал центр венка из виноградных лоз. Именно здесь одно трагически важное происшествие обнаружило мою необычайную зоркость. Под словом «важное» я подразумеваю событие настолько глубокое, что оно полностью меняет прежнее течение жизни, направляя его в абсолютно новое русло. Оно собирает воедино все эмоции и тайные опасения, выворачивает их наизнанку и создает совершенно новые страхи, о существовании которых вы прежде даже не догадывались. В дальнейшем эти страхи продолжают свое существование в качестве постоянного фона вашей жизни, лейтмотивом сопровождая каждую секунду вашего бодрствования.

Данное событие также подсадило в души моих родителей жучка, от которого им уже не удалось избавиться, – желание, чтобы я посвятил себя борьбе с преступностью. На протяжении всех последующих лет моего детства, отрочества и юности я отбивался от них, отодвигая исполнение этого желания написанием комедий, созданием комиксов и участием в драматических пьесах.

Тем не менее на последнем курсе колледжа (иезуитский колледж Святого Иоанна) священник, с которым я регулярно играл в шахматы, убедил меня взглянуть в лицо своим страхам. Решив, что его устами со мной говорит Бог, я в точности последовал его совету и пошел дальше. Я посвятил себя тому, мысли о чем долгие годы преследовали меня днем и ночью, – похищениям.

* * *

Итак, знакомьтесь – тринадцатилетний я, мои родители и мой восьмилетний брат Риз, которого мы никогда не называли Ризом. Мы называли его Мози. Стоял безоблачный и безветренный жаркий июльский день. Родители повели нас угощать мороженым в «Ворчунов», до которых было около восьми кварталов. На обратном пути мы зашли в Тертл-парк.

Мы с Мози уже раз двадцать обежали и объехали весь город на велосипедах. Иногда мы делали это вместе с нашим бебиситтером. С моей назойливой автобиографической памятью я мысленно воссоздавал каждый квадратный дюйм в трехмерной проекции. Я знал, что похожий на четырехугольную звезду особняк, построенный по проекту Фрэнка Ллойда на углу Тертл-парка, находится в полумиле от нашего дома. Я знал, что у начала подъездной дорожки к особняку лежит камень размером с баскетбольный мяч, на котором имеется десять насечек. Я знал, что Тертл-парк окружают пять викторианских особняков и три каменных, а также два современных мегасооружения, дом с мансардой и заброшенное ранчо. Расстояние между домами позволяло нам с Мози бегать наперегонки. Разумеется, я с легкостью его обгонял, но порой специально уступал, жалея младшего брата. Он был невысоким и носил очки с толстыми линзами. Я любил Мози. Он был таким легким. «Глупыш», – называла его мама. Он всех смешил. Все пророчили ему будущее великого комедийного актера.

Я никогда не смог бы стать таким, как Мози, а ему никогда не удалось бы стать похожим на меня. О, как же я пытался смоделировать его детство, возродить для нас всех этого давно утраченного мальчугана, такого милого и смешливого.

Забрав с собой мороженое, капающее из стаканчиков прямо нам на руки, мы, как семейство крякающих уток, уселись вокруг озера. Только нашим озером была бетонная черепаха из Тертл-парка. Бросив свой отсыревший и раскисший стаканчик в урну, Мози заявил:

– Играем в прятки. Пап, ты водишь.

И он бросился бежать. Мама тоже вскочила и покачнулась, но удержалась на ногах. Отец швырнул в урну свой собственный стаканчик и, закрывая глаза рукавами, воскликнул:

– Время пошло!

Между Тертл-парком и следующим парком с бейсбольным полем посередине проходила окаймленная дубами и соснами подковообразная дорога. Тяжело топая, Мози перебежал через подкову дороги и заспешил в дальний конец следующего парка. Я остался в Тертл-парке, взобравшись на дерево и устроившись на ветке в его густой кроне. Мне было отлично видно Мози, который втиснулся в куст ярдах в двухстах от меня.

По самой кромке второго парка змеилась еще одна дорога, черной лентой приклеившаяся к зелени заросшего травой поля. Мози прятался всего в двух футах от этой второй дороги, видимый водителями, но невидимый для отца, который считал с закрытыми глазами, и для мамы, которая спряталась на спортивной площадке под детской горкой и вообще смотрела в другую сторону. Но даже если бы они смотрели в сторону Мози, я сомневаюсь, что их зрение позволило бы им его разглядеть. Но у меня с моим зрением проблем не было. Тогда я еще не знал, как сильно от всех отличаюсь. Я думал, что вижу то же самое, что и остальные.

Коричневый «датсун», припаркованный в десяти ярдах от Мози, медленно прокатился вдоль парка до куста, в котором прятался Мози. Я отчетливо видел его номера, которые мгновенно заставили меня насторожиться: Айдахо XXY56790. Я узнал этот номер. Окулист, которого пригласили на судебное разбирательство, чтобы подкрепить мое свидетельство, сказал, что большинство людей способны различить номера на автомобиле, расположенном на удалении трех или четырех корпусов. И хотя дерево, на котором я сидел, находилось на удалении приблизительно сорока корпусов, острота моего зрения является «лучше когда-либо зарегистрированной и практически беспредельной». Это опровергало заявления адвокатов, которые утверждали, что я не мог разглядеть номера с такого расстояния. «Он, вне всякого сомнения, заучил свое заявление», – доказывали они. Они также требовали не принимать во внимание мое утверждение относительно того, что я прочитал по губам водителя «датсуна».

Когда машина подъехала к Мози, водительская и пассажирская дверцы распахнулись. Из машины вышли двое мужчин в спортивных костюмах – красном и черном. Водитель остался возле открытой дверцы, следя за тем, чтобы их никто не заметил, хотя поблизости никого не было, не считая невидимого меня на дереве. Второй мужчина – тот, который был в черном костюме, подошел к Мози, выдернул его из куста и бегом вернулся к машине, держа его под мышкой и плотно зажимая ему рот ладонью. Бросив его на заднее сиденье «датсуна», он сел рядом с братом, продолжая заглушать его крики. Водитель произнес: «Полночь». Я прочел это по его губам. После этого они умчались.

Я спрыгнул с дерева, неудачно приземлился, и колени подломились подо мной. Я бросился бежать, спотыкаясь и крича оставшимся сзади и ничего не понимающим родителям:

– Они забрали Мози! Они забрали Мози!

У меня не было времени останавливаться и объяснять, что я уже видел «датсун», в котором увезли брата, раньше, и что я даже могу описать количество окон и дверей в доме, возле которого обычно парковалась эта совершенно неприметная машина.

Я абсолютно уверен, что все четыре квартала до нашего дома даже не дышал. Отперев замок ключом, который мои родители прятали под ковриком, я распахнул боковую дверь, слетел по лестнице в подвал, схватил свой пневматический пистолет и коробку с дробью и выскочил наружу. Я перебросил пистолет и коробку через забор в школьный двор, расположенный рядом с нашим домом, а затем перепрыгнул через него сам. Я слышал, как зовут меня родители, которые тоже бежали к дому и которым оставалось преодолеть еще один квартал или около того. Они не могли видеть, как я прыгаю через забор, а я не стал их дожидаться.

Обогнув школу, я пересек игровую площадку и бросился бежать кругами, вниз по обсаженным деревьями улицам, пока не очутился на окраине города, где уютные домики сменились небольшими ранчо и разноуровневыми зданиями. Мы три раза бывали здесь с нашей няней, потому что именно здесь жил ее парень.

Я оказался в тупике с тремя домами, выстроившимися вокруг газона в виде полумесяца. Их в свою очередь огибала идеально круглая дорога, по которой из тупика выезжали машины и носились на роликах и велосипедах дети. Квартира парня нашей няни находилась двумя дорогами выше. С учетом извилистых улиц и раскидистых крон дубов и платанов, дом, за которым я должен был наблюдать, оттуда не был виден. Вокруг самого тупика, как ни странно, не было ничего, не считая заброшенной стройплощадки. Место, куда я прибежал, очень отличалось от скоплений домов на остальных улицах города. Три дома в этом тупике были как две капли воды похожи друг на друга, явно являясь плодом фантазии одного и того же архитектора. Один из домов – белое разноуровневое строение – казалось, пустовал, на что указывали скопившиеся на крыльце газеты. Другой – белый низ, коричневый верх – явно был нежилым, о чем свидетельствовали лишенные штор окна, позволяющие заглянуть в пустую гостиную, и неподстриженная трава перед крыльцом. Желтая лента, предостерегающая о недостающей ступеньке, также подтверждала предположение о заброшенности данного жилища. Третье здание – с облупленной ярко-синей краской на стенах и белыми ставнями – также выглядело бы нежилым, если бы не коричневый «датсун» на подъездной дорожке. Именно там, где я его и видел во время одной из наших прогулок. Те же номера: Айдахо XXY56790. Я услышал глухой стук. Это буквально перед моим носом захлопнулась дверь ярко-синего дома. Кто-то только что вошел в здание.

Статистика утверждает, что большинство жертв увозят за много миль от места похищения, после чего их прячут или убивают.

Я попал в затруднительное положение. С одной стороны, я не мог ворваться, опасаясь того, что двое взрослых мужчин без труда одолеют и захватят также и меня. К тому же там могли находиться и другие люди. С другой стороны, я не решался отвести от дома взгляд, опасаясь, что они сбегут с моим любимым Мози. Я отчаянно надеялся на то, что, произнеся слово «полночь», один из похитителей обозначил время, когда они собираются уехать, что позволило бы мне напасть на них из засады. Я понял, что мне остается только одно – спрятаться на платане напротив дома и ждать, держа под прицелом пистолета главную и боковую двери. Я намеревался открыть стрельбу, как только наступит полночь и они попытаются бежать.

А пока едва наступил полдень.

Один Бог ведает, каким пыткам подвергался находившийся внутри Мози.

Тот день на дереве. О, тот день на дереве.

Если вы возмущены, читая это, и кричите мне, что был другой выход из этой жуткой ситуации, более легкое и очевидное решение проблемы, отлично. Но мне было тринадцать, и я не обладал вашим жизненным опытом.

Я стремительно взобрался по стволу наверх. Примерно в десяти футах от земли я нашел прямую ветку, просто идеальную и Господом Богом предназначенную для того, чтобы вешать на нее качели. Я забросил на нее ногу, а затем и вторую. Я расположился на этой благословенной толстой ветке, прижавшись боком к стволу и держась за другую, тонкую и кривую ветку у себя над головой для равновесия. И я стал ждать. И ждать.

Время от времени мне приходилось ерзать, перемещая ягодицы – правая, левая, правая, левая, восстанавливая кровообращение в занемевших мышцах. Затем я проделывал то же самое со ступнями, ногами и руками. Самым трудным в тот день оказалось поддерживать мышцы в рабочем состоянии. Впрочем, будучи неопытным снайпером, но способным учеником, я быстро обнаружил способы оживления кровообращения за счет минимальных движений. Я также учился целиться и стрелять, не теряя равновесия. К тому времени, как начали сгущаться сумерки, я вырос до уровня Опытного-Стрелка-С-Деревьев. Я также стал орнитологом, опытным наблюдателем за мамой-овсянкой, кормившей своих птенцов в прикрытом густыми листьями гнезде всего в пяти футах от меня. В какой-то момент я начал завидовать этому маленькому безмятежному семейству, поедающему червячков и хвастливо чирикающему на всю округу о том, в какой безопасности они себя ощущают. Уютно устроившись в своем крошечном домике из веточек, они высовывали свои лысые головенки наружу и болтали ими в воздухе, видимо, пытаясь рассмешить меня своим курлыканьем. Разозленный их счастьем, я едва не направил пистолет на гнездо. Но вовремя понял, насколько бессмысленным будет подобный поступок, и решил перенаправить свою ненависть на мужчину в черном костюме и мужчину в красном костюме.

В районе ужина я заметил всплеск активности возле квартиры парня моей няни. К дому подъехали мои родители, которых встретили моя няня и ее парень. У всех были зажженные свечи или фонарики, все обнимались и плакали. Я не слышал ничего из того, о чем они говорили. До моего слуха доносилось лишь хлопанье то и дело открываемых и закрываемых дверей. Так что я не стал звать на помощь, и я не собирался покидать Мози ни на секунду. А вдруг они уедут? Что, если они сбегут и мы больше никогда его не увидим? Я решил, что надо оставаться на месте.

Сейчас, рассуждая здраво и оглядываясь назад, я понимаю, что мог предпринять очень многое. Не проходит и дня, чтобы я не терзался раскаянием за то, что в тот день не нашел иных способов решения своей проблемы.

Спустя какое-то время после ужина по кругу проползла большая машина металлически-зеленого цвета. Старик на водительском сиденье медленно вращал руль, напевал под нос какую-то песенку, даже не догадываясь, что на дереве прямо у него над головой сидит мальчик. Белка подобралась ко мне чересчур близко, и я махнул рукой, отгоняя ее прочь.

Наконец окончательно стемнело и загорелись фонари. В тупике имелся лишь один фонарь – в дальнем углу, и его свет был таким тусклым, как будто он стоял на старой лондонской улице в те времена, когда миром правили свечи. Луна бесполезным осколком белела в небе. Ее света хватило бы лишь на то, чтобы завязать шнурки. Мои ноги занемели уже в десятый раз, и я начал осторожно ими трясти, крепко держась за ветку, на которой сидел. Чувствительность в заднице пропала несколько часов назад, и я давно с этим смирился.

Около десяти часов за полузадернутыми шторами гостиной замелькали Красный и Черный костюмы. Черный костюм направлялся в коридор, расположенный за стеной гостиной, а Красный костюм шел за ним с рюкзаком в руках. Эта парочка принялась ходить взад-вперед, перенося сумки, какие-то бумаги и другие предметы. Они собирали вещи, готовясь к отъезду. Я всматривался в окно, пытаясь разглядеть Мози, но его там не было. Снаружи было темно, а в доме горел свет, благодаря чему все происходящее внутри было как на ладони. Дом напоминал одинокую звезду в черном небе. Благодаря этому контрасту наблюдать за целью было проще простого.

Хотя я прождал добрых двенадцать часов, не спуская глаз с этого ужасного дома, я застыл в шоке, когда наконец отворилась боковая дверь и из нее вышел Черный костюм, неся небрежно переброшенный через левое плечо рюкзак. В правой руке он держал большую брезентовую сумку. Он внимательно осмотрел лужайку перед домом на предмет скрывающихся за кустами врагов. Мои цифровые часы тикнули, показав 12:02. А затем я обеими руками зажал себе рот, чтобы заглушить возглас, вырвавшийся у меня при виде того, кто вышел следом.

Из боковой двери показался Мози. Он тихо и как-то чересчур послушно шел за Черным костюмом на подкашивающихся ногах. Позади шел Красный костюм, подталкивая его вперед. Поникшие плечи Мози сообщили мне о том, что его под завязку накачали наркотиками. Все трое прошагали к «датсуну», напоминая беженцев – странную и искалеченную семью, собравшуюся ночью пересекать границу.

Я вытянул руку с пистолетом, прицелился в правый глаз Черному костюму и выстрелил. Попал в самое яблочко. Он с воплем упал на колени. Красный костюм схватил Мози, как будто собираясь прикрываться им, как щитом. Но Мози был таким маленьким, что, как ни пригибался Красный костюм, его торс и голова были полностью открыты. Я выстрелил снова, на этот раз в левый глаз Красному костюму. И тоже попал точно в яблочко.

– Мози, Мози, беги, дружище! Беги ко мне. Беги, Мози! – закричал я, прыгая с дерева.

Это был уже второй прыжок с дерева за один день. На этот раз онемевшие ноги подломились подо мной, когда я приземлился, и пистолет вылетел из рук. Но мне сыграл хорошую службу адреналин. Адреналин – это просто замечательный друг. Покачиваясь и сопротивляясь инстинкту, требовавшему, чтобы я уступил невыносимой боли в ногах, я встал, схватил пистолет и снова прицелился в завывающих на дорожке мужчин.

– Мози, Мози, дружище, беги!

Но Мози, похоже, был чересчур накачан наркотиками и ничего не понимал. Он шагнул вперед, он вроде как меня увидел и сделал еще шаг. Он был всего в футе от Черного и Красного костюмов. Я должен был подойти ближе.

Я пошел на них, как исполненный решимости убивать солдат приближается к невооруженному врагу. Я поднял и вытянул вперед руки с пистолетом, а затем начал стрелять снова – по рукам и ногам, по всем частям тела, которым моя стрельба могла причинить наибольший вред. Их тела корчились на земле, покорные моей власти. Один из них повернулся ко мне ухом, так что я прицелился в маленькое отверстие и выстрелил прямо в слуховой канал. Я абсолютно уверен, что это было еще ужаснее, чем выстрел в глаз. Хотя откуда мне знать. А впрочем, какая разница.

– Мози, немедленно иди ко мне! – закричал я.

Позади кто-то наконец что-то заметил.

– Что тут, черт возьми, происходит? – закричала какая-то женщина.

– Вызовите полицию! – закричал в ответ я. – Вызовите копов!

Позже я узнал, что она выгуливала своих собак – пуделя и колли.

Подстреленные мной мужчины доковыляли до своего «датсуна» и, даже не закрывая дверцы, сдали назад, выехали с подъездной дорожки, затем из тупика и из города. Копы задержали этих идиотов во время неудачной перестрелки у «Макдоналдса» в расположенном неподалеку Сисеро.

Мози упал на траву, и я подбежал к нему. Я поднял его и заключил в объятия, но он вообще не понимал, что происходит вокруг. В ту ночь Мози спал, забыв обо всем, благодаря таблеткам, которые его заставили принять врачи.

Мози никогда не говорил о дне, который он провел с теми подонками. Он никогда не рассказывал, что происходило в том доме. Но Мози больше никогда не надевал свою смешную красную кепку. Больше не спел ни одной смешной песенки. Я уверен, что за все эти годы он больше ни разу не улыбнулся. После второй попытки самоубийства и третьего неудачного брака Мози переехал в дом родителей, но никогда не спускался в их подвал. Да и вообще в какой-либо подвал. Никогда и нигде.

Однажды я взял Мози с собой на рыбалку в Монтану в надежде вытянуть из него яд, струящийся по его жилам. Но он просто ловил рыбу. А ночью плакал в палатке. Я не хотел его смущать и беспомощно стоял снаружи, ходил вокруг костра, смотрел на языки пламени, кусал ногти на больших пальцах и не понимал, что предпринять. Я молил Бога о том, чтобы молния на палатке расстегнулась и он выполз наружу, нашел меня и все рассказал. Мне отчаянно хотелось зайти в палатку и обнять брата. Выдавить из него все ужасные воспоминания. Но он так и не вышел.

У меня и сейчас разрывается сердце при виде того, как Мози, волоча ноги, входит в комнату. За ним всегда следует пустота, бездонная пустота, которая высасывает всю энергию, которой он мог бы обладать. Черные круги у него под глазами, опухшие веки, все это говорит о его бессонных ночах.

Поэтому я охочусь. Я охочусь на этих презренных никчемных мерзавцев, на эти заполненные мясом пустые костюмы. Демоны, которые похищают детей, не заслуживают моего снисхождения. Они заслуживают меньше снисхождения, чем больная бешенством крыса.

У моих родителей появилась новая цель в жизни, неукротимая надежда на то, что их детишек больше никто и никогда у них не отнимет. И этой ответственностью они сумели наполнить и меня. Они таскали меня на стрельбище, настояли на том, чтобы я занялся стрельбой из лука. И даже когда я спал, они нашептывали мне, что я должен пойти учиться на правоохранителя. Таково было их заместительное желание. Так они справлялись с обрушившимся на них ужасом. Теперь все узнали о моем даре исключительного зрения, и я стал местным рекордсменом по стрельбе из лука в яблочко, а затем расщепления первой стрелы второй, угодившей в ту же точку.

О, да Бог с ним.

Суть в том, что я могу попасть во все, что захочу. В любую, сколь угодно далекую мишень.

Федералы первым делом попытались запихнуть меня в программу снайперов. Но я настоял на похищениях. Они либо сдались под моим напором, либо все вместе договорились закрыть глаза на психологические тесты, которые наверняка указывали на нежелательность подобного направления моей работы. В конце концов они дали мне Лолу, наделив меня то ли напарницей, то ли проблемой – в зависимости от того, как на это смотреть. Впервые ее увидев, я нисколько не усомнился в том, что это проблема, но очень скоро она стала моим напарником в высшем значении этого слова.

* * *

Итак, мы с Лолой ехали через равнины Индианы в одолженном у зевак «Ф-150». По мере того как мое зрение обострялось, а слух ухудшался, я решил, что обязательно должен кого-нибудь сегодня застрелить. Любого, кто похитил ребенка и задел мое больное место, а также похитил Мози, напугал Мози, украл его чувство юмора и продолжает проделывать это снова и снова. И я считал, что все они до единого заслуживают жестокого наказания и должны подвергнуться как ужасным пыткам, так и безжалостному унижению.

Мы повернули там, где нам сказала повернуть владелица автомобиля. Всесезонные шины взметали камешки на грунтовой дороге, некоторые участки все еще покрывал асфальт. Кривые от возраста яблони, которые давно никто не обрезал, вытянули над дорогой свои узловатые ветви. Сразу за ними начиналось бескрайнее поле с несметным количеством коров. Наверное, в лучшие времена этой школы ученикам нравилось возвращаться сюда после летних каникул, – подумалось мне. Теперь все вокруг уныло сутулилось от холода и забвения, терзаемое летаргическим дождем, который ленился даже как следует пролиться на это всеми позабытое и заброшенное место, окутанное черными тучами снаружи и затаившее тьму внутри.

Глава 20

День тридцать третий. Продолжение

В «фольксвагене» Брэда у меня имелось лучшее из всех возможных преимуществ – его пистолет, Преимущество № 42. Вот только его необходимо было каким-то образом выдернуть из его окровавленных пальцев. После того как он назвал меня самым плохим словом, мои глаза начали моргать и закатываться под лоб. Со мной это иногда случается. В это непроизвольное состояние меня приводит мой мозг, когда моя слишком большая мозговая кора испытывает перегрузки. Я впадаю в состояние, похожее на транс, и я просто наслаждаюсь ощущением легкости и опьянения в мозгу. Это похоже на головокружение от самого лучшего вина, только мысли становятся более ясными, а не затуманенными, как после употребления алкоголя. На эти ощущения можно было бы подсесть, как на наркотик, если бы только их можно было вызывать по собственному желанию. Но это случается редко, и когда они возникают, необходимо просто расслабиться и позволить им набрать силу.

Все, что мне было необходимо – это чтобы слева от Брэда появилось что-нибудь, способное отвлечь его внимание. Если бы он повернул голову, его правая рука – та, которая была ближе ко мне и в которой он сжимал пистолет, – подалась бы слегка назад. Если бы я сумела воспользоваться тем, что его мышцы на какую-то долю секунды расслабились, и нажала одной рукой на его правое плечо, его локоть воткнулся бы в подлокотник и его предплечье ослабело бы. Его хватка на рукояти пистолета тоже. Использовав фактор неожиданности, я пустила бы в ход свою вторую руку и выхватила бы у него пистолет. Как только его что-то отвлекло бы, у меня была бы целая секунда на то, чтобы проделать все описанное выше.

Но что бы это могло быть?

Мы замерли посреди леса. Мы были заперты в конце чего-то, что некогда, видимо, было дорогой, ведущей к выработкам.

Дождь продолжал капать. Как и прежде – то тут, то там. Водянистые хлопки не были даже достаточно громкими, чтобы напомнить мне об эпизоде со стрельбой в школе, который я пережила в первом классе.

Белка могла бы перепрыгнуть с дерева на дерево. Птица могла перепорхнуть с ветки на ветку. Но все это не могло по-настоящему привлечь его внимание. За пределами машины никаких преимуществ у меня не было. А если и были, то в тот момент мне ничего не было о них известно.

Я могла бы сказать: «Ой, смотри, белый медведь». И поскольку он был просто тупым психопатом, он мог бы повернуть голову. Но вначале он усомнился бы в истинности моего заявления, пусть и на одну наносекунду, что заставило бы его еще крепче сжать пальцы на рукояти пистолета. Мне было необходимо что-то, что его по-настоящему всполошило бы. Только это смогло бы физически и ментально подтолкнуть его в мой план. Шок и расслабленные мышцы. Вот, что мне было необходимо.

Поскольку я не могла найти ничего отвлекающего в лесу за пределами «фольксвагена», не было никакого смысла обшаривать его взглядом. Поэтому мои глаза продолжали мелко-мелко моргать, одновременно перебирая варианты, просчитывая возможности, соединяя точки, проводя линии, создавая новый план. Машина изобиловала преимуществами. И пока я, закатив глаза, загружала их все в мозг, он злобно меня дразнил.

– Ты чокнутая сучка, лунатик. Посмотрела бы ты на себя, – говорил он, кривясь от отвращения.

Отвертка на полу перед задним сиденьем, в двух футах от моей левой руки, внизу слева, Преимущество № 43.

– Прекрати моргать своими долбаными глазами!

Рулон скотча на кулисе, Преимущество № 44.

Ручка на полу у пальцев моей правой ноги, прикасается к моему «найку» с внешней стороны, Преимущество № 45.

Галстук у него на шее, Преимущество № 46.

Его телефон, Преимущество № 47.

– Пантера, ты меня пугаешь. Ну надо же, ох-ха-ха.

Мои веки продолжали дрожать, хотя это моргание становилось все менее и менее естественным и все более и более вымученным. Я думала, что, прикинувшись умалишенной, я сумею убедить его в том, что ему ничего не угрожает. И, похоже, он действительно немного расслабился. Его явно эпилированные воском пальцы сжимали пистолет уже не так сильно, о чем можно было судить по появившимся на суставах морщинках.

А затем…

Посланный с небес подарок. Я уже собиралась рассмотреть вариант с отверткой, как, к моему изумлению, снаружи появилось нечто отвлекающее. Если бы я не была так искушена в отключении эмоций и в данный момент все они и в самом деле не были отключены, меня бы это, вероятно, потрясло.

– Эй ты, долбаный ублюдок, руки вверх! – рявкнул снаружи мужской голос.

Я даже глазом не моргнула. Брэд повернулся на донесшийся из леса голос, о чем я мечтала всего несколько секунд назад. Одновременно я вжала в сиденье его правую руку. Его локоть развернулся назад, пальцы разжались, и я схватила чертов пистолет.

Подняв глаза, я увидела мужчину смешанного бело-азиатского происхождения. Он стоял, широко расставив ноги, и целился в Брэда. Его серый костюм с головой выдавал в нем федерального агента.

Позади машины стояла толстая женщина с короткой стрижкой и мужским носом. Ее серые брюки и белая рубашка на пуговицах тоже выдавали в ней федерального агента. Она тоже держала Брэда на мушке. Рядом с ней стоял явно не федеральный агент, а похожий на фермера старик, прицелившийся в Брэда из охотничьего ружья.

– Эй ты, долбаный засранец, вылезай из свой сраной машины! – потребовала женщина.

– Лола, прикрой! Я с этим разберусь. Бойд, не вмешивайся. Да-да, старина, не вмешивайся, – немного чересчур спокойно произнес агент-мужчина.

Он прищурился, целясь в Брэда, и, кажется, подмигнул мне, как будто его приводила в восторг возможность совершить убийство ради меня.

Я видела, что он хочет причинить Брэду вред.

Он мне практически мгновенно понравился.

Я начала двигаться назад, намереваясь выбраться из машины, и слишком поздно осознала, что все еще пристегнута. И тут Брэд принял дикое решение. Я предполагала, что он способен на подобный поступок, но сбросила его со счетов как чересчур безумный, даже для него. Я не успела выйти из машины, потому что он вдавил в пол педаль газа и стремительно промчался по короткому отрезку оставшейся дороги. Мы едва разминулись с деревьями, когда он проворно крутнул руль влево и съехал с дороги. Низко нависшие ветви царапали бока автомобиля, а мы продолжали подниматься вверх по гранитному откосу у пологого края карьера.

Мы нырнули в воду.

Пистолет выпал у меня из рук.

Глава 21

Спецагент Роджер Лиу

Мы подъехали к школе «Эпплтри», и в ту же секунду из двери одного из крыльев здания выбежал Бойд. Выцветшая доска у входа указывала на то, что перед нами «Школа-пансионат Эпплтри». Бойд перебросил ружье через плечо и сделал нам знак выходить из пикапа и идти за ним. Ко мне волнами возвращался слух, представляя собой сбивающую с толку синусоиду отступающего и возвращающегося шума. Шипение, треск, набор бессвязных громких слов, а затем быстрый спад.

Слова Бойда обрушились на меня подобно наводнению.

– Пошли скорее. Бобби абсолютно уверен, что они уехали по старой дороге, которая ведет к карьеру. Они там в ловушке, можете не сомневаться. Наверное, прячутся. Бобби только что все это мне рассказал и увез эту другую девочку в больницу. Другая девочка говорит, что есть еще одна девочка. Эта девочка Дороти – та, которую забрал Бобби. Вы ведь ее искали, мистер Лиу?

– Да, Бойд. Куда нам идти?

– Идите за мной, и я вам все покажу.

Предписание утверждает, что я должен был конфисковать оружие Бойда и потребовать, чтобы он просто показал, куда идти. Я также должен был оставить его возле школы, поручив ему позвонить кому-нибудь еще из представителей власти этой округи.

К черту все предписания. Нам с Лолой была нужна поддержка. И у меня не было времени дожидаться своих ребят.

Как оказалось, Бойд великолепный охотник. Охотился всю свою жизнь. Он даже был обладателем награды штата Индиана за самого большого оленя, заваленного с одного выстрела. Так что Бойд умел бесшумно красться по опавшей листве. Бесшумно идя на цыпочках по лесу, он выглядел так изящно, что напоминал Фреда Астера. Нас с Лолой учили читать следы и бесшумно приближаться к месту преступления, так что именно это мы и делали. Но, честно говоря, я все равно почти ничего не слышал, и мне трудно сказать, насколько нам это удавалось. Мой слух снова превратился в невнятный гул, и я улавливал лишь обрывки фраз, которые шептала себе под нос Лола.

– Лиу… там… запах… бензин… машина… работающий двигатель.

Я не улавливал никаких запахов – ни машины, ни бензина, ни двигателя. Вокруг пахло лесом – сырыми листьями, замшелой корой, влажной землей. Полагаю, именно эти запахи уловил бы любой из жителей нашей планеты, идя со мной рядом. Но поскольку Лола была знатоком запахов, ее обонянию я доверял.

Бойд одобрительно кивнул, потому что он шел в том же направлении.

И в самом деле, скоро мы увидели хвост припаркованного «фольксвагена». Из выхлопной трубы вился дымок, отчетливо видимый в холодном воздухе.

Я зашел со стороны водительской двери и подобрался ближе. Отчетливо, как если бы до нее было не больше фута, я увидел Лизу, которая моргала с бешеной скоростью, похоже, находясь в трансе. Она выглядела в точности как на школьной фотографии в ее деле – том самом, который передали не той команде. Тип, который, видимо, и был Динг-Донгом, сидел лицом к ней и меня не видел. Похоже, он что-то кричал ей прямо в лицо. Как странно они выглядели – жертва и преступник, – сидя в машине посреди леса лицом друг к другу.

Я крикнул, чтобы он поднял свои долбаные руки вверх.

Лола тоже что-то от него потребовала, но я услышал только слово «засранец».

Я увидел, как Лиза перестала моргать, когда этот тип обернулся ко мне. Увидел, как она толкнула его в плечо и выхватила у него пистолет.

Она и в самом деле это сделала? Я даже растерялся, увидев подобные действия в исполнении ребенка. Но не забывайте о моем зрении. И я стоял всего в десяти ярдах от них. Я увидел то, что я увидел, как если бы я сидел в машине рядом с ней и наблюдал за ее действиями в замедленной съемке. Девочка отняла у него пистолет.

Но я все равно продолжал в него целиться.

Я думаю, что-то во мне проявилось. Еще неведомое мне спокойствие. Мне кажется, я не чувствовал ничего, и это было приятное ощущение. Возможно, единственным моим чувством было облегчение, что мне удастся еще раз почесать этот старый рубец, что я снова смогу искалечить жуткое существо. У меня было столько сообщников: Лола, Бойд и даже жертва. Я читал ее дело и знал, что это очень одаренный ребенок, а также помнил о затруднениях, которые она испытывает с эмоциями. Сидя в машине с пистолетом преступника в руках, она выглядела абсолютно спокойной.

Я даже заметил на ее лице легкую ухмылку. Горделивую ухмылку.

Я стучу и стучу, и ты отворяешь.

Дьявол и в самом деле женского пола.

Почему я не выстрелил, пока у меня была такая возможность? Почему я не продырявил ему череп? Да, я, разумеется, мог это сделать. Все закончилось бы гораздо быстрее. Но выстрел с того места, где я стоял, означал бы его мгновенную смерть. Этот тип сполз так низко на низком сиденье «фольксвагена», а дверца была такой высокой, что я видел за стеклом автомобиля лишь его голову. Выстрел в голову означал конец. Я не боялся его убить. В этом не было никакой проблемы. Проблема заключалась в том, что я действительно хотел, чтобы он мучился до конца своей никчемной жизни. Я хотел, чтобы он был изуродован и страдал, навечно запертый в камере-одиночке. А еще лучше было просто бросить его ко всем остальным заключенным государственной тюрьмы. Разумеется, я был федеральным агентом, работающим на федеральное правительство, но никто не мог запретить мне приложить все усилия к тому, чтобы подать его дело в суд на блюдечке с голубой каемочкой. Низкобюджетная тюрьма в Индиане была бы просто идеальным местом для этого куля с мясом. Особенно если бы я сообщил его будущим сокамерникам о его преступлениях против детей. А я был твердо намерен это сделать. И Лола, кстати, тоже. Но только после того, как она пообщается с ним наедине. А я бы закрыл на это глаза.

Почему Лола стала такой, как я ее знаю? Слушайте, это ее прошлое, и вы можете сами попытаться извлечь из нее правду о нем. Я провел рядом с ней немало лет, но мне не известно ничего, кроме того, что на ней сильно отразилась жизнь в приемных семьях. Но если вам очень интересно, вперед и флаг вам в руки.

Я знаю, что мог в него выстрелить, и я бы прислушался к голосу разума, и именно так и поступил бы, если бы в моем распоряжении оказалась еще хотя бы пара секунд на то, чтобы задуматься над тем, что я делаю. За эти две секунды моя прелестная Сандра наверняка что-то шепнула бы мне на ухо. Впрочем, времени на все эти размышления мне не хватило, потому что он внезапно рванул вперед. Лизу отбросило назад, на спинку сиденья, и та игра, которую она наверняка вела, оказалась полностью разрушена. И хотя я испытывал облегчение от того, что она все еще жива, когда они скрылись за деревьями и кромкой карьера, я похолодел от ужаса.

Бойд кивнул влево, на вьющуюся через лес тропинку. Не произнося ни слова, он первым шагнул вперед, под кроны холодных деревьев. Небо потемнело еще больше, покрывшись черными пятнами, сменившими голубоватые просветы в тучах. Вскоре показалась опушка, на которой высились нагромождения гранитных плит. Перед нами возник карьер, и внезапно опыт подсказал мне, что Бойд собирается показать нам что-то такое, что не оставит и следа от того облегчения, которое я испытал, увидев Лизу живой. Бешено жестикулируя, Лола уже со всех ног бежала к краю карьера. Она внезапно остановилась, обернулась ко мне и, судя по вздувшимся на шее венам, закричала. Но странный свист у меня в ушах заглушил ее слова. Затем что-то зашипело, и внезапно звук вернулся, а мне в уши ворвалось бульканье воды. Я подбежал к замершим на краю карьера Лоле и Бойду как раз вовремя, чтобы увидеть исчезающие под черной поверхностью воды габаритные огни «жука». По воде разошлись широкие круги, которые показались мне какими-то на удивление медленными, как если бы вода была густой, как сироп, отчего расплескать ее было почти невозможно.

Мы с Лолой сбросили туфли, скатившись по насыпи к самой нижней точке, откуда прыгать в карьер было легче всего.

– Эй, вы, остановитесь! – крикнул Бойд. – Не вздумайте там прыгать!

Мы замерли.

– Что ты хочешь сказать, куриный фермер? – закричала Лола.

Ее лицо исказила гримаса отчаяния.

Она подняла пистолет, целясь в Бойда. Я сделал то же самое. Обычно ни она, ни я никогда и никому не доверяли. И нам было достаточно малейшей причины, чтобы заподозрить кого-то в неблагонадежности.

Бойд положил ружье на землю и поднял руки вверх. Я опустил пистолет, обрадованный тем, что мой куриный фермер остался хорошим парнем, а значит, интуиция меня в очередной раз не подвела.

– Эй, эй, я хотел сказать, не спешите. Будьте осторожны, вот и все, – торопливо заговорил он. – Выработку тут закончили лет эдак сорок назад. Еще до того, как тут появилась школа. Мой отец и отец Бобби часто охотились в этих местах. Они говорят, что сюда сбрасывали старые машины. Всякую рухлядь. Если вы туда прыгнете, то вполне можете застрять и утонуть.

Теперь вы понимаете, что, следуя предписаниям Бюро, мы с Лолой запросто могли погибнуть? Иногда доверяться местным бывает полезно. Но вы только попробуйте сказать шишкам, которые руководят Бюро, об отклонениях от плана. О необходимости плюнуть на их правила. Давайте, попробуйте, расскажите им о том, что на самом деле инстинктом и обостренным восприятием необходимо руководствоваться, а не сбрасывать их со счетов. Посмотрите, что из этого выйдет. А потом придете и расскажете об этом нам с Лолой.

На этом месте Сандра, вероятнее всего, остановила бы меня ласковым взглядом. Она бы слегка прищурилась и слегка покачала головой. Она положила бы благоухающие розовым лосьоном пальцы на мое предплечье, молчаливо успокаивая меня. Она бы сказала, что, вспоминая и пересказывая все это, я чересчур раскипятился. И она была бы, как обычно, права. А тогда, перед тем как шагнуть в карьер, я пытался обнаружить хоть что-то забавное в окружающем меня ландшафте. А потом я подумал – с какой стати я вообще считаю, что тут есть над чем посмеяться? Возможно, я просто отчаянно пытался дотянуться до Сандры в надежде, что она меня спасет, чувствуя себя потерянным вдали от нее перед тем, как нырнуть в темноту, чтобы спасти тонущую девушку и ее ребенка. Мне нужна была спасительная цепочка: Лиза, спасающая своего ребенка, я, спасающий Лизу, Сандра, спасающая меня. Но Сандры там не было. Сандры никогда не было рядом, когда я готовился шагнуть в ад.

Осторожно, нащупывая ногами дно, но стараясь двигаться настолько быстро, насколько это возможно, я шагнул в воду. Именно в этот момент я заметил веревку, закрепленную на стене карьера.

Глава 22

День тридцать третий. Продолжение

Я была пристегнута. Брэд пристегнут не был. Когда мы нырнули в воду, я рассчитала, что угол нашего падения составляет около десяти градусов. К счастью, мы находились на пологом краю карьера. Напротив нас из воды вырастала стена около тридцати футов высотой. Выжить после такого прыжка было бы гораздо труднее. Наше падение составило не более четырех футов и на самом деле скорее походило на съезд по лодочному трапу. Тем не менее оно было хоть и коротким, но достаточно стремительным. Мы с разгона нырнули в карьер.

Всего несколько дней назад мой в настоящее время мертвый, но тогда все еще живой похититель уведомил меня о том, что в некоторых местах глубина карьера достигает сорока футов. Так что я приготовилась к тому, что мы будем погружаться и погружаться. Но на самом деле мы остановились, как только ушли под воду капотом вперед. Я бы сказала, что мы находились на глубине около десяти футов. Что касается меня, в этом не было ничего особенного. Все же не будем недооценивать серьезность ситуации. Чтобы утонуть, человеку достаточно и двух дюймов воды. И самым лучшим примером может послужить человек, оставшийся в моей тюремной камере.

Задняя часть «фольксвагена» начала опускаться, и вскоре машина выровнялась. Мы сели на какую-то скалу, торчащую со дна. Я была уверена в том, что это скала, потому что хотя мы взметнули тонну ила и вода помутнела, прямо перед нами вода была светлее наверху и темнее внизу. Гораздо темнее внизу. Это означало, что впереди была бездна – настоящий ад.

Кроме того, возле машины плавало что-то, привязанное к веревке, и веревка тянулась в глубину совсем рядом с машиной. Я совершенно точно знала, что привязано к этой веревке, несмотря на то, что мутный осадок в воде до сих пор не осел.

Слева от меня прямо на руле лежал Брэд. Он отключился, то ли ударившись головой, то ли шокированный собственной тупостью. Радовало то, что он не мечется и не кривляется рядом со мной, как последний идиот. Преимущество № 48 – потерявший сознание Брэд.

Сквозь щели в дверцах и поднятых окнах в машину начала сочиться вода, уровень которой неуклонно повышался. Мои чересчур большие «найки» уже полностью погрузились. Поднимается, поднимается, уже почти достигла талии. Вода вокруг становилась все прозрачнее. Я изумилась тому, как быстро восстанавливается карьер. Как если бы он всего лишь проглотил очередную жертву, еще одну груду металла, поместив добычу в свой гигантский темный желудок. Угум, – казалось, простонало его жидкое тело.

Дно карьера представляло собой свалку: согнутая арматура, трактор, перевернутый вверх колесами, ведра, кирпичи, цепи и даже, представьте себе, забор из сетки-рабицы, прямо перед машиной выползающий из глубин и карабкающийся на скалу, похожий на длинный завивающийся язык, вытянувшийся из какого-то дьявольского рта.

Вода продолжала прибывать, похожая на процеживаемую сквозь стиснутые зубы жидкость. Она уже покрывала мои бедра, мой большой живот, моего малыша. Я сидела неподвижно.

Передо мной все было, как в тумане, но ее я видела совершенно отчетливо. Обвязанная веревкой, она парила на доске и медленно поворачивалась в своей подводной могиле, а ее волосы развевались в такт медленному движению воды. Вместе с доской она напоминала сдувшийся воздушный шар, почему-то парящий над заброшенной парковкой торговца старыми автомобилями. Где-то на Западе, в глуши, там, где уже не ходят и не проезжают люди. Разве что они заблудятся или у них закончится бензин. В ожидании стервятников.

Справа от меня тот самый подмигнувший мне федеральный агент начал лупить ладонями по стеклу машины. Бам, бам, лупил и лупил он, и ко мне вернулся школьный стрелок со своим пистолетом. Выстрелы, крики, грохот, свист пуль в классной комнате.

Сделав над собой усилие, я не позволила включиться гневу. Я продолжала гнуть свою линию и сидела неподвижно. Я держала перед собой стиснутые в кулаки руки, прижимая их друг к другу. Я повернулась к агенту, который продолжал нападать на окно и дергать дверь. Плотность воды замедляла его движения и заглушала стук ударов. Разумеется, все его метания были бесполезны.

Я прижала ладонь к стеклу, делая ему знак остановиться. Поскольку моя голова все еще находилась в пространстве, занятом воздухом, хотя вода уже подобралась к шее, я произнесла:

– Сначала вода должна заполнить автомобиль. После этого давление выровняется и дверь откроется. Успокойтесь!

Неужели никто ничего не помнит из школьного курса физики?

Вода добралась до корней моих волос. Я отстегнулась. Я дотянулась до связки ключей Брэда, свисающей из замка зажигания, и повернулась к агенту, который глупо, как и безумный школьный стрелок, продолжал колотить по моему окну.

Неужели эти звуки будут преследовать меня всю жизнь, напоминая о том дне? Кого мне надо прикончить, чтобы прекратить этот адский шум? Над кем я могу поиздеваться с помощью этого шума?

Я посмотрела агенту в глаза и подняла руки, как будто спрашивая: «Ну, чего ты ждешь теперь?»

Он снова нажал на ручку, и дверца открылась.

Преодолев десять футов, отделяющие меня от поверхности, я выплыла.

Глава 23

Спецагент Роджер Лиу

Я последовал за Лизой, чтобы убедиться в том, что она выплыла, где о ней могла позаботиться Лола. Увидев, что все произошло так, как я ожидал, я снова нырнул и, хотя мне очень не хотелось этого делать, выдернул водителя из того, что должно было стать его водной могилой. Я вытолкнул его на поверхность, и Большой Бойд вытащил его из воды, схватив под мышки. Только у Бойда хватило духу сделать ему искусственное дыхание рот в рот. Не знаю, откуда он знал, как это делается, несмотря на то, что был фермером. Да и какая разница. Лично я ни за что не прикоснулся бы губами к этой холодной рыбе.

Водитель закашлялся, возвращаясь к жизни, а затем начал кричать, визжать и трепыхаться, лежа на гранитных плитах. Лола подскочила к нему и ударила ногой по бедру. Я стоял рядом с Лизой, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться.

– Ты еще пожалеешь, что мы тебя оттуда вытащили, урод. Закрой свою пасть. Закрой свою вонючую пасть, пока я не выдернула из нее все до единого зубы. – Обернувшись к Бойду, она добавила: – Куриный Человек, заведи ему руки за спину.

– Его зовут Брэд! – крикнула Лиза совершенно спокойно, но с явно ощутимой брезгливостью, как будто имя Брэд было до смехотворного неприличным.

– Вы имеете право хранить молчание…

Я стремительно и монотонно отбарабанил Миранду, дав ему понять, что мне совершенно не нравится зачитывать ему права, которых он, по моему мнению, абсолютно не заслуживает. Я был вынужден перечислить ему все его права, потому что Лола ни за что этого не сделала бы. Она грубо надела на него наручники и, поскольку он не прекращал сипеть и жаловаться на все на свете, выхватила из-за пазухи шарф и крепко обмотала его голову, завязав рот. Теперь мы слышали только приглушенное мычание.

Бойд отступил на шаг и поднял ружье, целясь в Брэда.

– О черт, Куриный Человек, не стреляй в него. Мне нравится твое желание, но пока что мы не можем его пристрелить, – вздохнула Лола, отношение которой к Бойду явно потеплело.

– Мэм, я не собираюсь стрелять в этого ублюдка, если только он не попытается сбежать. Но если попытается… что ж, у меня на стенке еще остались свободные места, и еще одна голова мне не помешает, – ответил Бойд, не сводя глаз с Брэда. – Эй, парень, тебе нравятся детишки. Ладно, слушай сюда. Я рекордсмен штата по охоте с одного выстрела. Ага, так что я тебя просто предупреждаю – не вздумай куда-нибудь бежать. Иди вперед. Вперед. А еще лучше – беги, как кролик.

Лола улыбнулась Бойду. И я тоже. Теперь он стал полноправным членом нашей шайки.

Лиза стояла, скрестив на груди руки, у края карьера и смотрела на закрепленную на его стене веревку, которую я заметил еще раньше. Одна сторона ее рта приподнялась. Вскоре я выяснил, что это тоже означало улыбку. Итак, нас было четверо – членов наскоро сформированного отряда мстителей. Во всяком случае, мы могли действовать под прикрытием наших с Лолой жетонов. Я задумался над странным совпадением – Бойд продал свой фургон этому похитителю детей, а потом похититель припарковал упомянутый фургон за много миль от места сделки, но на территории, принадлежащей семье Бойда. Любому другому человеку это показалось бы весьма подозрительным либо совершенно невозможным. Но я также помнил слова женщины, запомнившей слова на номерных знаках фургона – «Штат Верзил», – и ее замечание о том, что лишь накануне вечером они с мужем смотрели «Верзил» по телевизору. «Божественный промысел», – прокомментировала она эти два события. В самом деле, Божественный промысел. Произнеся эти слова, она как будто предоставила ключ или поделилась предчувствием, возможно, даже подтекстом для всего расследования.

Я подвинулся ближе к Лизе, которая дрожала от холода. Меня тоже трясло, и я втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь, и потряс сначала одной, а потом и второй ногой. Вода текла с меня, как будто я был выжатой губкой. Рукава моего пропитанного водой серого костюма топорщились. Я мечтал о термосе с горячим кофе, но в тот момент такое незамысловатое удовольствие было совершенно недоступным. Я с таким же успехом мог мечтать о том, чтобы с дерева спорхнул Единорог и унес нас всех в Сладкую страну угощаться лакричными конфетами и леденцами.

Лиза обнимала и терла свой выпуклый живот, как будто пытаясь согреть находящегося внутри малыша. Было непохоже, чтобы она спешила покинуть место преступления, к чему на ее месте стремилась бы любая другая жертва. Она не билась в истерике, не плакала и не звала родителей.

Она не требовала ничего из того, что в такой ситуации требуют обычные люди. Например, врача. Она молча смотрела, как я иду к ней. Мне показалось, она изучает мою походку, а возможно, даже считает шаги. Лола и Бойд прижали закованного в наручники Брэда к дереву, а я попытался увести Лизу от карьера, считая, что нам пора уходить из этого леса.

– Я Лиза Йиланд. Не вздумайте, черт возьми, вызывать «скорую» или хоть что-то сообщать по вашей долбаной рации. Я хочу поймать всех остальных ублюдков, замешанных в этом деле.

Ее холодный взгляд пробуравил меня до самых костей. Я был сражен ее полным безразличием к окружающему, ее решимостью, ее силой и вообще ее личностью. Я впал в ступор. Я был в шоке. Держа руку за спиной, я сделал знак остальным, повернул к ним только голову и, как одержимый, слово в слово повторил ее требование: «Не вздумайте, черт возьми, вызывать «скорую» или хоть что-то сообщать по вашей долбаной рации».

– Мы сегодня же поймаем всех остальных, и пока что вы не должны звонить моим родителям. Никто не должен знать о том, что я нашлась. И если вы еще сомневаетесь и считаете, что, может быть, лучше все же связаться с моими родителями и, возможно, уведомить вышестоящее начальство, позвольте мне кое-что вам показать. Отвяжите эту веревку, упритесь в камень и тяните.

Эта веревка. Находясь под водой, я старался на нее даже не смотреть. Я знал, что к ее концу привязано что-то ужасное. Я в точности исполнил распоряжение Лизы. Я отвязал веревку, сел за камень и начал тянуть.

За свою карьеру я видел много ужасающих вещей. Я избавлю вас от их описания. Я вам только скажу, что к этому времени я уже должен был стать бесчувственным и не реагировать на торсы без голов и головы без лиц, на раздавленные, сожженные, избитые и до неузнаваемости изломанные тела. Но в этом черном карьере и отвернувшихся от него дрожащих деревьях, стального цвета небе, пустом воздухе и застывшей на Лизином лице гримасе было что-то такое, от чего меня вырвало, едва из бурлящей воды показался распоротый живот совсем юной девушки. Я представил себе, как когда-нибудь мы с Лолой будем разбирать за ужином детали этого жуткого дня. «Лиу, с учетом всего, что мне приходится находить в подвалах и прочих укромных местах, отстань от меня с “моей едой” или “моим курением”, или “моим пьянством”, или “моими отрыжками”»… В зависимости от того, которому из своих пороков она будет предаваться в указанный момент в попытке заглушить мучительные воспоминания.

Лиза застыла на месте и, как загипнотизированная, смотрела на мертвую девочку. Одной рукой она обхватила свой выпирающий живот, а пальцами второй подпирала подбородок, как будто читая философскую лекцию. Мокрые волосы облепили ее голову и лицо.

Я выпустил веревку, когда Лиза отвернулась от воды. Тело вместе с доской стремительно погрузилось в глубины карьера. По гранитной насыпи Лиза поднялась на край карьера, а затем спустилась по ее внешней стороне к ожидавшим нас Бойду, Лоле и Брэду. Проходя мимо Брэда, она подмигнула ему, а затем подняла руку и сымитировала выстрел в лицо, сдув невидимый дымок с кончика пальца, а я пожалел, что она не моя дочь. Она зашагала обратно по тропинке, по которой нас привел сюда Бойд, не приглашая нас следовать за собой, но, разумеется, именно это мы и сделали. Мы заспешили по ее мокрым следам через лес, пытаясь не отставать и дулами пистолетов подгоняя хнычущего Брэда.

Мы с Лолой просто пошли за Лизой. Мы также поднесли пальцы к губам, давая Бойду понять, что он должен хранить молчание. Мы молча проделали всю обратную дорогу до школы, пересекли небольшую площадку для парковки, спустились по обсаженной деревьями дорожке и вышли на поляну с ивой посередине. Беременная Лиза шла походкой рассерженной кошки, и когда Бойд хотел что-то сказать, я шикнул на него, чтобы он помолчал.

Продолжая следовать за нашим юным руководителем, мы вернулись к школе и замерли в ожидании дальнейших указаний. Мы смотрели на Лизу, которая стояла перед дверью одного из крыльев здания. Лола уложила закованного в наручники Брэда в кузов «Ф-150» и связала ему ноги.

– Я не знаю, где работает Доктор. Где Дороти? Она, должно быть, уехала в фургоне, – обратилась ко мне Лиза.

– Что ты хочешь сказать? Кто такой Доктор? – спросил я.

– Это человек, который принимает роды, – ответила Лиза.

– Другая девочка, это и есть Дороти? – подал голос Бойд. – Мой кузен отвез ее в больницу.

Лиза одобрительно кивнула, но вид у нее был несколько растерянный.

Я собирался задать ей еще несколько вопросов, когда боковым зрением заметил Лолу, крадущуюся к другой двери в другое крыло и втягивающую носом воздух. Казалось, что-то за этой дверью неодолимо влечет ее к себе. Она вошла в здание, никого не пригласив последовать за собой.

– Наверное, она унюхала этого засранца, которого я сожгла в своей камере. Скажите ей не прикасаться к воде. Она все еще может быть под напряжением.

– Ага, вот оно что! – воскликнул у меня за спиной Бойд. – Это тот самый запах, о котором я вам говорил. Дверь наверху заперта.

Лиза протянула мне ключи, которые сжимала в ладони.

Я бросился за Лолой.

То, что мы увидели на третьем этаже, затмило все истории о цирковых медведях в розовых пачках.

* * *

После того как мы с Лолой увидели то, что увидели, в комнате, где держали взаперти Лизу, девочка ничего не стала нам объяснять.

– Агент, мы разработаем план поимки преступников. Я сегодня же их сюда заманю. Ваше дело их поймать, – только и сказала она.

Лолу не надо было долго убеждать. Она тут же одобрительно закивала Лизе, соглашаясь со всем, что требовала наша юная мамочка. Лола учуяла верный след, и в ней проснулась жажда крови.

– Агенты, сегодня мне предстояло присоединиться к той девочке в карьере. – Лиза потерла живот, обнимая ребенка. – Вы и представить себе не можете, насколько я ненавижу этих людей. Вы видели, на что я способна, что я сделала с этим мерзким придурком наверху. Я хочу их уничтожить. И я это сделаю. Если вы не согласитесь устроить для них западню и сегодня же их арестовать, я сама их выслежу, после чего они умрут медленной смертью. Я должна послужить приманкой. Других вариантов нет. Я все это уже миллион раз обдумала.

Я не сомневался, что именно так оно и было.

– Лиза, расскажи нам свой план, – попросила Лола.

Лиза слегка обернулась в ее сторону. Позже я узнал, что приподнятые брови и подбородок у этой лишенной эмоций девочки приравниваются к широкой улыбке до ушей. Также они являлись знаком уважения и благодарности.

Лиза подробно изложила свой план. Он был очень прост. Она сказала, что Брэду необходимо приставить к виску пистолет, заставив его позвонить Доктору и сказать, что у нее начались роды.

– Похоже, Доктор сопровождает Очевидную парочку, так что они тоже явятся сюда. Им не терпится забрать моего малыша. Мы поймаем всех сразу. Понятно?

Мы договорились поручить агентам подкрепления расположиться вокруг отеля Очевидной пары и кабинета Доктора. Разумеется, Брэд мог каким-то образом предостеречь сообщников, поэтому он должен был сообщить нам всю необходимую информацию, прежде чем мы позволили бы ему с ними поговорить. Я сразу по нескольким причинам хотел поймать всех злоумышленников одновременно и поэтому надеялся, что план Лизы сработает.

Во-первых, «Эпплтри» находилась в уединенном месте, где вероятность, что в перестрелке пострадает кто-либо из случайных прохожих, была минимальной.

Появление этих людей на территории школы после того, как их позвал бы сюда Брэд, служило веским доказательством их причастности.

Лиза попросила позволить ей увидеться с ними лицом к лицу, вне ограничений зала суда или тюрьмы. А также без свидетелей. Я согласился предоставить ей эту возможность. Она заслужила.

Позже я узнал достаточно подробностей того, что происходило во время заточения, и понял, что Лиза подразумевала под прозвищами Доктор и Очевидная пара. Она также объяснила, что Брэд – это не Рон Смит, то есть не Динг-Донг, – которым я его считал, а его брат-близнец. Эта информация меня шокировала, и в моем мозгу роился миллион вопросов, которые я хотел ей задать. Но тогда я просто произнес:

– Отлично. Давай еще раз с самого начала обсудим твой план.

У меня и в мыслях не было вмешиваться со своими идеями в личную войну Лизы. Я был ее неожиданным солдатом. Лола с довольным видом приготовила пистолет и расположилась на яблоне в прилегающем к школе саду. Я неохотно напомнил ей, чтобы она не стреляла, если шайка, которую мы ожидаем, не будет вооружена. Ее левая ноздря дрогнула, а палец еще крепче обхватил спусковой крючок. Я оставил ее на дереве, надеясь, что она подчинится моему распоряжению, но понимая, что даже если она откроет огонь, я все равно ее прикрою.

Я связался с группой поддержки и договорился о встрече в доме кузена Бобби, планируя передать Брэда паре агентов, поручив остальным занять все необходимые позиции. Я умолчал о неудачной попытке Брэда «сбежать» из кузова грузовика, где он теперь лежал, закованный в наручники и связанный. Я также не стал упоминать о договоре, который мы заключили. О тайном договоре между мной, Брэдом и Лизой. Мы сняли с Брэда самодельный намордник из шарфа, прежде чем передать его другой паре агентов, которые всегда следовали предписаниям и не стали бы затыкать арестованному рот. В итоге мне всю дорогу до дома кузена Бобби пришлось выслушивать его наигранное нытье по поводу дырки в лице, что заставило меня пожалеть о том, что я не оставил его в карьере. Он производил впечатление абсолютно чокнутого типа: высокий девчоночий голосок то и дело сменялся рокочущими интонациями безумного демона. Когда мы проходили мимо одной из коров, он внезапно остановился и, пристально глядя ей в глаза, заявил:

– Большая Бесси, ты просто прелесть. Тебе это известно, Бесси? – а затем проревел, понизив голос до рокочущего баса: – Я превращу твоих малышей в телятину и порежу их на кусочки, сука! – окончательно убедив меня в том, что для защиты в суде он собирается использовать безумие.

Все произошло именно так, как ожидала Лиза. Доктор примчался в карамельно-коричневом «Эльдорадо», доставив к школе и пассажиров – Очевидную пару. Этого мистера Очевидность и его супругу, миссис Очевидность, разыскали в одном из местных мотелей со странным – и ужасным – названием «Аист и Оружие», где они дожидались момента, когда в этот мир прибудут их свертки с краденым счастьем. Сразу после этого они планировали укрыться в Чили, в своем укромном особняке, расположенном среди покрытых лесом гор и виноградников Южного полушария. Белокурым малышам предстояло стать высшим произведением искусства в их наполненной полотнами и скульптурами крепости. Когда ФБР описывала их имущество, нам с Лолой тоже позволили посетить это поместье. Мы обнаружили столько документальных свидетельств, привязывающих их к нашему преступлению, а также некоторым другим (взять хотя бы громкие кражи произведений искусства), что мы сбились со счета предъявляемых им обвинений.

В тот день, когда мы их схватили, Лола спрыгнула с дерева и начала швырять пыль в глаза лежащим на земле арестованным, мстя им за то, что они лишили ее шанса их расстрелять, потому что нам удалось их одурачить и они явились без оружия.

– Шах, – произнесла Лиза, когда я надевал наручники на Доктора.

Я и сам играл в шахматы и поэтому не понял, почему она сразу не сказала «шах и мат», давая понять, что «игра окончена». Вскоре я, однако, узнал, что у Лизы имеется для Доктора отдельный план.

Глава 24

После Происшествия, час четвертый

Этот Лиу, он просто бесподобен. Я знаю, что он уже вам все рассказал о своей детской травме. О том, как он стал таким, каким вы его узнали. Я считаю, что то, что он сделал для своего брата, просто изумительно. Гениально. Когда он рассказал мне свою историю, я решила, что он должен навсегда стать моим лучшим другом.

Разумеется, я бы разрешила ситуацию с его братом Мози совершенно иначе. Но давайте не будем слишком строги. Кроме того, Лиу заслуживает восхищения уже за колбочки сетчатки, которые у него просто бесподобны. Я также подозреваю, что амигдала и гиппокамп у него тоже имеют впечатляющие размеры, не говоря уже о необычайной связи между тем и другим. Вероятнее всего, эти две части мозга у Лиу связаны чем-то наподобие сверхскоростного шоссе, по которому взад-вперед носятся огромные грузовики нейронов, перегруженные сенсорной и фактической информацией. Это и есть его память. Моя теория заключается в том, что именно необычайная зоркость Лиу в сочетании с его чрезмерно крупными амигдалой и гиппокампом служит причиной того, что он помнит все, что с ним когда-либо происходило, во всех мельчайших подробностях. Чтобы утверждать наверняка, мне пришлось бы вскрыть его череп и глаза. Я не доверяю данным магнитно-резонансного исследования. Но я не собираюсь производить вскрытие. Друга.

Тем не менее я восхищена тем, какую выдержку, изобретательность и смелость проявил Лиу, спасая Мози. Это просто круто. Когда он рассказывал мне эту историю, я включила по отношению к нему Любовь, Восхищение и Преданность. Но сначала, когда он меня спас, или точнее, когда он помог мне спастись, я вообще ничего не включила. Я использовала его как всего лишь очередное преимущество: агент Лиу, Преимущество № 49.

Лиу предоставил мне то, в чем я в тот момент нуждалась: отвлек на себя внимание Брэда. Затем он открыл дверь моего затонувшего автомобиля и помог мне загрести всю шайку. Так что в тот день он показался мне довольно полезным. Когда он закончил надевать наручники на Доктора и Очевидную пару, они с Лолой (так мне было предложено обращаться к напарнице Лиу) отвезли меня в больницу. Лола втиснулась посередине, потому что я была слишком широкой, чтобы поместиться за ручкой переключения скоростей. Мы устроились в кабине «форда» так уютно, как будто были фермерской семьей, направляющейся засеивать одно из своих полей. Что касается кареты «скорой помощи», которая, возможно, лучше, чем грузовик, соответствовала моему положению, то агенты не доверили бы меня никому на свете, да я бы и сама на это не пошла.

Другие агенты попросили фермера – Бойда – задержаться в доме его «кузена Бобби» и ответить на ряд вопросов. Честно говоря, мне пришлась очень по душе речь, с которой Бойд обратился к Брэду, когда на краю карьера он прицелился прямо ему в физиономию. Позже я попросила Нану вышить мне этот монолог на подушке. Представьте себе, с учетом ее довольно мрачного мировоззрения – не зря же она пишет детективы – и бесконечной радости по поводу моего спасения, она прислушалась к моей просьбе. Она шутила, обещая исполнить вышивку фиолетовыми нитками, украсив ее пушистыми кроликами, резвящимися в лесу среди камней (что послужило бы ссылкой на слова «беги, как кролик»). Впрочем, в конце концов Нана использовала наш разговор как возможность преподать мне урок правильной эмоциональной реакции на необычайно стрессогенную ситуацию. Ничего иного я от нее на самом деле и не ожидала. В итоге на моей подушке появились лишь аппликации кроликов и подпись: «Я тебя люблю». Я люблю Нану. Я никогда не выключаю любовь к Нане.

Из всех ужасных событий, свидетелем которых мне до сих пор приходилось быть, самое жуткое произошло всего через четыре часа после того, как я поджарила своего тюремщика и заманила в ловушку его сообщников. Эта кровавая сцена четвертого часа После Происшествия укрепила мою решимость отомстить вдвойне. Втройне.

Почти сразу после того, как они схватили Доктора, а также мистера и миссис Очевидность, меня отвезли в больницу и поместили под медицинское наблюдение. Агент Лиу и Лола не отходили от меня ни на шаг. Теперь я знаю, что отогнать от меня Лиу было бы практически невозможно. Как ни грустно, но на тот момент я была одной из всего четверых похищенных детей, которых он нашел живыми – не считая Дороти, но считая его брата. Войдя в мою больничную палату с приобретенными в автомате колой и чипсами на всю нашу небольшую компанию, он с извиняющимся видом улыбнулся. Лола мерила шагами пространство за дверью, напоминая запертого в клетку кровожадного тигра, одним своим видом отбивая охоту попытаться поговорить со мной у любого, кому в голову могла прийти подобная идея. Она мне очень нравилась. Моя мама была бы от нее без ума.

– Привет, боец, – обратился ко мне агент Лиу.

– Привет.

– Говорят, ты в полном порядке.

– Ага, я в порядке. Но как насчет Дороти? Можно мне ее увидеть?

– С Дороти не все так хорошо. Если я тебя к ней отведу, ты должна приготовиться к любому исходу. У нее неважные перспективы.

– Она выкарабкается?

– Если честно, у нее слишком высокое кровяное давление. Дело плохо. Как жаль, что я не нашел вас обеих чуть раньше.

– Кроме тебя, ее больше никто не искал?

– К сожалению, да. Кроме меня – и, разумеется, моей напарницы, – больше никто.

Он мотнул головой в сторону Лолы. Она что-то прорычала.

– Это очень грустно, агент Лиу.

– Это самое настоящее преступление, вот что это такое. Проклятье. – Он глубоко вздохнул и, надув щеки, хлопком выпустил воздух. – Прости, я не должен ругаться в твоем присутствии.

– О, не беспокойся. Я только что поджарила на углях человека. Думаю, крепкое словцо не способно причинить мне существенный вред.

Лола фыркнула и одними губами повторила «поджарила на углях», как будто загружая это выражение в свой профессиональный жаргон для дальнейшего использования.

– Слушай, ты не одолжишь мне немного денег? Я верну, как только сюда приедут мои родители. Я очень хотела бы купить Дороти подарок.

– Для тебя – все что угодно.

Он вытащил бумажник и вручил мне две двадцатки.

Лиу вместе с медсестрой усадили меня в кресло-каталку, что вызвало у меня невероятное раздражение и оскорбило до глубины души. Но, несмотря на то, что я только что сбежала из тюрьмы, попутно освободив другую девочку, ходить по больнице мне запретили. Задним числом, я полагаю, они были правы. Я была на девятом месяце беременности и находилась в довольно скверном состоянии, которое характеризовалось крайней степенью усталости и обезвоживанием, не говоря уже о ране на лице. Так что, возможно, я действительно была физически слаба. Ладно, Бог с ними.

В сувенирной лавке я выбрала для Дороти пушистый букетик в изящной розовой вазочке. Нане наверняка понравилось бы это сочетание.

Когда мы с Лиу покинули лифт на втором этаже и направились по коридору к палате Дороти, я заметила у двери полицейских, а также людей, оказавшихся родителями Дороти и ее несчастным парнем. Судя по всему, он вместе с родителями появлялся в выпусках новостей, умоляя зрителей помочь найти его возлюбленную Дороти. Дороти похитили всего в трех часах от нашей тюрьмы – где-то в Иллинойсе, – что позволило ее близким с умопомрачительной скоростью примчаться в больницу. Мои родители все еще ожидали своего рейса в бостонском аэропорту Логан. Ленни с ними не было – он ненавидит самолеты. Я собиралась позвонить ему, но вначале хотела навестить Дороти. Это не означало, что я его не люблю. Я знала, что могу на него положиться абсолютно. И никакие поспешные сопливые встречи или их отсутствие не смогли бы этого изменить.

Родители Дороти поспешили мне навстречу. Они плакали от горя и обнимали меня, выражая свою благодарность. Мне кажется, я до сих пор ощущаю соленые слезы миссис Салуччи, стекающие по моим щекам в уголки пересохших губ.

Они очень долго и крепко обнимали меня в коридоре, не позволяя увидеть Дороти.

Мы уже собирались разнять наши объятия, как вдруг крик Дороти заставил нас замереть. Стремительно, как трехглавый дракон, мы повернули головы в ее сторону.

А вот тут я избавлю вас от описания увиденного. То, что увидела я, слишком страшно и грустно, чтобы это пересказывать. Я широкими мазками напишу эту картину, напоминающую выцветшее от времени и покрытое пылью импрессионистское полотно, сказав лишь то, что из нее вылилась практически вся ее кровь и что-то еще, а двадцать минут спустя она умерла в жутких мучениях.

Как я потом узнала, она страдала от мягкой формы позднего токсикоза, и минимального медицинского внимания, которое был способен обеспечить даже самый низкоквалифицированный гинеколог, было достаточно для благополучного завершения беременности. Но, находясь в заключении, вместо лечения предэклапсии она подвергалась высокому уровню стресса и к тому же подхватила какую-то инфекцию. В итоге ее тело превратилось в сосуд, распираемый изнутри жаром и сжигающий сам себя. Ее кожа, все органы и сосуды взорвались изнутри, унося жизни ее и ее ребенка.

Нет, никакие слова не смогут описать этот момент, потому что то, что я увидела, было не просто кровью, но, скорее, воплощением смерти. Ни один живой не может стать свидетелем подобной смерти, если только он не обречен и в момент кончины не окажется в доме с зеркальными стенами. Эта смерть, непрошеная и всесильная, разверзлась и поглотила две жизни. Оставаясь в коридоре, но глядя в ее палату на всесилие и буйство смерти, я сломалась. Палата Дороти была окружена черной пульсирующей рамкой. Где-то на заднем плане пузырилась кожа. На переднем плане бушевала река крови – река, самая настоящая красная река. Эта сцена заполняла всю комнату. В ней не было ни одного проблеска света, ни одного белого пятна. Тут не было ангелов, и ничья всесильная и милостивая рука не приподняла завесу мрака. Должно быть, кто-то поспешил увезти меня прочь. Должно быть, кто-то вздрогнул, когда я разнесла вазу с пионами.

Должно быть, кто-то тащил, толкал и волочил меня, пока я плакала и кричала, металась, сопротивлялась и дралась. Должно быть, кто-то успокоил меня быстрым уколом в бедро. Кто-то, я не знаю кто, но кто угодно мог все это со мной сделать. Я не могу утверждать этого наверняка.

Я проснулась через восемь часов, охрипшая, вся в синяках и со швами на лодыжке. Как мне объяснили, ее рассек осколок стекла, отскочивший от пола во время моей вспышки протеста перед лицом смерти. Возле моей кровати стояла мама. Она держала меня за руку. За ее спиной стоял папа, и я видела только его заплаканное лицо. Агент Лиу и Лола периодически появлялись в дверном проеме на встречных курсах, отпугивая своим устрашающим видом любого, кому вздумалось бы хотя бы приблизиться к моей палате.

Возможно, предсмертная агония Дороти всего лишь плод моего воображения. Я не знаю. Я знаю только то, что самая первая картина и ее крик останутся со мной до конца жизни.

Вот почему любовь надо включать только в случае абсолютной необходимости.

Глава 25

Суд

Я знала достаточно о mens rea[16], чтобы представлять собой угрозу. Хотя мама и занимается гражданскими делами, она сохранила учебник, по которому готовилась к квалификационному экзамену на присвоение статуса адвоката. В этой книге меня буквально зачаровал именно раздел, посвященный преступному намерению или mens rea, преступному умыслу. Я прочитала его, когда мне было четырнадцать лет, а затем еще раз, когда исполнилось пятнадцать, и снова в шестнадцать, после всех описанных событий. Я была одержима «Законом и порядком»[17] и реальными документальными фильмами о преступлениях. Чтобы добиться смертной казни или, в крайнем случае, пожизненного заключения без права досрочного освобождения, в головах присяжных заседателей не должно было зародиться ни тени сомнения в том, что Доктор (единственный, кого ожидал открытый процесс) действовал с преступным умыслом. И мне предстояло об этом позаботиться. Как и в случае с моим похитителем, мой план мести этому злодею имел тройной уровень гарантии. Регистратор из клиники заключила соглашение. Очевидная пара заключила соглашение. Брэд? Брэд – это отдельная история, так что позвольте мне пока что не забегать вперед.

Если вы юрист и читаете эти строки, вы можете задать себе вопрос – почему федеральное правительство не судило Доктора на федеральном процессе и почему этот трофей достался Индиане. Я и в самом деле не знаю всех подробностей, но похоже, что Лиу, федералы и Индиана заключили какое-то соглашение, что позволило Индиане, штату, который славится бескомпромиссным отношением к преступникам, заполучить золотые ключи от дверей в ад.

По мере приближения судебного разбирательства Доктор обретал все более мрачный облик истинного злодея. Он был единственным, кто отказался заключать соглашение с обвинителем или попытаться, подобно Брэду, встать на дорожку постоянного пересмотра (continual judgement) дела, а следовательно, единственным, кто настоял на суде присяжных. Какие еще присяжные? – спрашивала я себя. – Неужели кто-то способен над ним сжалиться? Он убил Дороти. Он мог ее спасти. Он не человек. Он даже до животного не дотягивает. Он низшая форма жизни. Он ничто. Присяжные?

Поскольку никто не пропустил бы меня в камеру Доктора с мачете в руках, я принялась за обвинение. Я понимала, что несложно будет добиться того, чтобы его обвинили в сговоре с целью похищения и покушения на убийство. А поскольку в результате совершения обоих преступлений умерли люди, то в качестве наказания должна быть назначена смертная казнь. Так, с этим ясно. Смерть, наступившая в результате совершения тяжкого преступления, это убийство, за которое несут ответственность все, кто к нему причастен, даже если они и не нажимали на спусковой крючок или, в моем конкретном случае, не толкали жертву в наполненный водой пружинный матрас, чтобы она захлебнулась и сгорела от того, что эта вода оказалась под напряжением. Или не отказали беременной девушке-подростку в помощи, осознанно оставив ее и плод умирать.

Как и следовало ожидать, Доктор утверждал, что Дороти все равно умерла бы и что совершенное им преступление тут ни при чем. Тонущая крыса хватается за любую плавающую в океане щепку. Я не могла допустить, чтобы доводы Доктора остались без ответа, поэтому я приготовила свои свидетельства.

Зал суда обычно выглядит очень похоже на то, что вы видите по телевизору. Тот зал, в котором выступала я, представлял собой помещение без окон с темными деревянными панелями в восемь футов высотой на всех четырех стенах. Тут было всего десять рядов скамей для зрителей, заинтересованных членов семьи, завсегдатаев, представителей прессы и художников-криминалистов. Прямо перед ними располагались большие столы – слева для обвинения, справа для этого засранца и лузера – обвиняемого. Прямо по центру на возвышении находилась скамья судьи, сбоку от которой было место свидетеля. Перед судьей сидел судебный секретарь.

Судебный процесс над Доктором состоялся через шесть месяцев после моего освобождения – в сокращенные сроки, вообще-то – и я успела похудеть до своего прежнего размера. В тот день, когда меня вызвали в качестве главного свидетеля, я сидела в коридоре на деревянном стуле – знаете, есть такие, с углублениями для ягодиц – и болтала ногами, обутыми в стильные кожаные туфли от Мэри Джейн. Мама не позволила обвинению нарядить меня в костюм замарашки только ради того, чтобы заручиться сочувствием присяжных. Она заявила, что подобное шоу поощряет «смещение предубеждений» или «дискриминацию наоборот» и представляет собой «ленивую стратегию». О, можете не сомневаться, мама глубоко запустила когти в стратегию обвинения и прекрасно знала, что делает. Она была лучшим адвокатом, которого только можно было себе пожелать.

Мои черные туфли отлично сочетались с простым черным платьем с короткими цельнокроеными рукавами и двумя прямыми складками на юбке. Разумеется, оно было на подкладке. Разумеется, оно было итальянским. Разумеется, оно стоило целое состояние. Мама одолжила мне свои огромные бриллиантовые сережки-гвоздики. Ни на какие другие украшения она не согласилась, к дикому неудовольствию государственных обвинителей в убогих платьях. Обе настаивали на нитке невинного жемчуга у меня на шее.

– Жемчуг? Жемчуг? Бог ты мой, жемчуг пусть носят невзрачные девушки из женских землячеств и жены, которых совершенно не ценят их мужья. Но только не моя дочь. Это не для нее. Она заслуживает лучшего.

Позже, оставшись наедине со мной, мама добавила, что жемчуг носят только шлюхи и дурочки, которые ничего не смыслят в моде и считают жемчуг модным только потому, что «его носила Одри Хепберн в “Завтраке у Тиффани”». Она фыркнула через нос и продолжала:

– Но кино – это кино, и не надо сравнивать себя с Одри Хепберн. И вообще, это единственный случай в истории, когда жемчуг был приемлем.

Итак, я сидела на деревянном судебном стуле, одетая в дорогое черное платье, как будто явилась на похороны. Зато сразу было ясно, что я не из бедной семьи. И никакого жемчуга на мне не было. А потом я услышала свое имя. Меня приглашали на заседание. Входя в зал, я встретилась с миссис Очевидность, которая только что покинула свидетельскую трибуну и шла к выходу в сопровождении судебного исполнителя. Обвинение предложило ей соглашение в обмен на показания против Доктора. Ей также позволили одеться по своему усмотрению и не появляться в зале суда в наручниках, несмотря на то, что она находилась в заключении. Ни обвинение, ни мама не хотели визуально напоминать присяжным о том, что миссис Очевидность преступница. Достаточно было и того, что присяжные Доктора об этом знают.

Итак, миссис Очевидность прошла мимо меня. В этом захолустном суде она выглядела просто сногсшибательно. Она была одета в розовую шелковую блузку с черной кашемировой юбкой, чулки, черные кожаные туфли-лодочки и, разумеется, жемчуг. Бусы из крупного круглого дорогого жемчуга. Для появления в суде она сделала прическу, а глядя на ее макияж, можно было подумать, что она явилась на какое-то торжество. Ей не было и сорока, так что она была молодой женщиной. Кроме того, несмотря на то, что она была настоящим демоном, она обладала довольно красивой внешностью. Ее длинные густые каштановые волосы были уложены в высокую прическу, как будто для того, чтобы подчеркнуть высокие скулы. Безупречно ухоженные ногти покрывал темно-вишневый лак, а в обручальном кольце сверкал бриллиант не менее двенадцати каратов. Она шла с безразличным видом, прямой спиной и вздернутым носом. Проходя мимо меня, она усмехнулась так пренебрежительно, как будто сдувала меня с безукоризненного плеча блузки.

Я еле удержалась, чтобы не подмигнуть маме, которая сидела позади государственного обвинителя, потому что именно она предвидела, что миссис Очевидность именно так и поступит, и именно она настояла на точном времени моего появления в суде. Мы с мамой одновременно посмотрели на присяжных. Я убедилась в том, что они тоже отметили продемонстрированное миссис Очевидность высокомерие. Аккуратно одетый мужчина в оранжево-розовом свитере одними губами произнес «черт» и сделал какую-то пометку в блокноте.

Это и есть та игра, в которую играют в суде хорошие юристы, которые, по сути, являются режиссерами театрального представления и одновременно его ведущими актерами. Они манипулируют всевозможными деталями, предсказывают поведение и поступки участников судебного заседания, создают из мельчайших подробностей свою стратегию. Наблюдая за происходящим, я чуть было и сама не увлеклась юриспруденцией, но потом подумала: как это ужасно – проводить жизнь в гробах без окон, которые они называют залами судебных заседаний.

Вы уже знаете все о моих встречах с Доктором. Я рассказывала вам о том, что он осматривал меня три раза в три разных дня. Первый раз он был один, у него были холодные пальцы, и он молчал. Второй раз он приезжал с мистером Очевидность и заходил ко мне на целую минуту. Тогда он тоже практически ничего не произнес. И в последний раз он изнасиловал меня зондом аппарата УЗИ перед мистером и миссис Очевидность и назвал моего тюремщика «Рональдом». Вот и все. Я не знала о нем ничего, за исключением того, что он отказался лечить Дороти и стал виновником ее смерти. До того дня, как мы его заманили в ловушку и поймали, я даже не знала, как он выглядит. В тот день он был пьян и взъерошен. Он оказался полноватым мужчиной в неопрятной жилетке поверх светло-коричневой рубашки с большими кругами пота под мышками. Его костюм дополняли коричневые вельветовые штаны. В целом он напоминал какое-то бесформенное полено. Когда Лола надевала на него наручники, я заметила, что у него расстегнута ширинка. Когда я сказала ему «шах», он повернул голову и посмотрел на меня своими воспаленными глазами, а затем рыгнул.

Но шесть месяцев спустя, когда я вошла в створчатые двери зала судебных заседаний 2А и приблизилась к свидетельской скамье, я увидела полностью преобразившегося человека. Защита одела его в строгий костюм в полоску, рубашку с белым воротничком и красивый красный галстук. Он вполне мог бы быть политиком или банкиром. У него было гладкое лицо и уложенные с помощью геля волосы. Честно говоря, если бы я не знала, какое он чудовище, и если бы я позволила разыграться своенравным женским гормонам, я вполне была бы способна им увлечься. Вместо этого я воспользовалась тем, что присяжные сидели слева от меня и не видели моего лица, и еле заметно ему подмигнула, одновременно приподняв брови, давая понять, что игра началась.

Он напрягся, глубоко вздохнул и втянул голову в плечи, напоминая кошку, испугавшуюся полной луны.

Если вы помните, линия защиты Доктора основывалась на том, что Дороти все равно бы умерла и что совершенное им преступление тут ни при чем. И я все это знала, потому что мама подробно меня обо всем информировала.

Я села на стул, кивком поздоровалась с доброй, но строгой судьей Розен, которая возвышалась надо мной, сидя на своей судейской жердочке. Я принесла присягу на Библии, ответила на вопросы относительно того, кто я и где живу, и сообщила остальные необходимые факты моей биографии. Я опознала Доктора как человека, который меня осматривал, а затем добавила недостающие обвинению ингредиенты.

Опустив глаза, я шмыгнула носом совершенно особым образом, который, как я обнаружила, всегда вызывает слезы. Когда мои глаза увлажнились в достаточной мере, я встретилась взглядом с одной из присяжных – пожилой женщиной с добрыми глазами – и начала рассказывать о том, как Доктор два раза сказал моему похитителю: «В больнице Дороти поправилась бы. Но какая разница. Все равно, как только она родит, мы бросим ее в карьер». Я приукрасила эту ложь, заявив, что после этих слов он усмехнулся, «как злодей из мультфильма». Затем я приправила все это утверждением, что он также сказал: «Давайте подождем. Может быть, она выздоровеет и ребенок будет в порядке, и тогда у нас будет два младенца на продажу. В противном случае мы, как и собирались, бросим в карьер их обоих. Разумеется, мы не станем отправлять ее в больницу. Если ее состояние будет ухудшаться, прекратите приносить ей пищу».

– Это неправда! – заорал Доктор, прерывая мои показания. – В этом нет ни слова правды!

Я съежилась на стуле, делая вид, что испугалась. Закусив нижнюю губу, я выпучила глаза, всем своим видом умоляя добрую судью меня защитить. Кап-кап, полились крокодиловы слезы.

– Ваша честь, это правда. Это правда, – всхлипывала я.

– Вы немедленно сядете на место, сэр, и придержите свой язык! – взревела она. – В этом суде вы будете говорить тогда, когда вам дадут слово. Еще одна такая выходка, и я предъявлю вам обвинение в неуважении к суду. Вы меня поняли?!

Молчание.

– Вы меня поняли?!

– Да, мэм, да, Ваша честь, – произнес Доктор, опустив голову и снова садясь на скамью.

Но тут вскочил его адвокат, и мне это поочередное вскакивание напомнило кротов в игре, где эти зверьки лезут из нор и их никак не удается перестрелять. Мне пришлось втянуть щеки и скосить глаза, уставившись на мокрое пятно на потолке комнаты, чтобы не расхохотаться над этим фарсом. Затем я повторила трюк с носом и глазами, чтобы по моему хорошенькому личику продолжали катиться слезы.

– Приношу свои извинения, Ваша честь, это больше не повторится, – произнес представитель защиты.

Мама предсказывала и это. Она сказала мне, что я вообще могу говорить все, что угодно, потому что адвокат не сможет обвинить меня во лжи в присутствии присяжных. В худшем случае он усомнится в моей способности в точности вспоминать все подробности тех событий, но лгуньей наверняка не назовет. Мама не знала заранее, что я действительно собираюсь лгать. Я не хотела отягощать ее этой информацией. Лично меня это нисколько не тяготило.

Все же я перехватила ее скептический взгляд, быстро превратившийся в горделивую улыбку, когда я начала в слезах уверять судью в том, что я говорю правду. Мама знает, что я не плачу. Она тысячу раз выслушала мой рассказ обо всем, что произошло в заключении. Я воспользовалась этим, чтобы несколько раз туманно намекнуть на то, что я кое-что слышала от Доктора. Но в подробности я вдаваться не стала. Я хотела иметь возможность действовать по обстоятельствам, чтобы наиболее эффективно помочь представителям обвинения. Так что у мамы были все основания для скепсиса.

Все успокоилось, и судья Розен обратилась к обвинителю:

– Продолжайте. Я хочу до перерыва добиться хоть чего-то внятного. – Обернувшись ко мне, она добавила: – Ты готова продолжать?

– Да, мэм, – робким, но уверенным голосом произнесла я.

Обвинитель повернулся к столу позади себя, взял в руки тарелку и объявил:

– Вещественное доказательство номер 77.

Тарелка Дороти.

– Да, сэр, это та самая тарелка. У человека, который приносил мне еду, поначалу всегда была и ее тарелка. Я с самого начала видела на обертке букву Д.

Ложь.

Обвинитель предъявил суду записку, которую я нашла в кухне, – ту самую, с буквой Д.

– Вещественное доказательство номер 78.

– Да, это та самая записка. Видимо, он мне приносил еду первой. Но примерно за неделю до моего побега он перестал приносить вторую тарелку, входя ко мне в комнату. Иногда я смотрела в замочную скважину и видела, как он ест с этой тарелки. В мусорном ведре в ванной комнате я находила вот такие ярлычки с буквой Д. Он съедал ее еду. – Ложь и еще раз ложь. – Видимо, он следовал указаниям Доктора, который распорядился заморить Дороти голодом. – Скорее всего, ложь.

Представитель защиты забился в конвульсиях, практически изрыгая из себя возражения против «предположений», «недостаточности оснований» и бла, бла, бла. Но боковым зрением я видела, как ужаснулись присяжные, и знала, что вред нанесен. Вот тебе и конец пришел, – одними глазами произнесла я, покосившись в сторону Доктора, который писал записки и что-то громко шептал своему беззащитному защитнику.

Шах и мат, тварь.

Я бессовестно лгала, сопровождая каждую ложь всхлипываниями. Трое присяжных, включая одного мужчину, плакали. Для Доктора это была настоящая катастрофа. Провал. Какая жалость. Гори в аду. Я не испытывала ни малейшего раскаяния за свои лжесвидетельства. Все остальное, что я говорила, было правдой. Кроме того, я верила в то, что все, что я рассказываю, в любом случае правда. Если, немного ее приукрасив, я могла добиться самого сурового из всех возможных приговоров, одновременно не позволив заключить привычное и презренное соглашение, так тому и быть. Главное, что справедливость восторжествует. Ее подадут в охлажденном виде на фарфоровой тарелке Веджвуд.

Карьер обыскали и нашли трех девушек и два плода. Выжившего младенца они нашли в Монтане, у купившей его пары. Это отдельная юридическая сага. Относительно карьера Доктор возражал особенно громко, отвергая свое участие в «прошлых убийствах». Он заявил, что познакомился с регистратором клиники во время одного из своих наркозагулов. Регистратор, которая подделывала свои резюме, чтобы получать работу в загородных клиниках по всей стране, свела его с остальной шайкой. Она положила глаз на Дороти за много месяцев до ее похищения. Тем более что Дороти старалась вести себя правильно и обратилась за медицинской помощью, как только у нее случилась задержка месячных. Преступники предоставили ей вынашивать беременность дома, а затем похитили, после чего регистратор, к сожалению, переехала в мой город.

Тем не менее Доктор утверждал, что «не имеет отношения» к тому, что происходило до ее похищения или во время ее заключения.

– Они привлекли меня, потому что запороли уже несколько кесаревых, – заявил он. – Возможно, они сделали эти операции самостоятельно, а может, у них был другой врач, – сказал он агенту Лиу, – это мне неизвестно.

Он вполне предсказуемо воспользовался на суде Пятой поправкой[18]. Обвинение провело расследование по его прошлому поведению и предоставило спорные доказательства того, что он имеет отношение и к предыдущим убийствам. Судья Розен запретила упоминать тела в карьере, но не факт существования карьера на территории школы, поскольку это была угроза, о которой свидетельствовала я.

– Свяжите все факты в единое целое и предоставьте мне новое дело по остальным убийствам, – рявкнула она на обвинителя.

Я была не готова поднимать свою миссию на такой уровень вымысла, поэтому не стала ничего связывать сама, оставив это обвинению. Я могла бы запросто заявить: «Доктор ссылался на “остальных в карьере” и сказал, что нас надо “бросить туда, как и всех остальных”». Но меня мучили сомнения относительно его причастности к смерти предыдущих жертв, и я возлагала надежды на то, что справедливость со временем восторжествует.

Как оказалось, «Д.», Дороти, провела в плену на одну неделю больше, чем я. Когда детективы осмотрели школу-пансионат, которую Брэд приобрел двумя годами ранее на аукционе после того, как ее пустили с молотка за долги, они обнаружили ящик с потерянными учениками вещами и учительскую. Они предположили, что мой пенал Рональд взял в этом ящике, а вязальные спицы, нитки, а также книги для Дороти – в учительской. Они также высказали предположение, что Дороти связала красное одеяло еще до моего появления в школе и что мой похититель его у нее просто украл. Я решила, что буду верить в то, что она очень спешила связать это одеяло, исполненная решимости внести свой вклад в войну с нашими общими врагами.

С какой стати похититель стал бы давать жертве вязальные спицы? Разве они не острые? Разве они не способны причинить вред? Но я лично прикасалась к Дороти и могу заверить вас, что она была слабой. Ее руки были еще тоньше моих. И росту в ней было не больше пяти футов одного дюйма. Но хуже всего было то, что она страдала от мучительной боли и даже по лестнице не смогла бы спуститься без моей помощи. Вы думаете, что неожиданное освобождение должно было взвинтить адреналин у нее в крови и придать ей сил для спасения. Ничего подобного. Так что наш похититель наверняка не опасался того, что спицы будут пущены в ход в качестве оружия. К тому же он был тупым.

Самыми грубыми методами допросив Очевидную парочку, мы узнали о странном решении близнецов захватить меня в качестве подстраховки на тот случай, если Дороти и ее малыш не выживут. Если бы выжили оба малыша, Очевидная пара была готова забрать и вырастить обоих как близнецов. После того как их натаскали адвокаты, оба супруга сделали совершенно одинаковые заявления: «Мы клянемся в том, что не хотели смерти девушек. Нам сказали, что их отправят домой».

Насколько это снимает с них ответственность? Главный обвинитель сказал, что им не грозит смертная казнь. Он показал мне соответствующие уголовные статьи и попытался убедить меня в том, что максимум, к которому он может стремиться, – это длительные сроки заключения. Я вылила его кофе в раковину и сказала, что он должен работать лучше. Мама сказала, что я к нему слишком строга.

Я вылила в раковину свой горячий шоколад.

Я вам уже говорила, что она очень мягкая. Даже если она была права.

Думаю, что с годами моя злость постепенно ослабевает. Все же иногда, лишь иногда, я ловлю себя на том, что жду их освобождения. Я признаю, что где-то в подсознании у меня зреет жестокий план. Если точнее, это подробный план маршрута с пронумерованными остановками и упорядоченной последовательностью действий. Оружие заточено, преимущества наготове.

Что касается Доктора, то я была неумолима, ненасытна и жаждала мести. Тайный сговор с целью добиться торжества справедливости не входит в противоречие с законами природы, хотя и может противоречить чрезмерно обобщенным и недостойным положениям, созданным законодательными органами.

Мама взяла отпуск за свой счет. Она предъявила счет за все когда-либо оказанные ею услуги, чтобы добиться назначения помощником обвинителя. Все генеральные директора компаний, которых она спасла от заключения и у которых сыновья ходили в сенаторах, сдвинули все горы на ее пути к этому назначению.

– Я не допущу, чтобы в этом деле обвинителю помогал какой-нибудь назначенный правительством новичок, – заявила она.

В нее как дьявол вселился. А впрочем, он всегда в ней обитал, так же, как и во мне.

Перед самым судом я попыталась ей открыться. Мы снова находились в ее кабинете у нас дома. Она сидела на своем тронном стуле, всецело поглощенная редактированием Ходатайства in Limine[19]. Это ходатайства, подаваемые перед началом процесса в попытке исключить использование определенных вещественных доказательств и определенных аргументов. Поскольку уже наступил декабрь и поскольку в нашем доме в Нью-Гемпшире все всегда было просто идеально, то в прилегающей к ее кабинету гостиной уже стояла елка, и огни рождественских гирлянд окрашивали во все цвета радуги идеальный, натертый воском пол кабинета. Фонарь за ее окном освещал густой снегопад на фоне черной ночи. Я наслаждалась теплом, стоя у пылающего камина и ожидая, чтобы она подняла голову и отвлеклась от кровавой расправы, которую она учинила наброскам этих ходатайств. Мой малыш посапывал наверху, с полным молока округлым животиком, уютно одетый в мягчайший комбинезончик, не раздражающий его шелковистую кожу. На его упругих пухлых щечках играла беззубая улыбка.

Я наблюдала за мамой. Она продолжала безжалостно терзать лежащие перед ней страницы, вычеркивая и вымарывая целые фразы, гневно комментируя формулировки обвинителя:

– Чушь! С ума можно сойти! Идиотизм! Ты вообще знаешь, для чего нужны запятые? О, матерь Божья, а это еще что такое? Ты это серьезно? – и – Похоже на то, что мне придется переписать все это с самого начала.

Она продолжала свое убийственное редактирование, а я вспоминала время, проведенное наедине с Брэдом в его «фольксвагене». Я вспомнила, как пообещала себе попытаться стать ближе к маме. Повернувшись к камину, я поднесла ладони ближе к огню, чтобы лучше ощущать его тепло, и продолжала свои материнские наблюдения. Я смотрела, как она читает новый параграф, водя ручкой по странице и покусывая нижнюю губу, как она вычеркивает эти параграфы, и спрашивала себя: «Могла бы я ее любить? Открыто?»

Я включила любовь к маме. И тут же вспомнила, что я уже когда-то это делала. Этот эксперимент закончился не очень удачно. Ничего хорошего я не ожидала от него и на этот раз. Мое чувство к ней было слишком болезненным. У меня на затылке выступил пот, а живот скрутило тошнотой. Мне показалось, чья-то рука стискивает мне сердце. Я продолжала свои усилия, ощущая, как все мои мышцы сводит тревога. Когда она снова уедет на очередной процесс, и сколько ее не будет на этот раз? Она когда-нибудь заметит, что я здесь, в ее кабинете? Она найдет для меня время или ее работа важнее? Может, она во что-нибудь со мной сыграет? Поболтает со мной о какой-нибудь ерунде? Пошутит? Расскажет мне анекдот?

Я продолжала свои усилия. Я продолжала тревожиться. Мое беспокойство выразилось в учащенном дыхании, а потом я заплакала. У нее в кабинете. Перед ней. К моей любви примешалось смущение и неловкость.

– Лиза, Лиза. О боже. Лиза. Что случилось? – спросила она.

Она вскочила со стула и прошла через комнату. Она не смогла бы сделать это быстрее, даже если бы я уселась в камин, чтобы сгореть. Она обнимала меня, целовала мои щеки и повторяла:

– Лиза, Лиза, Лиза.

Я не знаю, помнила ли она тот эпизод, когда мне было восемь лет и я сделала то же самое. В тот раз моя реакция была такой же, как сейчас, и я это очень хорошо запомнила. Я также запомнила, что поспешила все это быстро отключить, и сейчас мне предстояло сделать то же самое.

Чтобы сообщить ей о том, что я на самом деле чувствую, я решила подержать Любовь включенной еще одну минуту. Меня продолжал терзать страх, что сейчас она выпустит меня из объятий и вернется к своей работе. Все еще плача, я пробормотала:

– Мам, я очень тебя люблю. Я надеюсь, ты это знаешь. Просто это очень больно…

– Лиза, – заглушила она мои слова, прижав мое лицо к своему плечу в кашемировом свитере. – Лиза, Лиза, Лиза. Я твоя мама. И хотя твоя холодность разбивает мне сердце, с моей стороны было бы слишком эгоистично просить тебя любить меня открыто. Я понимаю. Если я что-то и поняла, воспитывая тебя и взрослея вместе с тобой, так это то, что я тебя понимаю. Ты гораздо сильнее меня, и мне это в тебе очень нравится. Ты такая, какой я хочу быть, ты моя сияющая надежда, моя любовь. Так что, если тебе необходимо оставаться сильной, делай то, что тебе для этого нужно, и будь настолько сильной, насколько можешь. Ты спасла меня, ты спасла себя, и я хочу, чтобы ты всегда оставалась самой собой. Ты идеальна. Ты само совершенство. Ты для меня все. Некоторым из нас приходится хоронить свое прошлое в бумагах, дорогая. Некоторым из нас… собственно, только тебе… повезло больше, и они умеют пользоваться выключателями. Я думаю, это истинный дар. Тебе достался редкостный дар, моя дорогая. Я тебя люблю. Тсс, не плачь.

Я позволила Любви заковать ее слова в титановую оболочку, заперла там же ее объятия и поместила весь этот момент в глубины своего банка памяти. Еще несколько секунд мы покачивались, озаренные пламенем камина. Когда она отстранилась, продолжая сжимать пальцами мои бицепсы, чтобы заглянуть мне в глаза, я отключила Любовь, но оставила включенной Благодарность.

Что касается моих действий в плену и моих показаний во время процесса, я тогда была еще совсем девчонкой, но теперь понимаю, как действовал мой рассудок, хотя тогда мне не удавалось уловить логику, скрывавшуюся за всеми моими поступками. Мой похититель угрожал меня убить и забрать у меня ребенка, и он собирался исполнить обе угрозы. Тем самым он заслужил смерть от моей руки.

Его сообщники тоже должны были умереть или сгнить в тюрьме, терзаемые жуткими пытками. Я не стыдилась своего стремления к мести, как и того, что мне приходится лгать, чтобы это стремление реализовать. Но я стыжусь того, что мне не удалось отомстить всем одновременно. Несмотря на то, что я располагала множеством изумительных преимуществ, подобная роскошь оказалась мне недоступна.

Более всего я стыжусь того, что совершенно сбрасывала со счетов фактор времени. Бывают дни, когда я не могу даже смотреть на себя в зеркало – настолько я себя презираю за то, что, стремясь к совершенству, так долго тренировалась, вместо того чтобы сделать все это раньше и спасти Дороти.

Глава 26

Преображенная тюрьма

Сейчас, когда мне уже тридцать три года, я, отложив в сторону исследование отпечатков пальцев, пишу эту историю. На моем столе, изготовленном из выброшенной на морской берег древесины, стоит фотография сына, которому я присвоила название… Шучу, которого я назвала Вантаджио. Если вы знаете итальянский, то вы уже поняли, что это означает «преимущество». Дома мы ласково называем его Ванти. Ему семнадцать лет. Он прекрасен. Он тоже ученый, за что я благодарю Господа и его ангела – черного мотылька.

Скоро Ванти должен вернуться домой после уроков. Он с ревом промчится по подъездной дорожке в подержанном черном «ауди», на который он накопил сам. Когда он проезжает через кампус, он приковывает к себе все взгляды. Я уверена, что все его одноклассницы, а также все девчонки годом или двумя младше мечтают прижаться лицом к его шее и его белокурым волосам. Но мне на самом деле нет никакого дела до того, как обмирает, глядя на него, остальной мир. После школы он должен вместе со мной работать в лаборатории. Так что лучше бы ему вернуться поскорее, и лучше бы ему не забыть забрать почту из ящика в начале этой длинной подъездной дорожки. Как бы то ни было, все равно никто его не достоин. И дело вовсе не в моих предубеждениях. Просто я смотрю на вещи реально. Я его мама. Я готова убить любого, кто задумает причинить ему вред.

В углу над красным стулом возле дезактивационной камеры висит заключенный в рамку осколок фарфора, который я украла прежде, чем криминалисты упаковали его в один из своих пакетов в качестве вещественного доказательства. На этом фрагменте все еще виднеется пятно его потемневшей крови. Я решила считать, что это мазок их общей крови – его и этой чертовой тарелки, – смешавшейся в аду.

Я смотрю на это произведение преступления в рамке и думаю о том, что мне надо положить в карман, готовясь к запланированному на завтра нашему с Лиу визиту в тюрьму Брэда.

После того как все испытания остались позади, мои родители снова наняли на работу мою защитницу, мою няню, мою верную Гилму. Поскольку Ванти родился в июне, я закончила десятый класс[20] дома и все лето провела, играя с малышом. Я знаю, что мне очень повезло. В самом деле. Очень многим девчонкам повезло куда меньше. В знак признания этого и в их честь я даже не прикасаюсь к переключателям благодарности и облегчения. Эти чувства всегда включены. С другой стороны, страх, раскаяние и неуверенность надежно выключены и опломбированы. И хотя я понимаю, что общество осуждает подростковую беременность и что эта тема далеко неоднозначна, мой рассказ не имеет отношения ни к извинениям, ни к извлечению уроков из горького опыта.

Мои родители потратили кучу денег на семейную и индивидуальную терапию для меня и для себя тоже. Они меня поддерживали, и я знаю, что мне повезло с ними и их безусловной любовью. Но я благодарна им не только за это. С самого начала они обеспечили меня Преимуществами № 34 и № 35 – научным складом ума и высокомерием. Если бы мне не удалось отделить себя от своего затруднительного положения и отнестись к происходящему как к научной проблеме, я бы сломалась под грузом страха. И если бы я не считала себя выше этих презренных созданий, я, возможно, не смогла бы посвятить столько часов планированию их смерти. Тех из вас, кто за подобную несгибаемую отстраненность называет меня социопатом, я хотела бы спросить – что бы вы сделали, если бы кто-то приставил к вашему малышу дуло пистолета и начал угрожать нажать на спусковой крючок. Возможно, тогда вы позавидовали бы моему хладнокровию и моей решительности. Вы бы пожалели, что не располагаете моими научными познаниями и упорством. Разумеется, вы бы на свой собственный манер распорядились преимуществами, имеющимися в вашем распоряжении, и я вас за это не осуждаю. Я надеюсь, что и вы не станете меня осуждать. В конце концов, каждый из нас стремится к справедливости по-своему. Я стремлюсь к своей без малейшего раскаяния.

Время неизгладимых из памяти мучений давно миновало, но все, о чем я тогда думала, всегда со мной. Я спрячу эту рукопись, потому что боюсь того, что ее обнаружение приведет к отмене пожизненных сроков, которых нам удалось добиться. Очевидная пара выйдет на свободу в следующем году и… скажем так, относительно них также предусмотрены определенные меры.

Мне осталось упомянуть три момента. Первый – это мой муж Ленни. Ленни мой лучший друг с тех пор, как нам обоим исполнилось по четыре года. Мое исчезновение едва не свело его с ума, и он не оставлял следователей в покое, умоляя их продолжать розыски.

– Она не сбежала, – кричал он на них.

Он организовывал поисковые группы и дежурства и провел много бессонных ночей, вместе с моими родителями разрабатывая стратегию поисков. Ленни обеспечил самое главное мое преимущество – мое состояние, хотя именно из-за него я и угодила во всю эту переделку. Ленни – он компас для нашей маленькой семьи, состоящей из меня, Ленни и Ванти. В одной изумительной песне есть изумительные слова, которые ассоциируются у меня с ним. Эверласт произносит эти строчки на фоне гитарного перебора Сантаны: На мою голову положил ладонь ангел… в глубине моей души обитает тьма

В глубине моей души по-прежнему обитает что-то темное. Я бьюсь с этой тьмой каждый день и каждую минуту. Я свирепо охраняю свои переключатели. Ленни – он и есть тот самый ангел, который положил ладонь мне на голову. Благодаря ему мне удается посвящать себя более благородным устремлениям. Возможно, Ванти тоже мой компас, но относительно моего взрослеющего сына мне приходится принимать в расчет и многое другое. В вопросах этики и морали я прежде всего полагаюсь… мы все прежде всего полагаемся на Ленни. Именно Ленни всегда помнит, когда необходимо поздравить родственников с днем рождения. Именно он занимается счетами, ремонтом дома и прочими житейскими деталями. Нам с Ванти, похоже, позволено посвятить себя всему остальному.

Второй момент – это моя компания. Я Владелец, Президент, Гендиректор, Верховная Императрица и Правительница своей собственной криминалистической компании по оказанию консультационных услуг. Мы заключаем контракты с юридическими фирмами, полицейскими участками, корпорациями, богатыми магнатами и миллиардерами, а также с горсткой федеральных агентств, имена которых я разглашать не имею права. Одно из таких агентств унаследовала Лола из ФБР, и именно через нее ко мне поступают превосходные дела. Как уже вам объяснял Лиу, с учетом нетрадиционных методов Лолы, ее явного конфликта между личными и профессиональными интересами в том, что касается меня, и ее постоянного статуса «законспирированного и темного» агента, мы не станем в этом повествовании раскрывать ее истинную личность. Иногда она приводит сюда подозреваемых совершенно неофициально и допрашивает их в моем подвале. Чтобы не слышать ее допросов, я обычно выхожу на кухню нашей компании и на полную мощность включаю зеленый миксер. Затем я угощаю Лолу ее любимым печеньем – сникердудлом в сахаре и корице, и наблюдаю за тем, как она, не жуя, заглатывает одно печенье за другим.

Я осматриваю места преступления, делаю анализы образцов крови, интересуюсь металлургией, сражаюсь с химическими соединениями, провожу исследования, нахожу решения и, как, например, сегодня, сравниваю отпечатки пальцев, если моему лаборанту случается заболеть. В качестве эксперта я участвовала в бесчисленном количестве судебных разбирательств. Мое здание битком набито плоскими Аймаками. Я набираю штат из выпускников Массачусетского технологического института и университета Беркли. Разумеется, я беру только самых лучших. Я также переманиваю лучших ученых из всевозможных мегакорпораций и правительственных учреждений, соблазняя их высокими окладами и низкими ценами на недвижимость. Я также наняла очень хорошего консультанта – бывшего агента ФБР Роджера Лиу. Он старше меня на двадцать пять лет, и, не считая моего мужа, это мой лучший друг во всем мире. Его жена Сандра не позволяет нам окончательно чокнуться, зачитывая нам сценарии комедийных шоу. Она пишет их в том же офисе, который я выделила для Роджера.

Я располагаю инструментами настолько продвинутыми, что НАСА могло бы счесть моих поставщиков инопланетянами. Я разрабатываю еще более продвинутые инструменты, и у меня уже имеется несколько патентов, за лицензионное пользование которыми я бессовестно обдираю те самые мегакорпорации, откуда ко мне переходят видные ученые. У меня собственное здание. Я приобрела его за деньги доверительного фонда, который открыла на мое имя Нана, когда я родилась, и во владение которым я вступила, когда мне исполнился двадцать один год. К этому моменту – к своему двадцатиоднолетию – я уже пять лет, как положила на него глаз. Я попросила маму вмешаться и отвадить все банки и правительственные учреждения – как федеральные, так и данного штата, – желающие заполучить это многокрылое сооружение, окруженное яблоневым садом и бескрайними полями. И карьер в придачу. Мама отлично справилась со своей задачей, убедив моих конкурентов успокоиться и забыть о своих притязаниях.

Я реконструировала и отремонтировала пустую скорлупу этой расположенной посреди благоухающих коровами полей бывшей школы-пансионата с длинным стальным столом и черной духовкой на кухне. В Индиане. Да, той самой. В первом и втором крыле – на третьем этаже – есть пара комнат, которые я превратила в абсолютно одинаковые террариумы. Должна уточнить, что это стоило мне немалых денег. В этих террариумах я выращиваю экзотические ядовитые растения и держу гремучих змей, африканских древесных лягушек и вообще все, что мне попадается в природе и способно «оставить след». Всем этим преимуществам я присвоила название «Дороти» и посвятила обе комнаты Дороти М. Салуччи.

Кто знает, когда-нибудь эти ядовитые преимущества могут мне пригодиться. Например, если меня когда-нибудь попросят помочь раскрыть преступление, совершенное с помощью яда, или что-нибудь в этом роде. Или если кто-то другой, наподобие Доктора, поможет убить трех девушек и двух неродившихся младенцев и бросить их в карьер. Трудно сказать заранее…

Террариумы Дороти М. Салуччи экзотические, полные жизни и силы и очень опасные. Только круглый идиот способен войти в них без специальной защиты.

Карьер давно осушили и засыпали. Группа ландшафтных дизайнеров заполнила пустую емкость камнями, накрыв их восьмифутовым слоем плодородной земли. Я уже много лет ухаживаю за изумительным розарием, со всех сторон окруженным лесом. Среди соблазнительных красных, желтых, ярко-розовых и совершенно особенных черных цветов скрываются острые шипы.

Если вам вздумается прогуляться вокруг моего здания, которое уже давно не белое, а голубое, то чуть пониже небольшого треугольного окна вы увидите табличку с названием моей компании. На ней написано «Корпорация 15/33».

Именно это я и делаю в настоящий момент, прислушиваясь к реву двигателя «ауди» Ванти, мчащегося по грунтовой дороге, и с неудовольствием отмечая, что он едет слишком быстро. Я никогда, даже на долю секунды не выключаю Любовь к Ванти, и поэтому меня постоянно и бесконечно травмирует практически все, что он делает. Я переживаю, что, играя в баскетбол, он может получить сотрясение мозга. Когда его лучший друг перешел в другую школу, меня волновало, найдет ли он новых друзей. Если он отправится гулять с кем-то, кроме меня, и ему случится съесть хот-дог или виноград, или горсть попкорна, или еще какую-нибудь смертельно опасную пищу, сумеет ли кто-нибудь исполнить прием Геймлиха[21], который в нашей семье освоили все до единого, но, несмотря на это, раз в три месяца к нам приходит парамедик, и мы снова и снова отрабатываем необходимые действия. Лишние тренировки повредить нам точно не могут.

Ванти, прихватив рюкзак, выпрыгивает из машины и улыбается мне плотно сжатыми губами. При этом он становится похож на десятилетнего мальчишку, хотя ему уже семнадцать. Мне страшно хочется расцеловать его упругие щеки, чтобы еще раз ощутить губами бархатистую младенческую кожу, которую мои материнские губы никогда не забудут, сколько бы лет ни прошло и сколько бы морщин ни избороздили его лицо.

– Ах, Ванти, мой сладкий малыш, – вырывается у меня.

– Ма, мне семнадцать лет.

– Ну и что, – отвечаю я, переходя к своей привычной деловой манере общения, чтобы предотвратить его ускользание от меня. – Слушай, Хэл заболел, и нам необходимо обработать гору отпечатков пальцев. Мне понадобится твоя помощь. Подготовь, пожалуйста, слайды по университетскому делу. Я до них доберусь только поздно вечером.

– Да, мама, – говорит он, похлопывая меня по плечу и легонько касаясь губами моей щеки, как будто научный анализ серьезных преступлений – это самое незначительное из всех занятий его легкой и беззаботной жизни.

Если бы кто-то из работающих у меня человеческих существ так небрежно отнесся к образцам земли, взятым с места убийства, которое было совершено на территории одного из лучших университетов США, входящего в Лигу Плюща… я подскажу – его название начинается на букву Г, и он расположен в Кембридже, штат Массачусетс… я бы смерила наглеца таким взглядом, что он начал бы дрожать и просить прощения. Но Ванти… Ванти обладает этим уникальным качеством, которое само по себе является преимуществом. И так думаю не только я, и не потому, что я его вечно обо всем переживающая мама. Так считают все, кто его знает. Он покоряет людей подобно харизматичному нарциссу. Взять хотя бы тот случай, когда его друг Фрэнки поехал с нами за покупками. Им тогда было лет десять. Втайне от меня и Ванти Фрэнки прикарманил батончик «Три мушкетера». Когда включилась сирена и нас остановил на парковке охранник, ситуацию взял под контроль именно Ванти, а не я. Терпеливо выслушав крики охранника и плач Фрэнки, выронившего «Мушкетеров» на землю, он поднял батончик, отдал его охраннику и поговорил с копом без тени снисходительности или детской ласковости, но как равный с равным, как носитель сопоставимого с блюстителем порядка интеллекта. На бейдже охранника значилось: Тодд Х.

– Тодд, я очень сожалею об этом происшествии с Фрэнки. Он мой друг, и мы с мамой просто стараемся его немного подбодрить. Прошлой ночью у него умерла бабушка, и, насколько я знаю – Фрэнки, я прав? – «Три мушкетера» – это были ее любимые батончики. Фрэнки, я прав? Что ты собирался сделать? Положить батончик в ее гроб?

Выступи с подобной речью любой другой мальчишка его возраста, его бы подняли на смех. Но из уст Ванти, и это очень трудно объяснить, это прозвучало, как будто он был знаком с Тоддом всю свою жизнь и считает его человеком, заслуживающим уважения, точно таким же, как и он сам. Равенство – вот что излучает Ванти и чему он научил меня, потому что я не перестаю изучать его приемы. Ощущение равенства нейтрализует, а затем покоряет людей. Я предполагаю, что подобное поведение им льстит, и как только они попадаются на этот крючок, их покоряют внешние данные Ванти, потому что они начинают радоваться тому, что у кого-то настолько красивого нашлось время, чтобы с ними побеседовать.

Закончилось все тем, что Тодд заплатил за злополучный батончик.

Мне никогда не удавались штучки Ванти. Он как растопленный шоколад на поверхности торта – идеально облегающая сладкая глазурь.

Рассердилась ли я, когда он солгал? Нет. Существуют проблемы. И существуют решения. Проблемы и решения. Если бы с нами был Ленни, стрелка морального компаса могла повернуться в другом направлении. Но поскольку его там не было, мы поддержали решение Ванти. И стали сообщниками.

Ванти лицемерен? Я так не думаю, но я за ним наблюдаю. И я за него переживаю. Я думаю, что на самом деле у него очень любящее сердце, но я хочу знать это наверняка.

У нас с Ванти уже очень давно есть две общие, понятные только нам двоим шутки. И еще миллион шуток, которые появились сравнительно недавно, но которые, кроме нас двоих, тоже никто не понимает. Мы с ним очень много смеемся. С самого младенчества он привык к тому, что по вечерам я сижу у его кровати и либо читаю ему, либо просто с ним беседую, пока его не сморит сон. Я знаю, что Ленни слушает как наши серьезные разговоры, так и наше хихиканье, прижавшись ухом к стене, отделяющей нашу комнату от спальни Ванти. Меня успокаивает то, что это успокаивает Ленни. В конце концов, он ангел, который держит ладонь на моей голове.

Одна из наших давних шуток заключается в том, что, прежде чем начать читать ему на ночь, я произвольно назначаю длительность чтения, а затем устанавливаю таймер, который в указанное время начинает вибрировать у меня в кармане. К примеру, я говорю: «Я буду читать 21,5 минуты». Когда включается таймер, я замолкаю, притворяюсь, что собираюсь исполнить обещание, и закрываю книгу, неизбежно обрывая себя на середине сцены, предложения или мысли. Когда я сделала это в первый раз, Ванти было всего пять лет и он расплакался, потому что был очарован повествованием и подумал, что я собираюсь заставить его ждать до следующего вечера. И хотя я всего лишь сделала вид, что прекратила чтение, а на самом деле это была шутка, я испытала облегчение от того, что мой малыш так проникся историей, что из его глаз полились самые настоящие слезы. Потому что это означало, что он не такой, как я. Что он не будет, подобно мне, отгорожен от мира. В следующий раз, когда я замолчала по сигналу моего произвольно выставленного таймера, он рассмеялся над моей неуклюжей шуткой над собственной педантичностью, в которой меня на самом деле довольно часто обвиняют. Ванти понял, что я поддразниваю скорее саму себя, чем его. И это его насмешило. И меня тоже. И мы каждый раз над этим смеемся. Я надеюсь, что мы не забудем эту нашу очень личную шутку, даже когда мне исполнится шестьдесят и он будет приезжать ко мне в гости и привозить с собой моих внуков.

Еще одна наша давняя шутка заключается в том, что иногда, находясь на людях, мы начинаем делать вид, что говорим по-французски. Ну, у Ванти столько обезоруживающей харизмы и обаяния, что все и в самом деле верят в то, что он говорит на настоящем французском языке. Однажды у него даже француженка на ломаном английском языке поинтересовалась, из какой он провинции! Но хотя мне нравится дурачиться вместе с Ванти, развлечения ради и для укрепления нашей обособленной от всех жизни, на самом деле повышенные социальные возможности Ванти начинают меня беспокоить. Я опасаюсь, что из-за них он так же изолирован от мира, как и я, только на другой манер. Я не могу сказать, что означает для него это искусство, как он будет его применять, а также – хорошо это или плохо. В том, что касается Ванти, я изо всех сил пытаюсь не скатиться в свою привычку делить все и вся на черное и белое. Вместо этого я прилагаю все усилия к тому, чтобы позволять ему расти и развиваться самым естественным образом. Но мне начинает казаться, что некоторые его стороны необходимо укротить, сгладить или обуздать. Неужели это правильно, что читать язык тела для него так же естественно, как дышать? Это нормально, что он заставляет всех притихнуть, всего лишь пройдя мимо и заглянув в комнату? Мне не послышалось, что директор школы только вчера сказала мне, что ее консультативный совет состоит из президента родительского комитета, завхоза и Ванти?

Несмотря на исключительные способности Ванти в общении с людьми, в нашем семейном трио по-прежнему именно Ленни помнит все дни рождения родственников и знает, какие рождественские подарки необходимо покупать для бабушек с дедушками и друзей. Ванти не идет к людям, они сами к нему приходят. И мне тревожно при мысли о том, что на самом деле это пугающее, хотя и полезное свойство. Но, возможно, я просто одержима страхами относительно всего, что могло бы повредить моему драгоценному мальчику, а на самом деле с ним все в полном порядке. Успокоюсь ли я хоть когда-нибудь, смогу ли сохранять невозмутимость как в его присутствии, так и в его отсутствие? Вот он опять стоит передо мной и с деланной досадой закатывает глаза, в которых светится любовь ко мне.

– Быстро дуй в лабораторию и разберись с образцами земли. И если тебе задали уроки, то лучше сделай их сейчас, мистер Умник. Нам предстоит много работы. Ах да, на ужин у нас домашние буррито – их готовит папа. Так что, похоже, тебе опять удалось добиться своего, потому что я его предупреждала – если он сделает эти чертовы футбольные мячи еще раз, я лучше уморю себя голодом. – Ванти поворачивается, чтобы уйти, но я его останавливаю, потому что не готова его отпустить. – И вот еще: завтра из Саванны приезжает прабабушка, так что позаботься о том, чтобы в выгребной яме, которая служит тебе спальней, было чисто. – Я жестом показываю, чтобы он заходил в дом. – И если сегодня вечером ты хочешь обсудить «Сто лет одиночества», я готова. Я прочитаю тебе свой любимый отрывок. Это займет в точности 1,2 минуты.

– Джун-а сэин ква а тви, – на очень убедительном тарабарско-французском языке отвечает он.

– Ага, ага, я тоже тебя люблю. А теперь иди.

Я смотрю вслед своему прекрасному и невозмутимо-безмятежному мальчику, который скрывается за дверью штаб-квартиры «15/33». Я начинаю срезать увядшие листья с волнистых фиолетовых петуний в голубых горшках у входа, чтобы справиться с предательски-грустной дрожью в подбородке. В следующем году он уедет в колледж, – напоминаю я себе.

Любить другого человека так сильно, что, когда ты на него смотришь, у тебя сердце рвется на части. Вот что такое иметь ребенка.

* * *

Я говорила, что должна рассказать о трех моментах. О Ленни. О своей компании. А теперь о последнем и, разумеется, наименее значимом. О Брэде.

Ванти, Ленни и Нана – это трое людей, для которых я никогда не выключаю Любовь. Для них ее переключатель всегда находится во включенном положении. Для других я включаю ее лишь на время. Но есть и такие, для кого я ее не включаю никогда, испытывая к ним только всепоглощающую и бесконечную ненависть и даже отчетливую жажду убийства. Если бы не ангельское прикосновение Ленни к моей голове, нескольких человек на этой планете уже давно не было бы в живых.

В «15/33» начинается новый день. В последний раз отполировав эту рукопись, которую можно будет извлечь и опубликовать только после моей смерти, я запираю ее в сейф и вижу, как к нашему зданию подкатывает машина Лиу. Жена Лиу, Сандра, спрыгивает с пассажирского сиденья их «Форда Ф-150», единственного автомобиля, который соглашается водить Лиу. Мне кажется, с тех пор, как мы с ним познакомились, это уже четвертый. Сандра корчит ему смешные рожицы, спрашивая у него, какая из них лучше всего демонстрирует мужскую реакцию на жевание «дерьмового бургера». Она, как всегда, работает над каким-то новым проектом.

Лично я считаю, что человек, откусивший кусок дерьмового бургера, будет похож на кошку, пытающуюся отрыгнуть клубок шерсти. Поэтому, когда Сандра подходит к красной кухонной двери «15/33», я мастерски изображаю кошку, вырыгивающую комок шерсти. Мой собственный кот, Стиви По, неодобрительно мяукает при виде моего кривлянья. Он разлегся во всю длину, демонстрируя свое изумительное отвислое пузо и раздраженно вытягивая ленивые лапы, потому что я потревожила первый из его тридцати дневных снов. Серая шерсть торчит во все стороны из-под его тела. Возлежа на своем бирюзовом коврике перед небесно-голубым домиком, он напоминает фараона. Стиви поистине невыносим. Он прыгает мне на лицо, когда я сплю, громко требуя порезанное куриное филе и тунца вместо обычной кошачьей еды. Мне некого винить в этом, кроме себя. Я всегда благоговела перед тем, как искусно кошки демонстрируют свое презрение почти ко всему на свете, как небрежно они сбрасывают со счетов даже руку, которая их кормит. Так что я исполняю практически любые желания Стиви. Но в качестве мести за это я цепляю на его фиолетовый ошейник розовые колокольчики.

– Эй, девушка, ты готова? – спрашивает меня Лиу, стоя у своего продолжающего работать пикапа.

– Ага, ага, мне это нравится, – одобрительно восклицает Сандра. – Сделай так еще раз, – просит она, входя в кухню.

– Лиу, подожди, я только куртку возьму, – говорю я, снимая с одного из красных крючков свою белую куртку в стиле сафари.

Одновременно я еще раз кривляюсь для Сандры, отчаянно надеясь, что это действительно смешно.

– Превосходно. Тогда я так и запишу это для сценария. А вы, ребята, будьте сегодня помягче. Нельзя быть такими жестокими, – говорит она и наливает себе кружку кофе, который я заварила именно для нее.

Присев вместе с кружкой, чтобы погладить толстый подбородок Стиви, она проходит в свой писательский кабинет.

Я, пятясь, выхожу за дверь, одновременно продолжая наблюдать за Сандрой и корчить для нее рожи, и запрыгиваю в пикап Лиу.

– Она сказала, чтобы мы не были сегодня слишком жестокими, – говорю я ему.

Лиу вздергивает нос и пытается скрыть улыбку.

– Мы будем сегодня настолько жестоки, насколько нам вздумается.

– Ага, – киваю я. – Конечно.

Лиу уже под шестьдесят. У него густая седая шевелюра. Он работает так, как будто по-прежнему федеральный агент, преследующий в лесах и болотах ужасных похитителей. Наверное, поэтому его тело остается сухощавым. Я наблюдаю за тем, как он вращает руль грузовика и как вздуваются при этом мышцы его предплечий.

Я знаю, о чем он думает, и я думаю о том же. В кузове точно такого же грузовика, как этот, семнадцать лет назад Брэд пустил в ход свои зубы и язык, чтобы стянуть с лица шарф, которым мы завязали ему рот, и попытался избежать нашего наказания, наглотавшись бензина из запасной канистры в кузове. Он встал на колени и, хотя у него были связаны ноги, а руки заведены за спину и скованы наручниками, сумел взять зубами шланг и принялся сосать горючее. Лола унюхала запах бензина, а Лиу запрыгнул в кузов и ударил Брэда по лицу с такой силой, что мы думали, он сломал ему челюсть. Мы стояли у капота грузовика и обсуждали план поимки Доктора и Очевидной парочки, когда в холодном воздухе стремительно и беспрепятственно, как вода, стекающая по металлическому желобу, распространился тяжелый запах бензина. Если бы Брэду удалось покинуть этот мир, мне пришлось бы дожидаться, пока моя собственная смерть не позволит мне войти в ад и подвергнуть его жутким пыткам. К счастью, этого не произошло.

За семнадцать лет мы с Лиу уже дважды совершали поездку по данному маршруту. Это наше третье путешествие. Нам приходится предпринимать его всякий раз, когда Брэд пытается просить об амнистии в надежде разжалобить комиссию по условно-досрочному освобождению. Иногда нам приходится напоминать ему о том, что ожидает его за стенами тюрьмы и как он должен радоваться тому, что его мучают внутри, а не снаружи. У нас с Лиу есть друзья в системе тюрем штата Индиана, а также информаторы, отбывающие пожизненные сроки, которым мы, возможно, оказали кое-какие услуги. Так что мы знаем все. Буквально все.

Тогда, в грузовике, мы заключили с Брэдом сделку: он не пытается покончить с собой, а мы не требуем смертного приговора. Вместо этого мы пообещали передать его штату на пожизненное заключение, но под нашим неофициальным наблюдением. Тогда, в пылу и ажиотаже, Брэда больше всего волновала перспектива не столько смерти, сколько отсека смертников. А именно этот приговор ему и угрожал – вспомните все эти юные тела в карьере. Когда мы предложили Брэду такое соглашение, для него забрезжил огонек надежды. Этого оказалось достаточно, чтобы к нему вернулось желание жить, именно то, что нам и было нужно. Можно сказать, что Брэд пошел на совершенно особенное досудебное соглашение о признании своей вины, которое могли ему предложить только мы с Лиу. В результате этого тюрьма, в которой до сих пор находится Брэд, практически стала моей собственной.

Мне не приходится уговаривать Лиу помочь мне предаваться излюбленному занятию – терзанию Брэда. Он очень ожесточился, когда его брат Мози пять лет назад совершил третью попытку самоубийства, к счастью, снова неудачную. Иногда я очень беспокоюсь за Лиу. Он ночи напролет работает над делами, в которых мы выступаем консультантами. Но когда я вхожу в их с Сандрой офис и вижу, как она, расположившись в соседнем кресле, рисует карикатуры на его насупленную физиономию, я выключаю всяческое беспокойство. Есть люди, которые принимают все, что подбрасывает им жизнь, и стоически это переносят. Некоторые из этих людей бывают вознаграждены хорошим напарником, который подсаживает их, помогая вскарабкаться на все деревья, на которые им необходимо вскарабкаться, чтобы обнаружить и уничтожить всех своих демонов.

Мы въезжаем на парковку своей личной индианской тюрьмы. Показав удостоверения и пропуска, мы перебрасываемся несколькими фразами со своими друзьями, охраняющими это исправительное заведение, и отправляемся в комнату для посетителей. Я не снимаю свою куртку-сафари, все карманы которой застегнуты на пуговицы и молнии, скрывая мой подарок для Брэда.

Комната для посетителей – это ужасное помещение с бетонными стенами, выкрашенными в мятно-зеленый цвет. Этот светло-зеленый цвет самый дешевый и отвратительный из всех возможных, но бюджет штата ограничен, и власти ничего иного себе позволить не могут. Но меня это вполне устраивает. Мне совершенно не нужно, чтобы власти тратили деньги, которые я отдаю в виде налогов, на уют в этой дыре. Мне кажется, что одна перспектива оказаться со всех сторон окруженным этим тошнотворным цветом – это само по себе достаточно серьезное наказание, способное кого угодно заставить отказаться от любого преступления.

Прямоугольные зарешеченные окна под напряжением расположены в десяти футах от покрытого линолеумом пола. В этой комнате около десяти квадратных столов. Пожилая женщина в черном свитере домашней вязки – я бы дала ей лет шестьдесят с лишним – нервно катает в ладонях салфетку и не отрывает глаз от пола. Она кажется мне очень милой, похожей на одну из бабушек, вяжущих крючком на скамейках парка. Наверное, она ждет свидания с разочаровавшим ее сыном. За другим столом, скрестив на груди руки, сидит другая женщина. Ей чуть за тридцать, но у нее преждевременно состарившийся и окруженный морщинами рот заядлого курильщика. Она выглядит очень жесткой, почти как преступница, и я готова поклясться, что она планирует выдрать у меня все волосы. Перехватив взгляд ее прозрачных голубых глаз, я задаюсь вопросом, как человек, который мог бы быть очень красивым, согласился пожертвовать всем ради какого-то засранца за решеткой. Мне хочется поговорить с ней, спросить, почему она так много курит, спросить, почему человек с такими мудрыми глазами ничего не видит. Но я вовремя останавливаюсь, напомнив себе, что не имею права никого осуждать. У нас у всех полно проблем и демонов, с которыми нам приходится бороться, и не у всех есть, на кого опереться, – напоминаю я себе, повторяя то, что говорила Нана, обучая меня рассматривать ситуации под разными углами.

Приотворяется зарешеченная дверь, и в комнату входят трое мужчин в наручниках. Их сопровождают пятеро охранников, которые тут же располагаются по периметру комнаты, положив руки на кобуру пистолета у пояса.

– О, милый, – всхлипывает женщина в черном свитере и поднимается со стула, чтобы обнять неонациста с татуировкой в виде креста на лице. Когда она поднимает руки, свитер ползет вверх, обнажая флаг конфедератов, вытатуированный у нее на пояснице[22].

– Привет, папа, – говорит женщина с прозрачно-голубыми глазами седоволосому мужчине с точно такими же глазами цвета ледников. Она всхлипывает и повторяет: – Папа, папа, папа, – уткнувшись лицом в его плечо и явно ожидая ответных объятий, которые невозможны, потому что руки папы по-прежнему скованы наручниками у него за спиной.

Никогда не выноси суждения на основании первых впечатлений. Всегда смотри глубже и стремись узнать больше, – напоминаю я себе. – Каждый человек – это головоломка. Стереотипы редко совпадают с реальностью.

Брэд видит нас с Лиу и пятится к выходу из комнаты.

– Сядь, – ворчит охранник, толкая Брэда на стул в углу комнаты, подальше от ушей мистера и миссис Расистов и Голубоглазых папы с дочкой.

Мы с Лиу располагаемся на стульях напротив Брэда и широко улыбаемся в ответ на его встревоженно-затрудненное дыхание. Годы не были снисходительны к мистеру Пижону. Когда он оказался за решеткой, ему было сорок три года, так что сейчас ему шестьдесят.

Семнадцать лет назад он был обладателем элегантных залысин и плотного мужского животика, но в остальном был просто безупречен – выбрит, депилирован, наманикюрен и как будто даже отполирован. Теперь Брэд похож на сморщенную виноградину. За эти годы он похудел фунтов на сорок, но вовсе не благодаря физическим упражнениям, а из-за нервных перегрузок, которым, возможно, подвергла его я.

Оранжевый комбинезон висит на его тощем теле, как взрослое двойное одеяло, наброшенное на плечи двухлетнего малыша. Он абсолютно лыс, но его лысину прикрывает желтая вязаная шапочка. Заметны попытки ухаживать за ногтями с помощью пилочки, но маникюр теперь ему и не снится. От его почерневших зубов разит гнилью.

– Это твой бойфренд связал тебе шапочку? – насмешливо спрашиваю я, кивая на смехотворную штуковину у него на голове.

– А ты все такая же сучка-пантера.

Я кладу ладонь на колено Лиу, опасаясь, что он вскочит и ударит Брэда.

– О, Брэд, не волнуйся. Я понимаю, что ты вынужден носить эту шапочку. Харкин очень расстроится, если подумает, что она тебе не нравится.

Охранник, втолкнувший Брэда в комнату, смеется.

Брэд оборачивается к охраннику.

– Хи-хи-хи, баранья пасть.

– Осторожнее, Брэд. Ты будешь сидеть здесь и слушать их столько, сколько мне вздумается. И твоя шляпа просто ужасна. Вязать Харкин не умеет. Я скажу ему, что ты мне так и заявил, – предостерегающе, но очень спокойно произносит в ответ охранник.

Брэд снова поворачивается к нам. Он заметно съежился, потому что охранник загнал его в угол.

Брэд принадлежит Харкину. Он купил близнеца за тысячу баксов, которые я передала ему через одного из охранников. Харкин – это очень брутальный заключенный, задушивший трех своих «любовников» в другой тюрьме, прежде чем его перевели сюда. Он отсиживает десять последовательных пожизненных сроков за то, что зарубил топором всех десятерых членов конкурирующей банды байкеров. Во сне. И их домашних питомцев он тоже зарубил. Харкин весит триста пятьдесят фунтов, а росту в нем семь футов и один дюйм. Он выделяется среди заключенных, как секвойя среди обычных деревьев. Психотерапевты убедили его заняться вязанием, чтобы преодолевать постоянно терзающее его раздражение. Так что Харкин вяжет, но только желтыми нитками, потому что это единственные нитки, которыми располагает штат после конфискации содержимого склада нелегальной торговой компании в Гэри, предназначавшегося для отправки в Детройт.

Вязальщик из Харкина никудышный. Его желтая шапочка для Брэда бесконечно далека от ультрамодных бархатных пиджаков и шелковых шарфов, которые некогда носил близнец моего похитителя.

– Итак, Брэд, до нас дошли слухи, что ты пытаешься убедить штат предоставить тебе шанс на досрочное освобождение, – произносит Лиу.

Брэд в упор смотрит на Лиу. Ко мне он повернулся боком и отклонился подальше, как будто я тычу в него острым концом длинной шпаги.

– Ты же знаешь, Брэд, о чем мы договаривались – ты соглашаешься на пожизненное заключение, и никаких досрочных освобождений, а мы не добиваемся помещения тебя в отсек смертников. Ты же знаешь, что с учетом всех вспоротых тобой девушек, всех мертвых младенцев и всего остального, что мы нашли в карьере и других местах, ты мог получить смертный приговор двадцать раз подряд. Ты помнишь о нашем договоре, Брэд? Или ты о нем забыл?

Брэд морщится.

– Да и в любом случае, зачем тебе отсюда выходить? Разве тебе здесь неудобно? – вмешиваюсь я.

– Черт бы побрал тебя и твою сучку-пантеру, – ворчит Брэд, продолжая физически сторониться меня.

Мы с Лиу молча смотрим на него, и, разумеется, он не выдерживает.

– Ха-ха, вы такие смешные, – высоким голосом произносит он.

– Итак, Брэд, я слышала, что ты занялся садоводством, – говорю я и кладу руку на стол, вынуждая его наконец посмотреть в мою сторону.

– А тебе какая разница, сучка?

Он обводит взглядом стол, но все еще боится повернуться в мою сторону и встретиться со мной взглядом.

Я расстегиваю один из восьми карманов на своей куртке и извлекаю лист растения в полиэтиленовом пакетике.

– Я слышала, что ты занялся садоводством. Когда ты этим увлекся? С год назад, кажется? Ты заполучил в свое распоряжение участок в тюремном саду? Да?

– О, ты такая умная. Все эти головорезы работают на тебя и шпионят за несчастным стариком.

– На твоем месте я не стала бы называть их головорезами. Я бы называла их друзьями, – очень серьезно произношу я.

– Брэд, слушай, слушай очень внимательно, – произносит Лиу.

Брэд еще глубже вжимается в стул.

– Как бы то ни было, ты знаешь, что это такое? – спрашиваю я и кладу полиэтиленовый пакет с листком на исцарапанный стол, а затем подвигаю его к Брэду.

Листок длинный, заостренный и кожистый. Темно-зеленого цвета.

– Хммм, – произносит Брэд, на разные лады скрещивая ноги, опираясь головой то на правую, то на левую ладонь.

Он съеживается. Ему страшно. Морщины на его лице становятся глубже, выдавая его внутренние терзания.

– Брэд, я это сама вырастила. Специально ездила на юг Китая за семенами. Все ради тебя, Брэд. Только ради тебя.

Брэд подергивается.

– Это особый гибрид. Отчасти олеандр, отчасти что-то еще, произрастающее где-то в Азии. Одно из самых ядовитых и смертельно опасных для человека растений. Стоит его надкусить, и сердце лопается. – Я издаю хлопок губами и растопыриваю пальцы, как искры фейерверка. – Хлоп, – произношу я, а затем похлопываю себя по ритмично бьющемуся сердцу.

Охранник за спиной Брэда выпрямляется и отходит в сторону, ближе к одному из своих товарищей, всем своим видом показывая, что он не желает слушать эту часть беседы, но также, что он ничего не имеет против того, чтобы она продолжалась.

Я наклоняюсь к Брэду и шепчу сладким, буквально медовым голосом, как будто пытаясь его соблазнить, хотя я уверена, что последнее совершенно невозможно.

– Мне достаточно просто растереть один листок и подсыпать его в твое растворимое картофельное пюре. Я могу сделать это в любой момент, когда мне только вздумается. Это может произойти и пока ты находишься здесь. Но если по какой-то невообразимой причине тебе удастся выбраться наружу, я достану тебя в той дыре, в которой ты будешь влачить свое жалкое безработное существование. Я слышала, что боль от этого гибрида совершенно невыносима, как будто по твоему пищеводу льется пылающий бензин. Он разливается по всей грудной клетке и опрокидывает ведро лавы во все внутренности, которые вскоре просто взрываются. А поскольку никому до тебя нет дела, никто не станет утруждаться расследованиями или токсикологическими анализами. Брэд, они просто поспешат диагностировать сердечный приступ и забыть о тебе. Вот этот листок, это растение, оно так похоже на те растения, которые ты выращиваешь в своем саду. Будет совсем нетрудно его среди них спрятать.

– Ты сука, – наконец не выдерживает Брэд, впиваясь в меня взглядом.

И тут наступает тот момент, ради которого я приехала. Момент, который он не хотел мне предоставлять. Момент, позволяющий мне все ему напомнить.

– Ты живешь, только пока я позволяю тебе это делать. Не забывай об этом, – произношу я, ткнув средним пальцем в пакетик со смертью на столе.

Лиу улыбается. Я забираю пакетик и медленно прячу его в один из своих карманов.

Разумеется, существует сто тысяч способов, которыми я уже давно могла бы убить Брэда. Но не в этом наша с Лиу исходная цель. Первым пунктом в списке предсмертных желаний, составленном нами для Брэда, значилось: «Позаботиться о том, чтобы он всю жизнь терзался от мучительной боли и невыносимых унижений». Это формулировка Лиу, с которой я полностью согласна.

Когда я узнала, что Брэд увлекся садоводством, записался на тюремные курсы садоводов, встает пораньше, чтобы избавлять сад от сорняков и приводить его в порядок, да при этом еще и улыбается и насвистывает, я решила дать ему год на то, чтобы он покрепче привязался к своему новому хобби и попал в зависимость от получаемого от него удовольствия. Я хотела, чтобы он испытал настоящее эмоциональное опустошение от потери. Угрожая ему ядовитым растением, я и вселяла в него это ощущение потери и страха, которое отныне будет охватывать его всякий раз, когда он будет подходить к своему дурацкому пятифутовому клочку земли с убогими розами и прочей растительностью. Я могла бы сделать игру еще более ожесточенной, подсылая ему через охранников всевозможные растения, сопровождая подарки научным описанием того, насколько они ядовиты и какую опасность собой представляют. Разумеется, все это блеф, потому что я не собиралась предоставлять ему хоть какое-то оружие. И очень скоро его жалкий сад превратится в заросший одуванчиками пустырь, а его жизнь снова будет лишена смысла и радости.

Некоторые жертвы хотят закрыть за собой дверь и стремятся либо к смертному приговору для преступника, либо прощают его. И я их понимаю. Но есть люди наподобие меня, которые готовы наступать по всем фронтам очень длительное время, чтобы добиться настоящей мести. Глаз за глаз. Что касается Брэда с его ужасающими преступлениями, то я могла бы сжечь его заживо и вытащить его из пламени, когда его тело обгорит, но внутренние органы не успеют запечься достаточно для того, чтобы привести к смерти. Но даже это не позволит мне заплатить ему той монетой, которой он, с моей точки зрения, заслуживает.

Лиу кивает мне и одними глазами спрашивает, закончила ли я. Я в ответ утвердительно киваю, чтобы позволить ему произнести несколько прощальных слов. Он покашливает, чтобы заставить нас с Брэдом разнять сцепившиеся в смертельной схватке взгляды, и говорит, вставая:

– Ну, пока у нас все. Ты, главное, не высовывайся, и очень скоро, можешь не переживать, если ты будешь хорошо себя вести и перестанешь стремиться к досрочному освобождению, которого тебе все равно не видать, ты умрешь своей смертью или тебя задушит Харкин. Одно из двух. И тогда твое наказание в этой жизни закончится. – Лиу замолкает и пытается проглотить смешок, но я похлопываю его по бедру, и мы, не удержавшись, хихикаем. – Хотя, – продолжает Лиу, – я абсолютно уверен, что у дьявола имеются на твой счет совершенно особые планы.

– О, я уверена, что она ожидает его с нетерпением, – добавляю я, думая о Дороти, о Мози и обо всех девушках и младенцах в карьере, которые погибли от его рук.

* * *

Мы с Лиу возвращаемся в «15/33», слушая кантри и Рэя Ламонтаня из плей-листа Лиу. Идеальное сочетание севера и юга. Он тихонько подпевает песне «Проблема», и это действует на меня успокаивающе. Мы знакомы так давно, что в разговорах нет необходимости. Как нет и необходимости не петь в моем присутствии.

– Слушай, Лиу. Вы с Сандрой должны сегодня остаться к ужину. Ленни снова готовит буррито.

– Футбольные мячи? О черт, еще бы. Запиши нас.

– Сделано. А после ужина давай разберемся с этими образцами земли из университетского дела. Ну не могут эти камешки и песок быть из Массачусетса.

– Как скажешь, Лиза. Ты тут босс, – отвечает Лиу и подмигивает мне, прежде чем вернуться к целительному голосу и тексту Ламонтаня.

Примечания

1

Наслаждайся моментом, лови момент (лат.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Веджвуд (англ. Wedgwood) – британская фирма по производству прежде всего фаянсовой посуды, знаменитая торговая марка.

3

Nana – бабушка (англ. сленг).

4

Terra firma – суша, твердая земля, почва (лат.).

5

Жаргонное название марихуаны.

6

Гид, народный ресторанный рейтинг.

7

Название исторического делового центра Чикаго. Слово «луп» (англ. loop) означает «петля». (Примеч. пер.)

8

Самый высокий (110-этажный) небоскреб в США.

9

Длительный американский драматический телесериал, состоящий из девяти сезонов. Все действие сериала происходило в зале суда, а в центре сюжета находился немолодой юрист из Атланты.

10

Эпплтри – яблоня, в данном случае «Яблоневая школа» (англ.).

11

Синдром дефицита внимания.

12

Игра в слова.

13

Секретный агент Мак-Гайвер – герой американского телесериала, снятого в жанре приключенческого боевика.

14

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) – американский архитектор-новатор.

15

Turtle – черепаха (англ.).

16

Преступный умысел, преступное намерение (лат., юр.).

17

Американский процедуральный, полицейский и юридический сериал.

18

Речь идет о Пятой поправке к Конституции США, позволяющей не свидетельствовать против самого себя.

19

Ходатайство перед началом процесса о том, чтобы суд запретил другой стороне разглашать какие-либо сведения, разглашение которых приносит ущерб стороне, подавшей ходатайство.

20

Предпоследний класс в американской школе.

21

Поддиафрагмально-абдоминальный толчок.

22

Традиционно в США флаг конфедератов ассоциируется с расизмом.


home | my bookshelf | | Метод 15/33 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.8 из 5



Оцените эту книгу