Book: Комната кукол



Комната кукол


Annotation

У неї, сироти з притулку, не було нічого… Тільки медальйон на ланцюжку, таємниця минулого, яку за чотирнадцять років дівчинка так і не наважилася відкрити. Адже там була надія… А виявилося — дрібка сріблястого пилу. Мить — і Флоранс прокинулася… Сотні ляльок у будинку Моліньє, в кімнаті, куди не заглядало стороннє око, показали їй своє справжнє обличчя. Флоранс дізналася, хто вона: фея, охоронниця бездомних душ. І зрозуміла, що той єдиний, хто міг би стати її рятівником і другом, — спадковий мисливець на таких, як вона…


У нее, сироты из приюта, не было ничего… Только медальон на цепочке, тайна прошлого, которую за четырнадцать лет девочка так и не отважилась открыть. Ведь там была надежда… А оказалось — щепотка серебристой пыли. Мгновение — и Флоранс проснулась… Сотни кукол в доме Молинье, в комнате, куда не заглядывал посторонний глаз, показали ей свое истинное обличье. Флоранс узнала, кто она: фея, хранительница бездомных душ. И поняла, что тот единственный, кто мог бы стать ее спасителем и другом, — потомственный охотник на таких, как она…


Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Благодарности

Об авторе

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10



Комната кукол

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2017

ISBN 978-617-12-2678-4 (FB2)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: Ilisch M. Das Puppenzimmer: Roman / Maja Ilisch. — Mu..nchen: dotbooks Verlag, 2013. — 375 p.

Перевод с немецкого Олеси Малой

Художник Алексей Ачкасов

Дизайнеры обложки Алина Ачкасова, Алексей Ачкасов


Электронная версия создана по изданию:

Илиш М.

И43 Комната кукол: роман / Майя Илиш; пер. с нем. О. Малой. — Харьков: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»; Белгород: ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2017. — 496 с.

ISBN 978-617-12-1666-2 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3744-0 (Россия)

ISBN 978-3-95520-380-1 (нем.)

УДК 821.112.2

ББК 84(4Гер)

© dotbooks GmbH, Mu..nchen, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2017


Посвящается моим дорогим Андреа и Зое.

Спасибо вам за все — я помню прекрасные годы и то дупло старой ивы


Глава 1


Они нарядили меня в белое платье. С этого-то все и началось.

— Мы будем называть тебя Флоранс, — сказали они. — Флоранс — это французское имя. Куда красивее, чем английское Флоренс.

Я слушала их и кивала. У меня еще никогда не было белого платья. И звали меня вовсе не Флоранс.

Собственно, все началось куда раньше. Всегда есть «раньше», а вот настоящего начала никогда не бывает. Но я хочу начать свой рассказ с того дня, когда в приют Св. Маргариты приехал один джентльмен. «Школа Св. Маргариты для падших дочерей» — так мы называли наш приют, тайком, конечно. Падших — как падшие женщины. Было в этом что-то распутное, и нам это нравилось. Такой уж у нас был возраст. Директриса об этом, конечно, не подозревала. Ее звали мисс Монтфорд, и выглядела она, как и надлежит женщине на такой должности: острый подбородок и маленький тонкогубый рот, в зависимости от ситуации выражавший разную степень презрения. Итак, я жила в сиротском приюте.

Во всем Лондоне и окрестностях едва ли нашлось бы более викторианское заведение — уж мисс Монтфорд постаралась: она доходила до крайности в своем стремлении быть викторианской женщиной старого толка. Да, она знала, что королева Виктория уже давно умерла, — не зря же она тогда много недель заставляла нас ходить в трауре. Я прекрасно помню день, когда королева умерла. Мне тогда было семь лет, я только что потеряла свою лучшую и единственную подругу, а скорбеть приходилось о какой-то старой толстухе с вислыми щеками, которую я никогда в жизни не видела. У каждой девочки в приюте Св. Маргариты был человек, по которому они скорбели, а вовсе не по королеве. Большинство еще помнили, как умерли их родители или дедушки с бабушками, и хотя своих родителей я не знала, мне тоже пришлось познать горечь утраты. Нам было наплевать на старую королеву, но раз уж мисс Монтфорд объявила траур, мы предпочитали с ней не спорить. Мы всегда подчинялись, когда мисс Монтфорд чего-то от нас требовала. Избавиться от сироты было куда легче, чем от бездомного пса. Если псов не кормить несколько дней, они хотя бы могут попытаться сожрать друг друга — у нас, девчонок, такой возможности не было. Как школьный учитель, так и мисс Монтфорд всегда носили с собой розги, которыми били нас по пальцам, когда мы не слушались. А если мисс Монтфорд не замечала чьей-то оплошности, всегда находились девочки, готовые наябедничать — хотя бы потому, что после этого никто не станет бить розгами по пальцам их самих по крайней мере полдня. Вечера мы проводили за шитьем — продавая поделки, мы зарабатывали себе карманные деньги, а главное, так наша директриса могла позволить себе закупить достаточное количество еды. А шитьем куда легче заниматься, когда у тебя не болят все кости в руке.

Я бы предпочла порку, но порка предполагала соприкосновение с теми частями нашего тела, о которых пристойным девочкам-сиротам и задумываться было нельзя. Мы ведь должны быть набожными, чистыми духом и знать, что прилично, а что нет. Наверное, именно по этой причине мисс Монтфорд уже после смерти королевы Виктории так долго не убирала ее портрет из коридора — она и подумать не могла о том, что ее девочки каждое утро будут видеть на стене портрет мужчины, да еще и мужчины со столь сомнительной репутацией! И пусть за пределами приюта страной правил король Эдуард VII, мы были и оставались истинными викторианскими девочками, во всяком случае до тех пор, пока не покидали это заведение.

Три пути вели из приюта Св. Маргариты. Первый путь — смерть. Страшная, печальная, но в то же время до странного повседневная. Я, конечно, не помню ни одной девочки, которая действительно умерла бы от голода в приюте, но никто из нас не питался нормально и потому не мог выжить в случае серьезной болезни: коклюш забирал самых маленьких, скарлатина — девочек постарше, а воспаление легких — самых старших. Смерть была непривередлива в своем выборе, и удивительно, сколько сирот в этом приюте действительно доживали до того дня, когда им открывался второй путь. Окончив школу, девочки уже могли сами зарабатывать себе на жизнь, но едва ли их работа где-нибудь на фабрике позволяла вести жизнь лучше, чем в приюте. Впрочем, что может быть лучше хорошей подготовки к бедности и лишениям? Третий путь, удочерение, был единственным, на что можно было надеяться. Именно поэтому едва ли многим из нас предстояло ступить на эту дорожку. Нечасто бывало, чтобы в приют заглядывали джентльмены, тем более в одиночестве. Если речь шла об удочерении, то в приют в основном приходили супружеские пары, да и вообще: кто в здравом уме захочет удочерить девочку из приюта Св. Маргариты? Дом, казалось, был придуман каким-то жалким подражателем Диккенса, который публикует главы своих романов в дешевых газетенках — знаете, из тех газет с влажной краской, оставляющей черные следы на руках. Снаружи сооружение казалось большим и темным. Темным оно было и внутри — но уже не таким большим: три спальни для девочек, кухня, столовая и комната для шитья. Конечно, мисс Монтфорд содержала в порядке и подсобные помещения, но все они были крошечными, словно приют так старался произвести благоприятное впечатление своей наружностью, что на внутреннее убранство сил у него уже не осталось. В здании царил такой холод и бушевали такие сквозняки, что готовая удочерить кого-то из девчонок мамочка сразу задумывалась о том, не умрет ли ее избранница от чахотки через год-полтора, а такие мысли, знаете ли, не способствуют радости удочерения.

Мы, бедные воспитанницы в этом приюте, должны были рассчитывать на то, что рано или поздно попадем в работный дом, если, конечно, кто-нибудь не захочет взять нас на работу служанками, ведь господам неважно, когда и по какой причине их служанка умрет от чахотки. Найти замену прислуге куда легче, чем дочери. Итак, либо фабрика, либо работа служанки. Мы не могли решить, какая участь хуже, и потому возлагали большую надежду на удочерение, хотя и случалось такое крайне редко. Никому не приходилось напоминать нам, что, когда какие-то заинтересованные в удочерении господа предупреждают директрису о своем намерении приехать в приют, волосы надо зачесывать на ровный, как струночка, пробор, ногти чистить, а губы растягивать в милейшей улыбочке.

Но джентльмен, в тот судьбоносный день прибывший в приют Св. Маргариты, не предупредил директрису о своем приезде. Безусловно, это мог быть хитро продуманный ход: так у него получилось бы застать врасплох тех девочек, которые не всегда зачесывали волосы на ровный пробор и не всегда чистили ногти. Джентльмен, похоже, торопился. Ну конечно, если тебе предстоит такое важное дело, как удочерение, не стоит торопиться, но даже при тщательной предварительной подготовке выбор из шестидесяти девочек, выставленных в три ряда по росту и одетых в одинаковые темно-синие платьица, да еще и с одинаковыми туго заплетенными косами… в общем, такая ситуация мало отличалась от выбора щенка из огромного выводка. Да и вообще, может быть, этот джентльмен приехал сюда вовсе не с целью удочерить кого-то. Девочки постарше и так уже утратили всякую надежду — если тебе исполнилось четырнадцать лет, считай, ты практически закончила школу и уже одной ногой в работном доме. Для удочерения куда лучше подходят маленькие девочки. Те, кто недолго пробыл в приюте, чтобы исхудать от скудной пищи, которую готовила миссис Хьюберт, наша кухарка. Те, чьи ямочки на щеках еще не разгладились от истощения. Те, чьи волосы еще курчавились, не посекшись от постоянного заплетания в тугие косы. После определенного возраста никого уже не удочеряли. Но всегда можно было надеяться, что когда-нибудь в приют явится какой-нибудь джентльмен, пройдет вдоль ряда девочек и объявит, что одна из них — на самом деле давно потерянная наследница графа Лестера (вы только посмотрите, вот его завещание). Джентльмен усадит эту счастливицу в роскошную карету и отвезет в дом, которому предстоит стать ее резиденцией.

Комната кукол

Но с этим джентльменом все было иначе. Он наводил девочек совсем на другие мысли. Высокий, худощавый, узкоплечий, он явно никогда в жизни не работал, а если и работал, то это был не физический труд. Но сколько же в нем было достоинства и изящества! Точеные черты, печальная складка у рта, темные круги под глазами, скорбное лицо — он словно убежал от одной из сестер Бронте, прежде чем она успела сделать его героем своей следующей книги. Черные волосы, темные глаза, черный костюм — он напоминал очень серьезного ворона. От его пронзительного взгляда каждый чувствовал себя мелким и ничтожным, но в то же время каким-то возвышенным — просто потому, что этот господин изволил обратить на него внимание. Я посмотрела на него и сразу поняла, какие романтические мысли закрались в головы тех девочек постарше, которые, как и я, стояли в заднем ряду. Но не мне. У меня не было романтических фантазий о том, как какой-то мрачный незнакомец появляется в моей жизни и увозит меня в имение своей семьи. Я, конечно, была бы не против, чтобы меня удочерили, но и в этом случае я не собиралась надолго задерживаться у приемных родителей. Моя мечта — и не знаю, сочтет ли кто-то, кроме меня, ее романтической — состояла в том, чтобы устроиться в цирк. Меня завораживало это невероятное буйство свободы — каждый день оказываться на новом месте. С одной стороны — нелегкая жизнь цирковой артистки, с другой — бурные аплодисменты, а я — посередине, высоко в воздухе, совсем одна на канате. Я воображала, что где-то освободилось место цирковой эквилибристки — например, после того как Эльвира Мадиган[1] сбежала со своим лейтенантом. Меня мало волновало, что эта история произошла двадцать лет назад — романтические мечты обычно никак не связаны с реальностью. Иногда мне представлялась Эльвира: милое личико, длинные распущенные волосы, которым я так завидовала. Эльвира нашептывала мне, что сделала все это ради меня, чтобы я могла попасть в цирк. Впрочем, я никогда не понимала эту актрису. Зачем сбегать с каким-то лейтенантом, если он тоже мог остаться в цирке и выступать с ней на канате? Поэтому поделом им, что они оба в итоге застрелились. И я делала все от меня зависящее, чтобы эта моя мечта когда-нибудь сбылась. Когда никто за мной не следил, я тренировалась на балюстраде балкона на втором этаже. Конечно, я могла упасть и переломать себе все кости, да и шею заодно, но от этого было только интереснее. Я танцевала на перилах, но нужно было тщательно следить за тем, чтобы никто меня не застукал. Мисс Монтфорд неодобрительно относилась к циркам, еще неодобрительнее — к цирковым эквилибристкам, и уж совсем терпеть не могла девушек, которые носили волосы распущенными и стригли челку, как моя дорогая Эльвира. Но я постоянно думала о цирке. Иногда мне даже казалось, что было бы здорово выступать с акробатическими номерами на спине лошади в галопе — интересно, можно ли эквилибристке исполнять подобные трюки? Я была не такой, как другие девочки, хотя — благодаря приюту — выглядела в точности как они.

Поэтому когда однажды к нам в приют явился этот джентльмен и все выстроились в три ряда, я оставалась спокойной. Даже тогда, когда он посмотрел на нас и сердца всех девчонок вокруг забились чаще. Да, вынуждена признать, выглядел он отлично, этот мрачный незнакомец, но он ничуть не походил на директора цирка. Его черный костюм скорее наводил на мысли о директоре похоронного бюро. В общем, на тот момент он меня совершенно не заинтересовал.

— Девочки, — сказала мисс Монтфорд. — Это мистер Молинье. Он приехал посмотреть на вас.

От этих ее слов я почувствовала себя экспонатом на сельскохозяйственной выставке. Кто из нас выиграет конкурс «Самая жирная свинья»? Никто, наверное, слишком уж мы все худые. А кто тут корова с самыми красивыми глазами? Я увидела, как Милдред, стоявшая слева от меня, чуть согнула колени. Она была довольно высокой и теперь старалась выглядеть ниже и милее. А справа от меня хрупкая и невысокая Колин поднялась на цыпочки и выпятила грудь. Но пока мы не знали, зачем приехал сюда этот джентльмен, мы могли лишь гадать, что он хочет увидеть. Я не стала ни вытягиваться, ни пригибаться. Но если он спросит, кто тут умеет танцевать на балюстраде, я сразу же выйду вперед.

— Дорогие мои девочки, — начал джентльмен. — Вы все сироты.

Как будто мы сами этого не знали… к тому же это не вполне правда. Не все тут сироты. Чтобы быть сиротой, нужно вначале иметь родителей.

— Как мило с вашей стороны, что вы все собрались здесь.

Голос у него был тихий, бархатный, немного меланхоличный. Ну а какой еще голос может быть у человека с такими темными кругами под глазами?

— Мы с сестрой ищем одну девочку… Особенную девочку.

При этих словах уголки его губ чуть дернулись вверх. Сердца вокруг застучали громче. Сестра! Он сказал «мы с сестрой», а не «мы с супругой»! Может быть, еще удастся завоевать его сердце? Я незаметно покачала головой. Может, он, конечно, и джентльмен, но как по мне — слишком старый. Ему уже точно за сорок!

— Моей сестре сейчас нездоровится, поэтому она не смогла сопроводить меня сюда, и нелегкое бремя выбрать кого-то из вас легло на мои плечи.

Говоря это, он переводил взгляд с одной девочки на другую и ни к кому не присматривался внимательнее, как бы она ни старалась казаться выше или ниже.

— Но сестра попросила меня задать вам один вопрос. — Он отступил на шаг, чтобы увидеть всех нас одновременно, шестьдесят девочек в три ряда. — Кто из вас любит играть в куклы?

Это мог быть вопрос с подвохом, чтобы отличить девочек постарше от тех, кто помладше, и трудолюбивых от избалованных. И пока никто не знал, кого же он тут ищет, большинство не решалось поднять руку, кроме самых маленьких в первом ряду — да и все равно было ясно, что такие малышки от кукол не откажутся. Но когда в руках мистера Молинье вдруг появилась кукла, руки потянулись вверх.

Я смотрела на куклу и думала, откуда же она взялась. И это была не маленькая игрушка, а большая настоящая кукла, белокурая, в роскошном рубиново-красном платье с кружевными рюшами и тремя нижними юбками.

Наверняка кукла была французской. Ни у кого из нас такой не было. Самые мелкие засматривались на таких кукол в витринах магазинов, и на Рождество их сопливые носики примерзали к стеклу. А уж с каким негодованием смотрела на них мисс Монтфорд, когда эти бедняжки возвращались в приют все в слезах и с распухшими носами!

Но откуда же все-таки этот джентльмен достал куклу? Костюм у него был довольно тесным, едва ли куклу такого размера спрячешь под пиджаком. И я могла бы поклясться, что до этого в руках у него ничего не было. В цирке выступали и фокусники… Внезапно мое мнение об этом человеке изменилось. Пока все вокруг таращились на милое личико с огромными голубыми глазами, крохотным, как у нашей директрисы, ртом и тонкой улыбкой, я думала об этом странном незнакомце. Но руку так и не подняла.



Я попыталась вспомнить, действительно ли видела его руки или же он все время просто прятал их за спиной? Может, он потому показался мне похожим на ворона, что его руки напоминали крылья? Я прищурилась. Не знаю, работает ли он в цирке, но этот фокусник в точности знал, как провернуть такой трюк. Не наколдовал же он куклу из воздуха, в конце концов.

А потом джентльмен посмотрел на меня. Я увидела, как он смерил меня взглядом — и, может быть, даже слегка улыбнулся. Я едва заметно кивнула в ответ.

— А ты, девочка? — спросил он.

Он мог обращаться к каждой из нас, но мы все знали, что он имеет в виду меня.

— Ты не любишь играть в куклы?

— Нет, — ответила я. — Не люблю.

— Если не возражаешь, мне бы хотелось узнать почему.

Конечно, я не возражала.

— Куклы мертвые и не будут со мной разговаривать. Кукла не даст мне того, что подарит книга.

Я прикусила губу. Ни для кого не было тайной, что я люблю читать, но едва ли стоило высказываться столь прямо при мисс Монтфорд. Девочка, у которой есть время на чтение, могла бы заняться чем-то другим, куда более полезным.

— Жаль, — хмыкнул джентльмен. — Очень жаль.

И отвернулся. Я поняла, что мы с ним не сработаемся. И так будет лучше для нас обоих.

— Но вы, остальные девочки, вы-то любите кукол?

Все судорожно закивали — и неважно, искренне или приторно. Я была уверена, что старшие уже переросли кукол. Но лучше играть, чем работать на фабрике, верно?

Мистер Молинье отступил еще на шаг.

— Кто из вас хочет получить эту куклу?

И снова все подняли руки, кроме меня. Никто больше не сдерживался. Младшие хотели куклу, старшие — заполучить этого красавца. Но кроме меня, похоже, никто не заметил, что джентльмен закрыл глаза и о чем-то задумался, не обращая внимания на поднятые руки девчонок. В конце концов он опять вышел вперед, быстро и решительно, и сунул куклу в руки одной маленькой девочке в первом ряду. Сзади я не могла разобрать, кто она, с этими косичками все выглядели одинаково. Но я знала, кто где стоит, ведь на этой процедуре у каждого было свое место. Счастливицей оказалась малышка Элеонора, милая Элеонора. Она совсем недавно осиротела, поэтому на ее щеках еще теплился румянец, и девочка была очень хорошенькой, так что неудивительно, что вскоре она нас покинет.

— Вот, возьми, — сказал мистер Молинье, но больше не удостоил Элеонору и взглядом. Он повернулся ко мне. — А ты пойдешь со мной.

Я на всякий случай оглянулась по сторонам. Наверное, он имел в виду Колин или Милдред, я ведь не дала ему никаких причин выбрать именно меня. Но джентльмен кивнул и указал на меня:

— Да, ты. Поторапливайся, у нас не так много времени.

Я была, мягко говоря, потрясена. Если бы у меня нашлось время задуматься, то я, пожалуй, и вовсе впала бы в панику. Но я, как и все остальные здесь, знала: если у тебя появляется возможность убраться из приюта куда подальше, за такой шанс стоит ухватиться, не задавая вопросов. Этот мужчина хотел взять меня с собой? Что ж, я возражать не стану. Я вышла из строя и с вызовом посмотрела на мисс Монтфорд. Теперь она должна была решить, что делать дальше. Мисс Монтфорд могла не отпустить меня с этим человеком. Но на самом деле ей будет только на руку, если мистер Молинье меня заберет. Одной наглой эквилибристкой меньше. Мисс Монтфорд только порадуется.

— Она должна собрать свои вещи, — сказала директриса.

— Я так не думаю. — Джентльмен уже устремился к выходу. — Я не вижу тут ни одной вещи, которую хотел бы привезти к себе домой.

Он имеет в виду мои платья? Да, это я прекрасно понимала, я бы тоже не согласилась везти к себе домой такие наряды.

— Мои книги… — пробормотала я.

Книг было всего три, и я практически выучила их наизусть — Библия, старый альманах 1903 года, который я спасла от незавидной участи сожжения в камине, и потрепанное издание Энн Бронте «Агнес Грей». На самом деле ни одна из этих книг мне не нравилась так, как романы, которые я тайком брала в библиотеке, но речь шла о принципе.

Джентльмен покачал головой:

— Любую книгу, которая тебя интересует, ты найдешь у меня дома. А теперь пойдем.

Его бархатный голос теперь звучал резко, и на лице пролегли глубокие морщины, которых только что там не было. Сейчас он казался намного старше, чем раньше. Его слова заставили меня задуматься — я расслышала в них какую-то угрозу. С другой стороны, книги в доме… Это звучало заманчиво.

Я кивнула:

— Ну хорошо. Я готова.

Снаружи шел дождь. В такие дни всегда идет дождь, но мистер Молинье, конечно же, приехал сюда в карете или на дрожках. Он казался слишком старомодным, чтобы разъезжать в автомобиле. Старомодным, сдержанным и рациональным. Ну ладно, уж как-то я доберусь туда, куда он собирается меня отвезти. А если мне не понравится… Наверняка где-нибудь неподалеку найдется цирк.

Следуя за джентльменом на улицу, я чувствовала себя уязвимой. И дело не в том, что из приюта я ничего не взяла. Скорее, меня беспокоило, как этот человек вырвал меня из привычной среды. Я смогла лишь походя попрощаться с остальными девочками и помахать им рукой. Мне не дали обнять их на прощание. На самом деле мне вовсе не хотелось обнимать каждую из них, но как-то уж слишком быстро все произошло.

Найдется кто-нибудь, кто заберет себе мою Библию и две другие книги. Едва ли их бросят в огонь. А моя одежда принадлежала мне до тех пор, пока была по размеру. Потом предполагалось, что я отдам ее какой-нибудь девочке помладше. В комнате у моей кровати не осталось ничего, о чем стоило бы беспокоиться. А остальным девочкам эта история станет уроком — в следующий раз, когда в приют явятся какие-нибудь джентльмены, которым не терпится поскорее удочерить кого-нибудь, девочки возьмут с собой в зал все ценное. Было бы жаль оставить в приюте, например, медальон с локоном умершей матушки. Но если у кого-то из девочек и был подобный медальон, едва ли она стала бы его снимать. Я вот не допустила подобной глупости. Когда-нибудь этот медальон позволит мне понять, зачем он вообще у меня появился. По крайней мере я пойму, кем были мои родители. И кто я такая.

Да, я немного волновалась, следуя за мистером Молинье по улице. Он шел очень быстро, ноги-то у него были длиннющие. Ну а учитывая, как на улице моросило, я его прекрасно понимала. Я ожидала, что его карета стоит у двери, но нам пришлось дойти до соседнего квартала, что меня очень удивило, ведь перед приютом было достаточно места. На углу соседней улицы нас ждал черный крытый экипаж, достаточно просторный, что немало меня порадовало: значит, нам с мистером Молинье не придется там тесниться. Поскольку после выхода из приюта он не удостоил меня и взглядом, я подозревала, что поездка предстоит не из приятных, — впрочем, это же не загородная прогулка, чтобы приносить удовольствие.

Кучер, чей цилиндр полностью защищал от дождя, спрыгнул с козел, открыл дверцу и помог своему господину забраться внутрь. Пропустив мистера Молинье, я ждала, что он пригласит меня внутрь. Когда-то же ему придется со мной заговорить! Я не знала, что ему нужно, и это меня тревожило. Нельзя сказать, что мне было страшно, но в целом ситуация немного раздражала. Рано было радоваться. Он еще не сказал, ищет девочку для удочерения или ему просто нужна служанка, которая будет ухаживать за его сестрой. Все это было очень загадочно, а я прочла немало романов ужасов, чтобы отбросить недоверие и не думать о разнообразнейших чудовищных неприятностях, в которые могу угодить. Едва ли в этот момент нашлось бы что-то, на что я не сочла бы мистера Молинье способным. Но я старалась, чтобы он не заметил моего смятения. Что бы меня ни ожидало, нельзя выказывать страх. Даже если мое будущее обернется сущим кошмаром, кошмаром было и мое прошлое. Главное, что я выбралась из приюта Св. Маргариты. И я только начинала это осознавать. Кем бы я ни стала у мистера Молинье, я больше не могла считаться «падшей дочерью».

— Садись, — сказал мне кучер. — Тебе помочь?

Я гордо покачала головой. Эквилибристка сумеет сама сесть в экипаж. Итак, я ловким движением запрыгнула в карету, радуясь, что никому не доставляю хлопот. Я уже раздумывала над тем, о чем мы будем говорить с мистером Молинье по дороге. Но тут оказалось, что напротив меня сидит какая-то незнакомая леди.

Она выглядела изумительно. Очень бледная — но, может быть, мне так просто показалось, в конце концов, в карете было довольно темно, свет проникал только в открытую дверцу, а когда кучер ее захлопнул, вокруг воцарился полумрак. Небольшие окошки были задернуты черной тканью, очень подходившей к мрачному экипажу, запряженному вороными скакунами. Но если леди нездоровилось, она могла не переносить яркий свет. А если она постоянно сидит за задернутыми занавесками, ничего удивительного, что она такая бледная. На голове у нее красовалась широкополая шляпа по последней моде — наверное, такая шляпка должна была компенсировать простые безыскусные платья, которые сейчас принято носить. Но вот платье у этой дамы оказалось старомодным — кринолин занимал пол-экипажа. И шляпка, и платье были розовато-сиреневого цвета. Джентльмен устроился рядом с ней на сиденье, и в полумраке я едва могла разглядеть его лицо. Карета, качнувшись, тронулась с места, и я поспешно уселась напротив моих спутников, спиной против движения.

— Так, значит, это она? — спросила леди.

— Да, она, — ответил джентльмен.

Мне показалось, что оба говорят с каким-то скепсисом, может, даже с неодобрением. Но что бы их во мне ни смутило, я на это никак повлиять не могла. Тем не менее мне стало обидно. Из всех этих девочек они выбрали именно меня — значит, им стоило смириться с тем, что я — это я и я не похожа на остальных.

Я откинулась на спинку сиденья, скрывая лицо в полумраке. В своих мечтах я стояла, ликуя, под светом софитов, но я и сама умела наблюдать за другими — этому искусству учится любая уважающая себя сирота. Не бросаться в глаза, когда сама не хочешь этого. Это умение не раз меня спасало — как от мисс Монтфорд или кухарки, так и от других старших девочек. Пускай мистер Молинье говорит со своей сестрой, мне так даже лучше.

— Единственная? — спросила леди.

— Мне показалось, что я увидел еще двоих, но они, с моей точки зрения… не подошли бы.

— Как бы то ни было, это больше, чем в других приютах, куда мы ездили.

Они замолчали. Карета мерно покачивалась. А я могла подумать. В Уиттоне было всего два сиротских приюта, и во втором содержались мальчики. Значит, они ездили в Лондон. Им нужна была только я? Или они искали целую толпу девочек? Но для чего? Неважно. Мне должно быть все равно. Они меня выбрали — а если при этом выбор у них был куда шире, чем я полагала изначально, то это мне только льстило.

— Пора ехать домой, — сказал сестре мистер Молинье. И вдруг (я уж думала, этого не случится) он подался ко мне, будто вспомнив о моем существовании. — Ты знаешь, почему мы тебя выбрали и для чего?

Я покачала головой.

— Если бы вы мне сказали… — Я притворилась скромницей.

На самом деле я была не в той ситуации, чтобы дерзить. Они еще могли передумать или вернуться. Или даже просто высадить меня посреди улицы. Не то чтобы я была против — оказаться на свободе было бы здорово! — но я хотела сама определить время, когда начнется мое великое приключение.

— Пока я предпочту этого не делать. — Мистер Молинье улыбнулся. — Тебе это покажется бессмыслицей, и мне придется объяснять все еще раз, когда мы приедем в Холлихок. Чтобы понять, тебе нужны будут глаза, а не только уши.

Мне сразу понравилось название этого имения. Холлихок. Куда лучше, чем приют Св. Маргариты. Усадьба Холлихок[2]. Мальвовая усадьба. Я представила имение в глуши, вдали от цивилизации, старый дом, в котором живут только брат с сестрой, их кучер и старый, почти слепой слуга. И конечно, с этим домом будет связана какая-то тайна. Не бывает старых домов без тайн.

— Я так понимаю, вы меня взяли не для удочерения? — Раз уж он обратил на меня внимание, стоило хотя бы попытаться осторожно задать этот вопрос.

— Ты еще узнаешь, зачем мы тебя взяли, — отрезал джентльмен. — И тебе понравится. Нам не нужна несчастная маленькая девочка в доме. Будь умницей, придерживайся правил, и тогда нам не придется тебя наказывать. Мы не любим несправедливость. Это слишком хлопотно.

И снова в слабом свете, проникавшем из-за занавесок, я увидела, что он улыбается.

— Как скажете, мистер Молинье, сэр. — Я кивнула и повернулась к его сестре: — Мадам…

Мне нравилось такое обращение. Хорошо, что они не заставят меня называть их «мама» и «папа». Едва ли я смогла бы произнести эти слова, слишком уж они казались чуждыми. Молинье — не мои родители, не моя семья. И они должны знать, что я не только мирюсь с этим фактом, но и рада этому. В противном случае все только осложнилось бы. Правда, меня немного беспокоило, что они до сих пор так и не спросили, как меня зовут. Мне бы не хотелось, чтобы меня до конца жизни — или, во всяком случае, до совершеннолетия — называли «девочка». Я и так знала, что я не мальчик.

— Ты показал ей куклу? — спросила леди у своего брата. Не у меня — прежде чем она ко мне обратится, пройдет еще несколько часов.

— Конечно. Она отказалась.

— И где кукла теперь?

— Я отдал ее одной из тех дурочек. Она нам больше не нужна.

Я впервые услышала от мистера Молинье слово, которое подходило бы к его презрительному взгляду.

— Эта ей не принадлежала? — Леди, казалось, говорила сама с собой.

— Нет, — ответил мистер Молинье. — Нет, конечно.

И опять воцарилась тишина. Может быть, дело было в моем присутствии. А может, они просто уже столько времени провели в обществе друг друга, что теперь им нечего было сказать. Как бы то ни было, за все остальное время в дороге они не произнесли ни слова.

Поездка была долгой. Я ожидала, что ближе к вечеру мы где-нибудь остановимся, и представляла себе, как было бы здорово переночевать в настоящей гостинице. Где бы меня разместили? На конюшне? В комнате с господами Молинье? А может, мне бы даже сняли собственную комнату? Но ничего такого не произошло. Повозка все ехала и ехала, становилось все темнее, и тряска кареты, к которой я быстро привыкла, вогнала меня в сон. Я лишь успела подумать, что ничего не ела и не пила после обеда в приюте, а это было так давно. Но я не хотела жаловаться — в конце концов, Молинье тоже ничего не ели и не пили во время поездки. И хотя я намеревалась понаблюдать за ними обоими, в итоге я просто заснула, и все вышло совсем наоборот.

Так я проспала бо`льшую часть пути, поэтому потом не могла сказать, сколько же на самом деле длилась эта поездка. Я так крепко спала, что даже не заметила, сменили ли мы в дороге лошадей. Хотя, может, наш экипаж тянули две сестренки легендарной Черной Бесс, лошади ужасного разбойника Дика Турпина[3]. Говаривали, что когда-то он за сутки проскакал на ней из Йорка в Лондон и обратно. А правил этим экипажем, должно быть, сам Дьявол. По крайней мере именно таким виделся мне кучер во сне: рогатый демон, подгонявший лошадей, чьи копыта уже не касались земли. А мистер Молинье… И его сестра… Они были… Во сне я знала, кто они. Но стоило мне проснуться — и я все позабыла. Так уж устроены сны.

Я проснулась, и образ дома, только что видевшийся мне так ясно, развеялся. Но меня это нисколько не беспокоило. Вскоре я увижу настоящее поместье — как только мы приедем туда. Холлихок. Не цирк, конечно. Но мой новый дом.

Чья-то рука легла на мое плечо и легонько тряхнула. Странно, что я от этого проснулась — в дороге карета тряслась куда сильнее. Но тот, кто привык спать в кроватях в приюте, заснет где угодно.

И все же мне не хотелось открывать глаза. Я в последний раз попыталась удержать перед внутренним взором образы из сна. Этому тоже быстро учишься в приюте, ведь каким бы ужасным ни был сон, реальность окажется в разы страшнее. Но наконец я прищурилась, потянулась и оглянулась. В экипаже все еще царил полумрак, но свет был уже не коричневато-серым, а сиреневым. Он лился в распахнутую дверцу, и мне стало любопытно, что я увижу, выйдя из кареты. Но между мной и внешним миром стояла леди, сестра мистера Молинье.

— Хватит спать, — сказала она, наклонившись ко мне. — Пора вставать. Не будешь же ты жить в карете.

Это были ее первые слова, обращенные ко мне. Их можно было произнести с улыбкой, даже со смехом, но миледи говорила холодно и отстраненно, четко выговаривая каждый звук, словно этот язык не был для нее родным.

— Да, мадам.

Я старательно изобразила примерную девочку из приюта. «Говори, только когда тебя спрашивают» — это правило в наши головы вбивали с самого детства. И еще: «Детей должно быть видно, но не слышно». Да, я умела следовать всем этим правилам, когда требовалось.

— Спасибо, что вы и ваш брат взяли меня в свой дом.

— У тебя еще будет время поблагодарить нас, — ответила мисс Молинье. — А теперь идем.

Ее брата нигде не было видно. Впрочем, намного лучше, что меня разбудила леди, а не джентльмен. Не хотим же мы с первого дня дать слугам повод для досужих пересудов!



Я выглянула из кареты, и у меня едва не закружилась голова от свежего воздуха. Вообще, я должна была бы радоваться, что наконец-то могу выбраться из этого душного экипажа, пропахшего пылью, духами миледи и долгими годами простоя в сарае. Свежий воздух ударил мне в голову. Я почувствовала ароматы дома еще до того, как увидела его. Вернее, почувствовала ароматы сада. Меня окружало море цветов. Я таких еще никогда не видела — во всяком случае, в природе. В альманахе были черно-белые рисунки разных растений, и поэтому я знала названия многих цветов, ну и видела кое-какие растения на воскресных прогулках в парке, но такое многоцветное великолепие было для меня внове.

Я привыкла к запаху смога и тумана — в городе они окутывали даже парки, и все, что произрастало там, не имело ни малейшего шанса распуститься таким пышным цветом: вскоре все цветы становились черными от копоти и умирали. А вот Холлихок был окружен тысячами кустов и цветов, и я могла лишь предположить, что где-то здесь растет сирень, очень уж чувствовался ее аромат. И, наверное, мальвы, подарившие усадьбе ее название. Хотя я не знала, цветут ли мальвы в это время года. В Лондоне — нет, но тут было куда солнечнее. И наверняка тут работал отличный садовник… Мир расплывался перед моими глазами, и я видела лишь буйство ярких красок, розовый всех оттенков рассвета, и это было прекрасно.

Я моргнула. Мой взгляд прояснился, и теперь я наконец- то увидела дом. Он превзошел все мои ожидания. Впереди возвышалось кубическое основное здание с высокими колоннами и фронтонами в стиле классицизма. «Похоже, архитектура эпохи регентства», — подумала я. Благодаря обширным статьям в альманахе 1903 года и моим тайным визитам в библиотеку я немного разбиралась в архитектурных стилях. Слева и справа от основного корпуса виднелись пристройки, но тут я не могла разобрать, принадлежат они к той же эпохе или появились здесь уже позже. Одно дело — узнать элементы классицизма в стиле здания, но совсем другое — накопить глубокие познания в вопросах архитектуры. Альманах не заменял высшего образования. Я даже не видела, сколько каминов в Холлихоке. Раньше, когда мы отправлялись на прогулку, девочки развлекались игрой в «камины»: выигрывала та, которая находила здание с наибольшим количеством каминных труб. Но я стояла слишком близко к дому, чтобы разглядеть крышу, не говоря уже о трубах. Оставалось лишь надеяться, что тут есть какое-то отопление, предпочтительно — отдельный камин в моей комнате. Ну, можно же помечтать иногда.

Как бы то ни было, я сразу разглядела, что дом очень старый, достаточно старый, чтобы почувствовать неумолимый бег времени. Может, он казался немного ветхим, если такое вообще можно сказать о гордом огромном поместье, но ни в коем случае не мрачным. Стены были светло-серыми — этот цвет прекрасно сочетался бы с мальвами. Его нельзя счесть веселым — едва ли кто-то назовет веселым серый цвет, — но была в нем какая-то легкость. Учитывая, что я привыкла к приюту Св. Маргариты с его кирпичными стенами, почерневшими от смога, мне он вообще показался белоснежным. Тут было красиво, все сочеталось друг с другом, цветы перед входом разрослись без присмотра, а сам дом, хотя и казался немного запущенным, вызывал во мне смутное теплое чувство. Да, мне было хорошо. И я не привыкла к таким ощущениям.

На мгновение я пожалела о том, что вышла из экипажа так близко к дому и не видела, как выглядит Холлихок издалека, не видела, как он постепенно проступает из-за деревьев в саду… Но едва ли следовало ожидать, что миледи согласится прогуляться пешком по дорожке от ворот имения. Сейчас ей оставалось только подняться на крыльцо, уж без этого никак не обойтись. Впрочем, мне предстоит жить здесь, а значит, у меня будет возможность осмотреть и парк, и сад за домом. Конечно, если мистер Молинье и его сестра не собираются сделать из меня рабыню и посадить на цепь в подвале, что все еще было не исключено. Одно я поняла сразу: мистер Молинье предпочитал темные цвета, а его сестра — розовый, и этот дом принадлежал ей, а не ему. Бывают дома, которые терпеть не могут мужчин, и мне показалось, что Холлихок как раз из таких. Какое счастье, что я не мужчина!

— Идем, — повторила миледи.

Я поняла, что все это время стояла перед каретой как вкопанная, глядя на серое здание, будто никогда в жизни не видела домов. Мисс Молинье поднялась по лестнице, придерживая пышные юбки, и я, помедлив, последовала за ней. Интересно, мне и в дальнейшем разрешат пользоваться центральным входом или нужно будет попадать в дом через вход для слуг? Поживем — увидим. Но пока что все говорило о том, что я понятия не имею, какая судьба ожидает меня в Холлихоке. Еще никогда в жизни будущее не казалось мне таким неопределенным, как в тот миг на ступенях крыльца — между домом и каретой, надеждой и страхом. Теперь могло случиться все, что угодно.

Миновав колонны, я поняла, что пути назад нет. Конечно, его и раньше не было, но в двустворчатой двери словно таилась какая-то угроза, и мне представилось, что дверь захлопнется за моей спиной и я уже никогда не покину этот дом. Абсурдные мысли, вот уж об этом мне тревожиться точно не стоит. Абсурдными оказались и мои фантазии о старом и слепом дворецком. В холле приветствовать господ собрались слуги: дворецкий, два лакея, какая-то решительного вида женщина — видимо, экономка (она чем-то напомнила мне мисс Монтфорд) — и три горничные. Трех горничных на такой дом было вполне достаточно, поэтому едва ли и мне придется надеть такой чепец. Вообще, кому нужно объезжать несколько сиротских приютов в поисках горничной, если служанку можно найти на каждом углу, даже в таком захолустье?

Я, немного смутившись, остановилась за спиной леди. Дворецкий взял у нее шляпку и помог снять жакет, который я в неведении своем приняла за часть платья (в свое оправдание могу лишь сослаться на сумрак в экипаже и тот факт, что я в своей жизни видела маловато журналов мод прошлого столетия). Мой наряд смотрелся так жалко на фоне ее роскошного платья, что я изо всех сил старалась казаться как можно незаметнее. Впрочем, все эти старания были излишни — ни один из лакеев в темно-фиолетовых ливреях и ни одна из горничных в черных платьях не удостоили меня и взглядом. Если им и было любопытно, кто же я такая, их останавливало присутствие дворецкого и экономки со взглядом дракона. И только когда к сестре присоединился мистер Молинье, все с тем же неизменно мрачным выражением лица, кто-то обратил на меня внимание.

— Ты пойдешь с Салли, — распорядился он, оставив меня в догадках, которая из трех горничных имеется в виду. — Она покажет тебе комнату и выдаст подходящее платье.

Вот так я получила белое платье, новое имя и новую жизнь в усадьбе Холлихок. С этого дня всему предстояло измениться — но я не думала, что тут мне будет хуже, чем в приюте Св. Маргариты.


Глава 2


Меня поселили в комнате под крышей. Я не знала, хорошо это или плохо, ведь я впервые оказалась в усадьбе. То есть я предполагала, что на этом же этаже находятся комнаты слуг, но на самом деле мне было все равно. Комната! Собственная комната! Ну и что, что тут есть только кровать, столик с раковиной для умывания и узкий стенной шкаф. Ну и что, что тут негде танцевать. Зато это моя собственная комната! Даже если бы оказалось, что под кроватью живут мыши, в углу — пауки, а в шкафу — привидения, эта комната была роскошнее всего, чем я когда-либо владела. Сколько себя помню, я всегда жила в общей спальне в приюте и теперь не знала, смогу ли вообще заснуть, не слыша дыхания других девочек и скрипа двадцати железных кроватей.

В этот момент я позволила волнам восторга подхватить меня — подбежала к окну, выглянула наружу. Изнутри стекло запотело, а снаружи запылилось, поэтому я распахнула окно. Невзирая на скудную пищу в приюте, в моих руках еще оставались силы, и я с удовольствием потянула покосившиеся, едва поддававшиеся рамы. Передо мной открылось изумительное зрелище. Снаружи простирался сад. Я видела деревья, клумбы и какие-то заросли, похожие на живую изгородь, — я всей душой надеялась, что это лабиринт. Безусловно, это могла оказаться просто высокая изгородь, но все ведь знают, что к каждой усадьбе должен примыкать лабиринт, в центре которого скрыта какая-то мрачная тайна. Например, могила тайного возлюбленного хозяйки дома. Этого возлюбленного убил местный лорд, узнав, что его жена ждет ребенка от другого. Ночью он закопал тело в центре лабиринта, и до сих пор там бродит неприкаянная душа этого несчастного…

Я не так часто ходила в библиотеку, как мне хотелось бы, поэтому приходилось довольствоваться рассказами, которые печатали по частям в старых газетах. Конечно, иногда случалось, что я пропускала отрывки этих рассказов, не успев спасти газету от растопки в камине, но у меня хватало воображения, чтобы додумать недостающие кусочки. За эти годы я стала, можно сказать, экспертом по всем мыслимым семейным тайнам — может быть, потому, что не могла разгадать свою собственную. Я предпочитала рыться в чужом грязном белье, чем пытаться узнать ужасную правду о своем прошлом, — причину, по которой мать просто оставила меня на пороге приюта.

Но теперь все могло измениться. Холлихок стал моим новым домом, и я сразу полюбила это место: каким бы заросшим и неухоженным ни был сад, именно изъяны делали его прекрасным. Всю жизнь меня пытались заключить в какие-то рамки — и тут я почуяла веяние свободы, о которой так мечтала. Что до моей мечты о карьере цирковой эквилибристки, то, если все продумать и выставить за окно лестницу, можно выбраться на крышу пристройки с острым торцом, на котором можно тренироваться. А в плохую погоду можно поупражняться на балюстраде лестницы внутри дома, особенно на галерее над холлом. Балконы в приюте не шли с ней ни в какое сравнение.

Я перегнулась через подоконник и жадно вдохнула непривычный, необычайно свежий воздух. Горничная за моей спиной тихонько кашлянула — впервые за все это время она подала мне хоть какой-то знак. Немного, но хоть что-то. Салли отвела меня в эту комнату, не проронив ни слова, и очень старалась не встречаться со мной взглядом. Я ее понимала. В таком имении вопрос статуса играл, наверное, еще бо`льшую роль, чем в сиротском приюте, а раз даже я не знала, чем мне предстоит заниматься в Холлихоке, то откуда это могла знать Салли? Если в итоге выяснится, что меня взяли в имение посудомойкой, а Салли уже обратилась бы ко мне «мисс», она навлекла бы на себя насмешки всех слуг. И напротив, если сейчас она поведет себя со мной высокомерно или просто по-дружески, а потом окажется, что меня привезли сюда для удочерения, то ей придется паковать вещички и с позором возвращаться к матушке.

Поэтому я не обиделась, что она не смотрит на меня. На случай, если девушка отважится хотя бы покоситься в мою сторону, я приветливо улыбнулась. Я не была знакома с Салли, но научилась уживаться с шестьюдесятью сиротами, и в приюте надо мной никогда не подшучивали. А если мне понадобится помощь — никогда не следует отметать такой вариант, — то лучше начать с того, что наладить отношения со слугами в этом доме.

Итак, я поспешно повернулась к Салли:

— Прости, я не хотела тебя задерживать.

Слова уже вертелись у меня на кончике языка — как я уехала из сиротского приюта и что у меня никогда не было своей комнаты, — однако я сдержалась. Одно дело улыбаться, но если я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез, нельзя вести себя как дурочка, которая и дом-то никогда толком не видела.

Салли кивнула — это позволило ей опять опустить голову и смотреть в пол, а не мне в глаза. Мне показалось, что она старше меня на два-три года. Именно такой судьбы я и хотела избежать, но это была ее жизнь, и, может быть, Салли все устраивает. Я понятия не имела, хорошо ли Молинье обращаются со слугами. По крайней мере я не заметила у Салли на руках никаких отметин от розог.

— Платья в шкафу. Господин и госпожа хотят, чтобы… вы надели одно из них и спустились в гостиную.

Я увидела, как она прикусила губу. Как обращаться ко мне? Вот о чем она думала, и это было непростое решение. А я едва ли могла сказать ей, что мне все равно, обращается она ко мне на «ты» или на «вы».

— Вам понадобится моя помощь?

Я удивленно прищурилась:

— Помощь?

Неужели она хотела помочь мне одеться? Я быстро покачала головой:

— Нет, спасибо, я сама справлюсь.

Я не стеснялась переодеваться при других девочках, но мысль о том, что мне понадобится помощь с платьем, казалась какой-то унизительной. Слишком поздно мне пришло в голову, что вначале стоило бы проверить, о каких платьях вообще идет речь. Кроме того, так я могла бы лучше познакомиться с Салли. Но она уже метнулась к двери — горничная явно была рада сбежать от меня как можно скорее. Итак, я осталась одна. В моей комнате. С моими новыми платьями.

Я уже начала раздеваться, когда заметила, что не могу запереть дверь. Тут не было ни засова, ни ключа в замке — ни с той, ни с другой стороны замочной скважины. Я не трусиха и не собиралась запираться в комнате при первой же возможности, но что, если мистер Молинье войдет, когда я стою тут в нижней юбке? Или, что еще хуже, пытаюсь справиться с корсетом? Не очень приятная ситуация. К тому же, поскольку у меня не было ключа от двери, которую в принципе можно запереть, это означало, что кто-то сможет закрыть меня здесь. Безусловно, я к такому привыкла: в приюте общие спальни запирали на ночь, когда все девочки укладывались по кроватям. Но там я хотя бы не оказывалась в заточении одна, и мы всегда знали, что на следующее утро нас оттуда выпустят.

Тут же при мысли о запертой двери мне становилось не по себе. Даже ржавый маленький ключик сейчас мог бы вернуть мне уверенность… Я выглянула в коридор, но единственная дверь, в которой торчал ключ, вела в кладовку с бельем. Все остальные двери выглядели в точности как моя. Меня это немного успокоило. Нужно было читать поменьше романов ужасов, это из-за них я стала такой пугливой.

Пожалуй, стоит поскорее переодеться и пойти к другим жильцам усадьбы, это меня отвлечет. А если кто-то будет подниматься по лестнице или пройдет по коридору, я его услышу. Моя комната находилась в самом конце коридора, и у меня будет время что-то предпринять.

Сердце гулко стучало у меня в груди, когда я открыла шкаф — и увидела мое белое платье. Слева и справа висело еще два точно таких же.

На первый взгляд они выглядели совершенно одинаково, и я помедлила, не зная, какое надеть. Чтобы рассмотреть их внимательнее, я вытащила платья из шкафа и положила на кровать, но никаких различий так и не заметила. И размер тоже был одинаковым. Я надеялась, что они мне подойдут. Откуда госпожа или тот, кто покупал эти платья, мог узнать мой размер? Разве что мистер Молинье искал в приюте девочку определенного роста и веса. Я вернула два платья на место, сняла свой старый наряд и остановилась в нерешительности. Я подозревала, что мне больше никогда не разрешат его надеть, так куда же его положить? В конце концов я решила повесить его в изножье кровати. Может быть, его отправят по почте обратно в приют. А вот белье я менять не стала. Белую нательную рубашку под платьем никто не заметит, а панталоны доходили мне до колен, поэтому, может, кто-то и разглядит кружева внизу, но… кому есть дело до моих панталон? Черные чулки я тоже снимать не стала. Раз уж платье у меня белое, пускай хотя бы чулки будут черными. Должно произойти что-то невероятное, чтобы я решилась выйти на люди в полностью белом наряде. Затем я надела новое платье. Что ж, могло быть и хуже. После платья леди — с рюшами, как у принцессы, — я ожидала увидеть тут корсет. Понятия не имею, как бы я справилась с ним сама. Но новое платье, хотя оно и было старомодным и довольно вычурным, шили на девочку, а не на взрослую женщину, поэтому мне хотя бы не пришлось сражаться с завязками. Застежки были на спине, но поскольку я собиралась когда-нибудь выступать в цирке, особых проблем они у меня не вызвали. Нужно немножко изогнуться — и дело сделано.

Я расплела косы и почувствовала, как расслабилась кожа на голове. Кончиками пальцев я взбила пряди — в комнате не нашлось ни расчески, ни щетки для волос, и потому я оставила все как есть, представляя себе, как мои пышные локоны ниспадают на спину. Мне очень хотелось, чтобы волосы у меня были каштановыми или хотя бы рыжими. Белокурые тоже меня бы устроили. Но они были русыми, того мышиного пыльного цвета, знаете? Да и завитки очень быстро распрямятся. Но, во всяком случае, теперь я уже не выглядела как девочка из приюта.

И вот я стояла там в белом платье и пыталась разглядеть свое отражение в тусклом зеркале над рукомойником. Ужасно, просто ужасно. Я сама себя не узнавала. Как же белое платье может изменить человека! И даже черные чулки не спасали. А руки, руки куда деть? Передника-то у меня не было. Только что я была так счастлива, так уверена в себе. Теперь же казалась себе жалкой. Я выглядела как яблоневый цвет — все было белым, кроме волос, сейчас выглядевших почти черными. Наверное, из-за освещения и непривычной прически. А кожа такая бледная, потому что я мало бываю на свежем воздухе. Размытый образ в старом зеркале мог с тем же успехом принадлежать Белой Даме[4]. Отшатнувшись, я поторопилась убраться оттуда. Ноги у меня дрожали.

Комната кукол

Идти по дому вслед за Салли было легко, а вот разобраться самой, что здесь к чему, оказалось куда сложнее. Если вначале Холлихок помнился мне отличным местом, то теперь мне виделось что-то жутковатое в этой усадьбе. Тут витали какие-то незнакомые запахи, половицы зловеще поскрипывали у меня под ногами, повсюду царил полумрак. Все двери были закрыты, поэтому оттуда в коридор не проникал свет, а я не решалась посмотреть, есть ли тут электрическое освещение или в доме используют газовые лампы, а то и свечи. Я прокралась в сумерках третьего этажа до узкой лестницы, а затем, еще тише, спустилась на второй этаж. В какой-то момент я обрадовалась, добравшись до лестничного пролета над холлом, но потом поняла, что галерея просматривается со всех сторон и меня легко будет застать врасплох.

В холле никого не было. Я надеялась, что Молинье подождут меня или хотя бы оставят дворецкого, Салли или еще кого-то из слуг, чтобы меня кто-нибудь встретил. Однако там было пусто. Поскольку я шла на цыпочках, никто не услышал моего приближения. Но, по крайней мере, тут не было темно: через окна слева и справа от двери лился розоватый свет. В его лучах я увидела, что ковер на лестнице поистрепался, из него торчали нитки. Каменные плиты, которыми был вымощен пол, были отмыты дочиста, но на них виднелись трещины — это оставило свой след время. Я не знала историю Холлихока, но не сомневалась, что она окажется долгой и захватывающей.

Ну да ладно. Раз тут никого нет, можно и поосмотреться. Из холла вели пять дверей и шестая наружу: по две небольшие двери в левой и правой стене и огромная двустворчатая дверь напротив входной — наверное, в салон или бальный зал. Все двери были закрыты, но можно было хотя бы попытаться подслушать. В конце концов, мне нужно выяснить, где же миледи, раз она желает меня видеть. В холле царила тишина. Даже звук моего дыхания, казалось, исчезал, так и не достигнув слуха. Я чувствовала, как стучит в груди сердце, но самого стука тоже не слышала, хотя должна была бы. Я бесшумно скользнула к первой двери слева от входа, намереваясь прижаться ухом к темной деревянной раме. Но тут сзади послышались шаги — не на лестнице, а в самом холле. При этом я могла бы поклясться, что ни одна дверь не шелохнулась.

Я оглянулась, радуясь, что меня не застукали за подслушиванием. Я ожидала увидеть дворецкого, но передо мной стоял мистер Молинье. И пристально смотрел на меня. Только сейчас я поняла, что не могу определить цвет его радужки, поскольку мне почему-то не удавалось посмотреть ему прямо в глаза. Но в этот момент меня беспокоил другой вопрос: откуда он тут взялся? После истории с куклой я подозревала, что мистер Молинье был искусным фокусником. Теперь моя теория получила еще одно подтверждение.

— Как я вижу, ты переоделась. Много же это заняло времени. Моя сестра тебя ждет.

Я кивнула.

— Я не знала, где могу ее найти, — извиняющимся тоном произнесла я и удивилась, как странно прозвучал мой голос. Он был чужим, как чужим казалось и мое отражение в зеркале.

— Я тебя к ней отведу, — почти приветливо сказал он.

Его волосы блестели на свету, но от этого казались еще темнее. Теперь, когда я могла разглядеть его лучше, чем в слабом освещении сиротского приюта или полумраке экипажа, я поняла, что еще никогда не видела таких бледных людей. Даже я на его фоне казалась розовощекой, и если бы он действительно оказался директором похоронного бюро, то ему приходилось бы постоянно двигаться, чтобы подчиненные его случайно не похоронили. Но я пока не знала, боюсь его или восхищаюсь им. Может быть, и то и другое. Мрачным незнакомцам, с моей точки зрения, самое место в рассказах ужасов или любовных романах, но натуру настолько угрюмую и чуждую простым людям не измыслил бы ни один автор.

Мистер Молинье пересек холл и направился к двери справа от входа. Я последовала за ним. За дверью обнаружился коридор, из которого вели еще две двери. В итоге я очутилась в очаровательной комнате со светло-фиолетовыми шелковыми обоями и потолком с золоченой лепниной. Из четырех высоких окон в комнату струился свет, и леди нежилась в его лучах на диванчике. Перед ней стоял накрытый столик, окруженный тремя небольшими креслами. Видимо, она ждала меня, поскольку ни к одному из блюд на столе не притронулась, даже к медовым булочкам.

— Я привел девочку, — сказал мистер Молинье.

Мне вовремя пришло в голову, что стоит сделать книксен.

— Присаживайся. — Леди указала на кресло слева. — Пожалуйста, садись.

Ее голос сочился сладостью, как золотистый мед на булочке, и теперь, при ярком свете, я увидела, как эта женщина прекрасна. Пепельно-светлые волосы были уложены пышными косами вокруг головы — наша директриса носила похожую прическу, но если мисс Монтфорд она придавала строгость, то у миледи смотрелась просто обворожительно. Нельзя было сказать, что леди похожа на брата, но оба были чрезвычайно бледными, без кровинки в лице, и даже губы у них казались скорее лиловато-серыми, чем розовыми. Ей я тоже не смогла заглянуть в глаза — и смущенно потупилась.

Увидев, что мистер Молинье не собирается занимать предложенное кресло, я села за столик и жадно взглянула на крошечные круглые булочки, чувствуя, как потекли слюнки. Я ничего не ела со вчерашнего полудня и могла бы поклясться, что на каждой булочке написано «Съешь меня».

Собственно, чтобы разлить чай по чашкам, нужна была горничная, но, к моему изумлению, леди лично взяла чайник и налила нам чаю. Может быть, она боялась, что служанка разобьет драгоценный фарфор? Запустение, оставившее свой след на всем в этом доме, не коснулось этой комнаты, и я подозревала, что это любимое место леди в Холлихоке и она лично позаботилась о том, чтобы тут в первую очередь все обставили как полагается.

— Пей. И ешь. Прошло много времени с тех пор, как у тебя была возможность утолить голод и жажду. Ты не должна думать, что здесь тебе придется страдать.

Тем не менее я дождалась, пока она ободряюще кивнет, и только тогда принялась за еду. Но стоило мне откусить булочку… Я еще никогда в жизни не пробовала ничего подобного! Булочка была сладкой, как я и ожидала, но в этот момент по всему моему телу разлилось золотое тепло, и я растаяла, как снег на солнце. Чай тоже был необычным, я такого еще не видела: почти бесцветный, без сахара и молока, но его вкус… точно цветочный нектар. Даже если они прямо сейчас выгонят меня из дома и мне придется возвращаться в приют Св. Маргариты пешком, этот кусочек медовой булочки и глоток чая стоили того, чтобы приезжать сюда.

— Спасибо, — пробормотала я, прожевав. Скрепя сердце я сдержалась и не стала сразу набрасываться на следующую булочку. Надо сказать, это далось мне нелегко. — И спасибо за платье.

Я предпочла бы не носить белый наряд, но господам об этом лучше не знать.

— Это…

Но мистер Молинье меня перебил:

— Ешь. И слушай. Тебе нечего сказать, чего бы мы не знали, а чтобы выразить свою благодарность, вовсе не нужно лебезить, мы такое не оценим. У тебя были вопросы. И сейчас ты получишь ответы.

Я почувствовала, что краснею. Моего румянца сейчас хватило бы на нас троих. Я поспешно спрятала лицо за чашкой, осторожно сжимая кончиками пальцев тонкую ручку, точно ожидая, что она в любой момент может сломаться. Как мне и приказали, я молчала.

Леди кивнула, и ее брат продолжил:

— Начну с того, что нужно представиться. Едва ли ты раньше что-то слышала о нас или об имении Холлихок. Меня зовут Руфус Молинье, это моя сестра Вайолет. Три месяца назад мы унаследовали имение Холлихок. Оно было в ужасном состоянии, поскольку предыдущая владелица, наша тетка, была уже стара и не могла следить за выполнением всех необходимых работ. Она избегала общества людей и умерла в одиночестве. В имении кроме нее жила всего одна старая служанка. — Он обвел холодным взглядом комнату, но пока он так неодобрительно смотрел на обои, а не на меня, мне не было страшно. — За последние недели мы приложили немало усилий, чтобы привести унаследованное имение в порядок, но для кое-каких работ нам нужна такая девочка, как ты.

Я быстро училась, поэтому держала рот на замке и не стала спрашивать, зачем им именно сирота. После всего, что я тут увидела, им скорее требовался садовник, но в этом деле я совершенно не разбираюсь, да и едва ли кто-то доверил бы мне столь ответственную работу. Но что еще? Я надеялась получить какие-то объяснения, но не хотела, чтобы меня отчитали за то, что я опять влезла в разговор.

Увидев, что я сдержалась и не задала интересующий меня вопрос, мистер Молинье улыбнулся.

— Ты еще узнаешь, какая работа тебе предстоит. Перед этим нам нужно уладить другой, куда более важный вопрос.

— Тебе нужно будет молчать, — сказала леди. — И это означает не только то, что ты не должна задавать вопросы. Все, что тебе нужно будет узнать, ты узнаешь, а что не нужно… тут тебе и вопросы не помогут. Но мы ждем от тебя обещания: ты сохранишь в тайне то, что мы расскажем. Слуги попытаются выведать у тебя тайны Молинье и Холлихока, но ты должна будешь молчать. Молчи о том, что увидишь и услышишь. Никакой болтовни с горничными, никакого тайного дневника — эти любопытные создания ни перед чем не остановятся. От их взоров нигде не укрыться. А что до писем домой…

— У нее нет дома, — холодно возразил ее брат. — Она сирота.

Я прикусила губу. Это было уже слишком. Я, конечно, не собиралась писать кому-то в приют, да никто от меня этого и не ожидал. Те, кто покидал приют, не возвращались, такова была традиция. Но мистера Молинье это не касалось. И если быть точным, то я вовсе не сирота. Ну, или, скорее всего, не сирота. Я подкидыш. Может быть, где-то у меня есть семья. И эта семья — определенно не брат и сестра Молинье.

— Итак, тебе придется поклясться, — все тем же сладким голосом произнесла леди. — Ты знаешь, что такое клятва? Как в суде, понимаешь?

Я кивнула. Я еще никогда не была в суде, но, несомненно, знала, что такое клятва. Представления не имею, зачем им понадобилась клятва, обещания было бы вполне достаточно, едва ли кто-то мог бы обвинить меня в том, что я когда-то нарушала данное слово. Но я понимала, что для Молинье это важно.

— Клянусь… — начала я, подняв руку.

— Молчи! — рявкнул мистер Молинье. — Ты принесешь клятву тогда, когда мы тебе скажем. И так, как мы скажем. — Это было первое проявление эмоций, которое я заметила в нем. — Мы и так уже выказали тебе доверие, взяв тебя в наш дом. И для тебя же самой было бы лучше, чтобы ты это доверие оправдала.

— Но клятву лучше принести раньше, чем позже, — упрямо возразила я. — Я ведь не знаю, о чем мне нельзя говорить, и если вы вдруг меня выгоните…

Многое должно было случиться, чтобы я начала вот так дерзить джентльмену, но во мне вдруг взыграла гордыня. Я не хотела, чтобы меня шантажировали чувством благодарности — в эту игру мне приходилось играть, сколько я себя помню, пора уже покончить с этим.

В тот момент мне было все равно, что они могут выставить меня за дверь в этом белом платьице. Уж как-нибудь выкручусь. Но брат и сестра вдруг рассмеялись — негромко, но все же. Они смеются надо мной? Или хотят показать мне, что и они живые люди?

— Ну, часть клятвы ты уже принесла, — отсмеявшись, сказала леди. — Твое слово связывает тебя уже сейчас. И поверь, мы приложили много усилий, чтобы найти именно тебя. Ты больше не покинешь этот дом, не бойся. — Это прозвучало почти как угроза.

Я уставилась на свою чашку чая. Внезапно меня охватило чувство покорности, хотя я и не понимала, откуда оно взялось.

— Да, леди Вайолет.

Она опять рассмеялась.

— «Леди Вайолет», — повторила она. — Я рада, что ты выказываешь такое почтение, но это не мой титул. Молинье — не аристократы.

— Прошу прощения.

Я так и знала! Фамилия у них была французская, а все знают, что во Франции аристократов не осталось, всем отрубили головы. И хотя свои имена они произносили на английский манер, меня так просто не обманешь!

— Как же мне к вам обращаться?

— Никак. — Миледи улыбнулась. — Когда нам понадобится, мы сами заговорим с тобой. Этого будет достаточно.

Я чувствовала себя глупо. Может быть, они проверяли меня, прежде чем открыть свою страшную тайну, и похоже, что я все время проваливала эту проверку. Но что же мне оставалось делать, если они не говорили, чего от меня ждут? Кроме того, что я должна молчать, конечно. Раз уж они не хотят сказать, как к ним обращаться, буду называть их по имени. Во всяком случае, про себя. Руфус и Вайолет. Сами напросились!

А потом они назвали меня Флоранс. Я не стала возражать. Пусть называют меня как хотят, все лучше, чем просто «девочка». К тому же было в этом имени что-то благородное. У господ всегда было право называть слуг так, как им вздумается: никто же не мог ожидать, что они станут запоминать имя каждой новой горничной. Я задумалась, была ли я первой Флоранс в их доме, и если нет, то что случилось с предыдущими? Имя мне нравилось — хотя теперь меня уж точно звали как героиню романа ужасов.

— А теперь вставай, — сказал Руфус.

Для меня он уже был просто Руфус, а никакой не мистер Молинье, и уж точно не джентльмен. Сам виноват.

— Встань, чтобы мы могли тебя осмотреть. Со всех сторон. Повернись. Медленно.

Я подозревала, что они хотят проверить, подходит ли мне платье, и выполнила его указание. Флоранс: вид спереди, сбоку и сзади. Они ничего не сказали о моих черных чулках, хотя подол платья был слишком коротким и едва прикрывал колени, как у маленькой девочки. Я потянула его вниз, чтобы он казался длиннее, но потом спохватилась и перестала это делать. Чего смущаться, если я хочу стать эквилибристкой и любой сможет заглянуть мне под юбку, запрокинув голову. Итак, я просто поправила подол, чтобы он торчал, точно на мне четыре нижние юбки.

— Хорошо, — кивнул Руфус. — Руки у тебя чистые?

Я покачала головой. Надо было спрашивать, прежде чем я перемазалась медом. А что делать — нельзя же есть булочки, орудуя ножом и вилкой!

— Тогда иди и вымой руки. Горячую воду возьмешь в кухне, сейчас придет горничная и покажет тебе дорогу. Руки у тебя должны всегда оставаться чистыми, следи за этим. На тебе белое платье именно для того, чтобы ты вынуждена была избегать пыли и грязи. Если ты нарушишь запрет, мы это сразу увидим. А теперь иди и вымой руки. Когда ты вернешься — получишь вот это.

На этот раз я была готова к его фокусам — ключ, который вдруг появился в его руке, вполне мог оставаться до этого времени в рукаве. Ключ был маленьким и черным, но при виде его сердце гулко забилось у меня в груди. Я не знала, от какого он замка. Но точно знала, что должна его заполучить.

В дверном проеме появилась горничная — а ведь я не видела, чтобы Руфус или Вайолет звонили. Впрочем, леди — или не леди, раз уж она так настаивает — все это время держала руку на подлокотнике дивана, и, вероятно, где-то там была кнопка вызова прислуги. Очень удобно. Конечно, это значит, что в усадьбе все-таки есть электричество. Пока что я не заметила никаких доказательств этому — тут повсюду были только подсвечники, я не видела даже газовых ламп… Ладно, со временем все узнаю.

— Вызывали? — тихо спросила девушка.

Это была не Салли, а одна из двух других горничных, встретивших нас в холле.

— Клара, отведи Флоранс к миссис Арден, — сказал Руфус, не поворачиваясь. — Пусть вымоет руки. Флоранс, а не миссис Арден.

— Как скажете, сэр.

Похоже, обращение «сэр» их устраивало — на тот случай, если мне придется что-то сказать.

— Вам еще что-то угодно, миледи? Чаю? Печенья? Или мне убирать со стола?

— Нам угодно, чтобы ты забрала Флоранс и ушла отсюда, — отрезал Руфус.

Я поспешно направилась к двери, чтобы не навлечь на Клару неприятности. Она была такой же молчаливой, как и Салли, и точно так же не смотрела мне в глаза. Меня это больше не удивляло. Я бы тоже не знала, как вести себя с девочкой в кружевном белом платьице, которой сказали вымыть руки в кухне. Понятно, что меня не пустили бы в ванную миледи, но неужели это означает, что мне постоянно придется ходить в кухню, когда потребуется горячая вода? Даже в приюте нам позволяли раз в полгода принять горячую ванну — по крайней мере она была горячей для тех, кто принимал ее первым. Ладно, у меня в комнате были миска и кувшин для умывания, а под кроватью стоял ночной горшок — этого хватит, прежде чем я узнаю, есть ли в Холлихоке уборные. Не стоило сейчас мучить эту бедняжку вопросами.

Клара показалась мне моложе Салли и еще застенчивее, но после того, что Руфус и Вайолет рассказали о своей тете, я поняла, что все слуги в доме были новыми. Интересно, что случилось со старушкой служанкой? Похоже, она уже не здесь. Или умерла.

— Миссис Арден — кухарка? — спросила я, следуя за Кларой по лестнице в подвал.

Девушка покачала головой:

— Миссис Дойл — кухарка, а миссис Арден — экономка.

Я поблагодарила ее за ответ. Чем быстрее я запомню все эти имена, тем лучше. Хоть я и поклялась никому не выдавать тайны (которые сама, между прочим, так и не узнала), все равно не стоит обращаться к кому-то из слуг «Эй, ты!». Даже Руфус, похоже, знал имена горничных, а судя по тому, что я читала, это вовсе не было чем-то само собой разумеющимся. Люди в кухне вздрогнули, увидев мое белое платье в дверном проеме. В этом мире господам нечего было делать в кухне, их интересы тут представляли дворецкий и экономка. Здесь мне не было места — как и в гостиной Вайолет. Я не видела миссис Арден, хотя и полагала, что именно ее встретила после приезда в холле. Толстуха, у которой на лице было написано «кухарка», неприязненно уставилась на меня.

— Тебе что тут нужно?

— Меня зовут Флоранс. — Было странно произносить это имя в первый раз, но я говорила спокойно. — Мне сказали пойти сюда и вымыть руки.

Я уже видела, где именно это можно сделать. Какая-то бедняжка склонилась над чаном и отдраивала кастрюли. Пока что я видела только ее худенькую спину. Я подошла поближе — и утонула в голубых глазах, окруженных россыпями веснушек. Ее взгляд был самым приветливым из всех, что я видела в Холлихоке, и я невольно улыбнулась в ответ.

— Ну, тогда поторапливайся, — проворчала кухарка. — Сама видишь, где бадья.

Она неотступно следила за мной, будто я была вражеским разведчиком, которому ни в коем случае нельзя доверять. Мне показалось, что от нее пахло дешевым джином, но может, это впечатление у меня возникло из-за ее раскрасневшихся щек. Волос у нее на подбородке и под носом было куда больше, чем приличествовало женщине, если она не выступает в цирке, конечно. Но я больше не обращала на толстуху внимания. Осторожно, чтобы не испачкать платье, я склонилась над бадьей. Девушка опустила туда очередную сковородку. Руки у нее были красными. Вот, значит, от какой судьбы меня спасли Молинье. Хотя бы поэтому я сразу почувствовала какую-то связь с этой несчастной посудомойкой — она понравилась мне куда больше Клары, которая поспешила скрыться из кухни, хотя я не знала, от меня она бежит или от кухарки.

— Я могу тебе помочь? — прошептала я.

Раз уж я все равно погрузила руки в мыльную горячую воду, то почему бы не помочь?

Девушка покачала головой.

— Спасибо, не надо. — Она принялась оттирать сковородку еще быстрее. — Ты из Лондона, да?

Я кивнула. Об Уиттоне тут и слыхом не слыхивали, так почему бы не притвориться, что я из самой столицы, а не из пригорода?

— Там, наверное, здорово, да?

В ответ я лишь пожала плечами. Нельзя сказать, что я часто бывала в Лондоне. Мой мир ограничивался сиротским приютом, школой и церковью, да еще иногда мы выходили на прогулку в парк, и я украдкой бегала в библиотеку. Я никогда не видела короля, не видела Вестминстерское аббатство или Тауэр. Тем не менее в каком-то смысле я раньше жила в Лондоне. Ну, почти.

— Ты и лимбийские игры видела?

Я мысленно улыбнулась, но на самом деле мне не хотелось смеяться над этой девочкой.

— Они еще не начались.

А даже если бы начались, то я все равно узнала бы об Олимпийских играх только из газет. К тому же в приюте мне не всегда удавалось раздобыть свежую газету, обычно мне попадались старые, предназначавшиеся на растопку. Поэтому меня сложно было назвать экспертом по последним новостям.

— Жаль, — прошептала девушка. — Флоранс… Какое у тебя красивое имя… — Она совсем понизила голос, и я едва могла разобрать слова. — Это она тебя так назвала?

— Да.

— Меня тоже. Ну, то есть не Флоранс, конечно. Меня теперь зовут Люси. — От возмущения она заговорила чуть громче: — Я ведь всего лишь посудомойка! Какая ей разница, как меня зовут?!

— А как тебя на самом деле зовут? То есть звали?

— А ну-ка прекратите, вы обе! — прошипела кухарка, едва Люси открыла рот. — Не отвлекай мою девчонку от работы! Руки-то небось уже помыла?

Я поспешно выпрямилась и выставила влажные руки перед собой, будто защищаясь. Они были не такими красными, как у Люси, но что-то подобное случилось бы и со мной, постой я так подольше.

— В следующий раз скажешь, — шепнула я девушке. — Я наверняка сюда еще спущусь. — И я, широко улыбаясь, повернулась к кухарке. — Можно полотенце?

Не могла же я сказать ей, что нигде в Холлихоке не чувствовала себя так уютно, как тут. Низкий потолок почернел от копоти, над кастрюлями на плите и над бадьей с водой поднимался пар, тут не пахло пылью или цветами, но было в дыму от сковородок и в шипении масла что-то родное, и даже ворчание кухарки казалось привычным. Кроме кухарки и посудомойки, на кухне сидела еще одна служанка. Она сосредоточенно нарезала сельдерей, всем своим видом показывая кухарке, какая она трудолюбивая, — в отличие от этой лентяйки посудомойки.

— Мне больше нельзя произносить это имя, — шепнула мне Люси на прощание. — Они не хотят слышать его в своем доме.

И с этой загадкой, за которой могла скрываться настоящая тайна, я ушла из кухни и вернулась в салон. Руки у меня были чистыми, и я готова была на все, только бы заполучить маленький черный ключ.


Глава 3


На мгновение я словно опять очутилась в сиротском приюте — в день удочерения. В точности как там, я стояла по струночке, поправив платье и вытянув вперед чистые руки. Правда, волосы у меня не были заплетены в косы. И какие бы хорошие оценки я ни получала в школе, это никого не интересовало. Хотя сейчас женщинам уже разрешалось учиться в университете, не такое будущее ожидало девочек-сирот, и ни на фабрике, ни в кухне в каком-нибудь доме богачей, ни в цирке никто не спросит меня, помню ли я алгебру и когда произошла битва на реке Бойн. А вот чистые ли у меня руки — это интересовало всех, даже в Холлихоке. Я вытянула руки, будто передо мной стояло невидимое пианино, и закрыла глаза, чтобы ни на кого не смотреть и случайно не рассмеяться от абсурдности момента.

— Очень хорошо, — сказал Руфус. — В будущем ты должна будешь следить, чтобы руки у тебя всегда были чистыми, особенно когда ты работаешь. Мы не требуем от тебя многого, работа не займет у тебя больше часа в день, а в остальное время можешь делать, что хочешь. Можешь гулять в саду или сидеть в библиотеке сколько вздумается, но в этот час работы тебе придется приложить все усилия и задействовать все свои знания. Такого предложения ты не получишь нигде, не забывай об этом. Холлихок — лучшее, что с тобой могло случиться в жизни. Мы хотим, чтобы ты полностью это осознавала.

Я кивнула, думая, в чем же здесь подвох. Может, в этот час они собираются меня пытать? Или мне придется доставлять кому-то любовные утехи? Или позировать для миледи, которой хотелось меня нарисовать? Я была готова ко всему. Если это всего лишь один час, то можно и потерпеть. Мне приходилось выполнять всякие неприятные задания в жизни: однажды по распоряжению учителя я вынуждена была три часа стоять в корзине для бумаг, удерживая равновесие, поскольку украдкой рисовала на уроке под партой; ждать за дверью приюта под проливным дождем, пока остальные воспитанницы ужинали; стоять на коленях на горохе… Я могла сидеть тихо и молчать, но если кто-то считает, будто сироты из приюта учатся чему-то, только когда их наказывают, он ошибается. Всему самому главному учишься, когда проходишь проверку на храбрость. Эх, если бы от меня потребовали стоять на руках, уж тогда бы я им показала…

Руфусу не нужно было знать, какие мысли витают у меня в голове. Главное, чтобы руки были чистыми. Главное, чтобы он дал мне ключ. Моргнув, я подняла голову.

— Пойдем, — сказала Вайолет. — И о том, что сейчас увидишь, ты никому не должна рассказывать,

Я кивнула, решив не напоминать ей о том, что принесла только половину клятвы. Мы вернулись в холл и оттуда пошли по коридору на противоположной стороне дома. Комната, у которой мы остановились, на плане здания была бы зеркальным отражением гостиной Вайолет. И вдруг меня охватило какое-то неприятное чувство: в животе засосало, во рту появился странный привкус. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не признаться самой себе: это ощущение можно было назвать «страх». Кто сказал, что в этой комнате сокрыта какая-то тайна? С тем же успехом тут могло прятаться ужасное чудовище, монстр, столетиями запертый в Холлихоке. И это чудовище нужно было кормить девственницами. Я, конечно, ни на что не намекала в отношении Вайолет, Салли, Клары, Люси или кухарки, но…

Руфус вставил ключ в дверной замок.

— Отойдите, — сказал он.

В этот момент мне отчаянно захотелось убежать оттуда.

— Нет, погоди. Давай ты откроешь дверь, Флоранс. Мы хотим посмотреть, справишься ли ты.

Он отошел в сторону и указал на ключ. Я чувствовала себя так, будто оказалась в доме Синей Бороды. Никто из слуг не должен был знать, что скрывается за этой дверью, и, если я кому-то что-то скажу, меня накажут. А когда я все увижу, то пути назад уже не будет, я стану соучастницей мрачных преступлений Молинье и должна буду унести эту тайну с собой в могилу…

Я провернула ключ в замке. Чем быстрее я покончу с этим, тем лучше. В конце концов, я ведь обожала всякие тайны и должна бы радоваться тому, что кто-то решил открыть мне такой важный секрет. Ключ заклинило, и мне пришлось приложить все силы, чтобы дверь все-таки открылась. От этого мне стало еще интереснее. Кто знает, когда эту дверь открывали в последний раз? Может быть, ни Руфус, ни Вайолет сами еще не заходили в эту комнату… и чудовище уже порядком проголодалось…

Дверь распахнулась, мое сердце замерло — и меня охватило разочарование. Передо мной была просто какая- то комната. Никакое чудовище на меня не набросилось, никакое привидение не попыталось вселиться в мое тело, и пахло тут не гнилью, смертью и разложением, а пылью, пылью и еще раз пылью. Впрочем, пока что я мало что могла разглядеть. Дом был построен симметрично, и тут были такие же окна, как в гостиной Вайолет, от пола до потолка, но их закрывали тяжелые шторы, сквозь которые едва пробивались солнечные лучи. Свет проникал и из коридора, и на плотном ковре на полу протянулась моя тень. Я увидела какие-то смутные очертания посреди комнаты и у стен, бесформенные, непонятные. Будто заледеневшие призраки. Это была мебель, накрытая белыми простынями, а те в свою очередь — если судить по запаху — устилал толстый слой пыли.

— Чего же ты ждешь? — проворчал Руфус. — Заходи!

Я повиновалась. Комната не сожрала меня, пока я стояла в дверном проходе, а значит, едва ли что-то случится, когда я буду внутри. Стоило мне ступить за порог, как Руфус и Вайолет последовали за мной. Дверь закрылась, и я услышала, как поворачивается ключ в замке. Кто-то очень торопился, чтобы никто из слуг не увидел эту комнату!

— Раздвинь занавеси! — приказал Руфус.

Мне хотелось спросить, начался ли уже мой час работы на сегодняшний день, но я промолчала. На самом деле мне тоже было интересно, что же за тайну скрывает эта комната, поэтому я придержала язык, взялась за ближайшую штору и потянула ее вбок. По сравнению с ней дверь открывалась как по маслу: штора за что-то зацепилась наверху и упорно отказывалась сдвинуться с места. Мне понадобились обе руки, чтобы хоть немного ее приподнять. Вообще, мне нужна будет чья-то помощь, чтобы перетянуть штору шнуром, но я знала, что спрашивать об этом нельзя. Брат и сестра молча наблюдали за тем, как я пытаюсь впустить свет в комнату. Понимают ли они, что я делаю? Когда я уберу шторы, снаружи можно будет…

Я замерла на месте. Это ловушка! Я поспешно опустила штору на место, поправила соседнюю и повернулась к Молинье.

— Я, пожалуй, лучше свечи зажгу.

Как раз вовремя!

— Ну, ты хотя бы умеешь думать. — Руфус подошел к двери, и через мгновение слева и справа вспыхнули свечи в серебряных настенных подсвечниках. Вначале я подумала, что это его очередной фокус, но тут он бросил мне коробок спичек, и я, не раздумывая, поймала его на лету. — Можешь зажечь остальные свечи в комнате. А к шторам больше не прикасайся.

Нельзя сказать, что при свете я разглядела что-то еще. Всю мебель закрывали простыни, и, судя по очертаниям, здесь стояло несколько комодов, кресло и большой диван в центре комнаты. Наверное, мебель тут была точно такой же, как в гостиной Вайолет, только ее не было видно.

— Мне снять простыни? — спросила я.

— Да. Только будь осторожна, — ответил Руфус.

Я начала с первого комода: взялась за уголок простыни одной рукой, за противоположный уголок — второй и осторожно сложила ткань, чтобы не рассыпать по комнате пыль. На комоде что-то было, и вначале я подумала, что это часы, но когда сняла простыню, то увидела кукол. Задний ряд их стоял, передний сидел — с широко раздвинутыми ногами, как сидят малыши, еще не научившиеся ходить. Я смотрела на мертвые, бледные лица из фарфора. Стеклянные глаза поблескивали в лучах свеч, но от этого казались не живыми, а просто жуткими.

Комната кукол

Я невольно отшатнулась. Тут были куклы с темными курчавыми волосами, с белокурыми косами и каштановыми кудрями. Куклы в матросской одежде, в жилетах, в клетчатых ситцевых платьицах, одна даже в азиатском кимоно. Они безмятежно улыбались, и у некоторых губы были в форме сердечка, у других — широкая улыбка, обнажавшая крошечные зубы. Голубые, карие, черные глаза. Кукла за куклой. Но они не замечали друг друга, они смотрели только на меня, протягивали ко мне руки… Я насчитала тринадцать кукол на комоде. В жизни еще не видела ничего настолько жуткого!

Я повернулась к Руфусу и Вайолет — хотя бы для того, чтобы не смотреть в эти мертвые стеклянные глаза, но я все равно чувствовала их взгляды.

— Куда… куда мне убрать простыню? — спросила я, сглотнув ком в горле. — Остальную мебель тоже открывать?

Страх сменился чувством, будто меня предали. Почему Руфус взял из приюта именно меня, единственную девочку, которая не любит кукол? Он это намеренно сделал, верно?

— Можешь потом отнести покрывала в прачечную, — ответила Вайолет, не глядя на меня.

Она осматривала кукол, одну за другой, в точности как Руфус вчера разглядывал девочек в приюте.

— Да, эти простыни тут больше не понадобятся, — добавила она.

— Но вначале, — вмешался Руфус, — мы объясним, в чем же будет состоять твоя задача. Перед тобой коллекция нашей тетушки — или, по крайней мере, небольшая часть этой коллекции. Мисс Лаванда, так ее звали, половину жизни собирала куклы, и ее коллекции нет равных. Даже знаменитая коллекция кукол королевы Виктории не сравнится с этой. Возможно, тебе известно, что в королевской коллекции хранятся и немецкие деревянные куклы, в то время как все куклы мисс Лаванды — из фарфора. Они очень дорогие. И очень хрупкие. — Он принялся расхаживать по комнате, но ни к чему не прикасался, пряча руки за спину. — Тебе нужно будет работать с этими куклами. Как ты, должно быть, уже догадалась, все они находятся в этой комнате, расставлены на мебели и на полках шкафов. Каталога у нас нет, но мы подозреваем, что тут около двухсот кукол, и ни одна не похожа на другую.

— Но я… — пробормотала я. — Я не люблю куклы…

— Я знаю, — невозмутимо ответил Руфус. Его улыбка в отблесках свеч смотрелась не менее жутко, чем сами куклы. — Именно поэтому ты здесь. Мы искали девочку, которой и в голову не придет играть с куклами мисс Лаванды. Это коллекционные экземпляры, а не игрушки. С ними нужно обращаться очень осторожно. Давай-ка возьми одну из них.

Я помедлила. На самом деле мне не хотелось к ним прикасаться. В конце концов я выбрала куклу, сидевшую на комоде слева, — так мне хотя бы не пришлось притрагиваться к остальным. На ней было темно-синее платье с клетчатым передником, похожее на форму в моем сиротском приюте, но рыжие кудрявые локоны ниспадали на плечи, никаких кос. Длиной она была с мое предплечье и оказалась куда тяжелее, чем я думала. Если ее тело сделано из полого фарфора, то почему она такая тяжелая? Куклы, к которым я привыкла, были только тряпичными. А этих французских кукол — впрочем, я не знала, действительно ли их сделали во Франции, а может, в Германии, а может, где-то еще — я видела только в витринах магазинов, мимо которых, случалось, проходила на прогулке. Иногда на Рождество в газетах печатали изображения подобных кукол. Я взяла куклу одной рукой за шею, как мертвую курицу. Не зная, что с ней делать, я неуверенно протянула ее Руфусу, но тот покачал головой.

— Мне она не нужна. Ты создашь каталог, в котором опишешь каждую куклу. Твоя директриса сказала мне, что все воспитанницы ее приюта ходят в школу, значит, ты умеешь писать. У всех девочек похожий почерк, чистый и разборчивый, поэтому я не беспокоюсь. Главное, не делай ошибок. Тебе нужно будет осмотреть и обмерять каждую куклу, выявить ее отличия и записать их, указав также цвет волос и глаз. Если с костюмом куклы возникнут какие-то проблемы, ты их решишь. Я слышал, что в приюте вы шили и вышивали, зарабатывая этим себе на пропитание.

Я кивнула. Держать куклу в вытянутой руке было трудно, поэтому я сменила руку, но прижимать ее к себе мне не хотелось — и уж тем более я не стала бы укачивать ее, как младенца. Нечего ей делать рядом с моим сердцем.

— Если вы дадите мне письменные принадлежности, я могу сразу приступить к работе.

Чем быстрее я справлюсь с этой задачей, тем лучше!

— Не торопись, — покачал головой Руфус. — Ты должна помнить еще вот о чем. Чтобы не возникло каких-то недоразумений и ты по рассеянности не перепутала кукол, каждый день ты будешь работать только с одной куклой. Если подойти к делу со всем тщанием, ты справишься где-то за час. Я включаю сюда время и на возможную штопку одежды. Описание должно быть предельно точным. Мы хотим иметь возможность по твоему каталогу сразу же опознать каждую из кукол мисс Лаванды.

Теперь, когда я поняла, о чем идет речь, мне показалось странным, что Молинье делали из всего этого такую тайну. Я еще могла представить, зачем держать окна закрытыми. Может быть, куклам был вреден солнечный свет, их наряды казались очень дорогими и нельзя, чтобы они выгорели на солнце. Но почему никому нельзя об этом рассказывать? В конце концов, такой коллекцией можно гордиться. Или Молинье боялись, что их ограбят?

— А еще имена, — проворковала Вайолет. — Ты должна будешь назвать каждую из кукол, это тоже входит в твою задачу.

С этим уж точно не будет проблем. Я прочла достаточно романов, чтобы знать удивительные и очень романтичные имена. Живым людям такие не подходят, они прозвучат странно и как-то не по-христиански, но разница между героиней романа и куклой не так уж велика: обе обычно ограничиваются тем, что улыбаются и их можно раздеть, когда вздумается. К тому же так я могла отомстить господам за мое новое имя и за историю с посудомойкой.

— А если заметишь что-то еще, что-то странное или необычное, сразу же сообщи нам. Мы не хотим рисковать, что какая-то кукла пойдет трещинами и сломается. Итак, помни, главное — это тщательность, осторожность и внимательность. И молчание, конечно. Ты поняла?

Я кивнула. Но, честно говоря, ничего я не поняла. Да, ясно, они хотят сделать каталог своей коллекции, вернее, коллекции своей тети. Но зачем для этого ехать в Лондон и забирать меня из приюта? Едва ли сироты славились своим талантом к каталогизации, от нас не ждали, что мы станем хорошими секретарями или архивариусами, или как еще можно назвать мою должность в этом доме. Сироты славятся только тем, что никто по ним не заплачет. Никто их не хватится. Никто не станет их искать. Помня это, мне трудно было кивнуть. Но что я должна была сказать? Я уже знала, что не получу ответы на свои вопросы.

— Мне приступать к работе прямо сейчас?

Я хотела, чтобы этот час с куклами остался позади. Хотела выбраться из этой комнаты поскорее. Мне показалось, что тут холоднее, чем в остальном доме. Может, так и было, в конце концов, этой комнатой не пользовались и камин тут уже давно не топили. Неужели старая мисс Лаванда со служанкой накрыли все тут простынями? Или это случилось уже после ее смерти? Если так, то кто этим занимался? Мне бы хотелось выяснить это, чтобы я знала, кого благодарить. Постепенно каталогизировать кукол, пока остальные скрыты простынями, явно приятнее, чем проделывать это под пристальным взором двухсот пар стеклянных глаз. В сущности, я даже радовалась, что никогда не любила кукол. Увиденное разрушило бы эту любовь навсегда.

— Не торопись. Мы достаточно долго тебя искали, никакой особой спешки тут не требуется. Путь был дальним, прошлой ночью ты смогла только немного подремать в трясущемся экипаже. Тебе нужно отдохнуть. Осмотри Холлихок, почитай в библиотеке, поспи. Да и мы хотим отдохнуть от этой поездки. И от тебя.

До последней фразы слова Руфуса звучали очень доброжелательно, но теперь это впечатление развеялось. Я все еще не могла понять, нравится мне Руфус или нет. Милым человеком его точно не назовешь. Но его резкость и прямота впечатляли: благодаря своему статусу он мог говорить, что думает, и не унижаться до лести. Власть, вот в чем было дело. Руфуса окружала аура власти, хоть он и не был аристократом и унаследовал это имение только потому, что у его тетушки не было других родственников. Мне не казалось, что при ее жизни они поддерживали отношения или что Руфус и Вайолет вели себя как заботливые племянники. Мисс Лаванда не любила людей. Может, именно поэтому она и собирала кукол. Одного взгляда на эти безжизненные лица хватало, чтобы отказаться от общения еще на целый год.

— Это значит, что я могу идти куда хочу? — От радости я чуть не выронила куклу и поспешно усадила ее обратно на край комода. Пусть еще немного потерпит без меня. Торопиться-то некуда.

— В рамках разумного, — ответила Вайолет. — Мы не хотим, чтобы ты покидала территорию Холлихока, ни сейчас, ни позже. До ближайшей деревни отсюда далеко, и там нет ничего, что тебя заинтересовало бы. Да и жители ее — не из тех людей, с которыми тебе надлежит общаться.

В такой вежливой форме они пытались передать следующую мысль: «Ты наша пленница, и если когда-нибудь и покинешь Холлихок, то только ногами вперед. А если попытаешься сбежать, по какой бы то ни было причине, то мы тебя найдем. Но мы не хотим, чтобы с тобой что-то случилось».

Эти слова прозвучали как угроза, но в приюте мне тоже не разрешалось уходить далеко, а тут пределы допустимого были куда шире. Ей меня не запугать. Если уж мне вздумается сбежать, то я исчезну бесследно, что бы там ни говорила Вайолет. Наверное, это у меня в крови. Мои родители хотели пропасть без следа — и это у них получилось. От них не осталось ничего, кроме младенца на пороге и медальона, который не открывался.

— Хорошо, — кивнула я. — Прежде чем я осмотрю все в этом доме и в саду, я, наверное, состарюсь и поседею.

Я даже не знала, что интересовало меня в первую очередь — библиотека или сад? Погода стояла хорошая, и, пользуясь подвернувшимся случаем, можно было наведаться в лабиринт. Как бы то ни было, главное — убраться из этой комнаты, от всех этих кукол. Если бы мне запретили сюда входить, то все обстояло бы иначе, но поскольку эта комната стала моим рабочим местом и я должна была проводить тут время, мне хотелось поскорее уйти. И уже сейчас мне хотелось с кем-то поговорить об этом. Хотелось узнать, что скажет об этой истории Люси. Почему-то мне казалось, что во всем этом доме только она — мой настоящий друг.

— До этого дело не дойдет, — сказал Руфус.

Я невольно сглотнула, не зная, имеет ли он в виду осмотр дома или мою старость.

— Если у тебя еще есть вопросы, задай их сейчас. У нас есть и другие дела, и мы не можем провести с тобой весь день в этой комнате.

Я была рада, что он сменил тему, хотя и не надеялась получить ответы на интересовавшие меня вопросы. Но один все-таки нужно было задать.

— Кто я?

Они переглянулись, удивленно приподняв брови, будто я тратила их время на какую-то чепуху.

— Ты Флоранс. Кем же еще тебе быть? — сказала Вайолет.

Я покачала головой.

— Я имею в виду, кто я в этом доме? Я знаю, зачем я здесь, но никому из слуг об этом знать не положено, если я правильно поняла. Так что мне сказать, если меня кто-то спросит?

— Слуги ни о чем тебя спрашивать не станут, — отрезал Руфус. — Они знают свое место.

Вот только я свое место не знала.

— Девушки любопытны, — возразила я. — Может, горничные и не станут спрашивать меня прямо, но они могут проследить за мной, и если они увидят, как я захожу в эту комнату, то не будет ли это слишком?

На чьей я стороне? Я чувствовала себя ябедой. Но когда я встречу Люси в следующий раз, мы уж точно поговорим, а мне не хотелось ей лгать. Уж лучше знать заранее, каких ответов от меня ожидают господа, а каких нет.

— Похвально, что ты подумала об этом, — кивнул Руфус. — Но все вопросы о слугах ты можешь обсудить с моей сестрой. У меня действительно нет времени заниматься такими глупостями. И вообще, меня удивляет, что ты задумываешься о подобном. Я полагал, раз ты подкидыш неизвестного происхождения, то привыкла не знать, кто ты.

При этих его словах я побледнела. Не потому, что он знал о том, как я попала в приют. В целом, меня это даже не удивляло, к тому же бо`льшую часть так называемых сирот просто подбросили в приюты или, если им повезло меньше, успели спасти от смерти в каком-нибудь колодце. Но от интонации, с которой он заговорил о моем прошлом, у меня мурашки побежали по коже. Руфус был не из тех, кто говорит что-то необдуманно, и если я восприняла эти слова как оскорбление, скорее всего, так и задумывалось. Но я не собиралась обижаться. Я хотела узнать свое место в жизни, узнать, кто я, а сейчас у меня было только ненастоящее имя и ощущение, что я зависла в воздухе, будто ухватившись за трапецию в цирке.

Я чувствовала, как медальон холодит мне кожу. Я носила его много лет, и никто никогда об этом не задумывался. Едва ли вообще кто-то знал, что он у меня есть, и я была этому рада — я не хотела, чтобы кто-то любопытный попытался вскрыть его перочинным ножом. Или попытался убедить меня открыть его поскорее…

Я сдержалась и не потянулась к медальону, только скрестила руки на груди, потеряв дар речи от гнева.

— Ужинать ты будешь со слугами, — сказала Вайолет, будто не услышав последних слов Руфуса. — А завтракать со мной и братом. Завтрак каждое утро в девять часов. Остальное время можешь планировать сама, как тебе удобнее. Главное, чтобы ты выделяла час на работу. — Улыбнувшись, она добавила: — И не ломай голову над тем, что о тебе подумают другие. В этом нет никакой необходимости.

Я кивнула, восприняв ее слова как комплимент. Вайолет хотя бы пыталась казаться милой, а Руфус, напротив, все время грубил.

Но она нравилась мне ничуть не больше, чем он: мне казалось, что и ее слащавость, и его грубость — лишь лицемерие.

— Тогда сейчас я пойду к себе в комнату и немного отдохну, если вы не возражаете. И мы завтра увидимся за завтраком… Где именно он будет проходить?

— Там, где мы пили сегодня чай, — ответила Вайолет. — Это Утренняя комната. А это — Комната кукол, но никому не говори это название. Ты сама найдешь дорогу. — Это был не вопрос, а требование. — И ключ не забудь.

Руфус молча вытащил его из замка и передал мне.

— Можешь идти, — сказала Вайолет.

На этот раз я сразу заметила ловушку.

— Мне нужно запереть дверь, поэтому я подожду, пока вы выйдете.

Руфус смерил меня взглядом.

— Это не единственный ключ. — В его голосе слышался холод. — Естественно.

Я поспешно убралась оттуда. На тот момент я была по горло сыта куклами. И Молинье.

Я собиралась просто прилечь ненадолго — не потому, что устала, а чтобы отвлечься. Я была рада, что у меня есть возможность побыть одной. Раз я буду ужинать со слугами, нужно приготовиться к их любопытным взглядам и расспросам, так что лучше сначала все обдумать. Руфус и Вайолет не собирались отвечать на мои вопросы, поэтому мне все предстояло выяснить самой. Кроме того, я была рада выбраться из этого платья с рюшами. В шкафу я не нашла ночной рубашки, но стоило мне откинуть одеяло — и оказалось, что она лежит на кровати. Словно она уже давно тут лежала и ее носил кто-то другой до меня. Но поскольку я даже не знала, кто я теперь такая, едва ли именно рубашка должна была меня беспокоить.

Я повесила ее в изножье кровати, чтобы она немного проветрилась. Старое платье, которое я там оставила, куда-то исчезло, но меня это не огорчило — скорее, обеспокоило, ведь это означало, что кто-то заходил в мою комнату. Затем я задернула занавески и улеглась на кровать, не ожидая, что действительно засну. Мне хотелось поваляться, проверить, лучше ли она, чем в приюте. Я просто закрыла глаза — а когда открыла их, стояла глухая ночь. Эх, ну разве не могла я проспать до утра? А теперь вокруг царила непроглядная тьма. Я еще никогда в жизни не видела такую темную ночь. И я находилась в доме, который и днем-то казался жутковатым.

Который сейчас час? Я понятия не имела. Стояла ночь, и в любом случае было еще рано отправляться на завтрак. Одиннадцать часов вечера или четыре утра — даже этого я не могла определить. Сквозь тонкие занавески в комнату проникал слабый свет — звезд, не луны, и я почувствовала себя маленькой и потерянной. В городе никогда не было так темно. На улицах светились газовые фонари, а смог и туман не пропускали свет, и потому он окутывал дома, лился в окна. Но здесь, за городом, никаких источников освещения не было.

Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я осторожно встала с кровати и раздвинула занавески: может быть, по небу я смогу определить, близится ли утро. Я увидела звезды — больше, чем за всю свою жизнь. Небо было чернильно-черным, и в нем мерцали тысячи крохотных звездочек. Света от них было мало, они даже тьму небосклона не разгоняли, но они были так прекрасны, что я просто стояла и смотрела. Усталой я себя не чувствовала, ни капельки, и не хотелось ложиться обратно в постель, когда за окном — такая красота.

Одеться в темноте оказалось непросто. Платье было белым, поэтому разглядеть его даже в темноте не составило труда, но вот надеть… Я попробовала действовать на ощупь, сразу же запуталась головой в рукаве и застряла, как будто меня проглотила огромная змея. Вчера я забыла попросить у Салли свечу, но даже если бы в комнате и нашлись свечи, спичек у меня все равно не было. Значит, нужно было как-то обходиться без света.

Я хотела выйти в сад и насладиться ночью. Собственно, я не рассчитывала кого-то встретить по дороге, поэтому можно было бы отправиться в путь в нательной рубашке и нижней юбке, но даже ничтожная вероятность наткнуться в доме на Руфуса заставляла меня полностью привести себя в порядок. В итоге я одолела платье и, пошарив по полу, нашла обувь. И вышла из комнаты в темный коридор.

Я опять кралась, стараясь как можно меньше шуметь. Кончиками пальцев я касалась стены. Тут царила непроглядная тьма. Буквально. Я не видела даже собственных рук, и это не образное выражение. Я никого не хотела будить, а значит, нельзя было обо что-то споткнуться, и уж точно нельзя было свалиться с лестницы. Теперь долгие годы тренировок давали о себе знать. Я двигалась уверенно и, как мне представлялось, грациозно. Воображать собственное изящество и ловкость в этот момент было легко, ведь никто меня не видел, включая меня саму.

Когда я добралась до большой лестницы, ведущей в холл, передвигаться стало легче: внизу виднелись огромные окна, в которые проникал звездный свет, показавшийся мне необычайно ярким. Словно балерина, я принялась спускаться по ступенькам — я никогда в жизни не видела балет, но у меня были кое-какие представления о том, как все это должно выглядеть. В итоге я очутилась перед большой двустворчатой дверью. Она была черной, и свет, казалось, огибал ее поверхность, поэтому я принялась ощупывать ее вслепую. Я искала засов, чтобы выйти в сад. Но засов я так и не нашла. Только замок. Без ключа. Замечательно. Вокруг глухая ночь, я обошла полдома, а теперь придется возвращаться? Что же мне делать? Опять ложиться в постель? Но спать не хотелось. Так почему бы не осмотреть Холлихок комнату за комнатой, не опасаясь на кого-то наткнуться? Конечно, при свете сделать это было бы легче, можно было бы разглядеть больше. Но наверняка с этим можно что-то поделать. Где-то я видела керосиновую лампу… Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что лампа стояла на комоде в Комнате кукол. Рядом с куклами.

Я сглотнула. Есть комнаты, куда не захочется заходить в темноте, и это был как раз тот случай. От этих кукол у меня и днем мурашки бежали по коже. Как же войти туда ночью? Но что может случиться? Хотя я прочитала много романов ужасов, на самом деле я не верила в привидения. Я выросла в месте, где точно могли бы завестись призраки — слишком уж много девочек умерло в приюте Св. Маргариты за последние сто лет, умерло от холода, голода или болезней. Да, никто из нас не видел, как это произошло, но в приюте ходили разные слухи об этом, и сложно себе представить, чтобы было иначе…

Тем не менее никаких привидений там не было. Даже та, по ком я так тосковала, не вернулась призраком, как бы мне этого ни хотелось. Я заставляла себя не думать об этом: обычно одного воспоминания о ней было достаточно, чтобы я грустила целый день, а я не хотела грустить. От грусти никто не оживет. Элис не оживет. Элис, моя подруга. Я отличалась от других девочек в приюте. Элис тоже. Каждую свободную минуту мы проводили вместе, обсуждая темы, которые никто, кроме нас, никогда бы не понял. То, что видели только мы. То, о чем больше никто не должен был знать, ведь мы не хотели, чтобы нас назвали выдумщицами.

Пока Элис была жива, я не чувствовала себя одиноко. Когда мы выстраивались в холле под пристальными взорами приехавших в приют леди и джентльменов, то всегда держались за руки, говоря, что мы сестры и куда пойдет одна, отправится и другая. Но потом Элис умерла, а я нет. И это казалось предательством. Ее забрала не корь и не коклюш, не болезнь, которая хотя бы позволила мне попрощаться. Произошел дурацкий несчастный случай, а меня даже не было рядом. Говорили, что Элис споткнулась на лестнице, наступив на кошку, и неудачно упала — как будто можно упасть удачно! Я не хотела в это верить, но от этого ничего не менялось. Элис была мертва. Я потеряла сестру. У меня больше никого не было.

И мне больше никто не был нужен. Никакие новые подруги. Они не заменили бы Элис. А главное, я не хотела снова испытывать такую боль. Я никого не хотела терять. До этого я думала, что быть подкидышем лучше, чем сиротой, поскольку не ведала скорби по умершему близкому. Но после смерти Элис я ничем не отличалась от сирот. И как другие девочки старались не говорить о своих родителях — хотя бы потому, что остальные дети могли побить их за это или сунуть головой в миску с водой, — я замолкала, когда речь заходила об Элис. Я старалась забыть ее и с годами преуспела в этом. Я забыла столь многое, о чем не хотела вспоминать.

Но если бы призраки существовали, то Элис точно вернулась бы ко мне, в этом я была уверена. Когда люди настолько близки, их связь сохранится и после смерти, если такое вообще возможно. А этого не произошло. Значит, никаких призраков не существует. Их не было в приюте Св. Маргариты. И нет в Холлихоке.

Какие бы темные тайны ни скрывал Руфус — а я была уверена, что этих тайн очень много, — они не имели отношения к этому дому. Как и тайны его сестры, которых тоже наверняка немало. Молинье унаследовали усадьбу только недавно. Так что же может угрожать мне ночью? Может быть, старая мисс Лаванда, которой захотелось поиграть со своими куклами? Должна признать, такое невозможно. А если бы и было возможно, то она меня не пугала. На самом деле я не отказалась бы познакомиться с этой старушкой и спросить, зачем она — во имя всего святого! — собрала у себя дома так много кукол, вместо того чтобы потратить свое время и деньги на что-то более интересное. Мне нужно было ненадолго зайти в комнату и взять лампу. Ничего страшного. Да и в моей комнате лампа пригодится…

Естественно, ключа у меня при себе не было. В платье не хватало карманов, а передник мне не дали. Следовало что-то придумать — не годится, чтобы у меня не было возможности куда-то положить ключ! Итак, я поднялась по лестнице, прокралась по второму этажу, выбралась в коридор слуг и дошла до своей комнаты. Но как же найти ключ?

Я не могла вспомнить, куда его положила. То есть я знала, что куда-то его спрятала, чтобы горничная, заходившая в мою комнату, не нашла его и не украла. Но куда? Наконец я вспомнила, что бросила его в кувшин с водой. Сунув руку по локоть в кувшин, я достала ключ. Убедившись, что за окнами все та же кромешная тьма и солнце и не думает вставать, я отправилась в Комнату кукол, чувствуя, как сердце стучит в груди.

Я даже смутно надеялась, что в темноте не найду замочную скважину. Или что дверь не откроется. Но словно кто-то почистил замок, ключ легко повернулся, будто сам собой, мне даже не пришлось прикладывать усилия. Дверь бесшумно распахнулась, и в нос ударил особый запах, который для меня теперь был связан только с куклами, — пыль с легким ароматом корицы, ванили и белых кладбищенских цветов, белых, как лица кукол. До того как я сняла простыню с комода, такого запаха здесь не было.

Поскольку в комнате было так много вещей, пройти тут оказалось непросто. Хоть все и скрывали простыни, комната была битком набита куклами. Спички я оставила возле подсвечника — для них тоже пригодился бы карман! — и нашла их только с третьей попытки. Свечу я зажигать не стала — лучше я увижу глаза кукол уже днем, — но лампу нашла и забрала. Зажечь ее я собиралась в коридоре. Рукой я случайно задела одну куклу, и меня бросило в холод. В этот момент я пожалела, что вообще пришла сюда. Но я подавила страх, схватила лампу и убралась оттуда, едва не забыв запереть дверь. Но в итоге все было сделано, и я стояла в коридоре с коробком спичек, ключом и лампой в руках, готовая исследовать свой новый дом. Холлихок полнился тайнами, и я открою их одну за другой.

С чего же начать? Такой большой дом, так много комнат… На втором этаже лучше не ходить, ведь там, наверное, находятся спальни Руфуса и Вайолет, хотя я и не знала, где именно. Там было с полдюжины дверей, и все они интересовали меня, но я не хотела случайно очутиться нос к носу с хозяевами дома. Особенно мне не хотелось видеть их в ночных рубашках. С третьим этажом была та же проблема — там находились комнаты слуг. Пожалуй, стоит начать с подвала. Если тут все устроено примерно так, как в приюте, то в подвал слуги придут часов в шесть утра, как только проснутся. Нужно вовремя растопить печь, чтобы подогреть Молинье воду для умывания, не говоря уже о том, чтобы успеть приготовить завтрак. Поскольку я часто дежурила в кухне — да, я была одной из постоянно сменявшихся рабынь миссис Хьюберт, — то имела кое-какое представление о том, какая суета царит там по утрам. Но пока что все спали, и я могла спокойно все осмотреть.

В одной руке у меня была лампа — держать ее было не очень удобно, потому что предполагалось, что она будет стоять на столе или каминной полке. Я боялась, что ручка нагреется и я обожгусь, но пока что тепло было терпимым. В другой я держала ключ и спички. Наконец я вспомнила, что у платья присобранные у манжеты рукава — и если в складки вложить что-то мелкое, оно не выпадет. Так управляться с лампой стало легче — теперь ее можно было держать обеими руками. Но если бы кто-то увидел, как я иду по коридору в белом платье — черные чулки и туфли были незаметны в темноте — еще и с лампой в руках… Наверное, я выглядела как призрак Флоренс Найтингейл[5]. Правда, меня назвали Флоранс — на французский манер. «Флоранс» звучит красивее, чем «Флоренс». Интересно, как ее фамилия звучала на французском? В общем, если бы сейчас меня кто-то увидел, то принял бы за привидение. Привидение, смеявшееся над собой.

Лестницу в подвал я нашла нескоро. Она была продолжением лестницы для слуг, по которой можно было подняться из подвала на третий этаж, не сталкиваясь с господами, — вероятно, хозяевам дома не очень-то хотелось делить со слугами свои чудесные ковры и выложенные мрамором полы. Может, мне вообще нельзя было пользоваться большой лестницей, ведущей в холл, но я не была служанкой в этом доме, и Руфус однозначно разрешил мне ходить, куда я только захочу. К тому же я надела нарядное платье, поэтому мой вид не огорчил бы хозяев. С такими мыслями я спустилась в подвал.

Старые деревянные ступени поскрипывали под ногами, и я снова задумалась, когда же был построен Холлихок. Внизу мне уже не надо было красться. Я предполагала, что обнаружу здесь кладовую, кухню, посудомоечную, может, столовую для слуг. Ничего интересного — и уж точно ничего таинственного. Но я хотела проверить на всякий случай. И вдруг я услышала какой-то звук. Я замерла на месте. Если сейчас откуда ни возьмись опять появится Руфус, посреди подвала, ночью… Я медленно-медленно оглянулась.

Позади стоял незнакомый юноша чуть старше меня. В ночной рубашке. И он, похоже, был испуган куда больше.

Комната кукол



Глава 4


Юноша уставился на меня, как будто никогда в жизни не видел девушек. Если так и было — что ж, тем лучше, потому что я раньше не видела парней, во всяком случае на таком расстоянии. Темно-русые волосы торчали во все стороны, будто я подняла его с кровати. Но больше всего меня потрясли не его волосы, не заспанное лицо с рублеными чертами, а ночная рубашка и выглядывавшие из-под нее волосатые ноги. До этого дня я не думала, что мужчины носят такие же ночные рубашки, как и женщины, и потому мне показалось, что этот незнакомый молодой человек одет в платье. Я забыла, как только что испугалась. Да и как можно бояться босоногого юношу в ночной рубашке? Мне было его даже немного жаль: откуда бы он тут ни взялся, я, должно быть, ужасно его напугала.

— Ты… ты кто? — пробормотал он, прикрывая ладонью глаза.

Я поспешно опустила лампу — оказывается, я не заметила, что свечу ему прямо в лицо. Наверное, он действительно принял меня за призрак.

— Я Флоранс. — Я произнесла это так, будто сказанное все объясняло. — Я не хотела тебя пугать. — Я с любопытством оглянулась. Я не только не рассчитывала, что в подвале окажется чья-то спальня, но еще и ничего не слышала. — Ты откуда взялся?

Юноша указал на небольшую ширму, едва закрывавшую каморку под лестницей.

— Я тут сплю.

Вот теперь мне совсем стало его жаль.

— Под лестницей?

Это была не комната, там не было двери, не было столика для умывания, ничего не было. А я-то думала, что посудомойкам живется хуже всех!

Он рассмеялся:

— Все не так плохо, как кажется. В доме я встаю первым, растапливаю печь — и идти недалеко, очень удобно.

— Но вчера в холле я тебя не видела.

Ладно, я же и кухарку там тоже не видела, и ее двух помощниц. Сколько же людей живет в Холлихоке?

— Значит, ты девочка, которую они привезли из Лондона? — спросил юноша. — Я о тебе слышал. Но я никогда не захожу в холл. И никогда не вижу хозяев. Я Алан.

Он протянул руку, и я, немного помедлив, пожала ее. Рукопожатие у него было крепким, и я почувствовала тепло его руки, его силу и мозолистую кожу его ладони — след тяжелого труда. Руфус никогда не подавал мне руку.

— Так ты не лакей? — с любопытством спросила я.

Вчера я видела рядом с дворецким двух лакеев, и горничных было три. Похоже, даже среди слуг существовало какое-то разделение на высшие и низшие слои общества.

— Если когда-нибудь дослужусь, может, и стану лакеем. — Алан смущенно рассмеялся. — Пока что я мальчик на побегушках. Но это ничего. Я думаю, что у тех, кто работает тут, внизу, куда больше свободы, и, кроме мистера Трента, никто мной не командует. То есть Том и Гай, конечно, пытаются, и с миссис Дойл лучше не спорить… — Он опять рассмеялся, протирая глаза. — Ты с ними скоро познакомишься, я думаю. Ты же одна из нас, да?

Вот он, тот вопрос, которого я боялась.

— Что-то вроде… — уклончиво ответила я. — Извини, что я тебя разбудила. — Хоть бы он не спросил, что я делаю в подвале среди ночи. Не могла же я признаться, что тайком осматриваю дом. — Я… я, пожалуй, пойду.

Алан кивнул:

— Для работы еще слишком рано. Попробуй немного поспать, тебе придется рано вставать в имении.

— Тогда спокойной ночи. — Кивнув, я поспешно отвернулась и пошла вверх по лестнице, чувствуя себя совершенно сбитой с толку.

Всякий раз, когда я думала, что поняла, как устроен Холлихок, происходило что-то, к чему я не была готова. Подвал, видимо, придется осмотреть в другой раз, когда мне представится возможность прокрасться мимо Алана, не разбудив его. Если до этого вообще дойдет. Глупая это была идея — обходить дом, только чтобы выяснить, не скрывают ли что-то Молинье и не было ли у их тетушки зловещих тайн. Я тут не для того, чтобы строить из себя героиню. Куклы и так были довольно пугающими, не хватало еще найти труп в подвале…

Но поскольку мне все равно не хотелось ложиться в кровать и сна не было ни в одном глазу, я решила пойти в Комнату кукол. Конечно, эта мысль не очень меня привлекала, но перед созданием каталога следовало навести в ней порядок. И понять, хочу я оставлять там запылившиеся простыни или нет. Может быть, без накидок на мебели комната будет смотреться куда приятнее, и неважно, сколько там кукол.

Но нужно было работать так, чтобы никто ничего не заметил. Клятва есть клятва. А слуги непременно что-то заподозрят, если новая девочка начнет расхаживать по дому с огромной стопкой грязных простыней — у всех на виду. Итак, я собралась с духом, отругала себя за трусость и направилась в тайную комнату. При этом юноша из подвала не шел у меня из головы — но это к моему рассказу отношения не имеет.

Куклы меня уже ждали. Осторожно приоткрыв дверь, я протиснулась внутрь. Хотя вокруг никого не было, я хотела приучить себя открывать дверь ровно настолько, насколько нужно, чтобы никто ничего не заметил. На мгновение мне показалось, что куклы повернули головы и смотрят на меня. Но это было всего лишь наваждение. Куклы на комоде выглядели так, будто они смотрят в сторону двери, — и ничего не изменилось, когда я прошла в центр комнаты. Собственно, мне было достаточно этих кукол. Неужели действительно стоит снимать покрывала с остальных?

Я покачала головой. Ночь там или не ночь, нельзя так все воспринимать. Это всего лишь куклы. Они мне не нравились, потому что были мертвыми. Так что не надо жаловаться, раз теперь они кажутся мне живыми. И я кивнула одной из кукол.

— И не надо на меня так смотреть, — сказала я, будто куклы могли меня услышать. — Иначе я вас опять накрою, а простыни сниму только с остальных.

Они ничего не ответили — и я была рада этому.

Первым делом мне нужен был стол, куда можно было бы поставить лампу. Нельзя же оставлять ее рядом с куклами, вдруг у них одежда загорится. Да и вообще, стол пригодится мне для работы. То есть я могла писать на коленях, если мне дадут что-то подложить под бумагу, но для чернил и перьев нужна была твердая поверхность. В центре комнаты, неподалеку от дивана, как я полагала по очертаниям простыни, высился стол, но и он, похоже, был полностью уставлен куклами. Как же мне здесь работать? Наконец я решила поставить лампу на каминную полку. Камин тоже был занавешен и только едва-едва проступал под простыней, но я хотя бы могла высвободить там место. Лампа там устоит, если не случится землетрясение. А я надеялась, что ничего такого не произойдет. И я начала играть в горничную. Конечно, мне не хватало чепчика, и я многое отдала бы за метелку, но пришлось обходиться без них. Взявшись за два противоположных конца, я осторожно сняла простыню, накрывавшую стол, и тщательно сложила ее, чтобы пыль осталась внутри, а не просыпалась на меня. Но мои предосторожности оказались излишними: пыль так въелась в ткань, что не осыпалась. Тем не менее я старалась действовать аккуратно. Моя учительница гордилась бы мною! Я три года с ней спорила, поскольку она хотела, чтобы я научилась готовить, шить и вести домашнее хозяйство, а я предпочитала проводить время за чтением книг — а теперь по собственной воле убираю в комнате! Я трудолюбиво складывала простыню за простыней, собирая их в стопочку, как будто это и было смыслом моей жизни. В этот момент я была рада, что Руфус выбрал именно меня. Я не хотела бы заниматься таким каждое утро, но при мысли, что эта комната — мое царство, где я буду безраздельно властвовать, у меня становилось теплее на душе. При этом я думала о том, сколько же времени должно было пройти, чтобы ткань так запылилась. Руфус вроде бы упоминал, что мисс Лаванда умерла три месяца назад. Не мог такой толстый слой пыли образоваться за три месяца. Так когда же заперли эту комнату?

Я видела все больше кукол. Они стояли на столе, сидели на диване, ими были набиты застекленные полки шкафа. Даже на каминной полке виднелся ряд кукол, ровный, как ряд жемчужин в ожерелье. Если бы мисс Лаванда захотела, то могла бы рассадить по десятку кукол в каждой комнате своего дома, но вместо этого собрала их все здесь. Или это сделали уже наследники, надеясь избежать взгляда стеклянных глаз в гостиных и спальнях?

Я не считала кукол, слишком уж много их тут было. Двести или триста, какая разница. Ими можно было бы осчастливить по меньшей мере три сиротских приюта. То, что девочки любят играть в куклы, я еще хоть как-то понимала. Куклы не станут спорить или дергать тебя за косички. Но зачем столько кукол пожилой женщине? Нет уж, этих богачей, особенно старых, не поймешь. Если бы дело было в том, что мисс Лаванда не имела собственных детей, то ей хватило бы две-три куклы. Но чтобы представлять себя в окружении двухсот детей-кукол, она должна быть пчелиной маткой.

Интересно, можно ли убрать кукол со стола? И если да, то куда? Я попыталась вспомнить, что говорили по этому поводу Руфус и Вайолет. Только одна кукла в день… Но я не хотела их осматривать или описывать, мне просто нужно было их убрать. И даже если придется усадить их на пол, стол мне все равно нужен. А если мне не найдется места на диване и в кресле, то Молинье придется выделить мне еще и стул.

Тем не менее я колебалась, не зная, брать ли куклу в руки. Я решила отложить решение на потом и вначале разобраться с простынями. Они были аккуратно сложены, и на полу возвышалось что-то среднее между стопкой и кучей. Я хотела, чтобы Комната кукол перестала напоминать морг, а для этого отсюда нужно убрать все лишнее, и чем раньше, тем лучше. В конце концов, не могу же я тащить всю эту груду грязного белья по дому — меня увидят. И я не могла явиться с этими простынями к миссис Арден, Люси или кухарке. Они начнут задавать вопросы. Итак, я решила для начала спрятать белье у себя в комнате и постепенно перенести его в прачечную.

Рук не хватало. Служанкам неплохо было бы походить на осьминогов, лишние конечности им бы точно не помешали. Как бы то ни было, я никак не могла одновременно нести и белье, и лампу. Если я попытаюсь удерживать простыни одной рукой, то непременно их выроню. Пришлось погасить лампу — и полагаться на осязание. Хотя, может быть, снаружи уже было светло. Но я этого не замечала — сквозь плотные шторы свет и днем-то плохо проникал. Однако же, когда я вышла в коридор, мне не показалось, что стало светлее. Похоже, я не только проявила чудеса трудолюбия, но и справилась со своей задачей довольно быстро. Хорошо еще, что я не стала чистить ковер…

И снова мне пришлось красться по дому, чтобы никого не разбудить. Я уже дошла до своей комнаты и зажгла лампу, оглядываясь в поисках укромного места для простыней, когда мне в голову пришло очевидное решение. В коридоре я видела большой сундук с бельем, а где же еще спрятать эти простыни, как не под остальным постельным бельем, скатертями и покрывалами? На самом дне сундука их найдут не так скоро. Я вытащила пару чистых пододеяльников сбоку и сунула на освободившееся место груду грязного белья. Тут их точно никто не обнаружит. Едва ли в одном доме, пусть даже таком большом, как Холлихок, нужно столько постельного белья. Запасное белье — как серебряные столовые приборы или куклы. Оно есть, но им никогда не пользуются. А если кто-нибудь на него и наткнется, то едва ли станет подозревать меня. В худшем случае накажут какую-нибудь служанку. Мне стало не по себе при мысли, что из-за меня у кого-то из здешних девушек будут неприятности, но в нашей жизни нельзя быть такой щепетильной.

Девочки в приюте Св. Маргариты в первую очередь усваивали одно важнейшее правило: всегда нужно заботиться о том, чтобы виноватым оказался кто-то другой, будь то сироты или слуги. Главное, чтобы мою тайну никто не узнал…

И тут меня бросило в жар. Вытаскивая из комнаты простыни и лампу, я забыла запереть дверь! Сердце билось все чаще. Тут никого не было, кроме меня, все в доме спали, даже Алан уже наверняка уснул, но все равно — я обещала хранить тайну, а если выяснится, что я забыла ключ в двери, у меня будут огромные неприятности, и свалить вину ни на кого не удастся. Позабыв о том, что нужно красться и не перебудить всех, я схватила лампу и помчалась по лестнице, не думая, что могу споткнуться и сломать себе шею. Главное — запереть Комнату кукол, и как можно быстрее. Позади остались холл, коридор… Я успела.

Ключ торчал в замочной скважине, где я его и оставила, невинный и неприметный. Выхватив ключ из двери, я прижала его к груди, точно святыню, и попыталась отдышаться. Страх все еще не отступал. Руфус гордился бы мною, узнай он о моем чувстве. Я подозревала, что любая другая девочка на моем месте ничуть бы не забеспокоилась, если бы оставила Комнату кукол открытой на пару минут в четыре часа утра, ну или сколько там сейчас было. Что могло произойти? Какая-нибудь кукла сбежала бы? Нет, они все сидели на месте, как я их и оставила. Ни одна не пропала.

Следовало признать, что без простыней и в желтом свете лампы Комната кукол казалась даже уютной. Какими бы бледными ни были лица кукол, из-за их одежды, волос и шапочек комната полнилась яркими красками. И хотя ковер не мешало бы почистить, он оставался в тени, поэтому пыль на нем была почти незаметна. На каминной полке стояли часы, которые давно уже не заводили. То, что я приняла за сервант, в итоге оказалось роялем. Жаль, конечно, что мне никогда нельзя будет сыграть на нем. Как и вся мебель в комнате, рояль утопал под грудой кукол. Куклы, куклы, повсюду куклы. Я гордо обвела комнату взглядом — в каком-то смысле именно я была тут хозяйкой. И я надеялась, что завтра Руфус или Вайолет похвалят меня за старание. Как бы то ни было, вечно стоять тут я не собиралась.

— Спокойной ночи, дорогие мои, — сказала я. — Завтра утром еще увидимся. Приятных снов!

Я взяла лампу и направилась к двери. На этот раз я не забыла вынуть ключ из замка. Моя ладонь лежала на ручке двери, и я радовалась, что сердце перестало биться так часто. Можно было осмотреть еще пару комнат на первом этаже, дожидаясь рассвета. И тут я услышала позади какой-то звук.

Он был очень тихим, и все же я могла бы поклясться, что услышала детский смех.

На следующее утро, сидя в гостиной Вайолет за завтраком, я вновь была тихой маленькой сироткой, которую они, наверное, и хотели видеть. Я не могла произнести ни слова, не могла заставить себя съесть ни кусочка, хотя вчера ничего не ела, кроме медовых булочек утром. Но ужас случившегося ночью до сих пор не отпускал меня, и я никак не могла от него отделаться. Выскочив из Комнаты кукол и заперев дверь — с такой силой, что чуть ключ в руках не сломался, — я провела остаток ночи в своей комнате у открытого окна. Я стояла, глядя, как фиолетовые цвета сада постепенно сменяются серым, и пыталась взять себя в руки, понять, что же произошло.

На самом деле ответ был прост, как дважды два. Дело было ночью, я переволновалась, устала — и мне просто почудилось. Но я никак не могла выбросить из головы тот смех. Он был таким задорным, что я, собственно, должна была бы рассмеяться в ответ, но вместо этого страх поразил меня в самое сердце и по телу проходили волны дрожи. Я не знала, одного ребенка я слышала или сотни детских голосов, но это не имело никакого значения, ведь в комнате никого не было. Да и смех не очень отличается от звука, который слышишь, когда у тебя звенит в ушах… Я перебрала все версии, искала объяснения, только бы не поверить в то, что действительно слышала смех. Я напоминала себе, что не верю в привидения и все это — просто какие-то фантазии в духе дешевых романчиков ужасов. Но ничего не помогало. В глубине души я знала, что мне не послышалось. Где-то в имении Холлихок, где-то в Комнате кукол рассмеялся ребенок, и это пугало меня куда сильнее любой Белой Дамы, любого призрака с собственной головой в руках, любого скелета.

Но именно сейчас, когда мне ничего не хотелось говорить, чтобы не выставлять себя на посмешище, именно сейчас, когда я не знала, что тут можно сказать, Вайолет решила со мной пообщаться.

— Еще чаю, Флоранс, дорогая? — спросила она.

От слащавости ее голоса у меня мурашки побежали по спине.

Как и вчера, еды на столе было немного, да и столик был слишком маленьким, чтобы его можно было уставить всякими яствами. Сегодня к чаю подали гренки с сиропом и апельсиновым вареньем, и хотя все было таким же вкусным, как и вчера, я уже начала скучать по серой и клейкой овсянке из приюта. Есть эту кашу было неприятно — точно разваренную бумагу жуешь, — зато еда была сытной и ее хватало до вечера. Гренки были крохотными, толком даже не укусишь, и не очень-то утоляли голод. Но я с невозмутимым видом жевала. Еще чаю? Ну, чай никогда не помешает.

— Да, спасибо. — Голос прозвучал как-то пискляво, я никогда так не говорила, разве что передразнивая мисс Монтфорд.

— Сегодня ты приступишь к работе, — сказал Руфус.

По-моему, завтрак казался ему какими-то женскими глупостями и пустой тратой времени. И я еще не видела, чтобы он что-то ел, только чаю немного выпил.

— Тебе нужно что-то, кроме письменных принадлежностей, которые мы уже приготовили?

Это был подходящий момент, чтобы спросить насчет стола и стула, но я не решалась открыть рот — казалось, стоит мне заговорить о Комнате кукол, как я не сдержусь и выкрикну что-то вроде: «Пожалуйста, не заставляйте меня заходить в эту ужасную комнату!»

Итак, я просто покачала головой, делая вид, что не могу говорить, потому что у меня во рту еда, а ни одна воспитанная девочка не станет разговаривать с набитым ртом. И воспитанные девочки не выказывают свой страх. Тем не менее я боялась. Еще никогда в жизни мне не было так страшно, а я ведь гордилась тем, что ничего не боюсь. Теперь же мысль о том, что опять придется идти в Комнату кукол, вселяла в меня ужас. Нельзя было снимать эти простыни. Сняв их, я освободила то, что должно было оставаться в заточении. И теперь мне предстояло столкнуться с последствиями.

— Если ты что-то заметишь, — голос Вайолет звучал так нежно, так участливо, что я едва не сорвалась и не рассказала ей все, — если что-то бросится тебе в глаза, что-то странное, то расскажи нам. Или расскажи мне. Твоя работа очень важна для нас, и ты важна для нас, поэтому не стесняйся.

Взгляд, которым ее одарил Руфус, стоил всего этого дурацкого завтрака. Если бы в этот момент с Руфуса рисовали иллюстрацию для какого-нибудь романа, то под ней непременно стояла бы подпись: «“Молчи, женщина!” — ледяным тоном произнес хозяин усадьбы». Судя по виду, ему не терпелось удалиться в свой кабинет, или в библиотеку, или в какую-нибудь комнату, которую я еще не видела, и выйти оттуда только после того, как он прочтет сегодняшний выпуск «Таймс».

Газета лежала рядом с ним в кресле, внушительная как по виду, так и по размеру, и я надеялась, что Руфус не бросит ее в камин, а оставит где-нибудь и у меня будет возможность хоть одним глазком просмотреть ее. Раздобыть «Таймс» мне удавалось очень-очень редко, мисс Монтфорд такие газеты не читала, и приходилось полагаться на удачу на прогулке — иногда я замечала газетные листы в урне в парке, и тогда нужно было незаметно достать их оттуда и спрятать под передником. Обычно мне было все равно, что это за газета, главное, что там был какой-то текст. Я надеялась, что Руфус заказывал не еженедельники, а каждое утро получал свежие газеты по почте, и оттуда я могла бы узнать, что происходит в мире, а главное — в Лондоне. Должна признать, я все же немного скучала по дому. Я оказалась так далеко от города и не знала, увижу ли еще когда-нибудь родные улицы…

На самом деле Лондон я знала не лучше, чем Люси или Алан. Я всегда говорила, что живу в Лондоне, это звучало впечатляюще, но, если честно, я не выбиралась из Уиттона, а Крейн — это вам не Темза. Но я хотя бы всегда знала, где я. Теперь же я понятия не имела, где именно нахожусь. Очутившись в Холлихоке, я утратила связь с внешним миром и со временем, — словно усадьбу окутывал какой-то розовый туман и с тем же успехом я могла бы находиться в какой-то заколдованной картине или волшебном стеклянном шаре. Нужно было спросить Алана, где я, когда он был сонным, испуганным и не стал бы надо мной смеяться за такие вопросы, но эта возможность была упущена. Когда-нибудь я сама все выясню, даже если для этого придется написать письмо королю. Письмо ему не доставят, вернут отправителю, и я увижу, что написано на почтовом штемпеле.

— Я запишу все, что замечу, — хрипло сказала я, стараясь вести себя как обычно. — Если вы дадите мне письменные принадлежности, я без промедления примусь за работу.

И почему это я вдруг так торопилась?

Руфус молча указал на небольшой пакет на столике у двери. Посылка была запечатана — наверное, именно в таком виде ее прислали из магазина. Я подозревала, что, если мне понадобится что-то еще, можно будет просто попросить, но сначала я хотела посмотреть, что там внутри. Я еще никогда не получала посылок. Некоторым девочкам в приюте, у которых еще остались в живых дедушки, бабушки или тети, присылали на Рождество или день рождения подарки. Распаковывание подарков было особым моментом, очень торжественным, и происходило у всех на глазах. Втайне я всегда завидовала этим девочкам, хотя им присылали просто чулки, или мотки шерсти для вязания, или еще что-то подобное, чего мне совсем не было нужно. И сейчас я представляла себе такой момент — этот восторг, когда ты разрываешь упаковочную бумагу, напряжение, когда еще не знаешь, что лежит внутри пакета. Вот о чем я хотела думать, а не о детском смехе, который наверняка мне просто почудился.

Я бы сразу встала из-за стола, но, естественно, пришлось ждать, пока Вайолет не позвала служанку, чтобы та убрала остатки завтрака. И когда я наконец-то отправилась в Комнату кукол и открыла пакет, то выяснилось, что он не стоил всего этого ожидания. Я получила тетрадь — вернее, блокнот в твердой синей обложке, очень симпатичный. В таком блокноте стоило бы писать рассказы, но, к сожалению, мне предстояло вести в нем скучный каталог кукол. Еще в пакете лежали линейка и мерная рулетка. Письменные принадлежности — карандаш и перьевая ручка. Моя собственная перьевая ручка! Она не была позолоченной и казалась не очень дорогой, но если ей будет удобно писать, то это ценный подарок. К ручке прилагалась чернильница, к карандашу — перочинный нож. Теперь я была вооружена, ведь, как говорится, перо сильнее меча… В пакете еще лежали принадлежности для шитья, но их я сознательно проигнорировала. В том, что касалось рукоделия, Руфус выбрал не ту девочку. Я не умела и не любила шить, и уж точно никогда не стала бы рвать одежду, просто чтобы поупражняться в зашивании дыр, хотя именно так я объясняла директрисе, почему у меня постоянно порван передник.

Ну, за работу. До ужина еще много времени, и хотя Руфус полагал, что у меня уйдет где-то час на описание одной куклы, вначале мне потребуется больше времени, ведь я еще не привыкла к этой работе и не набила руку. Ладно, надо же было с чего-то начать. Я сглотнула. Ярко светило солнце, и в комнате было почти светло. Фарфоровые куклы смотрели на меня так невинно, будто вчера ничего и не случилось, и я все меньше верила в то, что действительно что-то услышала ночью. Кукла, которую я вчера держала в руках, не причинила мне никакого вреда, это я знала точно. И потом я могла показать Руфусу и Вайолет, как отлично справляюсь с описанием кукол. Лучше странная задача в жизни, чем отсутствие задач… Я сглотнула. И взяла куклу.

И опять мне подумалось, насколько же она тяжелая, эта рыжая куколка. Но в посылке не было весов, так что вес кукол, вероятно, не имел значения. Когда я взяла ее в руки, то почувствовала еще кое-что. Узнавание. Конечно, я была уверена, что это та же самая кукла, что и вчера. Она сидела слева на комоде, и ночью здесь кроме меня не было никого, кто мог бы ее куда-то переставить. Но дело было не в этом. Я узнала ее не потому, что она выглядела точно так же, как и вчера. Нет, у меня возникло ощущение, что я уже видела ее раньше. Что мы знакомы. И что сегодня она рада мне куда больше, чем вчера. Это меня разозлило.

— Если это ты вчера смеялась… — начала я, но в тот же момент осеклась, ругая себя за разговоры с фарфоровыми куклами, которые не могут ответить. — Если ты еще раз так поступишь, я швырну тебя об стену, и посмотрим, кому будет не до смеха!

Мне показалось, что в углу кто-то хихикнул. Кто-то смеялся надо мной, но впечатление было смутным, будто я улавливала его только краешком сознания, совсем не так отчетливо, как вчера ночью. Может, это было воспоминание о вчерашнем смехе, которое будет преследовать меня ближайшую пару дней, пока я не привыкну к этим куклам. А разговоры с ними… Мысль была невеселой, но мне больше не с кем было поговорить. Руфус и Вайолет разрешали мне открывать рот, только когда им хотелось что-то услышать от меня, и хотя я могла перекинуться парой слов со слугами, например с Люси, сейчас они были далеко, и не могла же я ходить за ними хвостиком и мешать работать, просто чтобы поговорить о куклах. Они бы меня не поняли, к тому же мне было запрещено так делать.

Поскольку стула в комнате по-прежнему не было, я устроилась с куклой и всем необходимым на ковре. У стен горели свечи, но, чтобы лучше видеть, я поставила рядом с собой и керосиновую лампу, следя за тем, чтобы она не опрокинулась. Со скрещенными ногами, как портняжка, я приступила к работе. Я не сказала этого Руфусу и Вайолет, но такая работа не была для меня совсем уж в новинку. Да, у меня никогда не было кукол, но когда в приют Св. Маргариты попадал ребенок — например, его оставляли в одеяльце на пороге, — нужно было подойти к делу с должным тщанием. Мисс Монтфорд вызывала двух девочек постарше — в том числе и меня, например, — и брала свою книгу для записей. Рост, вес, объем головы, особые приметы, все, что потом поможет понять, кто же этот ребенок, — вот что попадало на страницы этой книги. Однажды я даже нашла там записи о себе, но мне это не особенно помогло. Конечно, когда-то мой рост составлял сорок восемь сантиметров, а волосы были черными (наверное, однажды они просто выпали, а потом выросли уже такими грязно-русыми). Кроме медальона, о котором я и так знала, ни о чем важном речь не шла. А я-то надеялась прочесть там описание приметных родинок, которые я не видела, потому что они находились, скажем, на спине. Вдруг я нашла бы какие-то признаки того, что я давно потерянная принцесса… Но ничего подобного. И я прекратила поиски. Все равно от них не было никакого толку. Я та, кто я есть, вот и все.

И теперь процесс описания куклы, по сути, напоминал занесение данных подкидышей в книгу мисс Монтфорд. Я попыталась вспомнить, играла ли когда-нибудь в куклы. Наверное, когда я была маленькой, у меня были деревянные или тряпичные куклы, но они, видимо, не произвели на меня особого впечатления и в итоге оказались у какой-то другой девочки, которой пришлись больше по душе. Вначале куклу нужно было раздеть… Я хихикнула как дура. Мы в приюте Св. Маргариты были пристойными девочками, мы знали, что нельзя раздеваться догола, по крайней мере при свете, но кукла под нательной рубашкой и панталонами наверняка выглядела иначе, чем я, к тому же тут не было никого, кто мог бы за ней подглядывать. Я осторожно начала раздевать куклу, стараясь ничего не сломать и не порвать. К тому же потом мне придется ее точно так же одеть.

И вскоре она уже лежала передо мной, голенькая и беспомощная. Да, я уж точно не захотела бы поменяться с ней местами. И те, кто как комплимент говорили девушке, мол, она просто куколка, явно не думали о шариках на месте локтей и колен, странном изгибе рук и щели, проходившей по центру корпуса, прямо под пупком.

Я не особенно разбиралась в куклах, но сразу поняла, что Руфус знает о коллекции своей тетушки еще меньше, чем я. Может, мисс Лаванда говорила только о фарфоровых куклах, и Руфус думал, что они все такие. Но, кроме головы, кукла была сделана из какого-то другого материала, похожего на папье-маше, какой-то плотной массы, покрытой несколькими слоями краски или лака, это я определить не могла. По телу куклы тянулась сеточка тонких трещин. Особенно растрескались ступни, такая паутина линий. Кукла сейчас чем-то напомнила мне яйцо незадолго до того, как должен вылупиться птенец. Странно, но после этого кукла вдруг понравилась мне намного больше. Я была рада, что она оказалась несовершенна, на ее теле были изъяны и из-за долгого времени в неотапливаемой комнате ей пришлось нелегко. Сейчас уже наступило лето, но если мне можно брать в руки только одну куклу в день, то я не справлюсь до зимы, и хотя мне бы и в спальне не помешало отопление, намного важнее было позаботиться о работающем камине в Комнате кукол. Судя по виду этой куклы, ей было холодно — обнаженное тело создавало иллюзию хрупкости, она почти казалась человеком, и я поторопилась поскорее обмерять ее линейкой и рулеткой и внести показания в блокнот. При этом я чувствовала, что занимаюсь чем-то очень важным. Было в этих записях что-то официальное, точно эта книга сохранится еще долго после моей смерти и через несколько столетий люди будут читать этот каталог, рассматривая его как важный документ.

Я измерила не только длину куклы, но и длину ее рук и ног, поскольку когда-то слышала, что именно так поступают с преступниками — не только для того, чтобы сшить им тюремную форму по размеру, но и чтобы потом их можно было опознать. Я пересчитала и ее зубы, думая, что в детстве наверняка бы испугалась куклы с приоткрытым ртом — у нее был такой вид, будто она вот-вот меня укусит. Итак, я очень дотошно подошла к делу. Я даже старалась писать как можно разборчивее, подражая почерку мисс Смайти из библиотеки. Читатели оставляли ей в залог фартинг и брали книгу, а она вносила имя читателя в большую книгу. Так завершался процесс выдачи книг, и было в этом что-то магическое.

Только с одним у меня возникли проблемы — эту куклу мне нужно было как-то назвать. Нет, у меня в голове крутилось много красивых имен — святые из молитвенника, героини бульварных романов… У них всех был шанс подарить свое имя кукле. Но было в этом что-то странно окончательное. Каждый день я могла как-то называть куклу, но когда имя уже записано, изменить его было нельзя. И еще мне вспомнились слова Люси о том, что господам не понравилось ее настоящее имя. Я не хотела попасть в неприятности из-за того, что как-то неправильно назову куклу. Лучше просто их нумеровать. Вот мисс Монтфорд тоже придумывала имена подкидышам, а людям потом приходилось жить с этими именами до самой смерти, если кому-то, конечно, не вздумывалось переименовать их, как случилось со мной и несчастной Люси.

В этой ситуации, конечно, было бы удобнее, если бы куклы умели говорить.

— Ну же, скажи мне свое имя, — велела я, чуть встряхивая бедняжку. — Раз уж ты умеешь смеяться, — (я знала, что это все еще мои домыслы), — то почему бы тебе не сказать, как тебя зовут?

Конечно, я была рада, что она мне не ответила. Если бы кукла заговорила, я от ужаса уронила бы ее на пол и она могла бы повредить свое милое личико. Но кукла молчала.

Неважно, я могла оставить строчку для имени пустой, я ведь и так знала, какая кукла имеется в виду. И может быть, если я правильно оценила характер Руфуса и Вайолет, это лишь очередная ловушка, проверка, не захочу ли я тайком поиграть с куклами. Если кто-нибудь спросит, то я назову ее Дитя Осени. Вроде бы и имя, а вроде бы и нет. Я записала это имя карандашом, чтобы его можно было изменить, если мне придет в голову что-то получше. Потом я одела куклу и усадила на комод.

При этом я чуть не упала. Когда я встала, ноги у меня подогнулись, так они затекли, и пришлось схватиться за стену. Я рассмеялась, думая о шариках, заменявших куклам колени. Сколько же я так просидела? Я не знала, час прошел или три — я писала медленно, старательно выводя каждую букву, но текста получилось не так уж много. Чтобы описать Дитя Осени, эту рыжеволосую куколку, мне потребовалась всего одна страница.

Но судя по тому, как у меня затекли ноги, было ясно одно: нужно срочно пройтись, лучше всего на свежем воздухе. До ужина наверняка еще много времени, а после пыльной комнаты — пыль от ковра до сих пор щекотала мне нос — идти в библиотеку не хотелось. Надо выйти в сад, на природу, насладиться этими дикими зарослями, пока Руфусу не пришла в голову идея заставить садовника выкосить все подчистую.

Я была довольна собой и даже надеялась по дороге в сад встретить Руфуса или Вайолет и похвастаться своими достижениями. Работа оказалась довольно приятной, но мне нужна была похвала. Я вышла из комнаты и заперла дверь. И снова разозлилась, что у меня нет карманов для ключа. В итоге я положила его в чулок, закрепив резинкой, и хоть ходить так оказалось не очень удобно, было в этом что-то распущенное, и это меня утешило. Я читала, что некоторые женщины носят так пистолет, — значит, с маленьким ключиком точно проблем не возникнет! Только после этого я наконец-то отправилась в сад.


Глава 5


Но от сада усадьбы Холлихок меня отделяла дверь. И она была закрыта. Как и ночью, открыть огромную двустворчатую дверь в холле не удалось, но на этот раз меня застукали. Сзади я услышала покашливание, наводившее на мысли о дворецком. Мне даже не пришлось оглядываться, чтобы понять, с кем я имею дело. Он стоял и смотрел на меня поверх очков, этот пожилой высоколобый мужчина со впалыми щеками. Но, в отличие от Руфуса, ему я взглянуть в глаза не боялась, и потому посмотрела на него — вежливо и отстраненно.

— Мистер Трент, я бы хотела выйти в сад. Вы не подскажете, как мне открыть дверь?

Алан назвал мне имена всех слуг-мужчин в этом доме, а я быстро училась.

— Эту дверь открывают только для господ и гостей этого дома. — Мистер Трент умудрился посмотреть на меня сверху вниз, хотя сильно сутулился и был не намного выше меня.

Я могла бы указать на свое белое платье и заметить, что такие носят только леди, а значит, меня можно считать гостьей этого дома, но не захотела ссориться с дворецким сразу после приезда.

— Я могу воспользоваться и выходом для слуг, если вас не затруднит показать мне, где именно он находится.

Дело было не в двери и не в принципе. Мне нужен был только сад.

— Вы не воспользуетесь и выходом для слуг, поскольку не покинете этот дом.

Его голос звучал мрачно, но меня это не испугало. Более того, ситуация была настолько абсурдной и все это так напоминало роман ужасов, что я чуть не рассмеялась.

— Кто это сказал? Мистер Молинье?

Руфус позволил мне ходить по усадьбе куда вздумается, а сейчас мне вздумалось выйти на свежий воздух.

— Я действую сугубо по распоряжению. — Мистер Трент не уточнил, по чьему именно распоряжению. — Если хотите, я провожу вас в библиотеку.

Еще никогда в жизни я не чувствовала, чтобы мне так не хотелось идти в библиотеку, как в этот момент. Я что, в ловушке в этом доме? Ну нет, они плохо меня знают. Я никому не позволю себя запереть! Но сейчас легче было не спорить. Лучше найти какое-нибудь подходящее окно и выбраться наружу. А уж внутрь я как-нибудь попаду.

— Да, пожалуйста.

Может быть, Руфус опасался, что я воспользуюсь возможностью и убегу, поскольку мне не хотелось вести каталог кукол? Или он знал о том, что случилось ночью? Как ни в чем не бывало я пошла за дворецким в библиотеку. Она находилась за дверью, у которой я едва не начала подслушивать вчера. Но дверь была такой плотной, что я все равно бы ничего не услышала. Я постаралась скрыть свой восторг, но по сравнению с этой библиотекой несчастная комнатка на углу дома у мисс Смайти смотрелась жалко. В конце концов, мисс Смайти была просто старой девой, которая всю жизнь собирала книги, а теперь пыталась немного подработать, одалживая то, чем владела. Ее дом находился неподалеку от моей школы, и я постоянно могла к ней ходить. И, в сущности, книг у нее было немало, впечатляющая коллекция.

Но эта библиотека… Сравнивать ее с комнатой мисс Смайти — все равно что сравнивать королевскую корону с бисерным браслетом. Теперь я поняла, что имел в виду Руфус, говоря, мол, мне не понадобятся мои книги в имении. Но о Руфусе мне сейчас думать не хотелось, и я сосредоточилась на окнах, оказавшихся вовсе не такими большими, как в Утренней комнате. Потребуется ловкость, чтобы спрыгнуть оттуда на лестницу, не переломав себе ноги. Но я была уверена в своих силах. Главное — не испачкаться, иначе все догадаются, что я сделала. А при определенной удаче у меня даже был шанс забраться в то же окно после прогулки. Задача спуститься из окна моей комнаты на крышу пристройки была бы куда сложнее. Я дождалась ухода мистера Трента и услышала, как ключ поворачивается в замке. Ну что за глупая, глупая идея — запирать девочку в библиотеке, не спросив, не надо ли ей еще куда-то сходить. Серьезно, Руфус должен радоваться, что я просто из окна вылезу — и все.

Вначале я испугалась, что окно не откроется, но хоть створки поддавались с трудом, в итоге они распахнулись и в комнату проник свежий, наполненный ароматами сада воздух. Я забралась на подоконник и чуть помедлила. Тут было не так высоко, как я боялась. Я спрыгнула. Мое платье надулось, как парус, и я мягко приземлилась на корточки. В голове даже мелькнула картинка, как я торжественно раскланиваюсь перед невидимой публикой и только потом иду в сад. Интересно, меня накажут за побег? Если да, то как? В этот момент мне было все равно. Я стану напирать на то, что Руфус позволил мне выходить в сад, а если мистеру Тренту вздумалось придумывать новые правила, то при чем же здесь я…

В саду ветвились тропинки, но я не обращала на них внимания. Я хотела чувствовать траву под ногами, ветер на лице и приключение в сердце. Чем дальше я отходила от дома, тем больше успокаивалась. Конечно, когда-то мне придется вернуться туда — не могу же я просто сбежать из имения, не разгадав тайну кукол, — но главное, что сейчас я здесь.

Я старалась держаться подальше от дома, чтобы мое белое платье никто не увидел через окно, и наслаждалась лучами солнца — в городе мы видели свет солнца не чаще, чем свет звезд. Холлихок был словно зачарованным местом, где никогда не идет дождь и всегда стоит хорошая погода. А в саду, должно быть, живут феи, и в любой момент я могла заметить их среди цветов.

За домом начинался холм, поэтому окна Комнаты кукол и Утренней комнаты находились вровень с землей, и мне пришло в голову, что то ли архитектор так и задумал, чтобы в эти комнаты можно было войти через окно, то ли раньше тут располагалась веранда. Главное — следить за тем, чтобы меня не заметили. Я тихонько подобралась к окну Комнаты кукол — и сразу заметила, что что-то с ним не так. При таких размерах оконных рам легко было разглядеть, вымыто окно или нет, и если все остальные окна Холлихока были отмыты до блеска, то это покрылось толстым слоем грязи. Внутри вообще ничего не было видно, даже крошечной щелочки между шторами, оставшейся после моей неудачной попытки впустить в комнату солнечный свет. В Комнате кукол царил мрак — ни намека на множество небольших фигурок, населявших эту комнату, но не наполнявших ее жизнью.

Прогуливаясь по саду, я вынуждена была признать, что недооценила Холлихок. Да, кое-где вид у имения был запущенным, но повсюду велись работы над тем, чтобы исправить эту ситуацию, начиная от сияющих окон и заканчивая недавно подрезанными кустами. Судя по виду одного из них, садовник пытался придать ему форму кролика, но еще не закончил работу, и только половина куста напоминала этого зверька. Кто же трудится в саду? Я не могла себе представить низенького, сутулого мистера Трента с садовыми ножницами. Может, кучер выполняет и обязанности садовника, должен же он чем-то заниматься, когда не возит Молинье в Лондон.

Вокруг виднелись разнообразные постройки, не соединенные с домом: помещение для карет, конюшня — туда я войти не решилась, потому что немного побаивалась лошадей. Зато я нашла кое-что еще, и это оказалось для меня новой загадкой. На самом краю сада, скрытая от всего мира густыми зарослями ежевики, высилась небольшая часовня. И если в остальном имении постепенно восстанавливался порядок, тут запустение лишь усиливалось: часовню не открывали уже много лет.

Дверь была заперта на прочную цепь, когда-то наверняка серебристую и блестящую, теперь же почерневшую от времени. На цепи висел огромный замок — и не похоже, что его повесили сюда при моей жизни. Внутрь заглянуть было нельзя, только над дверью виднелась узкая щель, через которую проникал свет, но чтобы туда добраться, мне пришлось бы встать на табурет. Часовня выглядела старой — может, она была даже старше Холлихока, — и изображение на торце крыши так выгорело, что там уже ничего нельзя было разобрать. Но зачем кому-то запирать часовню? Разве что это место было осквернено, причем самым чудовищным образом. Я вообразила себе, что там находится тайный склеп, где днем спит вампир, — кстати, меня бы не удивило, если бы Руфус оказался вампиром, учитывая, какой он бледный и мрачный. Но разве вампиры могут расхаживать при солнечном свете? По-моему, нет. Видимо, нужно смириться с тем, что даже Руфус — самый обычный человек.

Я обошла часовню, но никакого другого входа не нашла. Даже заглянуть было некуда. Мысль о том, что в имении есть своя часовня, казалась очень привлекательной, ведь из окон Холлихока не были видны деревушки, и в округе я не заметила ни одной церкви, хотя, может быть, она скрывалась за высокими холмами, обступившими поместье со всех сторон. Я надеялась, что господа позволят мне поехать с ними в церковь в карете, ведь пешком туда добраться явно будет непросто. Ужасный путь — и мысли о вознесении молитвы Господу едва ли развеивали опасения перед такой долгой прогулкой.

Комната кукол

Но этой часовней мы уж точно не сможем воспользоваться в ближайшее время, тут осталось только здание, со всех сторон окруженное густыми зарослями. Ежевика еще не созрела, часть кустов даже стояла в цвету — казалось, в этом саду все цветет одновременно, — и я не стала подходить слишком близко, чтобы не порвать о колючки платье или чулки. Я запомнила это место, и если в библиотеке найдется книга об истории Холлихока, то я постараюсь узнать все об этой часовне. Мне представлялось, что когда-то Холлихок был рыцарским замком, гордой и неприступной крепостью какого-то крестоносца, но затем его наследники построили на этом месте более современное, как им казалось, сооружение, а старое снесли. А вот часовню сносить, конечно же, запрещалось, ведь за разрушение храма можно попасть в преисподнюю, и потому она выстояла, хотя все о ней и позабыли. А может быть, этой загадке найдется куда более простое объяснение: в часовне начала проваливаться крыша, и потому ее заперли, чтобы никто не пострадал…

Но я пришла сюда ради сада, поэтому продолжила прогулку. Цветы я рвать не стала — мне не нравится, когда они вянут и начинают вонять, я думаю, что цветы красивее всего на клумбе. Тот, кто все это здесь посадил, был настоящим мастером своего дела. Я еще никогда не видела, чтобы так много разных цветов цвели одновременно. Тут были и подарившие название имению мальвы, и пара нарциссов, которые в Лондоне уже давно отцвели, и дикие розы, и шиповник, и множество других растений, названия которых я не знала. Вот еще зачем стоит заглянуть в библиотеку — там наверняка найдется атлас цветов. В этот момент я даже готова была взять уход за садом на себя — не потому, что любила копаться в земле, а просто чтобы не позволить местному садовнику изменить что-то в этом пышном великолепии.

Только лабиринт меня разочаровал. Я дошла до высокой, разросшейся живой изгороди, ровно протянувшейся вдоль одной стороны парка, и обрадовалась, что наконец-то попала сюда — я так мечтала об этом, глядя из окна спальни. Я направилась вдоль изгороди, свернула за угол, еще раз и еще… Он точно был заколдован. В какой-то момент я вернулась туда, откуда начинала, а вход так и не нашла. Разве смысл лабиринта не в том, чтобы искать из него выход? А я не могла найти вход. Может, за долгие годы тут все просто заросло, но я так хотела побродить там… Если Руфус все-таки скажет садовнику все тут поменять, то ему стоит заняться исключительно лабиринтом, а остальное оставить в покое.

Я могла бы провести в саду целый день, наслаждаясь удивительным новым ощущением свободы, вызывавшим во мне неведомую ранее дрожь. Но я уже беспокоилась, что кто-то заметит мое отсутствие в библиотеке, и если раньше я гнала от себя мысли о возможном наказании, то теперь, в окружении всей этой красоты, испугалась, что меня навсегда лишат прогулок и запрут в подвале, где мне, как и Алану, придется жить, не радуясь солнечному свету, запахам травы и цветов. Два дня назад я даже не подозревала, что все это окажется для меня таким важным. Теперь я уже не могла рассмеяться Руфусу в лицо и сказать: «Ну и наказывайте меня — вы все равно не лишите меня небес!» Ведь именно это он и мог сделать.

Вместо того чтобы поваляться на траве и помечтать или раздеться и поплавать в пруду с кувшинками, мне пришлось возвращаться в библиотеку.

Мне повезло. Окно, через которое я выбралась, по-прежнему было открыто — добрый знак, что никто еще не узнал о моем побеге. Но оказалось, что забраться внутрь сложнее, чем выпрыгнуть наружу. Намного сложнее. Я могла дотянуться до подоконника кончиками пальцев, но, хотя я и умела удерживать равновесие на перилах, в подтягивании это не поможет. Оставалось два варианта: можно было подняться на крыльцо и попробовать запрыгнуть на подоконник с перил или же подпрыгнуть, схватиться за внутренний край подоконника и подтянуться. Мне показалось, что второй вариант проще, и с третьей попытки у меня действительно получилось повиснуть на подоконнике. Сейчас я была рада, что мисс Монтфорд не жалела сирот и заставляла заниматься тяжелым физическим трудом — во всяком случае, я подумала, что благодаря этому у меня такие сильные руки. А может быть, мне помогли и скудные обеды миссис Хьюберт — из-за них мы все оставались худенькими, и сейчас мне было не так тяжело подтягиваться. В общем, чьей бы заслугой это ни было, я сумела забраться в комнату. Моя прогулка в саду подошла к концу.

Я осторожно осмотрелась. Меня испугала какая-то тень, и на мгновение я подумала, что это Руфус сидит в кресле, но, к счастью, я была в комнате одна, а тень мне просто померещилась. Я поспешно закрыла окно. Вот теперь никто не узнает о моей небольшой экскурсии. Сейчас можно и в библиотеке посидеть: мое желание погулять на свежем воздухе, наслаждаясь свободой, исполнилось, я отвлеклась от кукол, моя голова наполнилась совсем другими мыслями, а если я еще и найду что-нибудь интересное почитать, то время до ужина пройдет незаметно.

Сколько же здесь книг! Толстые тома в старых кожаных переплетах — я даже знать не хотела, сколько этим книгам лет, и не решалась прикасаться к ним. Мне не очень-то хотелось во второй свой день в Холлихоке сознаваться хозяевам, что я порвала бесценную книгу. Я посмотрела на свои руки. Изначально я надеялась, что они останутся чистыми, ведь во время прогулки по саду я держала их за спиной, чтобы не выпачкаться, и даже цветы не рвала. Но это было до того, как я начала подтягиваться на подоконнике. Теперь же руки были грязными и исцарапанными, к тому же я еще и испачкалась в извести. Наверное, если бы тут была какая-то тряпка, руки можно было бы оттереть. Хм, может быть, воспользоваться шторами или моей нижней юбкой?

Но, посмотрев на платье, я поняла, что грязь на пальцах — только часть проблемы. На белом платье остались явственные следы моего подъема на подоконник. В саду я все время помнила о том, что платье нужно беречь, и потому не пошла в заросли ежевики и не стала садиться на траву. А потом я забиралась по стене дома, пыльной и грязной. По платью это сразу было видно. Да уж, у меня неприятности. Такую грязь в библиотеке не найдешь, даже если будешь доставать с полки самые пыльные тома. Мне нужно вернуться в свою комнату, спрятать платье в шкафу или где-то еще и переодеться в другое — и все это, не попавшись на глаза Руфусу. Иначе… Не знаю, что случилось бы иначе, и выяснять это мне в тот момент не хотелось.

Я на цыпочках подошла к двери, чтобы проверить, действительно ли она заперта. Может, нужно было сделать это сразу. Вдруг мне просто показалось, что ключ повернулся в замке? И на самом деле мистер Трент вовсе не был таким вредным? Я повернула дверную ручку — ох, хоть бы она не заскрипела, хоть бы этот звук не привлек внимание мистера Трента или Руфуса. Я не собиралась трясти запертую дверь, это только позабавило бы дворецкого. Ручка не скрипела, но дверь действительно была заперта. И тут уж ничего не поделаешь. Я посмотрела в замочную скважину, вернее, попыталась это сделать — с той стороны в ней торчал ключ. Вот бы до него добраться… Нужно подумать. Или ждать, пока меня выпустят. Ничего другого мне не оставалось. Ну и злиться, что я позволила себя запереть, конечно.

В первую очередь мне нужна была книга. Большая книга. Не потому, что я не любила читать маленькие книги, — так я могла спрятать от чужих глаз грязь на платье. Самой большой книгой из тех, что сразу бросились мне в глаза, оказался географический атлас. Он был огромен, даже не помещался на полке, и для него пришлось сделать отдельную подставку. Когда я взяла его в руки, выяснилось, что он еще и ужасно тяжелый. Открыв атлас, я уютно устроилась в кресле — и принялась разглядывать карты. Я не знала, как произносятся названия далеких городов и как живут люди в дальних краях, но я словно затерялась в этих чужих мирах. В библиотеке царила тишина, ничто меня не отвлекало, и я, позабыв о времени, листала страницы атласа, представляя, что путешествую по этим диковинным странам. На картах были белые пятна, неизведанные земли, и я полагалась на силу своего воображения, выдумывая, что могло бы там находиться. Атлас был очень старым, и я не знала, что начали наносить на карты после того, как он был издан, но мне было все равно. Для меня эти неведомые страны символизировали величайшие приключения, и я подолгу всматривалась в каждую карту, стараясь, чтобы она запечатлелась в моей памяти в мельчайших подробностях. Я так увлеклась этим занятием, что не заметила, как кто-то открыл дверь. И только когда прозвучал голос Вайолет, сладкий как мед, я подняла голову.

— Я смотрю, ты тут уже освоилась.

Моргнув, я кивнула.

— Да, большое спасибо. — Я отвечала механически, слова лились из меня, как льется мелодия из шарманки: шарманщику нужно просто крутить ручку, не задумываясь о нотах. — Очень красивая библиотека.

Мне показалось странным, что именно Вайолет пришла за мной, а не Руфус. Я почему-то думала, что библиотека — это его любимое место. Но, вероятно, я ошибалась. В конце концов, Руфус только недавно унаследовал Холлихок, и все эти книги собирал не он. Должно быть, их приобрела мисс Лаванда или, что еще вероятнее, ее предки, ведь она и так тратила много денег и усилий на кукол, едва ли у нее хватало времени на что-то еще, в том числе и на книги. И даже если мисс Лаванда умерла уже очень, очень старой, многие книги были куда старше.

— Я очень рада. Но, может быть, ты хотела бы освежиться?

Я поняла, что она имеет в виду, но не стала говорить, что я уже облегчилась в саду, в тени лабиринта, где никто меня не мог увидеть. Такую тему не станешь поднимать в разговоре с леди. Впрочем, может быть, она просто предлагала мне вымыть руки.

— Да, с удовольствием. Вы не подскажете, который час?

Мой план состоял в том, что Вайолет посмотрит на часы, а я тем временем незаметно прошмыгну к двери, чтобы она не увидела мое платье. Вайолет точно обратит внимание на грязь, она ведь женщина. Хотя на самом деле, похоже, она не очень интересовалась нарядами и модой — сегодня на ней опять было платье пастельных тонов, все в рюшах и с нижней юбкой на каркасе. Должно быть, такие платья носила в юности королева Виктория.

Но Вайолет не потянулась за карманными часами. Улыбаясь, она указала на огромные часы над дверью, которые я до того не замечала. Только сейчас я услышала, как громко они тикают. Половина шестого. Потрясающе, как быстро пролетело время! Нужно поторапливаться, наверное, уже скоро ужин. Может быть, стоило бы спросить мистера Трента, когда подают ужин для слуг, но мне не хотелось вступать с ним в какие-либо беседы сверх необходимого.

— О, надо же. Спасибо, что зашли сюда, иначе я могла бы просидеть так всю ночь.

Как же выбраться отсюда, чтобы она не заметила мое платье? Вайолет стояла прямо перед креслом…

— Можно мне взять атлас в комнату?

Я изобразила очаровательнейшую улыбку — обычно ее хватало, чтобы растопить сердце мисс Смайти, когда у меня было всего полпенни, а я хотела взять больше книг, чем полагалось. К счастью, мисс Смайти тепло относилась к сиротам. А вот Вайолет…

— Конечно, нет! — Она рассмеялась. — У нас есть библиотека, тут можешь читать сколько хочешь, но книги отсюда выносить нельзя.

Но тут она, сама о том не подозревая, сделала мне огромное одолжение — отошла и принялась осматривать ряды книг. Я вскочила и метнулась к двери.

— Тогда пойду освежусь! — крикнула я через плечо. — До свидания, мадам.

И я убежала, не дожидаясь ответа. Может быть, завтра за завтраком Вайолет отругает меня за это, ну и пусть, все равно из-за испачканного платья неприятностей было бы больше. Я помчалась вверх по лестнице — такое поведение не приличествовало девушке, но я торопилась спрятаться у себя в комнате. Нужно было переодеться и идти на ужин.

К этому времени я уже немного научилась обращаться с этим платьем и знала, как его снимать, поэтому на переодевание не потребовалось много времени. Если поначалу я смеялась над тем, что для меня сшили три одинаковых платья, то теперь была этому очень рада. Слегка запыхавшись, я спустилась в подвал около шести часов — я надеялась, что сейчас около шести, поскольку не слышала, чтобы где-то в доме пробили часы, а своих у меня не было. Вообще, мне нужен был будильник. Я решила осторожно поговорить об этом с экономкой — и о переднике. Хотя я еще не общалась с этой женщиной, безусловно, она заинтересована в том, чтобы никто не опаздывал на ужин, и если у нее такой характер, как я думаю, то для нее нестерпима сама мысль о девушке без передника.

Мыкаясь по подвалу и не зная, куда направиться, я втайне надеялась встретить Алана. Но под лестницей его не оказалось — как не было и никаких следов того, что там вообще кто-то когда-то спал. Только увидев сложенную ширму в углу, я поняла, что эта встреча мне не приснилась. Наверное, он на день убирал матрас и постель в шкаф.

Поколебавшись, я решилась заглянуть в кухню. Искать столовую для слуг мне пришлось бы долго, если такая тут вообще имелась, а в кухне мне хотя бы уже довелось побывать. И снова я увидела пухлую краснощекую кухарку и служанку, чье имя я еще не знала. Люси тут не было, но, наверное, она сейчас убирала где-то в доме.

— Да? Чего тебе? — неприветливо осведомилась кухарка.

Я сглотнула.

— Я хотела спросить, скоро ли ужин.

— Вот, значит, как? Хозяева считают, что мы недостаточно быстро работаем? И прислали тебя разнюхать, уж не обленились ли мы тут, а?

Эх, а я еще считала нашу миссис Хьюберт пренеприятнейшей особой! Наверное, всех кухарок не только обучают кулинарному мастерству, но заодно еще учат грубить, ворчать и ругаться — без этого никак.

Я покачала головой:

— Нет, я спрашиваю, потому что мне сказали ужинать с вами и остальными слугами.

— Ха! Вот как! — воскликнула кухарка и расхохоталась.

— Что здесь происходит? — строго спросил кто-то за моей спиной.

Если бы голос не был женским, я решила бы, что это мистер Трент. Наконец-то я познакомлюсь с экономкой. Я повернулась и присела в книксене.

— Простите, мэм, мы с вами еще не встречались. Я Флоранс, новенькая. Мне сказали, что я буду ужинать со слугами.

Экономка — если я правильно помнила, ее звали миссис Арден — смерила меня взглядом. Ей не хватало очков мистера Трента. Да, очки бы ей не помешали — не потому, что она плохо видела, а просто для того, чтобы посмотреть на меня поверх оправы.

Миссис Арден оказалась худощавой пожилой женщиной с опрятным чепчиком — когда-то он был белым, но теперь уже начал сереть. Черное платье подчеркивало ее статус.

— Так, Флоренс. — Она произнесла это имя на английский манер, будто считала все французское проявлением дурного тона. — Ты опоздала.

— Ой, извините, я не знала, когда подают ужин. Вы меня ждали?

Ее строгое лицо ничуть не смягчилось, ни тени улыбки.

— Если не знала, то должна была спросить. И нет, мы никого не ждем, когда садимся ужинать. Если кто-то опаздывает, он сам виноват.

У меня заурчало в животе. Два дня подряд мне удавалось только перекусить сладостями за завтраком, надолго этого не хватало. Я надеялась раздобыть себе ужин, чтобы не ложиться спать голодной.

— Чтобы я завтра не опоздала, позвольте спросить, когда же все-таки ужин? — осторожно поинтересовалась я.

— Мы едим в час, — ответила миссис Арден.

— Нет, я имею в виду не обед, а ужин, — поспешно уточнила я.

— Именно.

— В час дня? — потрясенно спросила я.

Я просто не могла в это поверить. Час дня? Впрочем, ужин в час ночи — это тоже едва ли возможно.

Экономка кивнула:

— Правила есть правила. Стоит их придерживаться, если ты хочешь чего-то достичь в этой жизни.

Я потупилась.

Вид у нее был суровый и непреклонный, но в то же время я чувствовала, что ей можно доверять, чего нельзя было сказать о дворецком. Миссис Арден отвечала за всех служанок в этом доме, и я вполне могла себе представить, что горничные слушались ее, как собственную мать.

— Я буду следить за этим, — поспешно сказала я. — Извините, вы не подскажете, где я могла бы взять передник? Хозяева дали мне это замечательное платье, но передника при нем не было.

— Ты злословишь на хозяев? — возмутилась миссис Арден. — Хочешь сказать, они плохо о тебе заботятся? Ты сирота, как я слышала. Тебе не кажется, что ты могла бы выказывать больше благодарности?

— Но я им благодарна, — возразила я. — Даже очень. Я просто боюсь испачкать платье, если буду ходить без фартука.

— Значит, тебе придется следить за тем, чтобы не испачкаться, — холодно ответила миссис Арден. — Если бы миледи хотела, чтобы ты носила передник, она бы тебе его дала. Миледи очень хорошо относится к вам, девочкам. Вы ни в чем не испытываете недостатка. Подумай об этом.

Да уж, с этой женщиной шутки плохи. Вайолет могла бы гордиться тем, как верна ей экономка. Знала ли она, как ворчит из-за хозяев кухарка? Но я не ябеда и не стала бы лезть не в свое дело. Поэтому я сделала вид, что смутилась. Видимо, понадобится еще какое-то время, прежде чем я разберусь, как тут все устроено.

Плотно сжав губы, я кивнула:

— Прошу прощения. Я не хотела показаться вам невоспитанной.

Голод и разочарование сводили меня с ума, но я не собиралась доставлять удовольствие экономке, а особенно — кухарке, и плакать, хотя сейчас, в этой кухне, мне очень хотелось разрыдаться — от злости, конечно. Мне удалось попрощаться и с невозмутимым видом выйти из кухни, но едва я дошла до лестницы, как поняла, что уже не могу сдерживаться. Обычно я не реву. Я гордая, упрямая и уж точно не плакса. Но в этот день меня заперли в комнате, надо мной посмеялись, смотрели на меня сверху вниз, и ко всему я еще ничего не ела… Наверное, в этом все дело, в голоде. Слезы градом катились у меня по лицу, и только благодаря последним крохам самообладания я не начала громко всхлипывать. Вообще, если уж плакать, то только тихо — этому быстро учишься в приюте Св. Маргариты. Начнешь громко рыдать — и другие девочки сожрут тебя живьем. Но в таком заплаканном виде я не хотела подниматься на этаж, где жили хозяева. Страшно представить, что будет, если Руфус или Вайолет увидят меня с залитым слезами лицом — в этот момент ничего хуже быть не могло. Итак, я забилась под лестницу, надеясь, что меня там никто не найдет, пока я не успокоюсь и не возьму себя в руки. Но я совсем позабыла о том, кто живет в Холлихоке под лестницей.

Конечно же, вскоре явился Алан — и застал меня там. Мы почему-то постоянно сталкивались именно в тот момент, когда один из нас был не в состоянии разговаривать! Может, он сделал это в отместку за то, что я испугала его этой ночью? Нет, я так не думаю. Алан был первым, кто повел себя вежливо и доброжелательно, и об этом я не забуду.

Он опустил руку мне на плечо, и снова меня охватила дрожь от тепла его ладони и ощущения его силы — с девочками обычно все было иначе. Я не решалась поднять голову, не хотела, чтобы он увидел мои слезы, увидел, как я покраснела.

— Слушай, тебе не надо плакать! — Он говорил с едва уловимым акцентом, произносил буквы чуть мягче, чем парни в Лондоне, например один мальчишка, который чистил у нас камин, и второй, который разносил в нашем квартале молоко.

— Нет, — упрямо ответила я, — именно это мне сейчас и нужно. Я так решила. Точно.

Я говорила с таким возмущением, что чуть не рассмеялась от звучания своего голоса.

Алан присел рядом со мной на корточки, и рука, только что касавшаяся моего плеча, вдруг легла мне на колено. Это казалось чем-то само собой разумеющимся, будто ему даже не нужно было спрашивать, можно прикасаться ко мне или нет.

— Что случилось? — тихо спросил он.

Я сглотнула, чтобы не разрыдаться в голос, — ни за что себе не простила бы, если бы начала реветь прямо при Алане.

— Все случилось. Мистер Трент…

В этот момент мне пришло в голову, что Алана не касается, запер меня мистер Трент в библиотеке или нет и поступил ли он так по распоряжению Руфуса.

— Мистер Трент нагрубил мне, и миссис Арден тоже, а потом еще и кухарка, а теперь мне еще и поужинать нечем…

— Но хозяева к тебе хорошо относятся, верно? И я не видел, чтобы ты работала в доме. Наоборот, тебе тут хорошо живется. К тому же, раз у тебя есть время сидеть здесь и плакать, жаловаться тебе не на что. — Несмотря на смысл его слов, в голосе Алана не было и следа злости. — Смотри, если уж на то пошло, то я выполняю в доме самую черную работу. У меня и кровати-то настоящей нет, и я чищу ночные горшки и все такое. И каждый считает своим долгом об меня ноги вытирать. А ты сидишь и плачешь, хотя на самом деле для этого нет никаких причин. Ну что тут скажешь…

Я шмыгнула носом.

— Если хочешь, можешь сесть рядом и тоже всплакнуть. Я же тебе плакать не запрещаю.

Даже в слезах я могла пошутить, а это что-то да значило, верно?

— Ну какой смысл плакать? Стоит лить слезы, только когда совсем плохо. Я думаю, нужно расправить плечи и сказать себе, что пусть они сегодня плюют на тебя, зато завтра ты будешь всеми командовать.

Интересно, до какой должности мог дослужиться мальчик на побегушках? Стать дворецким? Думая о старом, ворчливом и сутулом мистере Тренте, едва ли можно пожелать Алану такое будущее. Он был веселым парнем, волосы опять растрепались — или он их вообще не расчесывал? — глаза блестели, и мне нравился его взгляд.

— Значит, хочешь всеми командовать? — спросила я.

— Нет, мне это не нужно.

Я вздохнула с облегчением.

— Но я хочу, чтобы меня уважали, — добавил Алан. — Если бы меня не было, им пришлось бы самим чистить свои ночные горшки, и эта мысль дарит какое-то утешение, согласна?

Я кивнула, пытаясь применить его слова к своей ситуации. Алан хотя бы занимался важной работой, без которой жизнь в Холлихоке была бы куда менее приятной. А без моей работы вполне можно обойтись. Обитателям этого дома все равно, здесь я или нет. И если Алан мог гордиться своим трудом, мне оставалось лишь хранить тайну, которая и без того едва ли показалась бы кому-то интересной.

— Да, это вызывает уважение. Правда. Наверное, твоя семья тобой очень гордится?

Улыбнувшись, Алан покачал головой:

— У меня нет семьи. Ты ведь тоже сирота, верно? Я слышал разговоры слуг о том, что мистер Молинье привез девочку из сиротского приюта. Так что мне ли говорить тебе, каково это.

— Но тебе хотя бы не приходится отправлять все деньги домой.

Алан ухмыльнулся:

— Да, нет дома — и деньги некуда отправлять.

Мы заулыбались. Удивительно, как мало нужно, чтобы два едва знакомых человека почувствовали близость. В приюте Св. Маргариты каждая девочка была сиротой, и это обстоятельство не могло стать основой дружбы, но тут, где мы были единственными, у кого нет родителей, этого оказалось достаточно.

— Ты не знаешь случайно, где бы раздобыть поесть? — спросила я.

Алан покачал головой:

— Миссис Арден всегда запирает кладовку, чтобы никому из слуг не вздумалось утащить, скажем, яблоко или кусок сала. До утра продержишься? Ты когда в последний раз ела?

— Я завтракала. — Мне вдруг стало стыдно за то, что мне можно есть в комнате хозяев. — И завтра утром я смогу поесть. До утра продержусь.

После дня тяжелого физического труда я бы не смогла так ответить, но сегодня я просто немного прогулялась и почитала, поэтому жаловаться мне, собственно, не на что.

— Ну, ты хотя бы опять улыбаешься, — заметил Алан. — Вот видишь, в этом доме тебе не стоит плакать, все на самом деле не так уж плохо. А если что-то случится, приходи ко мне или к Дженет, мы тебя выслушаем.

— Кто такая Дженет? — Я почувствовала себя очень глупо, хотя едва ли кто-то мог попрекнуть меня тем, что за два дня пребывания здесь я не выучила имена всех слуг.

— Дженет? Посудомойка. Ты с ней уже знакома, по-моему, она от тебя просто в восторге, все говорила, как ей понравилось твое платье.

— Люси? — осторожно переспросила я.

— Точно, Люси. Но я называю ее Дженет, когда никто из посторонних не слышит. Это ее настоящее имя, в конце концов.

— Дженет… — повторила я.

Не знаю, почему Руфус и Вайолет решили сменить ей имя. Может быть, им казалось, что Люси звучит красивее.

— А меня тут назвали Флоранс. Звучит не хуже, чем мое прежнее имя, но и оно не было настоящим, его просто выдумала наша директриса.

— Да, Флоранс — красивое имя, — согласился Алан.

Только сейчас я заметила, что его рука все еще лежит на моем колене, хотя я уже не плачу и меня не нужно утешать.

— Со мной все проще, я как был Аланом, так Аланом и остался. У меня даже фамилии нет, но пока я не стану дворецким, фамилия мне не понадобится, а до того времени я успею что-нибудь придумать. — Он сжал ладонь на моем колене. — А теперь… все в порядке?

— Да, все в порядке. — Я не лгала. — Главное, чтобы я не наткнулась на мистера Молинье и он не увидел, что я плакала…

— Не наткнешься. — Алан выпрямился. Его худощавое тело двигалось рывками, точно раскладывалась линейка. — Он сегодня уехал в Лондон, я помогал запрягать лошадей в карету. До завтрашнего дня ты его не увидишь, бояться нечего.

— Ага.

Ну, это объясняло, почему Вайолет освободила меня из библиотеки, а не Руфус. И может быть, он не хотел выпускать меня из дома, пока сам в отъезде и не может проследить, чем я занимаюсь в саду.

— Спасибо, Алан, ты мне очень помог.

— Ну вот видишь, я же говорил. И в следующий раз не позволяй им доводить тебя до слез.

Он протянул руку и помог мне подняться на ноги. Колени и спина у меня болели, так долго я просидела под лестницей. Я потянулась, пожелала Алану спокойной ночи и отправилась спать. Голода я практически не чувствовала. Устроившись под одеялом, я вдруг поняла, что прошлой ночью почти не спала, а потом весь день провела на ногах. Теперь усталость давала о себе знать. Мне снились куклы. Они смеялись от радости, увидев меня, и во сне я знала, что мне больше не нужно их бояться.


Глава 6


Я и не думала, что быстро привыкну к жизни в роскошном имении, но именно так и случилось. На следующий день я встала с постели без гнетущего ощущения неопределенности. Я точно знала, что меня ждет, и пусть даже я не могла предвидеть всякие мелкие неожиданности, но хотя бы было ясно, в каком направлении движется моя жизнь: так перестает дрожать стрелка компаса, и ты точно понимаешь, в какой стороне север.

Завтрак с Вайолет утратил свое очарование. В желудке у меня урчало от голода, и мне хотелось съесть что-то сытное, а не сладкие маленькие бутербродики, которые так любила миледи. Мне эти бутербродики были на один зуб. Сегодня нам подали мягкую французскую булку с миндальной присыпкой, а к ней — сироп, мед и апельсиновое варенье. Я бы в этот момент отдала левую руку за большую тарелку каши, нормальный хлеб и порцию жареных бобов. Я ничего не знала о своем происхождении, но, видимо, я все же родом не с континента, иначе такой завтрак наверняка бы меня порадовал. Неужели во Франции всегда так едят?

— Мой брат уехал в Лондон, — невзначай бросила Вайолет. — Поэтому сегодня он не придет на завтрак.

Словно Лондон так близко, что туда можно дойти пешком. Мне пришло в голову, что я до сих пор понятия не имею, где же находится имение Холлихок: название мне мало что говорило, едва ли оно отмечено на картах в атласе. Нужно будет спросить у Алана при следующем разговоре.

— По работе? — Мне хотелось сказать, что Руфус все равно ничего не ест за завтраком, поэтому какая разница, но я сдержалась.

Я не рассчитывала на какие-то откровенности, но, поскольку брат уехал, возможно, Вайолет хотелось с кем-то поговорить, и я решила хотя бы попытаться составить ей компанию, пользуясь отсутствием Руфуса.

Вайолет, точно прочитав мои мысли, улыбнулась.

— Пусть работа месье Молинье тебя не беспокоит. Лучше расскажи, как ты вчера справилась. Ты должна была составить описание первой куклы. Возникли какие-нибудь… сложности?

Вайолет с нажимом произнесла это слово, будто намекая: она в точности знает, что с куклами что-то не так и рядом с ними может происходить что-то странное. Но раз Вайолет не хотела доверять мне, я ей тоже не доверюсь.

— Если хотите, я покажу вам свои записи. Вы могли бы взглянуть, правильно ли я все делаю, действительно ли это то, что нужно.

Но Вайолет покачала головой:

— Просто продолжай работу. Когда мой брат вернется из города, покажешь записи ему, и он решит, соответствуют ли они нашим требованиям. Меня больше интересует, не заметила ли ты что-то еще. Ты малышка внимательная и сообразительная, вдруг что-то бросилось тебе в глаза.

Я поджала губы. Мне не очень-то понравилось, что меня назвали «малышкой», это прозвучало обидно, учитывая, что мне уже четырнадцать лет и я лишь немного ниже дворецкого. Только потому, что Вайолет такая высокая, еще не значит, что я маленькая. И опять я не знала, что она хочет от меня услышать. Может, она имела в виду, не сплетничают ли о ней слуги? Тут мне нашлось бы что рассказать, особенно о кухарке. На всякий случай я уточнила:

— Что вы имеете в виду?

Вайолет склонила голову к плечу.

— Ты правда не понимаешь? Разве ты не заметила, что в доме… происходит всякое?

Она, похоже, пыталась воспользоваться отсутствием Руфуса, чтобы поговорить со мной об этом, — может, он не одобрял столь прозрачные намеки на то, что здесь творится что-то неладное? Но я не проглотила наживку.

— Если я замечу что-то подозрительное, то сразу же сообщу вам, обещаю, — вежливо откликнулась я.

— Замечательно. Тогда завтра мы проверим, как твои успехи. А теперь иди и принимайся за работу.

Но после неприятных впечатлений вчерашнего дня я не хотела рисковать — я могла с головой уйти в работу и опять пропустить ужин, вернее, обед. С куклами можно разобраться и вечером, они никуда не убегут. Может, сейчас стоит выбрать куклу, которой я буду заниматься сегодня. Тогда никто не упрекнет меня в том, что я ленилась до самого ужина. Но я только гляну одним глазком — и все.

Шмыгнув в Комнату кукол и поспешно заперев дверь — всегда следует быть настороже! — я взглянула на Дитя Осени, и мне показалось, что сегодня она улыбается особенно приветливо. Конечно, мало приятного в том, что тебя раздевают, укладывают на пол и снимают с тебя мерку, но, может быть, кукла была просто рада тому, что на нее обратили внимание… Хм, какие странные мысли! Куклы — безжизненные создания из фарфора и папье-маше, и какая разница, с какой из них я работаю… Но все же… Я осмотрела коллекцию, будто зритель в музее, провела ладонью над головами кукол, не решаясь, какую же выбрать. Я закрыла глаза — в конце концов, для меня не имело значения, как эти куклы выглядят, и мне до сих пор были неприятны их взгляды и фарфоровые лица. И тут произошло кое-что очень странное.

Ощущение не было тягостным, оно даже не напугало меня. И оно не шло ни в какое сравнение со смехом, услышанным мною ночью. Я почувствовала, что должна взять определенную куклу, — и моя рука сама потянулась к ней. Я осознала, что делаю, только когда уже касалась ее голубого матросского платья. Меня охватило странное чувство удовлетворения, пришедшее откуда-то извне. Кукла словно хотела, чтобы я выбрала именно ее, и теперь радовалась, что так и случилось. Я отдернула руку от удивления. Но я обещала, что каждый день буду прикасаться только к одной кукле, поэтому взяла ее, усадила на ковер, где работала вчера, и поскорее вышла из комнаты.

Ужин — невзирая на странное время для этого приема пищи, я решила называть его именно так — показался мне достаточным оправданием такой спешки. Когда я заперла за собой дверь, то почувствовала смутное разочарование, навеянное чем-то в комнате. Кукле не нравилось, что я больше не обращаю на нее внимания, но я решила, что так тому и быть.

Наконец-то я смогу поесть! Обычно я не назвала бы себя нетерпеливой, но сейчас я просто не могла дождаться, когда же мы сядем за стол. В подвал я спустилась в четверть первого, но в кухню решила не заходить, чтобы не давать кухарке повод высмеивать меня на протяжении сорока пяти минут. Зато я могла посидеть в коридоре, где никто не обращал на меня внимания. Я считала минуты до прихода остальных слуг — когда они все соберутся, мы сможем наброситься на приготовленные миссис Дойл вкусности. Мне интересно было посмотреть, кто еще сюда спустится. Я ведь была девочкой, и какое бы пространство в моем сознании ни занимал голод, уголок для любопытства всегда найдется. Я предвкушала встречу с Аланом и Люси, но было еще два лакея, Том и Гай, которых я раньше видела только мельком, и третья горничная. Кто знает, сколько еще людей работало в этом доме, а я о них даже не подозревала?

Миссис Арден открыла дверь в столовую. Это оказалась большая комната рядом с кухней, и в лучшие для Холлихока времена за этим столом, несомненно, сидело не менее двадцати человек прислуги. Я сразу подошла к деревянной скамье, но тут же сообразила, что не могу просто сесть туда, куда мне вздумается. В приюте Св. Маргариты был определенный порядок, согласно которому мы занимали места за столом, и он примерно соответствовал иерархии девочек. Наверное, тут все обстояло точно так же. Скрепя сердце я дожидалась, пока все соберутся в столовой после того, как миссис Арден позвонила в колокольчик, созывая к столу. Там витали такие ароматы, что вкус восхитительного супа наверняка заставит позабыть о вредном характере кухарки.

Одна за другой в столовую явились три горничные, присели перед миссис Арден в книксене и молча заняли свое место на лавке. Затем зашли Люси и помощница кухарки — им идти было недалеко. Они показали миссис Арден, что руки у них чистые, и только после этого она позволила им сесть за стол. Вначале я думала, что вторая лавка предназначается для слуг-мужчин, а миссис Арден и мистер Трент сядут во главе стола, но тогда на «женской» было бы тесновато, поскольку на ужин пришла еще какая-то чопорная невысокая женщина, темноволосая, с аккуратной прической и тонкими пальцами. Я еще никогда не видела, чтобы у служанки были такие нежные руки. Ну конечно же, Вайолет нужна была камеристка, не могла же она сама укладывать косы вокруг головы. Камеристка могла гордиться своей работой: прическа Вайолет всегда выглядела великолепно. Женщина держалась тихо и скромно, как и горничные. В этом доме, похоже, подбирали прислугу, которая работает на верхних этажах, по тому, насколько тихо и незаметно они себя вели. И этот принцип настолько впечатался в их сознание, что даже за едой они не могли вести себя иначе.

Мужчин в доме было явно меньше. Прибежал голодный Алан. Он сделал вид, что не видит меня, и я подыграла ему, ведь не хотела, чтобы поползли какие-то слухи. К тому же из-за нашей зарождающейся дружбы у него могли быть неприятности. Оба лакея оказались куда веселее горничных и были похожи, как братья. Я вообще едва ли могла бы их различить, если бы один не зачесывал волосы на пробор слева, а второй — справа. Но если они из одной деревушки, где все в той или иной мере родственники, то тут нет ничего удивительного. Горничные, сидевшие рядом, как птички на жердочке, тоже выглядели похоже, и я уже не могла сказать, кто из них Клара, а кто Салли.

Последним в столовую вошел мужчина, которого я раньше не видела. Его простая одежда — синяя хлопковая рубашка и крепкие черные штаны — выцвела на солнце, загорелая лысина поблескивала. Вначале я подумала, что это кучер, которого я видела лишь мельком в городе и не помнила, как он выглядит, но потом поняла, что это невозможно. Если Руфус поехал в Лондон, кучер, конечно же, отправился с ним. Вскоре я заметила грязь на руках мужчины, не свежую грязь, а черную пыль, так глубоко въевшуюся в кожу, что тут никакое мыло не поможет, — и поняла, что это садовник. У меня сердце кровью обливалось, когда я думала, что случится с дикой, не укрощенной красотой сада. Если мне повезет, этот мужчина окажется пьяницей, который полдня валяется за домом, подремывая на солнце. Или, может, он человек образованный и днем прячется с умной книгой в лабиринте. Что угодно, лишь бы он не перекапывал клумбы и не прореживал кусты, столь милые моему сердцу!

— А ты чего ждешь? — повернулась ко мне миссис Арден. — Садись!

— Какое место я могу занять?

Я втайне надеялась, что она усадит меня рядом с Аланом, но экономка направила меня к посудомойке, чем я тоже была довольна. Я села. Люси подмигнула мне, украдкой улыбнувшись, — и мне подумалось, какая у нее милая улыбка. Оттого, что Люси была рада меня видеть, на душе стало так тепло, будто во мне поднялась горячая волна счастья. Это вам не фарфоровая радость куклы! Я улыбнулась в ответ, надеясь, что мы сможем перекинуться парой слов, но если тут со всей строгостью придерживаются приличий, чего я и ожидала, то за этим столом прозвучат только слова молитвы.

У меня уже слюнки потекли от голода. Мне дали тарелку. Ложку. Вилку. И наконец, большую тарелку густого супа. От предвкушения прекрасного обеда я едва могла усидеть на месте. Мне хотелось схватить ложку и наброситься на вареную свеклу и картофель, как уличный пес на косточку. Но я, как и надлежит хорошей девочке, сложила руки, закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого великолепия, и стала ждать. Я рассчитывала, что молитву произнесет мистер Трент, поскольку в иерархии слуг он все же занимал должность чуть выше миссис Арден. В приюте всегда молилась мисс Монтфорд, но там не было мужчин.

Однако молитву никто так и не произнес. Я услышала, как ложки погружаются в суп и потом отправляются в голодные рты, услышала чавканье и причмокивание, жевание и глотание. Тем не менее я помедлила, прежде чем последовать примеру остальных. Оглядевшись, я увидела, что и мистер Трент, и миссис Арден приступили к еде. Только после этого я осторожно потянулась за ложкой. Честно говоря, я втайне считала молитву перед едой пустой тратой времени. По крайней мере в приюте не стоило благодарить Господа за то, что он ниспослал нам такую еду, — может, без этой молитвы в следующий раз он прислал бы что-нибудь получше.

За ужином ничего интересного не случилось, и я подозревала, что в ближайшие дни, недели, а может, и годы все будет происходить точно так же. Прислуга в Холлихоке была молчаливой — я надеялась послушать последние сплетни, но никто не проронил лишнего словечка. Я узнала только, что помощницу кухарки зовут Эвелин и это она накрывает на стол, а потом убирает посуду.

Но камеристка — судя по ее виду, она предпочла бы сидеть не тут, а за столом хозяев — так и осталась неназванной, как и третья горничная. Я же не решалась спросить, как их зовут, — со мной ведь никто не вступал в разговор, и уж точно не моя задача нарушать давно установившуюся традицию. Ну хорошо, не так давно, ведь они все работают в Холлихоке только с тех пор, как Молинье вступили в наследство, и, возможно, причина как раз в том, что все слуги тут новые и еще не успели подружиться или рассориться. Да меня и не должно это интересовать. Тут, внизу, не мой мир. Но и мир Руфуса и Вайолет не был моим. Честно говоря, мой мир — мир кукол. Это не очень-то приятная мысль, но так уж получилось.

Еда оказалась необычайно вкусной — может быть, потому, что я так давно ничего толком не ела. Сейчас мне было все равно, что обо мне подумают другие и можно ли девочке в белом платьице с рюшами так объедаться, но я два раза взяла себе добавку. Не знаю, можно ли слугам вообще брать добавку, но вчера и позавчера я пропустила ужин, значит, имела полное право восполнить это упущение и никого не объедала. Может, позже этот суп уже не покажется мне таким изумительным, но тогда я была твердо уверена, что никогда в жизни не ела ничего вкуснее. В приюте Св. Маргариты падшим дочерям подобные обеды не подавали, да и порции в Холлихоке были рассчитаны на таких работников, как Алан или садовник, которым нужно было пополнять силы. Откормленная сирота наверняка лишилась бы жалости приехавших в приют господ, а без жалости кто бы захотел ее удочерить? Если я и дальше буду так объедаться и так мало работать, вскоре придется распрощаться с моей эльфийской фигурой, но сейчас меня это мало заботило. Нужно наесться так, чтобы хватило до завтрашнего утра.

После еды мне хотелось предложить Люси помочь с мытьем посуды, но я знала, что одними тарелками дело не ограничится, а когда она перемоет все котелки, то уже появится посуда с ужина хозяев, и конца этому не видно. Это работа Люси, и я надеялась, что ей за это платят, в то время как мне еще никто денег не предлагал. Стоило ли работать за белое платье и два приема пищи в день, только чтобы бесценная коллекция стала еще дороже? Это противоречило моему пониманию справедливости — с другой стороны, я надолго застряла в Холлихоке, а тут нет возможности на что-то тратить деньги. Да и мои мечты не были связаны с богатством… Может, через полгода или около того, когда хозяева оценят мою работу и поймут, как хорошо я справляюсь со своими обязанностями, стоит спросить Руфуса об оплате.

Итак, я вернулась к куклам. В животе у меня было какое-то неприятное ощущение, но я списала его на странное воздействие куклы, а не на тот факт, что я банально объелась.

В своем маленьком царстве я повторила те же действия, что и в прошлый раз. Хотя я до сих пор не могла определить, сколько же времени на это уходит (на каминной полке между двух кукол я нашла очень милые часы, но не знала, как их завести), у меня сложилось впечатление, что сегодня я уже действую быстрее и увереннее. Раздеть куклу, измерить ее, все записать… И что-то изменилось. Кукла была другая.

Это сложно описать, но она показалась мне… живее, что ли. Нет, фарфоровое лицо у нее было таким же неподвижным и безжизненным, как у Дитя Осени. Но когда я держала раздетую куклу в руках и мои ладони сжимали лакированное тельце, мне казалось, что под этими слоями краски кроется что-то живое. Звучит жутковато, понимаю, но ощущения ничуть меня не испугали — нет, то было какое-то теплое, доверительное чувство. Так бывает, когда в парке находишь гнездо дрозда, берешь в руки яйцо — а из него готов вылупиться птенец. Мне показалось, что внутри что-то вибрирует, как будто в теле куклы что-то шевельнулось. Я улыбнулась при мысли, что нашла ответственного за тот странный смех, но когда я поняла, из-за чего, собственно, улыбаюсь, мне все же стало страшновато.

Я осторожно подняла куклу и приложила к уху, надеясь, что она прямо сейчас не захихикает. Но как иначе я могла бы понять, что происходит у нее внутри? Объяснение могло быть проще — может, ее тело сделано не из папье-маше, а из дерева и в нем завелись черви. Но по ощущениям кукла не казалась изъеденной червями. Нет, она точно напоминала яйцо, и, поднеся куклу к уху, я вдруг ощутила странное желание прижать ее к груди, как живого ребенка.

Задрожав, я подавила в себе этот порыв. Именно потому, что обычно я не нянчилась с куклами, я не хотела позволять этой куколке мною помыкать. Да, впечатления от прикосновения к ней довольно странные. Да, может быть, именно она тут и хихикала. Но я не подпущу ее к своему сердцу, не подарю ей частичку своей жизни, своего тепла, ни за что! Одевая куклу, я пожалела, что у меня нет перчаток, — какая странная мысль, как будто мне нужно защищаться от этой куклы! Хорошо, что я одна в комнате и никто не посмеется надо мной за то, что я испугалась.

Комната кукол

Кукла в матросском платьице смотрела на меня совершенно невинно, как будто ничего не случилось. Я не хотела усаживать ее на прежнее место — лучше спрятать куда-нибудь, чтобы она не попадалась мне на глаза.

— Серьезно, — покачав головой, сказала я, — я не думаю, что ты хочешь причинить мне вред, но я предпочитаю сама принимать решения. Я сама выбираю кукол, с которыми буду работать, и сама решу, кого подпускать к своей груди, а кого нет.

От этих слов я покраснела. Мою грудь еще не трогал ни один мальчик — и это к лучшему, иначе его ждало бы разочарование. Может быть, через год-два грудь у меня подрастет и я стану хоть немного более женственной…

Ох, неужели я только что подумала об Алане? О том, как он мог бы прикоснуться ко мне? Я отогнала эту непристойную мысль. Вот что бывает, когда пропускаешь молитву — и не только перед едой, но и утром, и перед сном… Сейчас некому было напоминать мне о необходимости молиться, и я совсем забыла наставления мисс Монтфорд, подкрепляемые ударом розги: говори, только когда тебя спрашивают, благодари Господа за его милосердие и никогда не пропускай молитву. Но здесь, в Холлихоке, свою милость мне выказывал не Господь, а Руфус, а ему я уж точно молиться не хотела.

— Ну что, осталось только дать тебе имя, верно? — спросила я у куклы, отчаянно надеясь, что она мне не ответит.

Но я хотела от нее отделаться: ощущение, что я держу в руке живое яйцо и из него вот-вот что-то вылупится, не исчезало, и я не намерена была мириться с ним дольше необходимого. Итак, нужно поскорее назвать эту куклу. Подойдет любое имя, главное — разобраться с этим как можно быстрее.

— Знаешь что? Я назову тебя Дженет. Это имя сейчас не занято, раз Люси стала Люси.

По виду куклы нельзя было определить, довольна она или нет, да мне и не было до этого дела. Я сунула ее за ряд кукол на диване и заметила там чудное создание, белокурое, с очаровательной челкой. Я сразу поняла, что назову ее Эльвирой, в честь Эльвиры Мадиган. Но это будет потом. Я была рада, что завершила работу на сегодня и могу уйти из Комнаты кукол. Я подошла к двери, уже собиралась ее отпереть, чтобы выйти наружу… и опять услышала этот звук. Где-то в комнате за моей спиной смеялся ребенок.

Один раз я еще спустила бы им это с рук. Ночью, когда мне это могло почудиться, могли бы попробовать. Но сейчас, после тех странностей, которые я заметила в этой кукле… Это уже другое дело. Страх забрался мне под кожу, пополз вверх по косточкам. Руки так затряслись, что мне едва удалось открыть дверь. Ладони вспотели, и как только я выдернула ключ из замка, он упал на пол, и лишь с третьей попытки мне удалось его поднять. Я выбежала из комнаты, захлопнула за собой дверь и поспешно ее заперла. Дверь дрожала, и я не знала, это из-за моего взвинченного состояния или же то, что хотело выбраться из куклы, теперь рвется из комнаты.

Я стояла в коридоре, так крепко сжимая ключ в руке, что он врезался мне в ладонь. Меня била крупная дрожь. Если бы сейчас меня кто-то увидел, то сложил бы два и два и понял, что в этой комнате я и занимаюсь своей таинственной работой. Но в тот момент мне было все равно. Я была бы даже рада встретить настоящего, живого человека, с которым можно поговорить. Увиденное и услышанное готово было прорваться словами.

Я постепенно приходила в себя, уже собираясь направиться в холл, когда услышала какой-то звук, но не из комнаты, а из коридора, откуда-то из-за двери в холл. Я вздрогнула и едва успела спрятать ключ в рукаве платья — на чулок времени уже не хватало. Дверь открылась, и, когда навстречу мне вышла горничная, я уже выглядела совершенно спокойно. Правда, мне пришлось плотно сжать губы, чтобы тут же не разболтать ей все. Как бы то ни было, девушка все равно бы мне не поверила. Я прошла мимо нее и бровью не повела. Но, оказавшись в холле и все еще чувствуя слишком частое биение сердца, я поняла, что дальше этого терпеть нельзя. Нужно с кем-то поговорить. Первым мне в голову пришел Алан. Он меня выслушает, может быть, даже поверит мне, утешит меня…

Но затем рассудок взял верх, и я отправилась на поиски Вайолет. Поиски — это, конечно, громко сказано, я рассчитывала найти ее в Утренней комнате, где мы обычно завтракали. Это была ее комната. Не представляю себе, чем там можно заниматься целый день, разве что сидеть на диване и выглядеть просто очаровательно. Или устроиться в кресле и смотреть в окно. Может, именно поэтому я не хотела становиться леди. А если я не найду Вайолет там, посмотрю в библиотеке. А если ее и там не будет? Да, это проблема. Я еще не успела осмотреть все имение.

По дороге в Утреннюю комнату я задумалась, что делала горничная в коридоре с Комнатой кукол. Там была еще одна дверь, и, судя по расположению, она должна была вести в библиотеку, вот только вчера среди всех этих книжных полок я вторую дверь в библиотеке не заметила. Но разве горничная не пошла в сторону Комнаты кукол? Во всяком случае, на этот раз я в точности знала, что заперла дверь. Определенно. Это движение далось мне нелегко. Но дальше по коридору дверей не было. При случае стоит поискать, нет ли там потайного прохода. Я же видела пристройки слева и справа от дома, а как туда попасть — непонятно…

Но этим нужно будет заняться позже. Сейчас стоит разобраться с кое-чем другим. Я остановилась перед гостиной, собралась с духом — сердце все еще билось слишком гулко, слишком часто — и постучала в дверь. Я немного подождала. Вайолет не станет подниматься с дивана и открывать мне дверь, но я не слышала, чтобы она когда-нибудь говорила «Войдите!». Горничные обычно стучались, ждали пару секунд и заходили в комнату — возможно, предполагалось, что я должна поступать так же. Досчитав до трех, я нажала на ручку двери и вошла. Комнату заливал мягкий свет свечей, а на диванчике сидела Вайолет в уже привычном бледно-розовом платье. Она приветливо улыбнулась мне, и я вздохнула с облегчением.

— Флоранс, — она словно в точности знала, зачем я сюда пришла, — что ты хотела рассказать мне?

Я сглотнула, не зная, действительно ли стоит ей все это рассказывать. Но судя по тому, как Вайолет постоянно задавала мне вопросы о чем-то странном, она уже давно подозревала о происходящем с куклами. Может, она знает об этом больше и сможет меня просветить.

— Я по поводу кукол, — с трудом промямлила я. — Вы сказали, если что-то случится, то… нужно прийти к вам…

— И что же случилось?

Обычно Вайолет будто ворковала, ее голос сочился сладостью, но казался полностью лишенным эмоций. Теперь же я услышала в ее речи волнение. Хотя сладость никуда не делась.

— Не знаю, как описать… но одна из кукол какая-то странная на ощупь… И потом… — Говорить об этом показалось мне совсем уж глупым, но я продолжила: — Потом мне показалось, будто кто-то смеется. Но в комнате, кроме меня, никого не было.

На мгновение мне пришла в голову мысль, что девушка, которую я видела в коридоре, вышла не из холла, а из какого-то тайного хода, протянувшегося за стеной Комнаты кукол, и это она стояла там и смеялась. Но зачем ей так делать? Бессмыслица какая-то. И ночью там точно никого не было, кроме меня. Никаких горничных. И все же кто-то смеялся. Вайолет кивнула. Вид у нее был довольный.

— Ты удивишься, что я это говорю, но это добрый знак. Это значит, что некоторые слухи о нашей тетушке правдивы и мы не зря запирали эту комнату и не пускали туда никого, кроме тебя.

— Но что это значит?

В ответ она лишь улыбнулась.

— Если бы я только знала! Почему бы тебе не показать мне эту странную куклу? Может, тебе есть еще что рассказать? Ощущение от прикосновения к ней было неприятным? Тебе показалось, что она злая?

— Да, я с удовольствием ее вам покажу. — Я была рада, что наконец могу кому-то продемонстрировать плоды своего труда. — И нет, «злая» — неподходящее слово. — Обычно я с легкостью могла подобрать правильное описание для чего угодно и этим отличалась от других девочек в приюте, но сейчас мне не хватало фантазии. — Ей будто очень хочется со мной подружиться. Словно я ей нравлюсь куда больше, чем она мне. И в то же время она вроде готова вылупиться.

Да уж, не похоже, чтобы я говорила о куклах! Но Вайолет поверила и не стала меня высмеивать, хотя собственные слова показались мне настолько глупыми, что я чуть не расплакалась. Мысль о том, что придется снова прикасаться к этой кукле, повергла меня в отчаяние.

— Не бойся, Флоранс. С тобой ничего не случится. Но сначала тебе нужно успокоиться. Садись рядом со мной.

Она протянула руку за диван. Я уже знала, что где-то там находится шнур звонка. Меня не пришлось долго упрашивать — меня знобило, должно быть, от ужаса, и поэтому мне очень хотелось устроиться перед камином.

— Расскажи мне о кукле, — предложила миледи.

Я открыла рот, но не успела произнести ни слова — в комнату вошла горничная, Клара. Которую из девушек я встретила в коридоре, я уже не помнила.

— Клара, принеси нам коньяк, — распорядилась Вайолет.

— Да, миледи.

Девушка вышла и быстрее, чем я успела переспросить или запротестовать, вернулась с подносом, на котором высились две пузатые рюмки и красивый хрустальный графин с красновато-коричневой жидкостью.

— Только один маленький глоточек, — сказала Вайолет. — Спасибо.

Сейчас, когда Руфуса не было рядом, она вела себя иначе, говорила со слугами куда приветливее и вежливее. Наверное, поэтому экономка так уважительно о ней отзывалась — едва ли миссис Арден стала бы так ее расхваливать, если бы Вайолет держалась холодно и надменно. Но когда Вайолет протянула мне рюмку, я не знала, брать ли в руки коньяк, не говоря уже о том, чтобы пить.

— Насколько я понимаю, ты не употребляешь спиртного, — улыбнулась Вайолет. — По крайней мере я на это надеюсь. Но глоточек тебе не помешает. Это позволит избавиться от испуга. Не надо бояться.

Она чуть покачивала рюмку в руке, чем-то напоминая заклинательницу змей.

Кивнув, я сделала глоток. Коньяк обжег рот, и я обрадовалась, что мне налили совсем немного. Вкус мне не понравился, да и сама мысль о спиртном пугала. В приюте я наслушалась историй о том, как бедные девушки превращались в беззащитные жертвы под воздействием выпивки, и хотела избежать такой судьбы, в особенности в присутствии человека, которому я совершенно не доверяла. Конечно, она не могла воспользоваться мною, как это сделал бы мужчина, — впрочем, я не представляла себе, что и Руфус опустился бы до такого, и все же… Все же стоит оставаться настороже. Я вздохнула с облегчением, когда Вайолет не стала подливать мне еще и действительно ограничилась одним глотком.

— Тебе сразу же станет легче, поверь.

Я ощутила жжение в горле, рот и желудок наполнило непривычное тепло. Я сидела и ждала, когда же мне станет легче.

— Я бы еще… — начала я и осеклась, вспомнив, что Клара все еще в комнате.

Девушка тихо стояла у двери, ожидая, когда можно будет забрать поднос. Наверное, у этих горничных особый талант — становиться почти невидимыми.

— Хорошо, — кивнула Вайолет. — Клара, ты можешь идти.

Ей не нужно было играть в прятки со слугами и красться в Комнату кукол. Пока Вайолет сопровождает меня, никто из служанок не осмелится за нами следить. Она величественно прошествовала по холлу, я последовала за ней. Я подумала, не рассказать ли Вайолет о странной встрече в коридоре, но потом решила этого не делать. Судя по всему, эта встреча связана не с куклами, а с другими тайнами Холлихока, и Вайолет не нужно знать, что я наткнулась на одну из них.

Она впервые вошла в Комнату кукол после того, как я навела тут порядок, и с любопытством и удивлением огляделась.

— Как я посмотрю, ты славно потрудилась, малышка. Очень хорошо. Теперь коллекция действительно впечатляет. Белые простыни придавали этой комнате «очарование» морга, ты не находишь? — Она прошла по комнате, осматриваясь. Ее изящные ножки не оставляли следов на ковре. — А теперь покажи мне куклу, о которой ты говорила.

Собравшись с духом, я взяла куклу и протянула ее Вайолет.

— Вот она.

Я надеялась, что Вайолет заберет ее, но женщина просто окинула куклу взглядом, а в руки брать не стала. Нагнувшись, Вайолет осмотрела ее со всех сторон. Может быть, она знала, что к этим штукам лучше не прикасаться.

— Замечательно. Как ее зовут? Ты уже придумала имя?

Я кивнула.

— Дженет… — начала я.

Договорить я не успела. Вайолет влепила мне пощечину. Больно не было — Вайолет била не с такой силой, как, бывало, мисс Монтфорд. У меня в голове промелькнула мысль о том, какие же у нее все-таки холодные руки. И я обомлела от изумления.

— Не смей произносить это имя в нашем доме! — прошипела Вайолет. — Я не желаю его слышать!

Я замерла как вкопанная, сжимая в руках куклу и не зная, что тут сказать. Попросить прощения? Нет. Дженет — обычное имя, в нем нет ничего странного.

— Я не знала… — осторожно начала я.

Но к Вайолет уже вернулась былая слащавость.

— Конечно, откуда тебе было знать. Просто запомни на будущее.

Почему у нее так внезапно меняется настроение? То да, то нет… Ох, не по мне это! Я намного лучше понимаю таких людей, как кухарка, вечно чем-то недовольных.

А теперь я стояла в комнате с Вайолет — и не могла просто забыть, что она только что меня ударила, причем ни с того ни с сего, просто потому, что не хотела слышать какое-то имя. Дело во мне? В характере Вайолет? Или в этой кукле? Я отступила на шаг, все еще держа куклу в руках.

— В общем, вот она, — устало произнесла я.

Вайолет кивнула:

— Посади ее на место, хорошо?

Отлично, именно этого мне и хотелось.

— И не волнуйся насчет имени. Давать куклам имена — не лучшая идея. Не надо так больше делать.

С одной стороны, это облегчало мне жизнь. С другой стороны, означало, что Вайолет мною недовольна, а это не очень хорошо.

— Хотите взглянуть на мои записи?

— Покажешь моему брату, когда он вернется, — рассеянно ответила Вайолет, не сводя взгляда с куклы. Так наша кошка в приюте Св. Маргариты обычно смотрела на мышей. И, как у Вайолет, у нашей кошки часто менялось настроение…

Интересно, в Холлихоке есть кошки? Наверняка. Я их просто еще не видела. И никаких следов мышей.

— Я могу идти? — спросила я. Вайолет меня нервировала, как и кукла.

— Конечно, дорогая, — проворковала Вайолет, вновь играя роль милой леди. — И не забудь забрать свой ключ. Я сама запру дверь.

Я ей не доверяла. Да, это Руфус обычно устраивал мне всякие проверки, но все же… Как бы то ни было, я могу сослаться на ее слова, что она позволила мне уйти, не закрыв дверь. И куклы — мои свидетели.

— Спасибо, — ответила я.

— И не забывай, — почти пропела Вайолет, когда я уже стояла в дверном проеме, — если заметишь еще что-то странное в какой-нибудь из кукол, сразу говори мне.

Да, безусловно. Это уж точно. Но вначале мне хотелось поговорить с кем-то — не о странной кукле, а о том, что Вайолет меня ударила. Почему-то мне казалось, что нужно предупредить Алана, чтобы он держался от Вайолет подальше. И он все еще называл Люси ее старым именем. Если это дойдет до ушей Вайолет… Я сразу отправилась на поиски. Но как раз в этот момент у Алана не было для меня времени.

Он выглядел уставшим. Совсем забегался и вспотел. Я вспомнила, как рано ему приходится вставать и какая тяжелая у него работа. Да, он начинал свой день с чистки ночных горшков, но этим дело не ограничивалось. И поэтому он просто не мог позволить себе стоять и болтать с кем-то в коридоре.

— Я бы и рад с тобой поговорить, но сейчас нам привезут лед, а тут нельзя медлить, прости.

Он подмигнул. Не знаю, как я должна была это воспринять. Но я прекрасно понимала, что такое выгружать лед из повозки. Глыбы льда были тяжелыми, так и норовили выскользнуть из рук, а если не поторопиться, то еще и начинали таять.

И я, пожелав Алану удачи, ушла. Жаль, что я так и не смогла спросить, что за история связана с именем Дженет.

Бедняжка Люси, которую эта история касалась непосредственно, тоже ждала приезда повозки со льдом, и я догадалась, что если не уйду из подвала как можно скорее, то и меня попросят помочь с разгрузкой, а этого мне совсем не хотелось. Не потому, что я лентяйка, — просто я уже поняла, насколько утомительна работа с куклами. Утомительна не физически, а морально. И духовно.

Я вернулась в свою комнату. Уже пора было начинать вести дневник. И не забыть при этом использовать тайный шифр.


Глава 7


Этой ночью мне приснился необычайно яркий сон. Я такого не ожидала. Я любила помечтать днем, погрузиться в мир своего воображения. Но тогда я бодрствовала и знала, чего хочу. В пространстве моей фантазии вспыхивали удивительные миры, где я переживала восхитительнейшие приключения, которые в реальной жизни едва ли были доступны девочке из приюта. Но переживать приключения во сне, ночью, просто так, без всякого контроля с моей стороны… Никогда. Или я их просто не помнила.

Может быть, все дело в том, как я росла в приюте Св. Маргариты: когда тебе нужно спать в одной комнате с другими девочками, у тебя просто нет другого выбора. Ты ложишься, закрываешь глаза — и на следующее утро возвращаешься в мир яви. А если спишь беспокойно и просыпаешься ночью в окружении двадцати сопящих и храпящих девочек — то тебе несдобровать. Уснуть в такой обстановке просто невозможно. Я никогда не жаловалась на сон, а поскольку в Холлихоке у меня была своя комната и очень удобная кровать, куда мягче, чем в приюте, то тут забыться сладким сном было намного легче. Тем не менее этой ночью мне приснился самый удивительный сон из всех, что я когда-либо видела.

Я стояла на канате, вокруг было темно. Внизу я не видела зрителей, никто не аплодировал, не задерживал дыхание от страха за мою жизнь. Там царила тишина. Насколько высоко натянут канат, я не знала. Подо мной ничего не было, я только смутно чувствовала, что нахожусь на большой высоте. А канат был не канатом вовсе, а тонкой шелковой нитью, но я почему-то знала, что он выдержит мой вес и не порвется. Нить тянулась куда-то вдаль, и я не видела ее конца. Через каждую пару метров на ней висели какие-то странные коконы размером с человеческую голову, будто свитые из той же нити.

В руке я держала не красный зонтик, с которым обычно представляла себя на арене, а корзинку, и когда я дошла до одного из этих коконов, то поняла, что нужно делать. Я опустилась на колени на нити, сорвала кокон и положила в корзинку. Это повторялось вновь и вновь, и с каждым сорванным коконом я чувствовала, как все больше становится вокруг меня каких-то сотканных из тьмы созданий, мотыльков с черными крыльями. Я их не видела, только чувствовала. В какой-то момент я выронила корзину, она полетела в густую темноту бездны, и я, оступившись, упала за ней, но в этот момент поняла, что и у меня на спине огромные крылья. Я не знала, черные они, как все вокруг, или белые, как мое платье, но крылья подхватили меня и увлекли вверх, в ночь…

И я проснулась. Но сон еще не развеялся, он был таким ярким и отчетливым, будто прорвался в явь и не отпустит меня просто так. Мне даже показалось, что я чувствую крылья за спиной, и я уже хотела повернуться и проверить, какого же они все-таки цвета, но тут поняла, что это не может быть правдой. Жаль. Я бы на самом деле не отказалась от пары крыльев…

Вот только заснуть больше не получалось. Встав, я подошла к окну, раздосадованная внезапным пробуждением. Да, я с удовольствием прогулялась по ночному Холлихоку один раз, потому что мне больше нечем было заняться. Но повторять этот опыт? Нет уж, увольте. Впустив в комнату свежий воздух, я улеглась в постель, глядя, как покачиваются на ветру занавески. Снаружи шел дождь, и я с наслаждением вдохнула его аромат. Дождь меня немного успокаивал. Я уже опасалась, что в Холлихоке всегда царит хорошая погода. Мир без дождя — это как-то пугающе. Под перестук капель я точно усну…

Но я ворочалась на кровати. Как бы я ни укладывалась, мне все время казалось, что я помну свои крылья, и чем чаще я повторяла, что никаких крыльев у меня нет, тем дальше убегал от меня сон. Не знаю, как мне в итоге удалось успокоиться. Может быть, я смирилась с тем, что у меня все-таки выросли крылья, хотя бы на эту ночь. Хотелось вылететь из окна, опробовать их, но я противилась этому желанию. Место сновидений — во сне, а не в яви. Проснулась я в холодном поту, что неудивительно. Я бы с удовольствием приняла ванну, повалялась в горячей воде — вот было бы замечательно. Я бы даже не отказалась от ванны, в которой до меня купалось семь человек и вода уже остыла. Интересно, есть ли в Холлихоке ванна? Если так, то я знаю, что сделаю, когда в следующий раз не смогу уснуть. Разрешение «можешь делать, что хочешь» я могла бы истолковать достаточно широко…

Когда я утром пришла на завтрак, Руфус уже вернулся, словно бы и не уезжал никуда. Может быть, это из-за его приезда я проснулась ночью — скажем, лошадь заржала или дверь заскрипела. Когда я вошла в Утреннюю комнату, он так пристально посмотрел на меня, что я потупилась, и на мгновение у меня в голове промелькнула мысль, что он обратил внимание на мои крылья.

— Вот и она. — Естественно, он обращался не ко мне, а к Вайолет. — Как она все восприняла?

— Она очень понятливая, — ответила Вайолет, и я сочла ее слова за комплимент. — И отлично справляется.

— Она смогла дать кукле имя?

Вайолет покачала головой:

— Мы слишком многого от нее требуем. Она берет имена из своей детской фантазии, не понимая их истинного значения.

— Извините, — громко сказала я. — Если хотите, я подожду за дверью.

— Нет, Флоранс, дорогая, присаживайся, — приветливо улыбнулась Вайолет. — Я лишь рассказывала брату о твоих успехах и наблюдениях. Его интересуют и твои записи.

Судя по взгляду Руфуса, записи его нисколько не интересовали.

— Вскоре твой распорядок дня немного изменится. — Руфус говорил, отвернувшись от меня и от Вайолет, но я поняла, что его слова обращены ко мне. — В имение приедет наша племянница. Она совсем еще юная девушка, твоего возраста. — Да, точно, он говорил со мной. — И мы будем рады, если ты составишь ей компанию.

Я машинально кивнула. Мне срочно нужна была подруга, которая помогла бы понять все окружающие меня странности. После смерти Элис подруг у меня не было — и я не хотела их заводить, но сейчас такое желание опять появилось. Впрочем, я уже выбрала, с кем хочу дружить. Люси. Люси, а не какая-то избалованная девчонка, миниатюрная копия Вайолет, которая сразу решит, что я нищая сиротка, поэтому мной можно помыкать.

— Это замечательно. Вы скажете, когда она приедет, или мне все время нужно быть готовой встретить ее?

Руфус едва заметно покачал головой.

— Мы поставим тебя в известность. Она сирота, и, как понимаешь, мы хотим избавить ее от выпавшей на твою долю участи. Именно поэтому мы решили взять ее в имение.

Я попыталась осознать, что за всем этим кроется. Руфус и Вайолет — брат и сестра. Раз девочка — племянница их обоих, значит, у них есть еще брат или сестра. И раз они заговорили об этой девочке только сейчас, значит, именно из-за нее Руфус ездил в Лондон, поскольку узнал, что семью Молинье после смерти мисс Лаванды постигла новая трагедия. Может быть, нужно выразить им свои соболезнования? Или это будет неуместно?

— Я буду рада компании, — наконец сказала я. — Куклы не очень-то разговорчивы.

Никто даже не улыбнулся, услышав эту шутку.

— В надлежащее время мы поставим тебя в известность, — повторил Руфус. — Тогда мы и сообщим тебе подробности. В любом случае, ты должна осторожно вести себя с нашей племянницей. Она хрупкая девочка, долго болела и теперь вынуждена заново привыкать к жизни. А ты вечно шумишь, несдержанна и невоспитанна.

Серьезно?

— В какой-то мере эти твои особенности пойдут ей на пользу. Но в остальном — избавь от них и ее, и нас.

Руфус в своем репертуаре. Детей нужно видеть, но не слышать. Я не стала задавать вопросы, вертевшиеся на языке. Зато вскоре у меня будет возможность расспросить эту девочку о ее семье — и я уверена, что племянница Молинье окажется такой же любопытной, как я сама, и многое знает. Значит, мои сегодняшние мучения за завтраком не пройдут даром.

После этого и Руфус, и Вайолет полностью меня игнорировали. О куклах разговор больше не заходил. Но когда я позже вошла в тайную комнату, то сразу увидела, что за время моего отсутствия что-то изменилось. Кукла, которую я назвала Дженет, исчезла.

После этого я решила не сообщать Вайолет, если замечу что-то странное. Почему-то я чувствовала себя в ответе за этих кукол и теперь не знала, что случилось с Дженет. Вайолет, должно быть, забрала ее, и мне не понравилось, что она поступила так за моей спиной, — хотя еще вчера я была бы рада отделаться от этой куклы. Безусловно, куклы принадлежали ей, она в своем праве. Вайолет может делать с ними все, что угодно, не спрашивая у меня разрешения. Но что-то тут было не так, и с тех пор, как я поговорила с Вайолет, она знала, что я это знаю. Каким-то образом это делало меня уязвимее.

То, что я слышала в Комнате кукол детский смех, было не единственной странностью этих кукол. И не последним, что меня испугало. Напротив, потом случилось такое, после чего я могла бы лишь улыбнуться своему прежнему испугу: подумаешь, услышала смех, ну и что? Но в том, что произошло, во многом была моя вина. Нельзя было воровать ту куклу.

Все началось через пару дней после исчезновения Дженет. Мне бросилась в глаза кукла, чье белое платьице очень напоминало мое. Мне нравилось выбирать кукол по каким-то внешним признакам — тогда у меня не было ощущения, что это кукла сделала этот выбор, а не я. Я взяла ее на руки и заметила, что и ее волосы похожи на мои. В Холлихоке никто не указывал мне, какую прическу носить, и эпоха косичек и чепчиков осталась в прошлом. Так как у меня не было камеристки, которая укладывала бы мои волосы, — и вообще, я чувствовала себя еще маленькой для таких причесок — я носила волосы распущенными. Они немного вились, даже после того, как я перестала их заплетать, и теперь я наконец-то узнала, каково это — морщить лоб и шевелить ушами. Только от челки пока пришлось отказаться. Прямой пробор придавал мне вид красотки с картин прерафаэлитов, и мне это нравилось. И именно такая прическа была у этой куклы.

Удивившись, я присмотрелась к лицу этой куклы. В целом, с моей точки зрения, все эти куклы были очень похожи друг на друга: те же пухлые щечки (сразу становилось ясно, что они не сироты, а хорошо откормленные детки), румянец, широкие брови, рты обычно приоткрыты и в них видны зубы. Отличались куклы только одеждой, цветом глаз и волос.

Но эта кукла, как мне показалось, чем-то напоминала меня. Безусловно, невзирая на высокое кулинарное мастерство миссис Дойл, щеки у меня не были такими пухлыми, но, с другой стороны, эта кукла казалась чуть стройнее остальных. Ее глаза, рот — все было как у меня. Или мне это только мнилось. Я же никак не могла это проверить, для этого нужно было зеркало, а в Комнате кукол зеркало убрали. Собственно, еще было заметно, где оно висело, — на стене над камином белело пятно на обоях. Может быть, там когда-то красовалась картина, но мысль о том, что кто-то намеренно унес из этой комнаты зеркало, представлялась достаточно жуткой, чтобы укладываться в общий порядок вещей.

А вот в комнате у меня зеркало было. Старое, тусклое, зато настоящее зеркало, и по утрам, умывшись, я могла смотреться в него сколько вздумается, точно вдруг увлеклась самолюбованием, чего явно не могло случиться со мной в приюте Св. Маргариты. Зеркало было прикручено к стене над миской для умывания, и так просто его оттуда не унесешь. Значит, нужно было как-то принести эту куклу к зеркалу.

Разумеется, я знала, что кукол нельзя отсюда выносить. Я не могла просто взять куклу под мышку и пройти с ней по дому. Таким образом, у меня оставалось два варианта: отказаться от этой идеи и больше не думать об этом или же тайком пронести куклу на третий этаж. Я выбрала второе. Я слышала, как когда-то проворачивали подобное контрабандисты, и сейчас настало время последовать их примеру. Никто не заподозрит, что я что-то прячу под юбкой, и, закрепив куклу резинкой чулка, я спокойно могла пронести ее в комнату.

Во всяком случае, в этом состоял мой план. Закрепить ее оказалось легко, но после первых же шагов я поняла, почему Ирэн Адлер[6] и Флора Макдональд могли прятать под юбкой пистолет или наследника престола, но едва ли справились бы с куклой. Эта дурацкая кукла просто не держалась на месте. Она точно вцепилась в мою ногу, но все равно соскальзывала. А если запихнуть ее поглубже в чулок, то при каждой попытке сделать шаг кукла билась о мою ногу, не говоря уже о том, что так она выглядывала из-под подола.

Единственным способом пронести куклу в мою комнату оказался не самый приличный. Я разделась и сунула куклу себе в панталоны — ее голова торчала наружу, точь-в-точь как малыш кенгуру в сумке матери на картинках в альманахе. Твердая кукла холодила кожу, идти было неудобно и, в целом, до крайности непристойно. Я нервно покосилась на дверь и прислушалась, не идет ли кто-нибудь по коридору. Если бы кто-то вошел в Комнату кукол, когда я стояла там в панталонах и с задранной юбкой, я бы умерла со стыда. Если бы это была Вайолет, все оказалось бы достаточно плохо, но в случае с Руфусом это и вовсе обернулось бы катастрофой. Однако мне удалось поправить платье — и когда я изо всех сил втянула живот, то уже не выглядела так, будто жду ребенка. Кукла давила мне на низ живота, билась ногами о мои бедра, и я молилась, чтобы она в какой-то момент не ожила и не рассказала об этом случае — ни она, ни другие куклы, с интересом наблюдавшие за устроенным мною спектаклем.

Почему для меня было так важно увидеть себя рядом с куклой в зеркале? Действительно ли я хотела принести одну из этих ужасных кукол в комнату, где я сплю? Мне и без того снились странные сны… Но теперь уже поздно было об этом думать. Контрабандная кукла готова. Пора вынести ее из комнаты. Прижимая куклу рукой к животу, я заперла дверь и, согнувшись, на цыпочках направилась к лестнице. Да, вид у меня был странный, но если меня кто-то увидит, то подумает, что у меня просто болит живот. А учитывая, как я объедалась в последние дни, никого это не удивит.

Как это часто бывает, все меры предосторожности оказались излишними. В холле, на лестнице и на третьем этаже никого не было — с тем же успехом я могла нести куклу в руках. Дойдя до своей комнаты, я уже стеснялась сделанного, это выглядело глупой детской затеей. И снова я надеялась, что сюда никто не войдет, — впрочем, со времени моего приезда сюда такого еще не происходило, и я тут каждый день переодевалась, хоть с куклой, хоть без. Я поспешно достала куклу из панталон. Лицо у нее было таким же невинным, как и раньше, хотя она и соприкасалась с теми частями моего тела, которых у нее не было. И я откуда-то знала, что она меня не выдаст.

Я положила куклу на кровать, поправила платье, взяла щетку — в итоге она все-таки нашлась в комоде — и попыталась уложить волосы, как у куклы. Такой пробор сделать несложно… На самом деле мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь сфотографировал меня с этой куклой, да и я давно думала о том, что неплохо бы иметь снимок на память, — но прежде чем я познакомлюсь с фотографом, я, видимо, начну работать в цирке. На такую диковинку, как фотография, у меня не было денег, да и особой красотой я не отличалась. В отличие от куклы. Она была такой миленькой, что я уже засомневалась в том, что мы похожи. Я взяла куклу, подошла к зеркалу…

В нем отражалась только я.

Комната кукол

Первым делом я в ужасе отшвырнула куклу. Теперь она лежала ничком на самом краю кровати. Затем я попыталась успокоиться. Я говорила себе, что мне просто показалось. Все дело в том, что зеркало старое и облупилось. Наверняка на том месте, где должна была отражаться кукла, облезла амальгама, там пустое пятно, поэтому я и не вижу куклу. Скрепя сердце я поддела куклу кончиками пальцев. Я должна была доказать, что проблема в зеркале, а не в том, что кукла в нем не отражается. Подойдя к зеркалу, я подняла куклу перед собой, глядя поверх ее волос, чтобы что-то разглядеть. Но в зеркале я видела только собственное испуганное лицо, а руки выглядели так, будто я готовлюсь поймать мяч. Сомнений уже не осталось: эта кукла не отражалась в зеркале. И в глубине души я знала, что ни одна кукла из моей тайной комнаты в зеркалах не отражается.

Я села на край кровати и попыталась понять, что же происходит. Я все еще не могла поверить в случившееся. Сколько бы я ни подносила куклу к зеркалу, она там не отражалась, и после третьей попытки я сдалась. Было ли мне страшно? Не знаю. Наверное. Я даже подумала о том, чтобы сбежать отсюда: прочь из Холлихока, подальше от Вайолет, Руфуса, кукол… Оставить все это в прошлом. Иначе я сойду с ума. Если еще не сошла. Смеющиеся куклы. Куклы, которые не отражаются в зеркалах. И я — среди всего этого безумия.

Но хотя на первый взгляд казалось, что сбежать отсюда будет несложно, все было не так просто. От побега ничего не изменится — я уже успела слишком многое увидеть и услышать. Куда бы я ни пошла, эти воспоминания будут преследовать меня, вторгаться в мои мысли и мои сны. Если я останусь и разберусь во всем, если я избавлюсь от страха — только тогда я спасусь. Иначе никак. Нужно действовать спокойно и рассудительно.

Угрожает ли мне опасность? Если посмотреть на ситуацию со стороны, то, хотя меня и окружали эти странные пугающие создания, никакого вреда мне они не причинили. Даже та кукла, которая показалась мне странной на ощупь, производила скорее благоприятное впечатление. А с моим страхом куклы ничего не могли поделать, тут я сама виновата. Нужно просто их не бояться. Ничего сложного, верно? Правда, если бы я сейчас убежала, не раскрыв тайну творящегося в Холлихоке, я бы себе этого никогда не простила.

Кукла лежала рядом со мной на кровати, неподвижная и невинная. Мне хотелось вышвырнуть ее в окно. Спрятать на дне шкафа. Но я подавила этот порыв. Нельзя, чтобы кто-то что-то заподозрил. Вайолет могла позволить себе убрать куклу из комнаты, мне же нельзя так поступать, иначе все раскроется. Нужно вернуть куклу на место. Точно так же, как я принесла ее сюда. И как можно скорее. Я не хотела, чтобы она оставалась в моей комнате.

Я неохотно запихнула куклу в панталоны, чувствуя ее холодное прикосновение. Мне пришлось вновь и вновь напоминать себе, что ничего плохого не случится. Теперь я знала, что эта кукла не отражается в зеркале, но что от этого изменилось? Если бы у меня было карманное зеркальце, я могла бы пронести его в комнату и проверить остальных кукол, но ничего подобного тут не нашлось. Мне даже баночка с цинковой мазью пригодилась бы — эту мазь выпускают с такой крышкой, что в ней обычно можно увидеть свое отражение. Но мази у меня не было. Можно было попросить мазь у миссис Арден, это не так подозрительно, как просить зеркальце, но в глубине души я и так знала правду, поэтому мне не требовались дополнительные подтверждения.

На этот раз я не стала рассказывать Вайолет о случившемся. Она и так все знала, это точно. И Руфус тоже. Если в этой истории я невинная жертва, то они — злодеи, и если они заподозрят, что я слишком многое знаю… Вот тогда мне определенно будет грозить опасность. Итак, больше ни слова Вайолет о куклах. И Руфусу тоже. С куклой под платьем, этой нелегкой ношей, я отправилась вниз. Если бы я все-таки решила проверить свою версию с цинковой мазью, мне могла бы помочь Люси. Она ведь все время работает с мыльным раствором, значит, мазь у нее наверняка есть. Но все по порядку. Первым делом нужно отделаться от этой куклы — и никого не встретить по дороге. Похоже, свое везение на сегодня я уже израсходовала — я как раз дошла до второго этажа, когда столкнулась с Аланом. Уж кого я не ожидала там встретить, так это его. Я попыталась незаметно прошмыгнуть мимо, но он, конечно, увидел меня и, в отличие от горничных, не стал игнорировать.

— Привет, Флоранс!

Алан говорил очень тихо. Прислуге не пристало шуметь на этаже, где жили хозяева, даже если в коридоре никого не было. Я подозревала, что Руфус сейчас в библиотеке или в своем кабинете, а Вайолет — в Утренней комнате.

— Ты почему сегодня не пришла обедать?

— Плохо себя чувствовала, — солгала я, прижимая руку к животу, будто у меня желудок свело. — Я лежала. А ты что тут делаешь?

Алан ухмыльнулся:

— Может быть, я и сплю в подвале, но это не означает, что мне нельзя оттуда выходить. Мистер Молинье вернулся из Лондона, и мне нужно почистить его обувь. Этим я занимаюсь наверху. Том и Гай считают, что им не с руки заниматься такой черной работой.

Я кивнула, чувствуя себя глупо и не зная, как выпутаться из этой истории. Что, если он спросит, куда я иду?

— Тогда удачи, — слабым голосом ответила я. — Все лучше, чем ночные горшки чистить.

— Ты действительно плохо выглядишь. Бледная такая. Ты не заболела? Если тебе плохо, обратись к миссис Арден. Она тебя быстро на ноги поставит. Лекарства у нее мерзкие, но нам, работникам Холлихока, тут так просто поболеть не дадут.

Мне показалось или я услышала упрек в его голосе? Может, дело в том, что я ношу белое платье и он еще никогда не видел, чтобы я работала?

— Я тут тоже, знаешь ли, не бездельничаю, — отрезала я. — Я просто занимаюсь работой, о которой ты не знаешь.

— Вот как? — удивленно переспросил Алан. — И что же это за работа?

Ну вот. Мне нравился Алан, и я не хотела его обманывать. Я сама виновата, что он задал этот вопрос. Мне хотелось отвести его в мою комнату, показать ему куклу и зеркало, но я не могла промолвить ни слова, хотя секрет так и рвался наружу.

— Я… я читаю мисс Молинье. Я очень хорошо умею читать вслух. — В каком-то смысле это было правдой, по крайней мере вторая моя фраза. Но если Алан начнет задавать уточняющие вопросы… — Она меня ждет, я и так уже опаздываю. Спасибо за совет насчет миссис Арден, я подойду ней попозже.

Я попыталась пройти мимо него, но Алан стоял посреди коридора, и я боялась, что, если случайно его задену, он сразу же заметит проклятую куклу у меня в панталонах. Поэтому я отступила на шаг и прижалась к стене.

— Вчера у тебя не было на меня времени, — твердо сказала я. — А сегодня времени нет у меня.

— Это из-за той девочки, да? — спросил Алан. — Это как-то связано с племянницей хозяев, которая вскоре приедет?

Естественно, слухи распространялись быстро. Но я покачала головой, чтобы не ввязываться в разговор.

— Нет, мне правда нужно к мисс Молинье, почитать.

Наконец-то он меня пропустил. Меня мучили угрызения совести, что я солгала: Алан так хорошо относился ко мне, он не заслуживал лжи. Но юноша, ничего не подозревая, улыбнулся.

— Завтра у меня свободный вечер. Три часа свободного времени. Может, ты бы хотела… — Он покраснел. — Хотела бы провести это время со мной? Я знаю, мне нельзя общаться с девушками-служанками, но ты ведь не прислуга, так?

Я поспешно кивнула. Эта мысль мне нравилась. Может быть, мне удастся отвлечься, забыть о мире кукол. Заняться чем-то совершенно нормальным. Человеческим. Этого мне очень не хватало. А приятно провести время в компании Алана — это же вообще замечательно!

— Чем займемся?

— Я что-нибудь придумаю. Я обо всем позабочусь, а ты разберись с мисс Молинье.

— Спасибо.

Я спустилась по лестнице и направилась в Комнату кукол, по-прежнему прижимая руку к животу, чтобы никто не увидел, что я несу, так сказать, «во чреве». И вдруг я поняла, что с нетерпением жду завтрашнего вечера. Безусловно, в этом доме были ужасные куклы, от которых у меня волосы становились дыбом. Но были и такие люди, как Алан. Или Люси.

На следующее утро за завтраком я старалась не смотреть на Руфуса и Вайолет. Хоть куклы и казались жуткими, брат и сестра пугали меня куда больше — я боялась смотреть им в глаза, опасаясь, что стоит им взглянуть на меня, как они сразу поймут, что у меня есть от них секреты — о куклах и об Алане… Я подозревала, что Руфус и Вайолет не одобрят мое намерение провести время с Аланом, но в крайнем случае неприятности будут у него, а не у меня. Я не сводила взгляда с чашки чая и отчаянно старалась не заливаться краской. Я уже сама себя не понимала. Всякий раз, когда я думала об Алане, кровь приливала к лицу, что-то заставляло меня глупо хихикать и ухмыляться, хотя я и пыталась подавить в себе это желание. А я много думала об Алане. Я могла думать либо об Алане, либо о куклах, и выбор был очевиден. Иногда я думала и о Люси, но… иначе.

— Что с тобой, Флоранс? — спросила Вайолет. — У тебя сегодня такое хорошее настроение.

— Я очень рада. С тех пор как вы сказали, что скоро приедет ваша племянница, я все думаю о том, какая она и сможем ли мы подружиться. Будет замечательно наконец-то пообщаться с другой девочкой. — Я сглотнула, радуясь, что Люси этого не слышит.

— То есть, — Руфус уставился на меня, — ты скучаешь по сиротам из приюта? Разве ты не должна радоваться, что эти необразованные девицы остались в прошлом?

Я покачала головой.

— Мне было там нелегко, но мне нравилось проводить время с остальными девочками в приюте Св. Мар…

— Молчи! — перебил меня Руфус. — Мы не желаем, чтобы ты произносила название этого приюта. И в твоих же интересах забыть его поскорее. Приют остался в прошлом, и тебе никогда не вернуться в тот мир. Не думай о нем больше. Те времена миновали.

Я прищурилась, мысленно добавив имя «Маргарита» к имени «Дженет» в списке нежелательных для Молинье имен. Правда, может, их раздражало, что мой приют назван в честь святой, а в Холлихоке не принято молиться. «Посмотрим, пойдем ли мы в воскресенье в церковь», — подумала я. Но потом я подсчитала дни, проведенные в Холлихоке, и поняла, что уже пропустила воскресенье, и каждый день тут напоминал предыдущий. Мы не ходили на службу. От этой мысли мне стало не по себе, но потом я поняла, что до сих пор жива, Господь не наказал меня и, видимо, ничуть не огорчился из-за того, что я не пришла в церковь.

— Пройдет еще какое-то время, прежде чем наша племянница приедет. А до тех пор будь терпелива и занимайся своей работой. — Вайолет, видимо, была рада сменить тему.

Я кивнула.

— Непременно, — вежливо ответила я.

На этом разговор за столом завершился. Я постепенно привыкала к молчаливым трапезам. И ужинать в молчании со слугами мне нравилось куда больше, чем постоянно выносить пристальный взгляд Руфуса. Он мало говорил и обычно обращался не ко мне, но от его взгляда у меня на душе кошки скребли. Я не доверяла Вайолет, при этом общаться с ней было куда легче, и слащавость ее речей сглаживала неприятный смысл ее слов. Однако Руфус…

Я была рада, когда он не обращал на меня внимания. Войдя в библиотеку и увидев его там, я всегда находила какую-то отговорку, чтобы уйти. Я уже выработала в себе эту привычку, эти отговорки стали частью моей жизни и значимо все упрощали. Правда, мне все-таки нужно было обратиться к Руфусу: оставался еще вопрос, могу ли я выходить в сад. Последние дни шел проливной дождь, поэтому выходить наружу мне не хотелось, да и мысли мои были заняты загадкой кукол. Но какой бы плохой ни была погода, меня грела мысль, что сегодня вечером мы с Аланом выберемся на прогулку. Может, даже сходим в соседнюю деревню. Я не знала, как Алан захочет провести свои свободные три часа, но он обещал что-то придумать, и мне очень хотелось узнать, чем же мы займемся.

До этого нужно было выполнить мою работу на день. Нужно поторопиться, но, в целом, это будет не так уж трудно. Я могла несколько часов возиться с одной куклой, чтобы убить время, но сейчас, когда нужно расправиться с заданием поскорее, можно сделать все тяп-ляп. Моими записями все равно никто не интересовался. Мне все больше казалось, что моя так называемая работа была лишь поводом для того, чтобы я брала кукол в руки и потом могла показать, какие именно показались мне странными. Серьезно, Вайолет и Руфус могли бы мне так и сказать! Я же не дура. А раз мне все равно никому нельзя рассказывать о том, что я увижу и услышу в Комнате кукол, то почему бы сразу не объяснить, что от меня требуется?

Итак, сегодня я не стала тратить время на выбор куклы и схватила первую попавшуюся. Но стоило мне взять ее в руки — и я сразу поняла, что с ней что-то не так. Чувство было настолько же сильным, как и в случае с Дженет, но при этом полностью противоположным. По руке пополз холодок, добрался до моего сердца… Мне хотелось поскорее усадить куклу на пол и больше не прикасаться к ней. Кукла ничем не отличалась от остальных — такая же милая маленькая девочка с белокурыми косами, красивая, бледная, с голубыми стеклянными глазами. Однако от нее исходило ощущение зла, невероятного зла. Я в жизни не встречала ничего настолько злого. Я сглотнула, пытаясь избавиться от кома в горле. Меня переполняли страх и одиночество. Я была маленькой, беспомощной, всеми покинутой в этом холодном мире. Я попыталась подумать об Алане, порадоваться предстоящему вечеру, но на ум мне приходили только самые ужасные случаи из моего прошлого.

При этом все годы в сиротском приюте я провела без слез — я не могла иначе и всегда была довольна тем, что имею. Я научилась смеяться над своими самыми горькими разочарованиями и не помню ни дня, когда была бы по-настоящему несчастна, — во всяком случае, с тех пор, как я приучила себя смотреть в будущее и оставлять печаль в прошлом. Но вся эта грусть, все страдания, должно быть, просто спрятались в укромном уголке моего сердца, и стоило мне взять эту куклу в руки, как она потянулась к моей душе и вытащила на поверхность спрятанную в глубине боль — внезапно, как гром среди ясного неба. Я даже плакать не могла, только сидела там, дрожала и чувствовала, каким черным и враждебным стал мир.

Я зажмурилась, ожидая, что это состояние пройдет. Постепенно холод в руках сменился странным онемением, сердце забилось чаще, разнося кровь по телу. Кончики пальцев на руках и ногах пощипывало, как будто они затекли. Кукла по-прежнему лежала рядом со мной на полу, ее голова была немного повернута в сторону, словно она наблюдала за мной и радовалась моему горю. Мне хотелось свернуть кукле шею, чтобы она больше не смотрела на меня, но я боялась к ней прикасаться. Я неуверенно потянулась за письменными принадлежностями — можно, не прикасаясь к ней, записать цвет волос и глаз, все очевидное, даже размер я могла определить, поднеся к ней рулетку. Но мне все равно нужно будет поднять ее, чтобы усадить на место. Разве что…

В Утренней комнате я нашла не только Вайолет, но и Руфуса, и впервые обрадовалась встрече с ним. Оба подняли голову, когда я вошла, но после ситуации с куклой даже взгляд Руфуса показался мне теплым и приветливым.

— Простите. — Голос у меня до сих пор дрожал, руки тряслись. — Я по поводу кукол.

— Да? Что случилось? — спросил Руфус.

— Я бы хотела показать вам одну из них. По-моему, с ней что-то не так, а вы сказали говорить вам, если…

— Ладно-ладно, не оправдывайся, — прервал он. — Мы посмотрим.

— Спасибо, что сразу к нам пришла. — Вайолет улыбнулась. — Ты отлично справляешься с работой.

Но сейчас мне не было дела до ее похвалы. Я хотела, чтобы они пришли и забрали куклу, как это сделала Вайолет в прошлый раз. Я не хотела ее больше видеть, прикасаться к ней — при одной мысли о ней меня бросало в холод. Пока Руфус не заставил меня описывать, что я чувствую при прикосновении к ней, я хотела попытаться вообще позабыть о случившемся и думать только о приятном вечере с Аланом. Я хотела выбросить эту куклу из головы. Но кукла, похоже, была против. Заполучив мое внимание, она не собиралась с ним расставаться, точно впившись в мою душу когтями. Особенно сильно это чувствовалось, когда я оставалась с ней в комнате.

— Так вы пойдете со мной? — пробормотала я.

Мы отправились в Комнату кукол.

— Вот она, — широким жестом указала я.

— Почему кукла на полу? — осведомился Руфус.

Он впервые зашел в эту комнату с тех пор, как я приступила к работе, и, конечно, не знал, как я веду записи. Он этим просто не интересовался.

— Я работаю на полу. Там больше места.

— Так не годится. Нужно поставить тебе стол. Подумать только, эти драгоценные куклы лежат на полу… Подними ее немедленно!

Поджав губы, я не сдвинулась с места.

— Ты что, не слышишь? — напустился на меня Руфус. — Я тебе сказал: подними ее!

— Не могу… — прошептала я. — Она злая.

Да, я боялась Руфуса, но куклу я боялась сильнее. Что сделает Руфус? Влепит мне пощечину? Ну и пусть! Это пустяк по сравнению с тем, что сотворит со мной кукла.

— Мне все равно. Она не может оставаться там. Ты ее туда положила, на этот грязный ковер, сама теперь и поднимай. А как ты с этим справишься — не мое дело.

— Вы не хотите ее забрать? — Я в отчаянии перевела взгляд с Руфуса на Вайолет.

Конечно, нельзя было говорить им, что кукла злая, — неудивительно, что теперь они не хотят к ней прикасаться.

— Другую куклу вы ведь забрали.

Я помнила, что нельзя произносить имя Дженет, но Вайолет, безусловно, и так поняла, какую куклу я имею в виду.

— Подними куклу, — повторил Руфус, — и я скажу, что ты должна с ней сделать.

— Она пока не может. Еще слишком рано. — Вайолет покачала головой.

— Я буду решать, рано или нет, — отрезал Руфус. От его взгляда у меня мурашки побежали по спине. — Девочка, подними куклу.

И я повиновалась.

У меня не было выбора. В этот момент я готова была сделать все, что скажет Руфус. Я не могла сопротивляться, не могла задавать вопросы, не могла не выполнить этот приказ. Что-то странное прозвучало в голосе Руфуса — что-то, что я не могла бы назвать. Но из-за этого я чувствовала себя совершенно покорной, как дрессированный пес. Ноги сами понесли меня к кукле, плечи подались вперед, руки вытянулись… и меня вновь охватило ощущение абсолютной тьмы. Ночь объяла меня — и не отпускала. Но в этот раз было хуже — может быть, потому, что я уже знала, какими будут ощущения. А может, дело было во взглядах Руфуса и Вайолет — заинтересованных, но в то же время безжалостных. Так паук смотрит на муху, которая пытается вырваться из его паутины. Мне показалось, что они улыбаются, — но мое восприятие сейчас искажала уверенность в том, что весь мир меня ненавидит.

— Хорошо. Усади ее вон туда, в шкаф, там наверху еще есть место, и мы можем быть уверены, что с ней ничего не случится, пока она нам не понадобится.

Тело все еще мне не повиновалось. Я точно автомат поднесла куклу к шкафу, поднялась на цыпочки и посадила ее на верхнюю полку. Именно этого я и хотела избежать. Вместо того чтобы отделаться от куклы, я усадила ее на видное место, откуда она могла обозревать всю комнату. Теперь, что бы я тут ни делала, кукла будет наблюдать за мной. Ее холод все еще сковывал мои руки и ноги, от сердца волнами расходилась боль: горе, страдание, горечь утраты, вся скорбь мира. До этого дня я не верила, что куклы могут быть злыми. Но я ошибалась. Мне хотелось выбраться отсюда, из этой комнаты, из этого дома, подальше от Холлихока. Куклы не впервые пугали меня, но на этот раз, если я не убегу, они будут преследовать меня в кошмарах, и ночью я не сомкну глаз.

— Если ты найдешь еще кукол, похожих на эту, переставляй их на ту же полку. Как ты сама сказала, они злые. Но иногда что-то плохое может привести к чему-то хорошему. Когда наступит время, я покажу тебе, как это сделать. — Он словно благодарил меня, а Руфус не из тех, кому просто дается слово «спасибо».

Я опустила взгляд. Руки до сих пор сковывал холод. Когда Руфус решит, что нужное время настало, я узнаю тайну этой комнаты — но сейчас мне хотелось, чтобы я больше никогда не слышала о куклах.


Глава 8


Сейчас был самый неподходящий момент для того, чтобы идти гулять с мальчиком. А ведь это было мое первое в жизни свидание. При этом я не могла вести себя как ни в чем не бывало и делать вид, что ничего не случилось. Отражаются куклы в зеркале или нет — это не имеет особого значения, но чувство холода, постепенно пронизывающего твое тело… такое так просто не забудешь. Не могла же я после случившегося броситься на шею первому попавшемуся парню.

Меня до сих пор знобило. Я спустилась в подвал и села под лестницей, ожидая Алана и собираясь сказать, что ему придется провести свободный вечер без меня. Хватит того, что я себе испортила день, — я не хотела мешать Алану веселиться. Каждый вечер я могла делать, что мне вздумается, а у него был только один выходной. Пусть хорошо проведет время, я не стану в этом помехой.

Я вздохнула. Иначе я представляла себе этот день. Мы встретились под лестницей в первый раз — теперь же, наверное, увидимся в последний. Я не могла сказать Алану, почему не пойду с ним гулять, и если он разозлится на меня…

На ужин я так и не пошла. Опять. Не потому, что не решалась посмотреть Алану в глаза. Мне кусок бы в горло не полез. Серьезно, с едой в Холлихоке нужно что-то решать. Я чуть ли не через день пропускала полноценный прием пищи, а на сладких завтраках долго не проживешь. Нужно разузнать, как тайком прокрасться в кладовую, и стащить припасов как раз на такой случай. Итак, я сидела под лестницей, ждала Алана, слушала, как урчит в животе, — и ненавидела свою жизнь.

— А-а, вот и ты. — Алан опустил ладонь мне на плечо, и я вздрогнула. — Прости, я немного задержался, меня мистер Трент не отпускал, но теперь я здесь. Спасибо, что дождалась.

В ответ я промямлила что-то невразумительное. Алан казался таким взволнованным, таким счастливым, глаза у него блестели, от него исходило тепло… Тепло, которое поможет мне отогнать холод.

— У меня для тебя сюрприз, — продолжал Алан. — Но надо поторапливаться. Если миссис Арден нас тут застукает, хлопот не оберешься.

— А куда ты собираешься? — спросила я, так и не сказав, что не пойду с ним. Да и действительно ли я хотела отказываться от вечера с Аланом?

— Первым делом выйдем из дома, а потом я все расскажу.

Я прикусила губу.

— Когда я в прошлый раз попыталась выйти, мистер Трент запер меня в библиотеке.

— Серьезно? — Алан рассмеялся. — Он нас не увидит и ничего не заподозрит, если мы вернемся вовремя, ровно через три часа, когда мое свободное время подойдет к концу. Трент приглядывает за парадным входом, но мне все равно нельзя им пользоваться. Пойдем в обход.

Не дожидаясь ответа, он схватил меня за руку и потащил по коридору к черному входу. Алан был таким сильным, таким теплым, и от его прикосновения ко мне вернулась воля к жизни, которую я словно утратила сегодня в Комнате кукол. И мне хотелось, чтобы он больше никогда меня не отпускал, правда.

Как Алан и сказал, нас никто не задерживал. Мистер Трент не запер дверь, миссис Арден не преградила нам путь. Мы просто вышли наружу. В синем небе ярко светило солнце — я даже не заметила, когда закончился дождь. Капли сияли на пышных цветах, все переливалось и поблескивало, словно мир радовался нам, показывая, что он на самом деле прекрасен. Я почувствовала, как стало легче на душе. Черный вход располагался со стороны дома, окруженной затененными стеной кустами, чтобы нечто столь приземленное, как дверь для слуг, не смущало взгляд изнеженных хозяев дома. Вайолет не увидела бы нас, сидя на диванчике в своей комнате, и мысль об этом очень меня радовала.

— Теперь нужно идти осторожно, — предупредил Алан. — Вейверли где-то в саду, а я не хочу, чтобы он нас заметил. Если он узнает наш секрет, меня вышвырнут из имения, выставят на улицу, а ты знаешь, что идти мне некуда.

— Что ты натворил? — удивилась я.

Вейверли был садовником, и мне не очень-то нравилось, что он может испортить мой сюрприз.

— Погоди, погоди, — Алан рассмеялся. — И зажмурься.

Я удивленно прищурилась. Алан снял шейный платок и завязал мне этой красной клетчатой тканью глаза. Платок пахнул по`том, теплом и работой. Не сдержавшись, я хихикнула, как маленькая девочка. Я уже давно не играла в жмурки, но в тот момент, когда ткань закрыла от меня свет, я избавилась от тьмы, переполнявшей меня весь этот день. Тьма ушла, и мне даже не пришлось рассказывать Алану то, что ему не положено было знать. Она ушла, поскольку ее место заняло счастье, ведь никакая тьма не может одержать счастливую душу. На самом деле Алану вовсе не нужно было вести меня за руку, достаточно было лишь сказать, в какую сторону направиться. Тогда я могла бы похвастаться своей ловкостью, выработанной за долгие годы тренировок. Я бы устояла на ногах и не оступилась, но для этого мне нужно было высвободить руку, а я не испытывала ни малейшего желания отстраняться от Алана. Мне нравилось, что он приготовил для меня что-то таинственное и удивительное, и мне было почти все равно, где мы в итоге окажемся. Я была очень важна для кого-то — и это чувство было для меня в новинку. Да, я важна для Руфуса и Вайолет, но это из-за моей работы. А для Алана я важна просто потому, что я — это я. И это прекрасно.

Комната кукол

Алан вел меня то влево, то вправо, мы ходили по кругу, и это полностью сбило меня с толку. Я чувствовала запах зелени, цветов и чего-то пряно-сладкого, чему в моей памяти не находилось названия. Время от времени Алан произносил «Осторожно!» или «Пригнись!». Я следовала его указаниям, думая, не поступить ли точно так же и мне: я могла бы завязать Алану глаза и привести его в Комнату кукол, чтобы потом он не мог сказать, где он и как туда попал…

— Так, мы на месте. Можешь открывать глаза.

Я подождала, пока он снимет с меня платок, и, пока Алан заматывал им шею, огляделась. Вокруг простиралась живая изгородь, и в небольшом проходе тоже что-то зеленело. Мне не пришлось спрашивать, где мы, я и так все поняла. Алан привел меня в центр лабиринта. Значит, сюда все-таки есть вход.

И он подготовился. Не знаю, как он выкроил время, но на земле была расстелена клетчатая скатерть, не такая роскошная, как в комнате хозяев Холлихока, но миссис Арден определенно не обрадовалась бы, если бы увидела ее в грязи. Вокруг скатерти пучками росла трава, валялись какие-то камешки, зеленел мох, но в целом я ожидала худшего. Учитывая, как разросся сад, я думала, что внутри от лабиринта ничего не осталось, но, судя по его виду, время было не властно над этими ровными зарослями тиса.

Я была рада оказаться там, куда так стремилась, но в то же время испытывала разочарование: меня сюда привели, мне не пришлось разведывать путь самой, подчинять себе этот лабиринт. Правда, я все еще не знала, где тут вход и выход. Этот спокойный, зеленый мир в сердце лабиринта стал бы настоящей наградой за мои слезы и пот, если бы я пробралась сюда сама. Впрочем, и так, учитывая, как я тут оказалась, лабиринт не утратил былой загадочности.

Под скатертью проступали очертания двух плоских камней — мне подумалось: уж не надгробия ли это? Алан предложил мне присесть на один из них, и я, элегантным жестом поправив юбку, устроилась на скатерти, следя за тем, чтобы платье не соприкасалось с землей. Мне почему-то подумалось, что столь же неторопливо склоняются к земле вянущие цветы. Если бы платье испачкалось, это не ускользнуло бы от пристального взгляда Руфуса, который каждое утро проверял, чистые ли у меня руки, и только потом отпускал к куклам. Да, у меня было еще одно платье про запас, но я не хотела испортить и это тоже.

— Ну, что скажешь?

Он уселся напротив, поджав ноги по-турецки. Я же устроилась, как настоящая дама, на коленях — в платье иначе сидеть не получалось, если не хочешь нарушать правила приличия.

— Я… У меня нет слов.

Мне уже давно хотелось произнести эту фразу. Конечно, я не рассчитывала, что поводом для нее станет пикник в лабиринте. Пару раз я видела, как пары устраивают пикник в парке, и в этом было что-то развратное, очень не нравившееся мисс Монтфорд: немыслимо, чтобы кто-то позволил сиротам из ее приюта такое распутство, как пикник! В одиночку есть на природе было бы неинтересно, но в компании… да, это будет здорово.

Мне стало еще лучше, и только где-то на краю сознания мелькала мысль о страшном холоде Комнаты кукол. Но я решила просто не обращать внимания на эти воспоминания.

— Вот что мне удалось стащить. — Алан подтянул к себе из тени тиса корзинку.

Я пощупала скатерть. Она загрубела, словно ее долго поливал дождь, а потом она высохла на солнце. Я подозревала, что Алан приготовил все для пикника вчера или даже вынес в сад еще раньше. Как нам повезло, что сегодня хорошая погода!

— Вот ты сейчас удивишься! — Алан начал выкладывать еду на скатерть. — Только посуду я не взял, — виновато добавил он. — Мистер Трент следит за столовым серебром, а миссис Арден никого не подпускает к тарелкам. Но мы и руками можем поесть, верно?

Под большой салфеткой в корзинке скрывались три рулета — от одного уже отрезали кусок — и две бутылки вина. Глядя на угощение, я почувствовала, как у меня разыгрался аппетит. Из-за куклы я лишилась его, но теперь, раз мне опять хотелось есть, не означает ли это, что ее злые чары окончательно развеялись?

— Где ты все это раздобыл? — У меня уже слюнки потекли.

Рулеты, настоящие большие слоеные рулеты с мясом… Мне всегда хотелось попробовать что-то подобное.

Алан улыбнулся. Вид у него был взъерошенный. Если слуги обычно тщательно расчесывались, прилизывая волосы, то Алан, похоже, считал, что достаточно с утра запустить в волосы пятерню, растрепать их — и этого хватит.

— Я бы сказал, что это мой секрет, но тогда не смог бы перед тобой похвастаться, — гордо ответил он. — Бутылки я стянул из погреба. Обе уже открыты. Представляешь, мистер Молинье предпочитает всякий раз за обедом открывать новую бутылку, а судьба оставшегося вина его не заботит, пусть вино и отличное. При этом он всегда пьет только один бокал, а миледи вообще к вину не притрагивается. И пока оно не испортилось, я забираю его себе. Об этом нельзя никому рассказывать, но я думаю, что если кто-то и заметит пропажу, то подозрение падет скорее на Тома или Гая, и неспроста. — Он довольно улыбнулся. — И с рулетами та же история. Знаешь, почему миссис Дойл все время в дурном настроении? Она готовит от всей души, старается подать хозяевам что-то по-настоящему вкусное, а они выбрасывают бо`льшую часть. Если хочешь знать мое мнение, они оба такие худые, потому что почти ничего не едят. Кое-что с их стола миссис Дойл кладет в суп и выставляет нам на ужин, но эти рулеты она собиралась выбросить свиньям.

— Свиньям?

Я еще ни разу не видела в Холлихоке ни кошек, ни собак, не говоря уже о свиньях.

— Ну конечно! У нас тут три свиньи, замечательные зверюги, скажу я тебе. Свинарник довольно далеко от дома, где они никому не помешают ни запахом, ни хрюканьем, ни видом. Я так понимаю, ты их еще не видела. Я за них отвечаю, ношу им еду через сад — все те вкусности, от которых отказываются Молинье. И иногда кое-что оставляю себе. Но только ты никому не говори, ладно? Пусть это будет нашей тайной.

Я с серьезным видом кивнула. В вопросах тайн Алан нашел настоящего специалиста — но ему не следовало об этом знать.

— Обещаю.

И хотя эти рулеты должны были пойти на корм свиньям, аппетита у меня не убавилось. Пусть их приготовили позавчера или вчера и они пролежали в саду со вчерашнего вечера, мне хотелось их попробовать. Интересно, какая там начинка? Вырезка с добавлением почек? Курятина с грибами? Мне очень хотелось есть.

— Откусывать от рулета будет неудобно, но, хоть у нас и нет посуды, перочинный нож всегда со мной. С какого начнем, с этого?

Кивнув, я с восторгом смотрела, как Алан раскладывает рулет на скатерти и разрезает его на три куска. Рулет уже немного подсох и из него не брызгал жир, зато можно было не волноваться, что я запачкаю белое платье начинкой. А от пары крошек вреда не будет. Может, к нам прилетят воробьи и мы сможем угостить их остатками пиршества… Меня не пришлось долго упрашивать — я с удовольствием впилась зубами в ближайший кусочек. Тесто было сдобным, сладковатым, а начинка — мясной, туда положили то ли фарш, то ли рубленое мясо, я так и не поняла, но вкус был восхитительный. Я представила, каким изумительным был этот рулет свежим, когда его только-только принесли из кухни миссис Дойл… Мне невольно захотелось обедать с господами. Это уж точно. В тот момент мне было все равно, как странно на меня смотрит Руфус и как невыносимо слащава Вайолет, эта еда того стоила. Мое мнение о миссис Дойл полностью изменилось. Эта женщина — гений кулинарного искусства.

— Вкусно, да? — с набитым ртом спросил Алан. — Погоди, попробуй еще вино.

Он протянул мне бутылку, и я, поколебавшись, взяла ее: все-таки к вину я подходила с большей осторожностью, чем к рулетам.

— Что это?

— Красное вино, сорт я не знаю, — ответил Алан.

Мы попытались прочесть, что написано на этикетке, но вино, судя по всему, было изготовлено во Франции — во всяком случае, я эту надпись понять не смогла. Мне бы хотелось когда-нибудь научиться говорить по-французски, хотя куда больше меня интересовал русский — язык самых известных в мире циркачей. Но сиротам изучать иностранные языки не полагалось. Я только знала, что мое новое имя по-французски произносится иначе, чем по-английски, но я бы не сказала, что «Флоранс» звучит намного лучше, чем «Флоренс». В общем, неважно. Даже если бы я знала французский, в винах я все равно не разбиралась.

— Мы будем пить из бутылки? — Я всем своим видом показывала, что не уверена, хочу ли это пить.

Одно дело — позволить себе глоток коньяка с Вайолет, другое — целая бутылка вина. Конечно, оно не такое крепкое, как коньяк, но все же…

— Да, пить из бутылки — не по этикету, — виновато сказал Алан. — Но ты попробуй, это довольно вкусно.

Он вытащил пробку из своей бутылки, и я последовала его примеру — ее было легко вынуть одной рукой. Поднеся бутылку к губам, Алан отхлебнул вина.

Посмотрев на него, я взволнованно облизнула губы — и решилась. Я ведь не обязана выпить все до дна, можно заткнуть горлышко пробкой и оставить вино на потом. Оно действительно сочеталось со вкусом мяса и теста — и что-то мне напоминало, только я не знала, что именно. Впрочем, скорее всего, я еще не пробовала такое изумительное вино, тем более с рулетами. Кроме того, мне хотелось пить, ведь рулет чуть подсох и после первого же кусочка меня замучила жажда. Опершись одной рукой о землю, второй я покрепче перехватила бутылку и поднесла к губам, представляя, что бы подумала о таком зрелище мисс Монтфорд. Мне очень нравилась мысль о том, как она бы вознегодовала. Девушка с распущенными волосами пьет красное вино прямо из бутылки — ну просто-таки воплощение разврата!

Я хихикнула. Не стоит так делать, когда пьешь: вино пошло у меня носом, а горлышко бутылки ударилось о передние зубы, к счастью, не сильно.

— Ты еще никогда не пила из бутылки? — засмеялся Алан.

— Когда бы я могла это сделать? — обиженная его смехом, возмутилась я.

И отхлебнула еще, просто чтобы показать Алану, как у меня отлично получается. Вино не жгло горло, как коньяк, и пилось намного легче. Безусловно, нужно следить, чтобы не выпить слишком много, но Алана я не боялась, и если уж мне предстояло впервые в жизни напиться, то лучше сделать это в компании такого замечательного парня, как Алан. Он проследит, чтобы со мной все было в порядке.

— Ты вообще когда-нибудь пила вино? — Алан все еще широко улыбался. — Здесь, в имении, подают только лучшие сорта вин, знаешь.

— Конечно, пила!

Я ответила так только для того, чтобы Алан не счел меня маленькой девочкой. Ну, и я не солгала — нам давали немного вина во время причастия. Но вино Руфуса было намного лучше, чем то, которое подавали в церкви. Что неудивительно.

Я опять вспомнила, что пропустила воскресную службу, и, хотя и притворялась, что ничего страшного в этом нет, меня все же мучила совесть. Нужно будет помолиться перед сном, чтобы облегчить душу. А Руфусу и Вайолет совсем необязательно знать, что я молюсь.

— Ну, тогда ты знаешь, как это делается. — Алан подмигнул мне, показывая, что не поверил ни единому моему слову.

Сам он отпил всего глоток, чтобы размочить рулет, и тут же заткнул бутылку пробкой.

— Мне много пить нельзя, — извинился он. — Меня отпустили только на пару часов, вечером опять придется работать. Чтобы подать господам ужин, нужна помощь всех слуг, в том числе и моя. Я не хочу, чтобы кто-то заметил, что я украл вино. Если хочешь, можешь допить мое.

Я подняла руки в знак протеста — моя бутылка была еще почти полной!

— Можно спрятать ее в изгороди и выпить в следующий раз, — предложила я. Правда, я не знала, когда у Алана будет время. Через неделю? Через месяц?

— Тут ее Вейверли может найти, — вздохнул Алан. — Я знаю, что он как раз планирует расчистить лабиринт.

Да уж, мне не помешает перекинуться парой слов с этим садовником!

— Будем надеяться, что он нас тут не застанет. Но мне кажется, что рискнуть стоит. Я хочу хотя бы три часа провести так, будто я настоящий король!

Я пила вино, глядя на Алана. Какой он спокойный и довольный! Удивительное качество — он в любой ситуации мог увидеть что-то хорошее. В целом, я старалась вести себя так же, поэтому нечего ему завидовать. Разве что ему позволялось носить брюки, и я бы от таких подтяжек, как у него, не отказалась.

— Не сдерживайся из-за меня, — сказал Алан. — Тебе ведь сегодня работать уже не нужно, можешь провести остаток дня, как тебе хочется, и никто не спросит, пила ли ты вино и где гуляла. Тебе отлично живется в Холлихоке, верно?

Зря он поднял эту тему. В любой другой день я бы с ним согласилась — несомненно, ему приходилось работать куда больше, и его труд был тяжелым, в отличие от моего, но в этот момент я бы с удовольствием с ним поменялась. Да, Алан занимался самой грязной работой в Холлихоке, зато ему не приходилось испытывать чувство, будто вся скорбь мира переполняет твое сердце. И не успела я опомниться, как выболтала ему все. Ну, почти все.

— Тебе легко говорить! — Я горько рассмеялась. — То, с чем мне приходится иметь дело, другие видят только в кошмарах. — Я испуганно осеклась.

— С чем же ты имеешь дело?

Да уж, влипла я в неприятности! Теперь он не отстанет от меня, пока все не выведает.

— Ты имеешь в виду книги, которые читаешь вслух для госпожи Молинье?

Я покачала головой. Главное — не паниковать. Я отхлебнула вина, чтобы потянуть время.

— Я имею в виду призраков. В Холлихоке живут духи. Я видела их в своей комнате. И в библиотеке.

Я намеренно упомянула именно эти две комнаты, куда Алан, скорее всего, никогда не заходил.

Он только рассмеялся.

— Ох, Флоранс, призраков повсюду полно. Главное — не обращать на них внимания. Эти бедняги никому не причинят вреда, они только и умеют, что завывать.

Я прикусила губу, сдерживаясь.

— Зато мне приходится каждый день общаться с Вайолет и Руфусом!

Неужели мы действительно спорим, кому тяжелее живется?

— С мистером и мисс Молинье, я имею в виду. Недавно Вайолет меня ударила. А ведь я ничего плохого не сделала, просто произнесла при ней бывшее имя Люси, Дженет. Понимаешь?

Алан молчал, сочувственно глядя на меня.

— И имя Маргарита они слышать не хотят — мой приют назван в честь этой святой. Я их просто не понимаю. Ну почему они не могут вести себя, как обычные люди?

Я знала, что болтаю лишнее, но было так приятно наконец-то выговориться. Наверное, мне снятся такие странные сны именно потому, что приходится держать все в себе и ни с кем нельзя поговорить. Но если сравнить сны с тем, что происходило с куклами в яви, то они казались почти нормальными. О снах мне с Аланом говорить не хотелось, но вот обо всем остальном…

— Ты ведь никому не расскажешь, правда? — на всякий случай уточнила я. — Пусть это останется между нами.

Алан покачал головой.

— Кому бы я мог такое рассказать? Это будет нашим секретом. Можешь мне доверять, ты же знаешь.

Одной рукой он опирался о землю, второй обнимал свою ногу. Я бы хотела, чтобы его рука лежала на моем колене, но у меня хватило приличия не высказать эту мысль вслух. В целом, я была очень довольна тем, как действовало на меня вино. Мне нравилось ощущение тепла внутри, особенно после сегодняшнего жуткого холода Комнаты кукол. Да, голова немного кружилась, этого я отрицать не могла, но на самом деле я ожидала худшего, а пока не нужно было вставать, головокружение тоже было приятным. Немного непривычным — у меня никогда не кружилась голова, но тут, в лабиринте, перил, на которых я могла бы потанцевать, не было и в помине, поэтому какая разница? Как бы то ни было, я выпила почти все и при этом хорошо себя чувствовала. Да, бутылка изначально не была полной, но все же…

Я склонилась к Алану — во-первых, я хотела кое-что прошептать ему на ухо, а во-вторых, придвинуться ближе. Поскольку мы скрыты от глаз посторонних и никакие мисс Монтфорд, миссис Арден или мистер Трент нас тут не найдут, я могла, никого не боясь, прикоснуться к нему. Раз уж он сам не кладет руку мне на колено, нужно подать ему пример.

— Знаешь что… — прошептала я. — Хочешь узнать одну тайну?

— Зависит от того, какая это тайна. — Алан опустил ладонь на мою руку. Ладонь у него была теплой, и к ней прилипло несколько комочков земли. — И что со мной случится, если кто-то узнает, что я это знаю.

Я рассмеялась, сама не зная почему.

— Руфус тебя убьет. Точно тебе говорю. — В тот момент эта мысль казалась мне невероятно смешной. — Ну что, рассказывать?

Я хотела, чтобы он кивнул. Мне нужно было кому-то рассказать обо всем. И Алан действительно кивнул.

— Тогда я прослежу за тем, чтобы никто ничего не узнал, — серьезно ответил он. — Ты можешь все мне рассказать, но, прошу тебя, будь осторожна. Мне становится не по себе, когда я думаю, что ты вынуждена хранить какую-то страшную тайну.

— Я же тебе сказала, тут живут призраки. И это правда. Только… это не вполне привидения. Это куклы. Представляешь? Целая комната, набитая куклами. Никто не знает о ее существовании, и никому нельзя входить туда, кроме меня… То есть Вайолет и Руфус туда могут войти, конечно, но всем остальным нельзя. Куклы выглядят совершенно нормально, обычные куклы, то есть все куклы немного страшноватые… но эти… эти по-настоящему страшные.

И я рассказала Алану все. Я ни на секунду не усомнилась в том, что поступаю правильно: у меня не будет из-за этого никаких неприятностей, ведь Алан дал мне слово, что никому ничего не скажет. С другой стороны, я ведь дала слово Руфусу и Вайолет… Но это не считается. Я же не могла сказать им «нет». Меня бы в два счета выставили на улицу — Алан же принял решение самостоятельно, и я знала, что могу ему доверять.

— Ты мне не веришь, да? — осторожно спросила я.

По крайней мере я бы точно не поверила, если бы кто-то рассказал мне такую историю, особенно если бы этот «кто-то» только что выпил почти полную бутылку вина.

Но Алан не стал надо мной смеяться. Судя по его виду, он принял мои слова всерьез.

— Я тебе верю, — спокойно ответил он. — Каждому твоему слову. Может быть, я всего лишь мальчик на побегушках, но у меня есть глаза и уши, и я уже давно знаю, что в Холлихоке что-то неладно. А о том, что в доме есть комната, куда никому нельзя заходить, тоже всем известно. Можешь мне поверить, слуги часто судачат о ней, когда миссис Арден и мистера Трента нет поблизости. Куклы… Да, такого я не ожидал, но, учитывая, что говорят о мисс Лаванде, я не удивлен.

— Ты… ты знал мисс Лаванду? — Я разволновалась.

Алан покачал головой.

— Я не был знаком с ней лично, но я из этих краев, и у нас часто обсуждали это имение. Ходили разные слухи. Когда мисс Лаванда умерла и Холлихок унаследовали Молинье, весть об этом быстро разлетелась по округе. А когда они начали нанимать прислугу, можешь себе представить, сколько любопытных сюда явилось. Но уже тогда та комната была заперта. Молинье, должно быть, знали, что в ней. И понимали, что туда нельзя никого пускать. — Теперь уже он приблизился ко мне. — Флоранс… Ты мне должна кое-что пообещать. Ты можешь это сделать?

— Да… — неуверенно прошептала я.

Дело было не в том, что Алан сидел так близко и я чувствовала его дыхание на своей коже. Этому я была бы всегда рада. Но сейчас у меня возникло какое-то странное ощущение в животе. Я заглянула в бутылку и сквозь зеленое донышко увидела свое платье. Вина в ней почти не осталось. Пожалуй, последний глоток был лишним. А то и последние два-три глотка.

— Берегись Руфуса и Вайолет, — прошептал Алан. — Они не те, за кого себя выдают. И они попытаются сделать тебя такой же. Не допусти этого. Обещаешь?

Я заглянула ему в глаза — огромные, темные. В отличие от Молинье, Алану я могла смотреть в глаза часами — утопая в их глубине, потеряться в его взгляде и при этом чувствовать себя на своем месте. Я хотела заверить его, что сумею за себя постоять. Что я и так не доверяю ни Руфусу, ни Вайолет. А главное, мне хотелось сказать, что он мне очень нравится. Но с моих губ слетели совсем другие слова:

— Алан… что-то мне нехорошо…

Дорога к дому оказалась не очень-то приятной. Меня немного подташнивало, еще когда я сидела на земле, но стоило встать (Алану нужно было возвращаться к работе, а я хотела прилечь), как головокружение едва не сбило меня с ног, и я пошатнулась, точно стояла на льду. Если бы Алан не подхватил меня под руку, я бы упала. Теперь мне было совсем плохо. Я дрожала, глядя, как Алан убирает следы пикника и упаковывает все снова в корзину.

— Мне плохо… — снова сказала я, словно так мы могли поскорее убраться отсюда или будто Алан не понял меня с первого раза.

— Не волнуйся. Это быстро пройдет, ты на свежем воздухе, и скоро тебе станет легче. Можешь опереться на изгородь, пока я собираюсь.

— Мне плохо…

— Хм… Ты уверена, что не хочешь забрать вторую бутылку? Все равно тебе уже плохо, так почему бы не выпить еще?

Я уставилась на Алана с таким видом, будто меня вот-вот вырвет ему под ноги. Он рассмеялся.

— Малышка, я шучу! Нужно выпить пару глотков воды, лечь спать, и завтра утром будешь как новенькая.

Я ему не верила.

Вокруг все плыло, причем стоило мне хоть как-то приспособиться, как направление вращения менялось и мир несся справа налево, будто белье в кадке во время стирки. Именно так я себя и чувствовала. Словно меня запихнули в чан и полощут там.

Хотя Алан и смеялся надо мной, он все-таки меня пожалел. Не стоило притворяться, словно я уже в стотысячный раз пью спиртное! Я сама виновата, что Алан меня не предупредил. Но я же совсем еще маленькая, и такое опьянение у меня впервые. Нужно будет запомнить на будущее. Алан взял меня под руку и повел из лабиринта. Я не знала, как отсюда выйти, но даже если бы и знала, то все равно заблудилась бы.

Я видела только изгородь, изгородь, изгородь… И без Алана даже проходы в лабиринте не разглядела бы. Казалось, Алан ведет меня сквозь сплошную зеленую стену без проемов, но я, не споря, шла за ним. Мне приходилось прилагать все усилия, чтобы идти прямо, ведь стоило хоть чуть-чуть отклониться влево или вправо, как мир опять начинал вращаться и мне приходилось подавлять рвотные позывы. Было бы весьма неловко сделать это прямо при Алане. В конце концов мы удачно выбрались из лабиринта, и поскольку все это время я следила только за тем, чтобы меня не стошнило, то все еще не могла сказать, где же у этого лабиринта вход. Никудышный из меня сыщик!

— Так, полдела сделано, — бодро сказал Алан.

При этом дом был так далеко…

— Ты сможешь дойти одна?

Я покачала головой. Возможно, я и сама бы справилась, но мне не хотелось отпускать его руку. Однако Алан был непреклонен.

— Понимаешь, если мы пойдем к дому и мне придется вести тебя под руку, а нас при этом кто-то заметит, то ничем хорошим это не закончится. Мне влетит, а уж какие неприятности будут у тебя, я даже представить не могу!

Я прикусила язык. Алан вдруг показался мне трусом: как он может волноваться из-за каких-то пустяков, когда у него есть возможность держать меня за руку? Я прекрасно могла о себе позаботиться, никакой Алан мне не нужен!

— Ну и ладно! — отрезала я, отнимая руку.

Я ему покажу, как справляюсь без его помощи! Не зря же я столько лет училась сохранять равновесие. Да и мне было уже не так плохо. Если не дергать головой, то тошнота почти прошла.

— Отлично! Нам нужно воспользоваться черным ходом, только я пойду вперед и проверю, нет ли там кого. Если там кто-то окажется, то я войду первым, а ты подожди пару минут и иди за мной. И тогда нас никто не увидит вместе.

Вот теперь я по-настоящему разозлилась. Почему он не хочет, чтобы нас видели вместе? Он меня стыдится?! Но прежде чем напуститься на Алана с упреками, я вспомнила, что слугам строжайше запрещено вступать в романтические отношения. То есть у нас с Аланом, конечно, не любовная связь, но любой, кто увидел бы нас вместе, едва ли подумал бы иначе. Впрочем, если подумать, то я бы не возражала против романа с Аланом. Я! Ну и ну! Из всех девочек в приюте Св. Маргариты я единственная не мечтала о сильных мужчинах и загадочных мрачных незнакомцах. И стоило мне только повстречать двух таких мужчин, Алана и Руфуса, я сделала выбор и бросилась на шею первому попавшемуся юноше, мальчику на побегушках, который, наверное, и читать-то не умеет. И в цирке никогда в жизни не был. Нет, я несправедлива к Алану. На самом деле он мне нравился. Даже очень. И мне все равно, что другие девочки из приюта посмеялись бы надо мной — особенно те, которые предпочли бы Руфуса.

Я спряталась за кустом — в этом не было особой необходимости, но мне показалось, что так будет веселее, — и стала ждать сигнала от Алана. Он подошел к двери, я же тем временем покосилась на дом: не видна ли в окне гостиной Вайолет? Меня не волновало, не видит ли она меня, — нет, я хотела узнать, можно ли отсюда шпионить за ней. Но ничего и никого не увидела.

Громкий свист отвлек меня от этих мыслей. Алан стоял в дверном проеме и махал мне рукой. Я могла бы величественной походкой направиться к крыльцу, но вместо этого побежала — что оказалось роковой ошибкой. Желудок тут же отомстил мне: тошнота подступила к горлу, голова опять закружилась, и мне почудилось, будто дом валится прямо на меня, вот-вот собьет с ног, как мчащийся автомобиль или, вернее, повозка с пивом. Тем не менее мне удалось добраться до Алана в целости и сохранности. Он придержал дверь, и я прошмыгнула в коридор. После свежего воздуха в саду в нос мне ударили запахи кухни. Тут было сыро, темно и душно. Во рту у меня скопилась слюна, я сглотнула, но держалась молодцом и сумела подавить рвоту.

— Будь осторожна, — сказал Алан. — Мне уже пора на кухню, а ты потихоньку иди в свою комнату. Если встретишь Тома, Гая или одну из горничных, просто не обращай на них внимания и сделай вид, что ты хозяйка в этом доме. Они так воспитаны, что не станут тебе докучать, и никто из них на тебя не донесет. А если встретишь мистера Трента, то можешь ему кивнуть, но тебе нельзя с ним разговаривать. Понимаешь?

Я кивнула. Правда, я так и не поняла, почему мне нельзя говорить.

Да, меня тошнило, и во рту стоял неприятный привкус, будто я объелась шерсти, но язык у меня не заплетался, слова звучали совершенно нормально — или мне только так казалось? Как бы то ни было, Алан знает, что говорит.

— Я справлюсь, — уверенно заявила я.

Раз я сюда дошла, то преодолеть лестницу не составит особого труда. А если не дергать головой, то меня и не стошнит. Я даже сумела улыбнуться Алану.

— Знаешь что, спасибо тебе!

— Тебе все-таки понравилось?

Я кивнула. Невзирая на головокружение, это был лучший день со времени моего приезда в Холлихок. И вообще, лучший день в моей жизни. Мне очень хотелось обнять Алана, но мы стояли в коридоре и в любой момент тут мог кто-то появиться. Поэтому я просто кивнула ему еще раз и отправилась в свою комнату. Меня все еще подташнивало, но сердце часто-часто билось от ощущения чистого счастья.

Горничные, слуги, мистер Трент — я была готова проигнорировать любого, кто встретится мне по пути. Но то ли все действительно были заняты подготовкой к ужину — жаль, что бо`льшую часть вкусностей потом отдавали на корм свиньям, верно? — то ли у остальных слуг тоже выдался свободный вечер, но путь мне никто так и не преградил. Было даже немного обидно — я ведь так старалась идти по струночке, расправив плечи! Да, первый лестничный пролет оказалось не так-то легко преодолеть, но когда я добралась до холла и направилась по центральной лестнице на второй этаж, то чувствовала себя просто превосходно. Мне даже не приходилось держаться за поручни. Я следила за тем, чтобы идти именно по центру лестницы. И в этот момент я представляла себя хозяйкой этого дома. Не было никого, кто оспорил бы мое право властвовать тут безраздельно. Холлихок принадлежал мне и только мне, и я могла делать все, что вздумается. Я даже могла бы потанцевать на балюстраде — или на поручнях балкона. И никто мне в этом не помешает. Когда, если не сейчас?

Я помедлила. Что-то подсказывало мне, что после всего выпитого не стоило так рисковать. Но неужели я испугаюсь? Ни за что! Я ведь и так двигаюсь, будто иду по канату, и мне все равно приходится следить за тем, как держать голову и куда ставить ноги, так какая разница? Тем более что эти поручни смехотворно широкие, особенно по сравнению с нитью из моих снов. Они точно не уплывут у меня из-под ног. И разве я еще с самого первого дня в Холлихоке не задумала когда-нибудь потанцевать на них? Зачем вообще строить такие галереи, если никто на них не упражняется? Не хватало только зрителей, но я готова была милостиво отказаться от такой роскоши. Пожалуй, не стоило демонстрировать свое мастерство перед Руфусом и Вайолет. Нет, я буду танцевать для себя самой — и ни для кого другого. Сегодняшний день начался так ужасно, а потом принес столько радости, что если сейчас я, точно страдающий угрызениями совести воришка, просто спрячусь в своей комнате, вместо того чтобы столь грандиозным поступком подвести итог дня, то не воздам должное всем стараниям Алана порадовать меня. Праздник должен заканчиваться празднично.

Ладно, хватит раздумывать. Я поднялась на балкончик лестничного пролета, взглянула вниз, в холл, на розоватый свет, лившийся в окна, и все мои страхи и сомнения развеялись. Чтобы забраться на поручни, мне пришлось держаться за стену. Я выпрямилась, подождала, пока отступит головокружение, и попыталась отделаться от невесть откуда взявшегося кисловатого привкуса во рту. Главное — не смотреть вниз, только вперед. До места, где начинались ступени, было метров пять-шесть. Я плохо умела оценивать расстояние, но сейчас в этом не было необходимости. В любом случае его было достаточно, чтобы потренироваться, — в конце я могла бы сделать пируэт и пройти обратно. А если не получится, тоже ничего страшного. Я в любой момент могла спрыгнуть вправо, ведь пропасть холла находилась только с одной стороны, значит, пройтись тут не так уж опасно.

В приюте Св. Маргариты я уже не раз так делала и должна признать, что в этот момент я затосковала по тем временам — не по приюту, боже упаси, то было ужасное место, а по ощущению определенности, когда я знала, как все устроено и что мне надо делать. То, в чем я хорошо разбиралась. Алан бы мною гордился. И я сама бы собой гордилась — вот чего мне не хватало в последнее время. Моя работа с куклами не требовала особого мастерства. Любой другой тоже с ней справился бы. А вот танцевать на перилах — это умела только я. Глубоко вздохнув, я в последний раз проверила, правильно ли поставила ноги на деревянную перекладину, отпустила стену и развела руки в стороны. И в этот момент меня охватило явственное, острое ощущение: мои крылья вернулись! Может, они всегда были при мне, всю жизнь. Я не боялась. Если я упаду, крылья понесут меня.

Может быть, все объяснялось выпитым вином, но еще никогда танцы на перилах не давались мне так легко. Я чувствовала себя совершенно свободной, точно шла по воздуху. Я парила, и каждый мой шаг оказывался удачным. Я танцевала, я летела, я слала восхищенной публике воздушные поцелуи. Неужели совсем недавно у меня кружилась голова? Быть этого не может! Эльвира Мадиган гордилась бы мною, ради меня она сразу бросила бы своего лейтенантика — такой красивой я была в тот момент, искусной, легкой. Как оказалось, большое значение имеет и наряд — танцевать в белом пышном платье намного легче, чем в темно-синей форме сиротского приюта… Да, я заслужила эти аплодисменты, хотя их и нельзя было назвать овациями — кто-то медленно, уважительно хлопал в ладоши…

И в тот момент, когда я задумалась, кто же это аплодирует, я допустила роковую ошибку. Я оглянулась, потеряла равновесие и упала. Я даже не помнила, упала ли я влево, где до пола было меньше метра и я в худшем случае получила бы синяк, или вправо, где расстояние было куда более внушительным. Головокружение подхватило меня, взметнуло в воздух, и я уже не знала, лечу вверх или вниз. Все вокруг вращалось, я словно находилась в центре черного смерча. На мгновение я почувствовала себя Алисой в кроличьей норе. Но где же мои крылья? Затем меня охватил страх. А потом и вовсе ничего не было. Тьма поглотила меня.

Через мгновение, будто кто-то пролистал книгу на пару страниц назад, я вновь стояла у подножия лестницы, целая и невредимая, на мне не было ни синяков, ни царапин, только тошнота подступала к горлу, и мне пришлось судорожно сглотнуть, чтобы содержимое желудка не оказалось на ковре лестницы. Собственно, мне стоило бы обрадоваться, что я в безопасности. Но я все же несколько иначе представляла себе безопасность: передо мной, преграждая путь наверх, стоял Руфус.

— Что ты тут делаешь, девочка? — сурово осведомился он.

Вздрогнув, я машинально попыталась сделать книксен и ухватилась за поручни лестницы, чтобы не упасть. Это он меня поймал? Или мне только почудилось, что я падаю? Я решила, что мне все просто привиделось, и сделала вид, что ничего особенного не произошло. Может, как-то удастся выкрутиться.

— Я шла в свою комнату, сэр, — пробормотала я.

После того, что сказал Алан, я не решалась открывать рот — мне казалось, что Руфус почувствует запах вина. Мне стоило бы опасаться этого человека, его нельзя было недооценивать.

— Что с тобой? Ты пила?

Наверное, если бы до этого я не раскраснелась от танцев на перилах, теперь вся кровь прилила бы к моим щекам. Я молча потупилась.

— Ты была в саду.

Только этого не хватало. Неужели я опять умудрилась испортить платье?

— И ты была не одна. Кто был с тобой?

Я отважно молчала. Алан обещал сохранить мою тайну, и я не собиралась ябедничать на него Руфусу. Его могли выгнать с работы и без того, что я ему разболтала. Даже если бы Руфусу вздумалось выбить из меня правду, я стерплю любые побои…

Но Руфус о таком и не помышлял.

— Иди в свою комнату, — холодно приказал он. — Проспись. Мы поговорим об этом в следующий раз.

Я вздохнула с облегчением. Действительно, легко отделалась! До завтрашнего дня я успею придумать какую-нибудь отговорку и, может быть, найду какого-то козла отпущения, человека, который нравился мне куда меньше Алана.

— Я спрошу у мистера Трента, у кого сегодня был выходной.

И сердце у меня ушло в пятки.

Руфус отпустил меня. Я подозревала, что лучше бы я обняла Алана на прощание. На следующее утро, когда я проснулась, голова у меня раскалывалась, а во рту чувствовался отвратительный привкус. Алан исчез. Его больше не было в Холлихоке. И я могла думать только о том, что это моя вина.


Глава 9


Завтрак тем утром был худшим, что случилось со времени моего приезда в Холлихок, и, даже вспоминая свое прошлое, я не могла вспомнить день ужаснее. Мне было плохо — не потому, что я вчера выпила лишнего, нет, меня мучили угрызения совести и непонимание, что же произошло с Аланом. Я знала, что виновата. Я выболтала ему слишком многое, и если трезво взглянуть на случившееся, то мне стоило бы вести дневник, а не перекладывать свои заботы на плечи лучшего друга, посвящая его в тайны этого дома. Но что сделано — то сделано, прошлого не вернешь…

У меня голова шла кругом, когда я думала о возможных последствиях для него и для себя, а похмелье еще и усугубляло мою ситуацию. Но хуже всего было то, что мне запрещалось говорить и задавать вопросы. Руфус и Вайолет, как ни в чем не бывало, молча сидели за столом. Руфус, бледный и печальный, как всегда, даже не прикоснулся к сладостям на столе, Вайолет едва пригубила чай. Они не сочли нужным отругать меня за недостойное поведение. Я кое-как запихнула в себя сладкую гренку с сиропом, хотя предпочла бы выпить три чашки чаю, и уже собиралась встать из-за стола, когда Руфус наконец-то заговорил со мной:

— С сегодняшнего дня ужинать ты будешь с нами.

Я промолчала. Меня не особо прельщала такая перспектива, но ужин в кухне показался бы мне невыносимым, ведь каждое мгновение я думала бы о том, что теперь место Алана за столом пустует.

Проснувшись утром, я попыталась найти Алана, чтобы попросить у него прощения за вчерашнее и предупредить, что я наткнулась на Руфуса. Но шкаф, куда он днем прятал постель, был закрыт, ширма стояла у стены, а миссис Арден, заметив меня, сказала:

— Если ты ищешь мальчишку, то его тут больше нет.

— В каком смысле? — Я уставилась на нее.

— Ну, он больше не работает в этом доме. Что, по-твоему, могут означать слова «его тут больше нет»?

Она отказалась отвечать на все остальные вопросы и оставалась непреклонной, невзирая на мольбы дать мне его адрес, чтобы я хотя бы могла написать Алану письмо и убедиться, что с ним все в порядке. Впрочем, что бы он сделал с этим письмом, даже если бы у меня осталась какая-то возможность связаться с ним? Как бы он ответил? Где-то в глубине души я подозревала, что Алан там, куда не дойдет ни одно письмо… Но, по сути, я ничего толком не знала. И до момента, пока Руфус приказал мне не только завтракать, но и ужинать с ними, я надеялась, что эта тема больше вообще не всплывет в разговоре.

— Мы решили, что тебе не следует общаться с прислугой, — заявил Руфус. — Скоро приедет наша племянница, и как ее компаньонка ты не должна иметь ничего общего с этим сбродом. — Он холодно взглянул на меня. — Думаешь, тебе ничего не будет за то, что ты сотворила вчера?

Я сглотнула. Что за манера — вначале позволить мне позавтракать, чтобы я поверила, будто мне ничего не угрожает, и только теперь обратить на меня свой гнев? Я представила себе темный сырой подвал, где меня прикуют к стене… Но я подозревала, что на самом деле все будет еще хуже. Алан предупреждал меня, что Молинье опасны. И теперь я боялась, что с ним могло случиться что-то ужасное.

— Ты, должно быть, думаешь, что же произошло с юношей? — Руфус будто читал мои мысли, и оставалось надеяться, что мне это только казалось. — Нам пришлось уволить его. У нас не было другого выбора. Как хозяева этого дома, мы несем ответственность за слуг и стараемся обращаться с ними справедливо. Нет ничего омерзительнее, чем самодурство властителя по отношению к подданным. Но этот юноша обворовал нас. Он признался, что устроил ужин, угостив тебя украденной пищей. Мы выгнали его из дома, но не стали обращаться в полицию, чтобы с нашим именем не был связан никакой скандал. Вскоре нежное, невинное создание прибудет в Холлихок, и репутация этих стен должна оставаться безупречной. Ты поняла?

Облизнув пересохшие губы, я кивнула.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Я не знала, что эта еда украдена. Мы просто хотели приятно…

— Мне не нужны твои извинения, — перебил меня Руфус. — Ты очень разочаровала и меня, и мою сестру. Но чего еще ждать от подкидыша без должного воспитания…

Он осекся, ощутив на себе гневный взгляд Вайолет.

— Я думаю, этого достаточно, — мягко сказала она. — Флоранс не виновата в том, как родилась. Если бы мы предоставили ей выбор, она предпочла бы нашу жизнь, а не ту, которой была наказана. Это не оправдывает ее поступок, но я уверена, что больше она так делать не будет. И мы не должны забывать, как она молода. Она действовала из лучших побуждений. Она не воровка, которую следовало бы наказать. И я думаю, она уже усвоила урок.

Я с благодарностью кивнула. Если бы кто-то сказал, что когда-нибудь я буду рада слащавому воркованию Вайолет, я бы ни за что в это не поверила, но сейчас я почти любила эту женщину за то, что она остановила Руфуса.

— Этого больше не повторится, — прошептала я.

Да и как я могла бы повторить что-то подобное теперь, когда тут не было Алана? В этом доме не было никого, с кем я могла бы провести такой приятный вечер, — кроме Люси, конечно, но Люси не юноша… Теперь я осталась без друга — а не об этом ли шла речь? Не важно, что Алан украл вино и эти рулеты. Не важно, что я излила ему душу. Речь шла о том, чтобы никто не завладел моим вниманием, которое должно безраздельно принадлежать этой зловещей племяннице Молинье. Моя неприязнь к этой девочке росла всякий раз, как Руфус или Вайолет ее упоминали.

— Алан… — осторожно начала я, но договорить мне не дали.

— Ты больше не будешь о нем говорить, — отрезал Руфус. — Радуйся, что мы не выгнали из дома и тебя заодно. Ты забудешь об этом юноше. Немедленно.

Я инстинктивно закрыла глаза, словно Руфус мог стереть из моей головы все воспоминания об Алане. К счастью, такого не случилось, и я вздохнула с облегчением. Неужели я уже так привыкла ко всем странностям этого дома, что теперь они казались мне куда вероятнее нормального течения событий?

— А теперь приступай к работе, — приказал Руфус. — Мы больше не хотим слышать об этой истории.

Все остальное время я чувствовала себя очень одинокой. Я скучала по Алану сильнее, чем могла бы предположить, и не могла найти утешение у Люси, которую считала чем-то вроде подруги. Мне было запрещено спускаться в кухню, но даже если бы я попыталась пробраться туда, миссис Арден рано или поздно застукала бы меня, и тогда столкнуться с последствиями моего поступка пришлось бы бедной Люси, а не мне. Я уже и так навлекла на Алана неприятности и не собиралась усложнять жизнь еще и Люси. Поэтому теперь я снова ужинала вечером, как и полагалось, — в компании Руфуса и Вайолет и в такой же гнетущей атмосфере, что и за завтраком.

Несомненно, хозяевам подавали куда более вкусную пищу, чем слугам, но мне не удавалось насытиться. Одно дело брать добавку, когда сидишь среди голодных юношей и девушек, тяжело работавших целый день. И совсем другое — ужинать в компании напрочь лишенных аппетита людей. Под пристальным взором Руфуса я не решалась есть больше, чем он или Вайолет, поэтому от каждого вкуснейшего блюда брала только маленький кусочек. У меня сердце кровью обливалось, когда горничная уносила остаток ужина — молча, без следов сожаления на пустом лице. Я уже знала, что эти объедки отдают свиньям, и надеялась, что слуга, выполнявший теперь обязанности Алана, оставлял себе часть вкусностей, чтобы хоть кто-то мог оценить искусство миссис Дойл по достоинству.

Моего же аппетита хватило бы даже на то, чтобы еще и днем есть со слугами. Даже в сиротском приюте я никогда не ложилась спать такой голодной. Не утешало и то, что к ужину подавали прекрасное вино — напротив, теперь меня мучил не только голод, но и жажда, поскольку я решила полностью воздерживаться от вина. Вайолет всегда делала ровно глоток вина, а остальное выливала, да и Руфус никогда не пил больше одного бокала. Я не могла представить, как бы они выглядели опьяневшими, очень уж это было на них не похоже.

Правда, было и что-то хорошее в том, что я теперь ела с господами, — так я увидела еще одну комнату Холлихока. Ужин подавали в столовой, огромном помещении с длинным столом, явно не рассчитанным на то, что за ним будут сидеть всего два-три человека. Должно быть, тут проходили светские приемы и праздничные банкеты, но вместо этого я сидела на одном конце стола, а Руфус и Вайолет — на другом. Я втайне ожидала, что они, как Болванщик и Мартовский Заяц, начнут пересаживаться со стула на стул, чтобы хоть раз посидеть на каждом месте. За ужином Молинье общались не больше, чем за завтраком, что неудивительно. Да и окружавшая нас роскошь действовала угнетающе — мрамор, серебро, золото, хрусталь…

Итак, только куклы теперь составляли мне компанию, и я была почти рада, время от времени слыша их смех, что происходило именно тогда, когда я меньше всего этого ожидала. И всякий раз мне не удавалось определить, какая именно кукла смеется. Ну, хоть кто-то в этом доме заливается смехом. Иногда я представляла, что смеются вовсе не куклы, а призрак, живущий в этой комнате. Например, дух мисс Лаванды, после смерти вновь ставшей ребенком, которым она в глубине души хотела всю жизнь оставаться… Но я не могла решить, что волновало бы меня больше — смеющиеся куклы или поселившийся в комнате призрак. Правда, привидений я там все-таки не видела, но это еще ничего не означало. В конце концов, я не решалась зайти туда ночью.

И когда в комнате впервые раздался не смех, а детский плач, я восприняла это спокойнее, чем от себя ожидала. Звук был неприятным, и я была рада, что ребенок только всхлипнул, а не разревелся в полный голос. Я как будто подозревала, что рано или поздно произойдет что-то подобное, да и плач ничем не хуже смеха. Мне еще сильнее захотелось понять, кто же плачет в этой комнате, чтобы утешить бедную куклу — или бедного призрака, раз уж на то пошло. В плаче слышалась растрогавшая меня печаль, но я уже научилась не воспринимать ничего близко к сердцу. Я быстро приспосабливалась. Я выжила в приюте Св. Маргариты, привыкнув отгораживаться от горя и подавлять в себе разочарование, когда родители приезжали в приют и забирали другого ребенка. Я спасалась мечтами о цирке. Теперь же я отгородилась от голосов кукол. Только яркие сны вносили какие-то краски в мою блеклую жизнь. Но что это были за сны!

Комната кукол

Однажды мне приснилось, что на ветвях огромного дерева накрыт стол с изящными резными ножками, украшенными золотыми узорами, вот только ножки эти вырастали прямо из дерева. На столе красовалась белоснежная скатерть. За этим столом сидела Вайолет и пила чай из золотой чашки. Но когда она опустила чашку, я увидела, что вместо носа и рта у нее очаровательный клюв, как у соловья. Из волос у нее торчали перья, а на спине виднелась пара крыльев, только не птичьих, а похожих на крылья бабочки, с разводами цвета полночи и сумерек. Я подлетела поближе и увидела, что на ветках нет листьев. Вместо них на дереве сидело невероятное количество мотыльков. Они взмахнули крылышками, приветствуя меня. Я опустилась рядом с Вайолет за стол… и проснулась.

Другие сны походили на этот. Красивые сны, ничто в них не казалось опасным или страшным, но они пугали меня своей чужеродностью. Некоторые элементы снов повторялись — крылья, бабочки, коконы, паутина, шелковые нити. Я точно знала, что раньше мне никогда не снилось ничего подобного, а если и снилось, то я не запоминала эти сны, ведь они не были такими яркими, как теперь.

Но я училась. Я начала вести дневник, куда записывала свои сны, случаи с куклами и свои мысли о Вайолет и Руфусе. Конечно, у меня не было настоящего дневника, да мне и не хотелось заполучить что-то такое, ведь Руфус мне запретил. Но я уже давно поняла, что никто не интересовался моими записями в блокноте, всеми этими указаниями размера, цвета волос и особенностей причесок кукол. Вайолет и Руфуса интересовало только одно — есть ли в комнате еще куклы, как та, которая исчезла, или та, что сидела теперь на верхней полке шкафа. Поэтому я перевернула блокнот вверх ногами и начала вести дневник, внося записи с конца. Никто ничего не заметит. И этот блокнот я не оставляла в своей комнате, поэтому никакая горничная его не найдет. Пока дневник хранится в Комнате кукол, никто не раскроет мою тайну.

Руфус и Вайолет туда никогда не заглянут. Им не нужен был каталог, они никогда не устроят выставку или аукцион. Я проводила столько же времени с куклами, как и раньше, хоть и перестала их обмерять и раздевать — вместо этого я сосредотачивалась на своих ощущениях от близости к той или иной кукле. Я подносила к кукле руку, останавливая пальцы на безопасном расстоянии в два сантиметра от ее головы. Когда я находила куклу, вызывавшую во мне какой-то отклик, то пыталась понять, приятное это ощущение или нет, и поступала соответственно.

К куклам, которые казались злыми, я не прикасалась, но запоминала их лица. Когда-нибудь нужно будет попросить у Вейверли пару грубых садовых перчаток — хотя мне нужно было всего лишь поднять кукол и пересадить их на полку, я не хотела прикасаться к ним голыми руками. На данный момент мне нужно было отправить в изгнание на полку три куклы. Они были настолько злыми, что я боялась, как бы они не заразили остальных, если я не отправлю их на карантин. Но если какая-то кукла казалась теплой и живой, я рассказывала об этом Вайолет и Руфусу за ужином, словно в этом не было ничего удивительного. Я уже привыкла к тому, что куклы — вовсе не то, чем кажутся. У меня не было другого выбора, ведь иначе я сошла бы с ума или умерла от страха.

Так моя жизнь вошла в привычную, хотя и удивительную колею, где необычное становилось повседневным. Я ждала и новостей о племяннице Молинье, которая должна была приехать со дня на день. Впрочем, я уже была скептически настроена по отношению к этой девочке — и виноват в этом был Руфус. Он редко называл меня по имени, обычно обращаясь ко мне просто «девочка», и я с этим смирилась, но когда речь шла о его собственной племяннице, должен же он знать, как ее зовут! Тем не менее он всегда говорил «племянница», будто никакого имени у этой девочки не было. Странно, не так ли? Я не могла этого понять, поэтому записала свои подозрения в дневнике. Я даже испытывала какое-то наслаждение, изливая на страницы дневника свои рассуждения — прямо под носом у Руфуса!

Я рассчитывала, что эту девочку ждет грандиозный прием и все слуги соберутся в холле, как в тот день, когда Руфус и Вайолет привезли меня из приюта. Племянница не могла прийти из Лондона пешком, и если Руфус не поедет за ней лично, то пошлет кучера, и я надеялась, что мне тоже позволят съездить в Лондон, ведь мне предстояло стать «компаньонкой» этой гостьи, как они выражались. Мне очень хотелось вновь ощутить запахи большого города — иногда, невзирая на великолепную природу и чистый воздух Холлихока, я скучала по смогу и туману. Даже если бы речь шла просто о том, чтобы встретить племянницу Молинье на ближайшей железнодорожной станции, я все равно бы с удовольствием туда съездила.

Я любила Холлихок, но нужно было иногда выбираться отсюда, а поскольку по воскресеньям мы не ходили в церковь, я надолго застряла в этом доме. Если я в ближайшем будущем не сменю обстановку, то еще, чего доброго, сойду с ума. Вернее, сойду с ума еще больше. Поэтому я внимательно слушала Руфуса, чтобы не пропустить момент, когда он будет говорить о приезде племянницы. Я готова была умолять его, встать на колени, только бы он позволил мне поучаствовать в этом приключении.

Именно поэтому я была так разочарована, когда однажды утром пришла на завтрак и увидела, что на моем месте сидит незнакомая девочка.

— Позволь представить тебе Бланш, — сказал Руфус. — Она приехала сегодня ночью.

Кивнув, я заставила себя улыбнуться. Ночью, ну надо же! Я ничего не слышала, но это неудивительно, ведь моя комната находится далеко от входной двери. В доме мог бы разразиться пожар, и я оказалась бы последней, кто узнал об этом. Но в этот момент возможность пропустить пожар беспокоила меня в последнюю очередь. Я так предвкушала ее приезд, и что из этого вышло? Ничего.

— Бланш, это Флоранс, — сказала Вайолет. — Мы тебе о ней рассказывали.

Девочка повернулась ко мне, и я попыталась отыскать в ее чертах сходство с дядей или тетей. Кое-что общее у Бланш с ними определенно было — та же мертвенная бледность, ни кровинки в лице.

Я подозревала, что вся семья страдает малокровием, но до тех пор, пока они не пытались впиться зубами мне в шею, мне не было до этого дела. И ее глаза… Я невольно потупилась. Я знала, что нельзя смотреть Молинье в глаза.

В целом, Бланш была очень милой девочкой примерно моего возраста — уже не ребенок, но еще не женщина. И хотя она не унаследовала слащавую птичью красоту Вайолет или высокие скулы и благородный нос Руфуса, ее черты были такими тонкими и изящными, а улыбка настолько нежной, что она скорее напоминала куклу, чем живого человека. Золотистые белокурые волосы она носила распущенными, и они пышными прядями ниспадали ей до пояса. Какое счастье, что я никогда не мечтала о красоте, иначе сейчас я бы сквозь землю провалилась от зависти.

Но не успела Бланш открыть рот, как я поняла: это не я героиня романа ужасов, а она. Бедная осиротевшая девочка приезжает в зловещее имение своего загадочного, мрачного дядюшки и там открывает леденящие душу тайны…

Это же все объясняло! Героиня романа должна пережить какие-то приключения прежде, чем узнает, что скрывается за загадочной дверью, — ей не могли вручить ключ от запретной двери в первый же день. Наверное, моя роль — это роль взбалмошной и уродливой наперсницы, которая является хранительницей мрачной тайны. По крайней мере именно так бы все и обстояло, если бы я находилась в романе Уилки Коллинза, которого так любила. Я ощутила горьковатый привкус во рту. Конечно, не стоит рассматривать свою жизнь как роман, но если я не главная героиня этой истории, то в конце мне не достанется прекрасный принц. И как бы мне ни хотелось надеяться, что однажды Алан вернется ко мне и все будет хорошо, теперь я знала, что это пустые мечты. И если быть честной с собой, то я скучала по нему как по другу и только как по другу — мне кажется, от разбитого сердца ощущения должны быть другими.

Как бы то ни было, Бланш казалась такой невинной, что в нее мог влюбиться буквально любой. Эта девочка сразу мне понравилась, что было для меня необычно, ведь я, как правило, составляла свое мнение о людях только после того, как познакомлюсь с ними и перекинусь парой слов. Вдруг Бланш окажется маленьким чудовищем или тупой как пробка? Но я смотрела на нее и понимала, что она мне симпатична. Взглянув на меня, девочка улыбнулась — вернее, уголки ее рта чуть дрогнули, а лицо приобрело лукавое выражение. Может быть, именно это в ней мне и понравилось.

— Так это ты та девочка, которая целыми днями играет в куклы? — спросила она.

Теперь мне окончательно стало ясно, что она родственница Руфуса: в ее голосе звучала такая же ирония, и она точно так же произносила с вопросительной интонацией фразы, которые, по сути, вопросом не являлись.

Я с чувством собственного достоинства покачала головой.

— Я не играю в куклы. — Я перевела взгляд с Руфуса на Вайолет. Можно ли Бланш знать о куклах? — Я просто за ними присматриваю.

Бланш хихикнула:

— Ты такая милая, Флоранс. Мне бы хотелось посмотреть, как ты не играешь в куклы. Можно я схожу с ней, дядюшка? Пожалуйста!

Как затрепетали ее ресницы! Если бы эту девочку сдали в сиротский приют, ее бы немедленно кто- нибудь удочерил. Бывали у нас такие сироты. Они не успевали задержаться в приюте, чтобы мы по-настоящему их возненавидели. А ее платье! В чем бы Бланш ни приехала ночью, сейчас она была одета в стиле Вайолет. Ее платье немного напоминало мое, только было розовым, а рюшей и ленточек на нем было куда больше. В таком платье стоит держаться подальше от зарослей шиповника и ежевики, потому что можно зацепиться за первую же колючку.

Я твердо решила, что когда-нибудь обязательно попробую столь же невинно распахнуть глаза, прося о чем-нибудь Руфуса. Конечно, я не собиралась просить его о том, чтобы он разрешил Бланш заходить в Комнату кукол. Наоборот, я хотела, чтобы он запретил племяннице даже приближаться к моим куклам. Да, я была рада, что в будущем смогу выведывать тайны Холлихока с подругой, но с куклами я хотела оставаться одна. Хотя бы потому, что Бланш могла разболтать дяде и тете все мои секреты, все то, что я предпочла бы держать при себе. В особенности мой дневник… Я с мольбой взглянула на Руфуса. Я знала, что не могу тягаться с Бланш, но, может, мне как-то удастся разжалобить его? И мне повезло.

— Ты должна держаться от кукол подальше, Бланш, — решительно заявил он. — Я запрещаю тебе даже прикасаться к ним. Или ты думаешь, я ничего не слышал о твоих приключениях? До меня дошли рассказы о том, сколько всего ты разбила или сломала просто потому, что тебе было любопытно. Нет, эти куклы не для тебя.

Я с облегчением вздохнула. Очевидно, Бланш не привыкла к тому, что ей отказывают. Выпятив нижнюю губу, она надулась, как делают пятилетние девочки. Мне даже показалось, что она не может быть моей ровесницей. И мне стало ее жаль.

— Все равно там очень скучно, — утешила ее я. — Но если хочешь, я могу показать тебе много интересных вещей, которые обнаружила тут.

Руфус прищурился — то ли потому, что я заговорила без разрешения, то ли он хотел понять, что я имела в виду, то ли подозревал, что я действительно узнала что-то о его тайнах. Я подмигнула ему — едва заметно, чтобы Бланш не увидела. Этим я хотела показать Руфусу, что просто пытаюсь отвлечь ее.

— Тогда иди и покажи Бланш свое… царство.

Ему явно было неприятно тратить время на какие-то девчачьи заговоры. Я не знала, сколько ему лет (думаю, около сорока), но было достаточно уже того, что он не девочка.

Руфус мог положиться на меня — я знала, что делаю. Я приветливо протянула Бланш руку.

— Хочешь пойти со мной или сначала спокойно доешь?

А как же я и мой завтрак? Ладно, неважно. От двух-трех кусочков ничего не изменится. Еще немного, и у меня будут такие же скулы, как у Руфуса. Интересно, пойдет мне это или нет?

Наверное, Бланш унаследовала птичий аппетит своих дядюшки и тетушки, поскольку не стала медлить и сразу взяла меня за руку. Ощущение было странным — не таким, как в случае с куклами, но все равно немного необычным. Руки у нее были очень холодными, но прикосновение казалось таким привычным, будто мы были знакомы уже долгие годы. А ведь я запомнила бы, если бы когда-то познакомилась с такой красивой девочкой. Одни только ее волосы, упругие кудряшки — я таких никогда раньше не видела.

Я задумалась, кто же сделал ей такую прическу. Наверное, Доукинс, камеристка Вайолет. Интересно, можно попросить ее взглянуть и на мои волосы?

— Что случилось? — спросила Бланш. — Ты так странно на меня смотришь.

Я покачала головой:

— Ничего.

Лучше, чтобы она казалась мне знакомой, чем чужой, учитывая, что теперь мы будем проводить много времени вместе.

— Пойдем.

Следуя за мной в холл, Бланш не отпускала мою руку.

— Что бы ты хотела посмотреть? Хочешь, пойдем в библиотеку?

Она покачала головой:

— Нет, книги — это скучно.

Я сглотнула. Обычно если девочка говорила что-то подобное, то я хоть и не начинала над ней подтрунивать, но и дружить с ней не стремилась.

— Можем сходить в сад, — предложила я.

Мне понравилась эта идея — если я пойду гулять в сопровождении Бланш, то мистер Трент не осмелится нас останавливать.

Но она отвергла и это мое предложение:

— Ну нет, там мы только испачкаемся.

Я вздохнула:

— Так чего же ты хочешь?

— Хочу посмотреть на кукол. — Бланш просияла.

— Но твой дядя сказал…

— Дядя ни о чем не узнает. — Она вцепилась в мою руку, как птица впивается когтями в свою жертву. — Ты же моя подруга.

Как-то слишком быстро все происходило. Я привыкла сама выбирать себе друзей, а Бланш словно торопилась сблизиться со мной. Я прищурилась. Я видела, как Руфус неведомо откуда достает разные предметы, а Вайолет иногда будто читала мои мысли. Вот и теперь мне показалось, что Бланш использует какие-то чары, что-то вроде магии. Мне почудилось, словно что-то коснулось моего сознания, что-то чуждое. Может быть, Бланш пытается сплести заклинание, которое заставит меня полюбить ее и делать все, что она захочет? Нет уж, я этого не допущу. Я девочка упрямая, меня так просто не зачаруешь. И Бланш стоило бы это понять — чем скорее, тем лучше.

— Если хочешь неприятностей с дядей, это твое дело, — отрезала я. — Ты можешь себе такое позволить. Но я не собираюсь идти ему наперекор.

Бланш поджала губы и опять надулась, как маленький ребенок.

— Но я же твоя подруга! Ты что, боишься? Боишься дядю? Но почему ты тогда не боишься меня?

Я улыбнулась:

— Потому что твой дядя намного выше меня. И я примерно представляю, на что он способен.

— Я тоже кое-что умею… — Она словно невзначай потянула меня в сторону Комнаты кукол.

Хотя Бланш прибыла в Холлихок только этой ночью, похоже, она уже прекрасно разбиралась, где что в этом доме находится. Я задумалась, стоит ли с ней спорить. Вдруг она тайком раздобудет ключ от Комнаты кукол и перевернет там все вверх дном? А Молинье обвинят в случившемся меня. Может быть, если я быстренько впущу ее в комнату… Никто ведь не узнает…

Мне же удавалось сохранять кое-какие свои секреты от Руфуса и Вайолет, правда?

Я уже готова была сдаться, когда увидела, что Бланш просияла, торжествуя победу. И я тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Даже не пытайся, — заявила я. — Я упрямее уэльского осла. И тоже кое-что умею.

— Правда? — Бланш недоверчиво уставилась на меня. — Что?

Наверняка она знала, что я имею в виду вовсе не те способности, которыми обладали Руфус, Вайолет и, возможно, она сама. В ее взгляде я заметила сочувствие. С тем же успехом она могла спросить: «Что ты умеешь? Шить и вышивать?»

— Например, я умею танцевать на перилах лестницы, — гордо заявила я.

Этим мне удалось заинтересовать Бланш, и она покорно пошла за мной на второй этаж. Безусловно, я не собиралась прямо сейчас устраивать для нее представление — я не забыла, что случилось в прошлый раз, хотя мне все это, вполне вероятно, просто почудилось. Иначе Руфус не упустил бы возможности отругать меня за такой безответственный поступок. Но сейчас главное — заманить Бланш на второй этаж.

— Может, пойдем в твою комнату? Я помогу тебе разложить вещи.

Бланш удивленно воззрилась на меня:

— Зачем? Это уже сделали слуги.

— Я имею в виду личные вещи, не одежду. Наверняка же ты привезла что-то, что для тебя важно. Что-то, что напоминает тебе о родителях, например.

На ее месте я, услышав такую фразу, огорчилась бы или разозлилась, но Бланш все еще не понимала, о чем я говорю.

— При чем тут мои родители?

Я осторожно отступила на шаг. Собственно, я надеялась узнать от Бланш что-то о семье Молинье.

— Я думала, что твои родители недавно умерли. — Я понимала, что веду себя грубо и бестактно. — Но ты можешь поговорить со мной об этом, я тоже сирота.

— А вот и нет! — заупрямилась Бланш. — Дядя мне рассказал, что никакая ты не сирота. Тебя подбросили на порог приюта, потому что не захотели оставить дома. Я о тебе все знаю. — Она вдруг рассмеялась. — Но не волнуйся, ты все равно будешь моей подругой, моей лучшей подругой. Я не буду относиться к тебе хуже просто потому, что у тебя нет семьи.

Я мысленно закатила глаза. Нет, слова Бланш не обидели меня. Я привыкла к чему-то подобному, ведь не один Руфус позволял себе такие фразы. На самом деле я изначально ожидала, что Бланш будет вести себя именно так, но в глубине души надеялась, что она меня удивит.

Как бы то ни было, теперь она поднималась за мной по лестнице.

— Жить в сиротском приюте не очень-то приятно, да?

Я кивнула.

— А ты где была? — спросила я.

Бланш опять не поняла моего вопроса.

— В каком смысле?

— Ну, до приезда сюда. Ты тоже жила в сиротском приюте?

Девочка почему-то задумалась.

— Нет… — протянула она. — Я была… у нотариуса. Он за мной присматривал. — Она просияла, словно гордясь собой за такую складную историю.

В общем, расспрашивать ее о чем-то оказалось бессмысленным. Все мои слова словно отскакивали от нее, не проникая внутрь, — так капли бьют по яблокам во время ливня.

— Но я не хочу говорить о прошлом, — решила она. — Теперь я здесь. И ты здесь. Ты моя подруга. Пойдем посмотрим кукол?

— Позже, — уклончиво ответила я. — Мы ведь уже поднялись на твой этаж. — И тут мне пришло в голову, чем можно занять любую богатую девочку. — У тебя такое красивое платье, — солгала я. — Наверное, у тебя еще много таких? Может, покажешь их мне?

Мне показалось странным, что она не носит траур. Обычно после смерти родственников траур не носили только самые маленькие дети. По традиции, Бланш должна была сейчас носить только черное. Впрочем, я ведь не знаю, когда умерли ее родители. К тому же эти Молинье, раз они в церковь не ходят, может, и на похороны надевают розовое?

— Хочешь примерить мои платья? — Голос Бланш захлебывался от восторга, глаза горели. — Точно. Я же могу показать тебе мои платья. Ты ростом с меня, они тебе подойдут.

Она потянула меня за руку к комнате в конце коридора. Я впервые увидела, как обставлены комнаты на втором этаже, и потрясенно оглянулась.

Комната была прекрасна — и будто создана для такой девочки, как Бланш. Шелковые светло-розовые обои украшал цветочный узор. Кровать с балдахином, занавески, большое трюмо — все наводило на мысли о капризной молодой девушке. Когда же эту комнату привели в такой вид? С тех пор как Руфус объявил о приезде племянницы, я не видела в доме никаких рабочих или столяров. Да, Бланш могла приехать в Холлихок ночью, и я этого не заметила. Но как я могла пропустить ремонт в комнате? Даже обои тут были новыми, кто-то же должен был их наклеить. Как такое возможно?

Конечно, это могла быть и комната мисс Лаванды, но было в подобном предположении что-то жуткое. Спальня мисс Лаванды, ничуть не изменившаяся со времени ее ранней юности… царство женщины, игравшей в куклы и не желавшей взрослеть… И ее служанка, остававшаяся с ней до самого конца, могла быть ее няней, а вовсе не камеристкой пожилой почтенной дамы… Я тряхнула головой. Какая грустная мысль! Несомненно, странную обстановку этой комнаты можно объяснить и иначе. Не стоит себя пугать.

— Какая у тебя красивая комната! — На этот раз мои слова не были ложью.

Бланш кивнула.

— А вот мой шкаф.

Она открыла дверцу, и я увидела длинный ряд платьев. В углу стояли два больших чемодана. Горничные сегодня утром славно потрудились.

— Хочешь посмотреть мою ванную? — Не дожидаясь ответа, Бланш распахнула узкую дверь в боковой стене. — Смотри, тут отдельный водогрев!

Я широко распахнула глаза от изумления. Да, я знала, что в доме есть водопровод, хотя насчет электричества у меня еще оставались сомнения. Но у меня в комнате стояли миска и кувшин, чтобы кое-как обмыться, а тут я увидела настоящую цинковую ванну на высоких ножках, стилизованных под львиные лапы. И рядом с комнатой Бланш было кое-что еще, прельщавшее меня куда сильнее всех ее нарядов, — не просто уборная, а ватерклозет! Хотя им она все-таки не стала хвастаться. А у меня был только ночной горшок… Неудивительно, что господа не скучали по Алану. Теперь наши ночные горшки чистила Люси, и ей же приходилось носить тяжелые ведра, зато благодаря этим новым обязанностям я хотя бы иногда могла встречать ее в доме — заходить в кухню мне было запрещено. Так или иначе, я не собиралась говорить об этом с Бланш.

— А теперь… снимай платье, — сказала она.

Я отчаянно затрясла головой.

— Я не хочу примерять твои наряды. Они, конечно, очень красивые, — поспешно добавила я, чтобы Бланш не обиделась, — но я боюсь что-нибудь порвать.

— Чепуха. — Она зашла мне за спину и, не спрашивая, начала расстегивать на мне платье.

Я к этому времени уже приспособилась расстегивать все крючки и пуговицы и довольно быстро одевалась, но едва ли мне удалось бы опередить эту девочку.

— Пожалуйста, прекрати, — взмолилась я.

Бланш весело рассмеялась.

— Ты такая миленькая. Ты боишься, что кто-то примет тебя за меня, если ты наденешь мое платье? И тебе придется прожить мою жизнь, в то время как я буду играть твою роль? Мы не настолько похожи.

Мы вообще не были похожи, если не считать одинакового роста.

— И, честно говоря, мне все равно, какое мое платье ты наденешь. И наденешь ли что-то вовсе. Мне просто нужно твое платье.

Я покраснела при мысли, что Бланш предлагает мне расхаживать по дому голой, и поспешно сказала себе, что ей нужно только мое платье, а не моя нательная рубашка, нижняя юбка и панталоны.

— У меня… у меня еще два точно таких же платья, — пробормотала я.

Но тут мне пришло в голову, что это не сработает. Платье, которое я надевала на пикник, сейчас было в прачечной — я наконец-то решилась отдать его миссис Арден, — а второе я спрятала до тех пор, пока мне не разрешат выйти в сад, ведь тогда я могла бы сказать, что испачкалась там. Бланш это платье точно показывать нельзя.

— И вообще, твои платья намного красивее.

— Но они не белые, — заявила Бланш таким тоном, будто это все объясняло. — Ты носишь белое, а я нет. Это же глупости какие-то! Это я должна носить белое, а не ты. Знаешь почему?

Я покачала головой.

— Потому что у тебя светлые волосы? Или потому что белый — цвет невинности?

Это еще больше насмешило Бланш.

— Из-за моего имени, глупышка. Моя тетя говорила, что ты не разбираешься в именах. Бланш — это от французского слова blanc, белый. Но ты не говоришь по-французски, да?

— Еще не выучила. — Я начала злиться. Бланш задела меня за живое. Хотела бы я говорить по-французски. Или хотя бы понимать, что значит мое собственное имя. Наверное, это как-то связано с цветами? — Но я собираюсь.

— Ой, я могла бы тебя учить! — восхитилась Бланш. — Но вначале мне нужно твое платье. — К этому моменту она уже расстегнула все пуговицы у меня на спине. — Подними руки!

Вздохнув, я послушалась.

— Господи, да забирай это платье!

— Не надо называть его имя, — рассерженно прошипела Бланш.

В ее голосе слышалась угроза, да и интонация вовсе не подходила юной девушке. Я собиралась спросить, почему в Холлихоке какие-то проблемы с религией, но Бланш опять рассмеялась.

— Тщеславие — смертный грех, знаешь? И его имя нельзя произносить всуе. Могу поспорить, ему не понравится, что ты призываешь его из-за какого-то наряда. — С этими словами она начала вытряхивать меня из платья. — Значит, ты хочешь выучить французский? Какой прилежный найденыш, надо же!

И вот я стояла перед ней в нижнем белье. Точно этого было недостаточно, она сложила платье в изножье кровати — и принялась за мою нательную рубашку. И опять я заметила, насколько холодные у нее руки. Я предпочитала думать о ее руках, а не о том, что под рубашкой на мне ничего нет. Это было странное чувство — не так стыд, как уязвимость. Я предпочла бы, чтобы она хотя бы задернула занавески или предложила мне раздеться за ширмой, а не посреди комнаты. Конечно, и за ширму можно заглянуть, но… Долгие годы в приюте мисс Монтфорд давали о себе знать: мне вбивали в голову, как постыдна нагота и что ни в коем случае нельзя рассматривать собственное тело, не говоря уже о том, чтобы показывать его другим или позволять кому-то прикасаться к себе вот так. А теперь почти незнакомая девочка стягивала с меня нижнее белье!

Ко всему прочему, Бланш еще и начала петь. Но голос у нее был таким красивым, что я забыла о стыдливости. Меня никогда не водили в оперу, но едва ли там пели красивее, чем Бланш. Я стояла неподвижно и слушала, хоть и не понимала ни слова:

Que donneriez-vous, la belle,


pour avoir votre ami?


Que donneriez-vous, la belle,


pour avoir votre ami?

[7]



Я подозревала, что это французский, хотя с тем же успехом песня могла оказаться на русском или китайском.

Je donnerais Versailles,


Paris et St. Denis…



Бланш вдруг осеклась, и я вновь смогла шевелиться, хотя до этого была словно парализована ее пением. Что-то испугало ее? Нет, ничего подобного. Видимо, она просто не могла сосредотачиваться на одном занятии достаточно долго, даже если речь шла всего лишь о пении.

— Ой, у тебя на шее мурашки! — восторженно воскликнула она, гладя мою кожу ледяными кончиками пальцев. Меня зазнобило. — Погоди, я тебе помогу. Ух ты, а это что такое?

На мгновение я подумала, что она имеет в виду мою рубашку. Но тут цепочка медальона врезалась мне в кожу.

— Отпусти! — прошептала я. — Не надо!

Я годами носила этот медальон и успешно скрывала его от остальных девочек в приюте — они захотели бы поиграть с ним или открыть его. Но теперь я поняла, что медальон в руке у Бланш…

— Флоранс… — тихо произнесла Бланш, не отпуская меня. — Милая моя, любимая Флоранс… Какая у тебя замечательная вещица…

С этими словами она сняла медальон с моей шеи. Я никогда его не снимала, разве что во время купания, но и тогда я старалась, чтобы другие девочки его не увидели. В такие моменты я прятала его под белье. А теперь Бланш просто сняла с меня цепочку, будто медальон принадлежал ей.

Я хотела вырваться, но не могла пошевелиться. Я ощущала ужас — безграничный, безотчетный ужас. Дотронувшись до той проклятой куклы, я чувствовала себя иначе, но теперь мне показалось, будто Бланш протянула руку к моей душе и сжала ее своими холодными нежными пальчиками.

— Ты не можешь его забрать, — прошептала я. — Пожалуйста, отпусти.

— Но я и не собиралась забирать его у тебя. Вот, держи.

И тут я услышала тихий щелчок. Бланш протягивала мне медальон, изящная серебряная цепочка змейкой свернулась на ее открытой ладони. Но я не сводила глаз с щели под крышкой медальона. Он открылся сам собой.


Глава 10


Я с трудом втянула носом воздух. В горле стоял ком, дышать было трудно. Бланш, не говоря ни слова, протягивала мне медальон. И улыбалась. Я хотела отобрать его, но даже на такое простое движение не была в тот момент способна. Отдышавшись, я пробормотала:

— Как ты это сделала?

Бланш широко распахнула глаза. Мне до сих пор не удавалось разглядеть их, и я не могла определить, какого они цвета.

— Что сделала? — невинно осведомилась она.

Я сглотнула. Если я скажу, что за четырнадцать лет никому не удавалось открыть этот медальон, то могу распалить ее любопытство и она захочет сама его осмотреть, а я не могла этого позволить. Я должна сама туда заглянуть. И лучше всего сделать это в одиночестве. Но мне было страшно. По-настоящему страшно, боязно, жутко — как бы вы это ни назвали. Я понятия не имела, что меня ждет. И вдруг поняла, что и не хочу этого знать. За эти годы я так часто думала о медальоне, представляла, что найду внутри поблекшую фотографию женщины, которая могла оказаться моей матерью, — сероватый или зеленоватый снимок. Или там будет лежать локон. А может быть, ключ. Или крошечный рисунок дома. Все возможно. Но когда я загляну внутрь, грезы развеются. Действительно ли я хочу знать, кем была когда-то и откуда я родом? Разве мне недостаточно того, что сейчас я — это я и иду своим путем?

— Что случилось? — спросила Бланш. — Ну же, забирай его.

Я кивнула, и мои дрожащие пальцы сомкнулись на медальоне — осторожно, чтобы изнутри ничего не выпало. Металл стал еще холоднее от ледяных пальцев Бланш, и в моей руке он не нагревался. И вдруг медальон открылся, как распускаются цветы на рассвете, — без какого-либо моего участия крышка внезапно поднялась, и хотела я того или нет, но я увидела, что находится внутри. Вернее, что там не находится. Медальон был пуст.

Я сглотнула, пытаясь подавить отчаяние, разочарование, горечь предательства. Все эти годы я берегла медальон как величайшее сокровище мира, скрывала его от посторонних глаз, и даже мисс Монтфорд о нем не знала и потому не пыталась отобрать его. И все ради чего? Ничего. Только пыль, кружась, легла на мою ладонь, крошечные пылинки, которые не расскажут мне мою историю. Я не шевелилась, не могла даже смахнуть эту пыль. На глаза мне наворачивались слезы. Я медленно зажала медальон в кулак, хотя теперь он весь был перепачкан этой пылью. Во мне нарастала ярость. Меня только что лишили наследства! И поскольку рядом больше никого не было, я обрушила эту ярость на Бланш.

— Это все ты! — крикнула я. — Ты забрала то, что лежало внутри! Отдай! Мне все равно, что ты умеешь показывать всякие фокусы, как твой дядюшка. Я не позволю меня обокрасть!

Бланш смотрела на меня, как испуганный ребенок, не понимающий, что происходит. Ее глаза распахивались все шире. Наверное, впервые в жизни на нее кто-то накричал, но если бы мне не удалось сдержаться, я бы и вовсе набросилась на нее с кулаками.

— Ты о чем? — Ее голос дрожал. — Я у тебя ничего не крала.

Я разъяренно протянула ей медальон, хотя мне хотелось просто швырнуть его ей в лицо. Но в то же время я не хотела с ним расставаться — я слишком привязалась к нему за эти годы.

— Вот! Там же ничего нет!

Бланш нагнулась к моей руке. Что она пыталась разглядеть? Медальон как медальон, таких тысячи. Круглая плоская коробочка с крышкой. Внутрь можно было положить маленький рисунок. Металл изнутри почернел. И там ничего не было.

— Но медальон ведь не пустой! — Бланш с облегчением рассмеялась. И подула на пыль, отчего та полетела мне в лицо. — Вот видишь! — Наверное, она гордилась тем, что в момент моего наибольшего разочарования сумела еще сильнее унизить меня. — Какая красивая пыльца! Серебристая. Это пыльца фей.

Я больше не могла этого выносить. Лицо у меня горело от слез, градом катившихся по раскрасневшимся от злости щекам. Я свободной рукой оттолкнула Бланш, едва не сбив ее с ног, и выбежала из комнаты. Мне было все равно, что на мне только нижнее белье, а нательная рубашка расстегнута. Промчавшись по коридору, я взлетела по лестнице, ворвалась в свою комнату, повалилась на кровать и разрыдалась.

Мне хотелось укрыться, запереться там, где я смогу побыть в одиночестве, где никто меня не найдет, и единственным таким местом была Комната кукол. Медальон все еще холодил мне ладонь — я не хотела выпускать его, мне казалось, что он рассыплется в прах точно так же, как его содержимое. Вытерев слезы, я увидела, что серебристая пыль перемазала мне и руки, и лицо, налипла на ресницах. От этого мне стало еще обиднее. Всю свою жизнь я была девочкой из сиротского приюта. У меня никого не было. Но в этот момент мне казалось, что умерла вся моя семья, все родственники, и мне никогда их не вернуть.

Комната кукол

Затаив дыхание, чтобы перестать всхлипывать, я тихонько вышла из комнаты. Вниз по лестнице, через холл, к Комнате кукол… Тихо, на цыпочках… Я не хотела, чтобы Бланш меня услышала. Наверное, скоро она начнет меня искать, но я уже буду там, где ей меня не найти. В Комнате кукол я могла спрятаться. Запереться. Я по-прежнему была в нижнем белье, мое единственное чистое платье лежало на кровати Бланш, а то, в котором я приехала из приюта Св. Маргариты, пропало в первый же день после моего приезда. Может быть, миссис Арден его сожгла. И правильно сделала. Я не собиралась попадаться кому-то на глаза, так какая разница? Ключ был при мне, я носила его под чулком, а к моим чулкам Бланш не прикасалась.

Щелчок открывающегося замка был первым звуком, на котором я смогла сосредоточиться. Я позволила себе вдохнуть — совсем немного, просто чтобы снова задержать дыхание. По-настоящему поплакать я смогу, когда окажусь в Комнате кукол и запру за собой дверь. Я осторожно протиснулась внутрь, точно вор, — я всегда едва-едва приоткрывала дверь, этого было достаточно. Повернув ключ в замке, я повалилась на пол прямо там, где стояла, будто ноги больше не держали меня. Уткнувшись лбом в колени, я беззвучно разрыдалась.

Вся ложь моей жизни обрушилась на мои плечи. Сколько бы я ни говорила, что мне нет дела до родителей, происхождение оказалось для меня важнее всего на свете. Я не особо хотела узнать, кем были мои отец и мать, для меня имело значение только одно: любили ли они меня? Я верила, что они оставили мне этот медальон как знак своей любви, как память о них. И думала, что в какой-то момент пойму его истинное значение. Этот медальон точно говорил мне: «Гляди, ты не одинока, мы с тобой». Именно так я к нему и относилась. Это не я его любила, а он служил для меня символом чьей-то любви. Подтверждением того, что меня кто-то любит в этом лишенном любви мире. А теперь с этим покончено.

Не знаю, сколько я там просидела, охваченная одиночеством и горем. Я не обращала внимания на время, но постепенно, очень нескоро, заметила, что в комнате что-то не так. А главное, что я тут не одна.

Нет, я тут никого не увидела, не услышала и не учуяла, не ощутила дрожь от чьей-то тяжелой поступи. Словно заработал какой-то неведомый мне орган чувств, для которого у меня не было названия. И он подсказывал мне, что в комнате есть кто-то кроме меня. Меня бросило в холод, потом в жар. К горлу подступил страх. Войдя сюда, я не осмотрелась, и теперь не решалась поднять голову. Пока что страх неизвестного был сильнее, чем таившаяся в комнате опасность. Но в конце концов я отважилась поднять взгляд. Лучше бы я этого не делала. В комнате были куклы. Вот только это были уже не куклы.

Вначале увиденное напомнило мне образы из недавних снов, и я на мгновение засомневалась, сон это или явь. В комнату будто проник какой-то гигантский паук и опутал все куклы шелковистой паутиной. На первый взгляд они напоминали огромные коконы. Но я не спала. Это я знала точно. В этих снах у меня всегда были крылья — а сейчас я их не ощущала. И во всех этих снах я могла летать. Тем не менее меня охватило какое-то странное чувство, как бывало и во снах. Я видела коконы — но в то же время и очертания кукол. Это напомнило мне игрушку, в которой переворачивалась деревянная пластинка — на одной стороне одна картинка, на второй другая, и хотя обе настоящие, они находятся на разных сторонах. Так и куклы с этими окутанными шелковой нитью фигурами — две стороны одной картины. Я моргала и щурилась, но от этого наваждение не развеивалось, и я поняла, что все еще вижу картину не полностью. Сторон было не две. А три. И третья…

Не знаю. У меня не было слов, чтобы это описать. Оно было живым. У него были глаза — оно смотрело на меня! — но не было лица. И оно сидело в каждой кукле, в каждом коконе и с нетерпением ожидало момента, когда сможет выбраться. Нет, неверно, это не одно существо. В каждой кукле оно было своим и немного отличалось от других. Некоторые были слабыми и маленькими, другие источали силу, их огромные глубокие глаза светились. Я не могла назвать эти создания. Не люди, не звери. Жизнь, сырая, недозрелая жизнь, еще не знающая, чем ей предстоит стать, жизнь, запертая в безобидных на первый взгляд куклах. Но куклы не сдержат эту силу навсегда, когда-нибудь она вырастет и вырвется наружу…

Объятая страхом, ужасом и восхищением, я осмотрела комнату, переводя взгляд от куклы к кукле, от кокона к кокону, от одних глаз к другим. Я пыталась взять себя в руки, осмыслить происходящее, подобрать нужные слова. Но тут я увидела куклу, сидевшую на верхней полке шкафа, как приказал Руфус. И еще три, отобранные мною. Я увидела, что они такое на самом деле. Мне еще почудилось, что я кричу. А потом вокруг воцарилась тьма.

Может быть, мне снился сон. Я не могла разобрать. Судя по ощущениям, сном это не было. Я лежала на спине, тело так обессилело, что я даже не могла приподняться. Кожа горела и зудела, но почесаться тоже не получалось. По мне будто ползали какие-то насекомые, но мне не хватало сил что-то предпринять. Не хватало сил ни на что. Я даже не могла закричать. Не могла поднять руки — крошечные ручки. Я могла думать только о голоде и жажде, но у меня не было слов для этих ощущений. Я могла только плакать, беззвучно плакать, и ждать, когда же это закончится. Никто не придет. Никто не поможет. Другие тоже плакали и стонали, но от этого ощущения одиночества и заброшенности не отступали. Они даже себе не могли помочь, как же они помогут мне? Все пропало. С нами всеми покончено.

Единственным, что придавало надежду, было ощущение, смутное понимание того, что это не мой сон. Или все-таки мой?

Когда я пришла в себя, то оказалось, что я лежу на диване в комнате Вайолет и не знаю, как там оказалась. Тут было тепло. Плюш дивана щекотал мне кожу, голые руки и ноги. Кто-то укрыл меня шерстяным одеялом, укутал до самого носа. Наверное, я и сама сейчас похожа на кокон… Кокон… Невзирая на царившее тут тепло, я задрожала.

— Она проснулась.

Голос был незнакомым и в то же время привычным. Похож на голос Руфуса, вот только он никогда не говорил с такой нежностью… и тревогой… Слишком много чувств было в этом голосе. Я не решалась открыть глаза, опасаясь того, что могу увидеть. Мой мир провалился в тартарары, и я будто не могла больше видеть ка`жимость всего, только истинную форму, и правда пугала куда больше любого притворства.

Чья-то рука, прохладная и мягкая, легла мне на лоб, осторожно убрала прядь волос. Кто-то приподнял мне голову, и что-то твердое, холодное коснулось моих губ, ударилось о мои зубы, и я невольно открыла рот шире. Что-то потекло мне на язык, и я сглотнула. Жидкость была острой, но в то же время немного сладковатой, какой-то знакомой, и я поняла, что мне уже вливали в рот что-то подобное — до того, как я пришла в себя.

Во рту распространилось приятное тепло, жидкость скользнула вниз по горлу, и вскоре мой желудок превратился в маленькое теплое солнышко. Мне это нравилось. Но напиток не помогал избавиться от образов, все еще стоявших у меня перед глазами: куклы… коконы… и то, другое… Страх вернулся.

— Спокойно, — сказал Руфус. — Тебе не нужно бояться. Открой глаза.

Мне хотелось спрятаться под одеялом с головой, укрыться в темноте, в этой черноте, где не нужно бояться. Но было в его голосе что-то, что заставило меня повиноваться. И я ощутила доверие к Руфусу, хотя даже и не думала, что настанет такой момент. Я невольно открыла глаза.

Передо мной стояли Руфус и Вайолет — и я вздохнула с облегчением, потому что они выглядели в точности как раньше. Мысль о том, что вместо них я могла увидеть что-то другое, до сих пор пугала меня. Я всматривалась в их лица, ожидая, что их черты дрогнут, подернутся пеленой и под ней обнаружится что-то… ужасное. Но ничего подобного не случилось. У них были те же красивые надменные лица, что и всегда, — и те же прекрасные, но при этом противящиеся взору глаза. Впрочем, теперь — впервые! — мне удалось встретиться с ними взглядом. Возможно, после всего увиденного глаза Руфуса и Вайолет уже не могли меня испугать. Наконец-то я поняла, что меня страшили не так их глаза, как то, что скрывалось в их взгляде. Теперь я знала, что Руфус и Вайолет — не люди. Но мне не было до этого дела. Мои подозрения просто подтвердились, но я предполагала что-то подобное уже давно, задолго до того, как Алан предупредил меня. Я знала, что мне не следует их бояться.

— Отлично, — сказал Руфус. — Ты вернулась. Ты знаешь, почему ты здесь?

Я огляделась. Как я и подозревала, я была в Утренней комнате. Вокруг горели свечи, а через окно я видела небо, окрашенное багровыми цветами заката. Я не знала, сколько времени прошло и как очутилась здесь. Поэтому я покачала головой.

— Мы услышали, что ты кричишь, дорогая, — проворковала Вайолет. — Ты потеряла сознание в Комнате кукол. Помнишь?

— Помню… — протянула я.

Да, я понимала, что упала там в обморок, но, скорее всего, Вайолет спрашивала о другом.

— Где Бланш?

Это был странный вопрос, учитывая обстоятельства, но я была уверена, что это Бланш виновата в случившемся. Во всем, что происходило со мной и вокруг меня.

— Это не твое дело, — заявил Руфус, и я почувствовала облегчение оттого, что в его голос вернулась былая грубость. — Лучше расскажи нам, что ты видела.

— Куклы…

Я осеклась. Одно дело — что-то увидеть, и совсем другое — облечь пережитое в слова. Я покачала головой.

— Рано или поздно ты все равно бы узнала, мы этого ждали.

Судя по тону Руфуса, едва ли я открыла какую-то страшную тайну, которая будет стоить мне жизни. Скорее, он намекал на то, что я могла бы оказаться сообразительнее и увидеть все это куда раньше. Меня немного успокаивала мысль, что и Руфус, и Вайолет в точности знали, что с этими куклами. Они не станут поднимать меня на смех, не назовут сумасшедшей. Это внушало надежду.

— А теперь расскажи подробно, что ты увидела.

Я прикусила губу. Во рту чувствовался привкус сладковато-острой жидкости, и на столике у дивана я увидела стакан с каким-то золотистым напитком. На мгновение мне захотелось выпить еще — но не потому, что меня мучила жажда или я стремилась к опьянению, нет, так я могла бы занять чем-то рот и потянуть время, чтобы не пришлось говорить.

— Куклы… — медленно произнесла я, подбирая слова. — В них что-то живое.

Я могла не торопиться. Руфус кивнул, давая понять, что не станет перебивать меня или подгонять. Такое поведение тоже было странным для него.

— И оно окуклилось.

Пусть сами понимают, как хотят. Если они знают, что происходит с куклами, то я лишь подтверждала то, что им и так известно… Постепенно в моей голове из разрозненных осколков образов и впечатлений складывалась целостная картина. Неудивительно, что ни Руфус, ни Вайолет не хотели прикасаться к этим куклам. В будущем мне тоже придется придумывать какие-то отговорки, чтобы больше не заниматься этой работой. При мысли о том, что я держала этих существ в руках, носила их, дотрагивалась до них, мне становилось тошно.

Я попыталась вспомнить, какими они были на ощупь: холодный фарфор голов, тела — чуть теплее, папье-маше, покрытое чуть потрескавшимся лаком, и эти трещины паутиной тянулись по рукам и ногам, едва заметные, не ощущавшиеся кончиками пальцев. Настоящие куклы. Тяжелые, как куклы. Плотные, как куклы. Глаза, может быть, меня и обманывали, но осязание? Коконы, которые я увидела, должны быть мягкими и легкими — как они могли быть теми же куклами? Бессмыслица какая-то.

Комната кукол

— Именно так, — тихо сказал Руфус. — Теперь ты понимаешь, почему мы запретили тебе говорить с кем-либо об этих куклах?

Я молча кивнула. Мне хотелось рассказать ему, что я все разболтала Алану, но я боялась. Сейчас Руфус вел себя непривычно мило и заботливо, но если я его разозлю, то меня ничто не спасет. И Алана тоже, раз уж на то пошло.

— Так всегда было? Или они только сегодня превратились?

— Всегда, — ответила Вайолет. — С тех пор, как мисс Лаванда их собрала. Вернее, с тех пор, как она их спасла. Ты знаешь, что они такое?

Я покачала головой. Если бы мне нужно было назвать то, что жило в этих куклах, это странное живое свечение и дрожь… Я бы назвала их призраками, хотя обычно представляла себе призраков в облике полупрозрачных людей в развевающихся одеждах, как Белая Дама на иллюстрации в одном романе. А вовсе не в облике зрачков без глаз, свечения без света, жизни без… жизни. Меня снова бросило в дрожь. Слово, название — и эти образы отступят… Но до тех пор…

— Это души, — мягко сказала Вайолет, точно речь шла о чем-то совершенно повседневном. — Они невероятно ценные. И ты должна присматривать за ними.

Я сглотнула. К горлу подступала рвота. Я вдруг почувствовала себя преданной. Вайолет все это время знала правду о куклах — и Руфус тоже. Они использовали меня, лгали мне, говорили, что мне просто нужно составить каталог кукол, — и зачем? Зачем я им вообще? Наверное, мне было легче раздумывать об этом, чем принять сказанное Вайолет. Души. Зачем Молинье комната, полная душ? Я слишком давно не молилась, пропустила слишком много воскресных служб, но я помнила то, что долгие годы слышала в церкви. Души хороших людей отправляются в рай. Души злых людей попадают в ад. Все остальные проходят чистилище. Но никто и никогда не рассказывал мне о душах, которые превращаются в кукол. Чепуха какая-то! Кто бы это ни придумал, я его знать не хочу.

— Тебя это пугает, верно? — продолжила Вайолет. — Ты увидела их в истинной форме. Никто тебя не предупредил. Мне очень жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так. Но у нас не было другого выбора.

— Почему?

Именно этот вопрос сейчас беспокоил меня больше всего. Почему они мне просто не сказали? Я бы им поверила… наверное… как-то.

— Нельзя было, — отрезал Руфус.

Его слова прозвучали грубее, чем я могла вынести в тот момент. Я надеялась, что говорить будет Вайолет, мне хотелось услышать ее нежное воркование, но слово опять взял ее брат.

— Никто из нас не мог предугадать, когда ты пробудишься. Это знание опасно, мы не могли допустить, чтобы спящий что-то узнал, тем более человек… — Руфус осекся.

Я прищурилась.

— Ты даже сейчас еще не все понимаешь. Как бы ты отнеслась к случившемуся вчера, когда еще не пробудилась? Или раньше?

Я только медленно покачала головой.

Его слова проникли в мои уши, просочились в извилины мозга, въедаясь все глубже… и вдруг обрели смысл, пройдя мою голову насквозь. Спящий. Человек.

Я не знала, что Руфус имеет в виду. Кто я? И кто он сам?

— Ты все поймешь в свое время, — сказала Вайолет, и на этот раз я была уверена, что она читает мои мысли. — Не сегодня и не завтра. Твое пробуждение только началось, но оно займет какое-то время.

— А все потому, что она не проснулась сама по себе. Она ее разбудила, — мрачно заявил Руфус.

— Полагаю, в этом и состоит ее задача? — спросила Вайолет.

Я поняла, что они говорят о Бланш. Бланш открыла медальон и дунула мне в лицо серебристой пылью. Пыльцой фей…

— Она должна была осторожно следить за тем, когда наступит нужное время. И потом, когда начнется пробуждение, ненавязчиво помочь. А не схватить ее и швырнуть в холодную воду, — ворчал Руфус.

Я постепенно понимала, почему Бланш сейчас не с нами в гостиной.

— Она молода, — ответила Вайолет. — Она очутилась в детском теле, потому что в душе она и есть ребенок. Ты должен тщательно выбирать слова, ставя перед ней какую-то задачу. Ты не можешь ждать, что она все поймет сама. Она пожалела девочку и захотела помочь Флоранс.

Руфус молчал. Лежа на диване, я не видела лицо Вайолет, поскольку она стояла в изголовье, поэтому сосредоточилась на лице Руфуса, на его мыслях, его мимике. Он казался рассерженным, но его злость была адресована Бланш, а не мне. И тут Руфус, видимо, вспомнил, что я все еще здесь и слышу каждое их слово. Пусть я действительно не понимала, о чем они говорят, я все запомню и попробую разобраться, что же они имели в виду. И Руфус это знал. Протянув руку, он взял стакан, одиноко стоявший на столике, и протянул мне.

— Выпей, девочка. Это помогает заснуть, а тебе нужно будет много спать в ближайшее время. — Уголки его рта чуть приподнялись в улыбке. — Спать, чтобы пробудиться. Когда ты поймешь, что я имею в виду, худшее будет уже позади.

Но я не хотела спать. Я знала, что мне приснятся куклы — и души. Я хотела больше никогда не видеть снов. Но я повиновалась. Взяла стакан и выпила. Моим врагом были сновидения, а не сон сам по себе. И с врагом нужно столкнуться лицом к лицу, чтобы одолеть его.

Когда я проснулась, то уже лежала в своей постели. Чувствовала я себя хорошо. Кто-то позаботился обо мне и переодел в ночную рубашку. От этой мысли я улыбнулась. И уснула опять.

Потом я, наверное, буду кусать себе локти — я ведь упустила такую возможность наконец-то получить ответы на все накопившиеся у меня вопросы. Впервые Руфус и Вайолет начали рассказывать мне хоть что-то, они готовы были открыть мне новые тайны. А я не воспользовалась этим. Поджала хвост, как трусливый пес, и спаслась бегством в сон… Сама виновата. Едва ли такой шанс скоро представится. Но в глубине души я была этому даже рада.

Да, я могла бы задать им вопросы, я столь многое хотела узнать. Откуда взялись эти куклы? Кем была мисс Лаванда и что с ней случилось? Кем являются Руфус и Вайолет? Где Алан? Сотни вопросов, а может быть, и тысячи.

Но на самом деле я больше не вынесла бы ни одного ответа. Может быть, по этой причине мы ходим в школу восемь лет, а не узнаем все в один день. Наш мозг может переварить в день, в неделю или в год только ограниченное количество новостей. В моем случае я за несколько минут узнала столько, что хватило бы на целый месяц. В тот момент, когда Вайолет произнесла слово «ду´ши», где-то в моей душе захлопнулась дверца, и я отгородилась от внешнего мира, чтобы защититься. Я не хотела всего этого знать — мне нельзя было это знать, ведь я предпочитала сохранять ясный рассудок. Все это просто сон. Кошмарный сон.

Я сидела на кровати, не зная, как там оказалась, и чувствовала, что тут что-то не так. Вокруг, в моей комнате… что-то изменилось. И меня это пугало. Я даже не решалась оглядеться. Я боялась, что еще что-то отбросит личину и покажет мне свой истинный лик. Но из нового в комнате я увидела только вазу с яркими цветами, стоявшую на столике для умывания. Ваза была такой маленькой, что поместилась бы у меня в ладони. Я попыталась понять, из каких цветов состоит букет. Фиалки, ландыши и какая-то зеленая трава, которую я не узнала. Можно было встать и посмотреть поближе, но меня вдруг охватили сомнения. Разве ландыши не должны были давно отцвести? Конечно, я уже не раз замечала, что в саду Холлихока цвело все одновременно — и неважно, подходил месяц для цветения этого растения или нет. Но это было в саду, а не в безопасном пространстве моей комнаты. Я смотрела на цветы, точно ожидая, что они у меня на глазах превратятся во что-то ужасное. Но ничего такого не произошло. В вазе все еще стояли фиалки и ландыши.

Кто поставил их туда? И почему? Я покачала головой, представив, что во сне как лунатик пошла в сад и насобирала цветов. Это вполне могло оказаться правдой. Я ничего не помнила. От снов, которых я так боялась, у меня не осталось ни одного воспоминания. Не то чтобы меня это утешило. Кошмарам словно не нужно было больше вторгаться в мои сны, ведь они и так уже захватили явь. И сейчас я бы их больше не выдержала. Конечно, резоннее было бы предположить, что кто-то их мне принес. Кто-то приветливый, пожалевший меня… В этот момент открылась дверь и в комнату боком протиснулась Бланш.

— Вот ты где, — радостно сказала она, поворачиваясь ко мне. — Ты проснулась. Как у тебя дела? Что тебе снилось?

Я молча смотрела на нее. Бланш держала в руках птичью клетку, огромную, размером чуть ли не в ее рост, и теперь оглядывалась в поисках места, куда же ее поставить. Неужели она не видит, какая у меня маленькая комната? Совсем не такая, как у нее, где можно просто поставить клетку у окна или рядом с кроватью. Подумав, Бланш отставила в сторону миску для умывания и опустила клетку на столик. Клетка была для него слишком велика, и я боялась, что при первом же неверном движении вся эта конструкция обрушится. Там что, птица внутри? Любопытство заставило меня все-таки выбраться из постели.

— Что ты тут делаешь? — спросила я.

— Показываю тебе, что мне очень стыдно за свой поступок, что же еще? — Бланш просияла. В ее голосе не было и следа сожаления. — Я украшаю твою комнату, это же я виновата, что ты сейчас плохо себя чувствуешь.

Мне вспомнилось, что говорил о ней Руфус — и как он при этом злился. Я улыбнулась при мысли о том, какую головомойку он устроил Бланш.

— Это… это ты принесла мне цветы?

Бланш гордо кивнула:

— Белые цветы — от меня. Фиалки — от Вайолет. Только подходящие Руфусу цветы я не придумала, прости.

Я ухмыльнулась, хотя мне сейчас было не до смеха, слишком уж много всего случилось.

— Я никогда не слышала о черных цветах.

— Черных? — В голосе Бланш зазвучало уже привычное мне непонимание. — Но цветы Руфуса не были бы черными. Его цвет — красный, конечно[8]. — Она тихонько рассмеялась. — Ты действительно не разбираешься в именах… пока что.

Я заметила, что она начала называть Руфуса и Вайолет по имени.

— Он на самом деле не твой дядя, да? — осторожно спросила я.

Бланш не ответила. Она молча поднесла палец к губам и опять начала возиться с клеткой.

— Вот. Пусть он поживет у тебя, тебе он нужнее, чем мне. Я сейчас принесу подставку, на нее можно повесить клетку и его будет лучше видно.

На дне клетки я разглядела птицу — крошечную, ничем не примечательную. Ни пестрого оперения, ни роскошных крыльев. Обычная коричневая птичка. Ее черные глаза задорно поблескивали, будто она не понимала, что находится в плену в этой клетке.

— Что это? — спросила я. — Соловей?

Я помнила, как выглядят воробьи, дрозды и зяблики, но остальных птиц видела только на картинках в альманахе, а поскольку иллюстрации там были черно-белыми, они не очень помогали мне различать птиц. Но я знала, что соловьи маленькие и коричневые, простые на вид птички, и все же их держат в клетках, потому что они красиво поют.

— Да ты что! — Бланш рассмеялась. — Это же мой крапивник! Вернее, теперь он твой. Он приносит удачу.

Судя по виду птицы, она едва ли подозревала о своей ответственной задаче, и я усомнилась, что мне в комнате действительно нужна такая большая клетка.

— Послушай, Бланш, это очень мило с твоей стороны, правда, но я предпочла бы, чтобы ты просто рассказала, что вчера со мной сделала.

— Позавчера, — поправила меня Бланш.

Я не могла в это поверить. Не могла же я проспать два дня подряд! И при этом ничего не есть и не пить — ведь сейчас я не ощущала ни голода, ни жажды! Но я решила с ней не спорить. Может быть, она расскажет мне, что происходит.

— В тот день, когда ты открыла мой медальон, — сказала я. — Это же ты сделала, да? Он не сам по себе открылся?

Бланш улыбнулась.

— Это случилось, потому что настало подходящее время. Если бы не я, может, он открылся бы через неделю. Или через месяц. Или даже через год, всякое может случиться. Но я была там, и он открылся. И ты была этому рада, правда? Ты же хотела, чтобы он открылся. Ты хотела узнать, что там внутри!

— Но внутри ничего не было, — мрачно ответила я, все еще испытывая разочарование. — Только немного пыли.

— Немного пыли… — передразнила меня Бланш. — Это больше, чем досталось всем твоим подружкам из сиротского приюта в их медальонах, ведь это ты понимаешь, правда?

Я прикусила губу. Неужели я еще и радоваться должна, что все так обернулось? У других девочек в медальонах хранились локоны или портреты родителей, а я получила пыль, из-за которой видела то, что не хотела видеть. И даже если бы без Бланш я еще долго не могла открыть медальон, это была моя пыль, моя собственная, и я должна была сама решить, что с ней делать. А вместо этого Бланш, словно чтобы посмеяться надо мной, сдула эту пыль мне в лицо, и теперь от нее ничего не осталось. Медальон был пуст и уже не откроет мне свою историю. Как и мою историю.

— В общем, я думаю, что ты уже выспалась, — заявила Бланш. — Давай пойдем на первый этаж и посмотрим. Ну, на кукол.

— Твой дядя… — Я осеклась, понимая, что нет смысла и дальше ломать комедию. — Руфус запретил тебе входить в Комнату кукол.

— Ну да-а-а… — Бланш все тянула и тянула это слово, и его уже нельзя было воспринимать всерьез. — Я же не спорю с его указанием. Но кто-то должен за тобой присматривать, когда ты туда войдешь. Помнишь, ты упала в обморок, когда в последний раз была в той комнате, и если бы ты не догадалась закричать, то тебя не нашли бы там живой. Я просто хочу убедиться, что ты, например, не ударишься головой.

Бланш затрясла клетку, пугая бедную маленькую птичку. Может быть, она ожидала, что крапивник споет для нас. Но птица петь явно не собиралась.

— Я больше туда не пойду, — решительно заявила я.

Бланш рассмеялась.

— О, я так и знала, что ты это скажешь. Но так не годится. Ты приехала сюда ради кукол, ты не можешь отказаться просто потому, что они тебя немножко испугали.

Я покачала головой. Немножко испугали меня куклы раньше — в прошлый же раз они едва не свели меня с ума. И я больше не собиралась предоставлять им такую возможность.

— Пойдем. — Бланш села на край кровати и начала раскачиваться из стороны в сторону, отчего старые пружины жалобно заскрипели. — Ну что с тобой случится? Ты испугалась, потому что не знала, что увидишь. А теперь ты готова. Ты знаешь, что они такое на самом деле. Куклы же тебе не навредили, верно? Ну вот. И вообще, может быть, действие пыльцы фей длилось только день и на самом деле ты вовсе не пробуждаешься. Конечно, это было бы обидно, особенно для тебя, поверь мне. Я уверена, ты хочешь пробудиться, хотя еще не понимаешь, каково это. В любом случае ты больше не сможешь смотреть на кукол как прежде. Это не какие-то глупые скучные игрушки. Меня вот они по-настоящему интересуют. А тебя нет?

Но я не собиралась позволять ей меня переубедить. Комната с куклами — хорошо. Комната со смеющимися и плачущими куклами, которые не отражаются в зеркале, — тоже сойдет. Но комната с окуклившимися душами, которые только и ждут подходящего момента, чтобы вылупиться… Нет уж, меня туда не заманишь.

— Жаль. — Бланш опять надулась как ребенок. — Я ведь и правда пыталась быть милой, ни к чему тебя не принуждать, попробовать убедить, приводя аргументы. Вы ведь любите такое… Но раз ты не хочешь, что ж. — И вдруг в ее голосе что-то изменилось, он поразил меня до глубины души. — Я приказываю тебе отвести меня в Комнату кукол.

Мое тело, точно марионетка, поднялось само собой, без всякого моего участия.


Глава 11


Бланш удалось обвести меня вокруг пальца, на этот раз по-настоящему. Но меня спасло одно обстоятельство. Я была раздета. Одно дело — лежать в ночной рубашке или нижнем белье на кровати, в крайнем случае на диване Вайолет — я до сих пор краснею, когда думаю, что Руфус мог увидеть меня такой. Но сейчас, средь бела дня, расхаживать по дому в таком виде, хоть с Бланш, хоть без нее… Нет, мне нужна была одежда. Пусть даже лакеи и горничные при моем приближении отворачивались и делали вид, что меня не видят, миссис Арден пришлось бы пресекать разнообразнейшие слухи, если бы Том или Гай увидели меня почти голой в холле. Это даже Бланш понимала.

— Подожди, я помогу тебе одеться, — сказала она. Может, Бланш спешила, а может, действительно хотела держаться достаточно мило.

Она уже стояла за моей спиной с платьем в руках. Оно пахло мылом и крахмалом, а значит, слуги уже все постирали и у меня опять было запасное чистое платье, а то и два. Есть что-то хорошее в том, чтобы проспать два дня и две ночи.

— Подними руки! — приказала Бланш.

Я повиновалась, и мои губы невольно растянулись в улыбке. Я едва сдержала смех. Бланш, сама того не заметив, угодила в расставленную ею же ловушку. Наверное, она могла внушить человеку только один приказ за раз, поскольку ее чары были не так сильны. Этим распоряжением она освободила меня от предыдущего приказа: я сразу почувствовала, как стремление немедленно отправиться в Комнату кукол погасло, мое тело больше не влекло в том направлении, зато руки сами собой взметнулись в воздух. Впрочем, Бланш об этом знать необязательно — она может запросто возобновить приказ.

Я была неплохой актрисой и иногда, затосковав из-за того, как мало в мире цирков, думала, не предпочесть ли сцену театра танцам на канате. Теперь этот талант мне пригодится. Руфуса или Вайолет мне не удалось бы обмануть, они видели меня насквозь. Но Бланш — другое дело. Было заметно, что она куда младше этих двоих притворщиков, выдающих себя за одну семью. Бланш была не так сильна.

Во всяком случае, она разбиралась в нарядах. Еще никогда я так быстро не одевалась — все пуговицы и крючки мгновенно оказались застегнуты, а ленты завязаны. Невзирая на все протесты Бланш, мол, белый цвет подходит только ей, я была одета в белое, а она — в розовое. Может, она больше знает об именах и одежде, но что мое — то мое.

— Ты, наверное, успела уже все осмотреть в Холлихоке, пока я спала, — забалтывала ее я, спускаясь по лестнице. — Тут замечательно, правда?

Бланш покачала головой.

— Ничего я не видела. Руфус приказал мне сидеть в своей комнате, пока ты не проснешься, чтобы я могла извиниться перед тобой и больше ничего не натворила.

Я обрадовалась. Значит, мой план сработает. Бланш могла думать, что я веду ее в Комнату кукол, она ведь не знала, что и где находится в Холлихоке.

До холла путь был один и тот же. Потом я свернула в коридор, ведущий к Комнате кукол, чтобы Бланш ничего не заподозрила. Но вместо того, чтобы свернуть направо, я пошла налево, будто так и нужно. Я надеялась, что дверь, о которой я думала, не заперта и действительно ведет в библиотеку. Ну, куда-то же она ведет. И там точно есть дверь. Я видела, как горничная дошла до конца коридора и скрылась из виду, а какими бы странными и покорными ни были здешние слуги, они не умели растворяться в воздухе.

— Погоди, мне нужно отпереть дверь.

Я достала ключ — после пробуждения я нашла его у себя под подушкой и подумала, как же Молинье нашли меня в Комнате кукол, если ключ торчал изнутри, но потом вспомнила, что у Руфуса есть запасной — и сделала вид, будто открываю дверь. Не только Руфус умеет показывать фокусы, я в свое время тоже потренировалась. Нельзя жить в окружении фокусников и шарлатанов и при этом ничему не научиться. Как бы то ни было, Бланш ничего не заметила.

Дверь беззвучно распахнулась, и я увидела перед собой деревянную стену. Я уже хотела повернуться, думая, что же теперь делать с Бланш, когда заметила засов. Я притворилась, что все так и должно быть, — Бланш могла предположить, что этот заслон оберегает кукол от посторонних взглядов… Я открыла замаскированную под стену дверь, миновала пару книжных шкафов… и очутилась в библиотеке прямо перед Руфусом.

— Что это значит? — возмутилась Бланш. — Куда ты меня привела? — Она осеклась.

— А-а, Бланш… Я смотрю, наша спящая уже проснулась.

— Я хотела показать Бланш библиотеку, сэр, — пробормотала я. — Она сказала, что ей скучно, и я подумала, что лучшее место, чтобы разогнать скуку, это библиотека.

Руфус, сидевший в кресле и читавший «Таймс», пристально посмотрел на меня. Он сразу понял, что я лгу и зачем и куда хотела пойти Бланш. Затем он улыбнулся, и на его лице мелькнула тень уважения.

— Очень рассудительно с твоей стороны. — Он отложил газету. — Племянница, давай я покажу тебе, какие поучительные книги есть в нашей библиотеке. Они порадуют любую молодую девушку и просветят ее.

— Но… но, дядя! — вскинулась Бланш, но было уже поздно. Она знала, что в Комнату кукол ей входить нельзя.

Я покосилась на газету Руфуса, надеясь прочесть хоть пару заголовков. Мне было интересно, что происходит в мире. Наверное, Олимпийские игры уже начались — я совершенно потеряла чувство времени. Но Руфус читал некрологи, больше на этой странице ничего не было. Неужели его ничего не интересует? Я до сих пор не знала, чем он зарабатывает на жизнь, но, может быть, до вступления в наследство он действительно работал в бюро похоронных услуг, не зря ведь он так выглядел. Поскольку меня куда больше волновало, что он за существо, раз уж он не человек, вопрос о его профессии отступил на второй план, к тому же сейчас мне хотелось думать о чем-то обыденном, чтобы отвлечься от мыслей о своем «пробуждении».

— А ты, девочка, можешь идти, — словно невзначай бросил Руфус.

Я подозревала, что он собирается устроить Бланш очередную головомойку и при этом должен будет упоминать такое, о чем мне еще не полагалось знать. Воспользовавшись возможностью, я вышла через потайной ход и не забыла задвинуть засов, чтобы Бланш не последовала за мной. Куда же мне направиться теперь? Руфус предпочел бы, чтобы я пошла к куклам. Но идти к куклам мне определенно не хотелось, хотя в их комнате Бланш не смогла бы меня найти. Если я вернусь к себе, то уже через полчаса Бланш постучится в дверь — со своим гипнотическим голосом. А еще она, наверное, на меня обиделась. Как бы мне хотелось сейчас посоветоваться с Аланом! Только Алана тут больше не было. И все-таки я направилась в подвал.

Открыв дверь в кухню, я почувствовала, как во мне поднимается страх. Что, если мое «пробуждение» сработает и тут, и вместо кухарки или ее помощницы я увижу что-то совсем другое? Я покачала головой. Нельзя так думать, иначе жизнь станет не мила.

Может быть, проверить кукол? Бланш, вероятно, права, и действие пыльцы фей уже закончилось. А я так и не «пробудилась», видимо. Но я не решалась зайти в ту комнату. Еще не время. Услышав, как миссис Дойл ворчит в кухне, я кивнула и решительно распахнула дверь.

— Ложку горчицы! Ложку! Вот что я тебе сказала! — Миссис Дойл отчитывала бедную Эвелин. — А вовсе не полфунта! — Она отпустила помощнице затрещину, и от сочувствия у меня разболелась голова и зазвенело в ушах. Но тут гнев кухарки обрушился на меня. — А ты тут что делаешь?!

— Я хочу помочь. — Я широко распахнула глаза и взмахнула ресницами, притворяясь дурочкой. — Мне трудно сидеть без дела.

— Ха! — фыркнула миссис Дойл. — Ха! Вот, значит, что удумала, а? Неделями сюда не спускаешься, нос от нас воротишь, а теперь у тебя хватает наглости явиться ко мне в кухню и пытаться перевернуть все с ног на голову?! Нет уж, твоего приятеля из Холлихока уже вышвырнули, а скоро и тебя отсюда выдворят!

Мне было больно оттого, как она говорила об Алане, но я предполагала подобное отношение. Это была не первая моя встреча с кухаркой.

— Да, мэм, — вежливо ответила я. — И нет, мэм. Я знаю, что Люси поручили бо`льшую часть работы, которую раньше выполнял Алан, и потому я спустилась сюда. Я хочу ей помочь. Это справедливо, правда?

— Да ну?! — рявкнула кухарка. — Да как хочешь, как по мне, можешь сковородки чистить, пока твои нежные пальчики мозолями не покроются, только мою Люси отвлекать от работы не смей!

— Ни в коем случае, мэм. — Я подмигнула Люси, сидевшей в углу за спиной кухарки над чаном с грязной посудой.

Она почему-то не решалась посмотреть мне в глаза. Мне показалось, что она еще сильнее исхудала с прошлой нашей встречи и кожа стала еще бледнее. Но кроме этой странности все три человека в комнате были совершенно нормальными. Они были людьми. И я была рада их видеть, даже миссис Дойл. А Люси — особенно. От одного взгляда на нее мое сердце забилось чаще. Я постепенно привыкала к тому, что мир стал таким же, как прежде. Таким, каким он мне нравился.

— Миссис Дойл! — хрипло позвала Люси, когда я села рядом с ней.

От нее пахло кухней, теплом, человеком, и только сейчас я поняла, что Бланш пахла только пудрой и духами — и ничем больше.

— Можно Флоранс… Может быть, Флоранс помогла бы мне вынести мусорное ведро? Вода и так уже остыла, а пока следующая порция подогреется, мне все равно нужно чем-то заняться.

Кухарка тут же влепила ей пощечину.

— Я же тебе говорила: следи, чтобы горячей воды хватало!

На мгновение я почувствовала благодарность к Руфусу. Если бы он не забрал меня из сиротского приюта, меня ждала бы такая же участь.

— Ладно, можете вынести ведро. Только следи, чтобы наша белоручка не испачкала свое красивое платьице!

Так я в очередной раз спаслась от мытья кастрюль и потащила с Люси ведро с костями, картофельными очистками, вялыми свекольными листьями и чем-то мерзким, непонятным, что я не решилась бы давать даже свиньям. Какое же оно было тяжелое! Алану с его сильными руками ведро не доставило бы особых проблем, но Люси была такой худенькой, что я могла бы сжать ее предплечье одной рукой, и мои пальцы коснулись бы ладони. Как же она справляется? Ужасно, просто ужасно!

— Спасибо, — прошептала Люси, когда мы вытащили свою неаппетитную ношу на крыльцо черного хода. — Хорошо, что ты пришла. Я уже думала, что же с тобой случилось? Тебе теперь приходится ужинать с хозяевами.

— С ними не наешься, — ответила я. — Поверь мне, с вами внизу было намного лучше.

Люси кивнула. Какое-то время мы несли ведро молча. Продвигались мы медленно — ведро было полным, и я боялась, что эта мерзкая жижа капнет мне на ноги. Хотя я не из брезгливых, это действительно было бы неприятно. Мне только сегодня утром дали чистое платье, и я надеялась походить в нем еще какое-то время.

— Слушай, Флоранс… — протянула Люси. — Ты умеешь хранить секреты? Я могу тебе кое-что рассказать?

Я кивнула.

— Обещаю, я никому не скажу. — Заметив, что Люси мне не поверила, я добавила: — Клянусь могилой матери.

Эти слова отдавали ложью. Как я могла клясться чем-то, о чем не знала? И чего, возможно, и не было вовсе? Но клятвы страшнее не существовало, а так Люси могла мне довериться.

— Я кое-что нашла. — Она говорила очень тихо, будто даже тут, в отдалении от дома и на полпути к свинарнику, боялась, что нас кто-то подслушает. — Я ее спрятала, побоялась нести в дом. Она такая страшная!

От ее слов у меня мурашки побежали по спине. Я не знала, о чем говорит Люси, но подозревала, что ни о чем хорошем речь не пойдет. И еще меня это разозлило. Со мной Молинье пусть вытворяют что хотят, но если они и Люси в это втянули… Испугали ее… Я этого не допущу! Я уже потеряла Алана. Я не позволю им отобрать еще и Люси, мне за нее и десять Бланш не надо!

Неподалеку от свинарника Люси остановилась и подала мне знак поставить ведро на землю. Свиньи еще успеют наесться, вначале она должна была мне что-то показать. Не оглядываясь, Люси подошла к густому кустарнику, покрытому белыми ягодами, чем-то похожими на горох, и сунула в него руку.

— Вот! — Она едва шевелила губами, слова еле слетали с ее губ. — Я нашла это на помойке. Ужасно, да?

Я заглянула в проем между двумя ветками, и у меня чуть сердце не остановилось. Люси указывала на одну из моих кукол. Дженет. Вернее, на то, что от нее осталось.

— Отдай! — напустилась я на нее и, не дожидаясь ответа, вытащила куклу из кустарника.

Меня бросило в холод, мне показалось, что кто-то душит меня. Голубые глаза Дженет оставались все так же пусты, но по фарфоровому личику тянулась широкая трещина, расколовшая голову на две половины, от верхней губы к волосам. Некогда столь изящные локоны куклы спутались и перепачкались, но они скрепляли голову, не давая ей распасться. На затылке трещина появлялась вновь. Тело голой куклы тоже было вспорото, будто что-то разорвало ее изнутри. Кукла напоминала ставшее слишком тесным платье. Ее сломали и выбросили на помойку. Я и подумать не могла, что когда-нибудь заплачу по кукле, но меня охватили печаль и гнев, и только присутствие Люси удерживало меня от того, чтобы разрыдаться.

— Ужасно, да? — спросила Люси. — Наверное, когда-то она была очень красивой. Кто же такое сделал?

Она осторожно убрала с лица куклы локон, попавший в трещину, и от этого мне стало еще тяжелее. Я не могла сказать Люси, что назвала куклу в ее честь. Не могла сказать, что это Вайолет ее сломала. А все из-за какого-то имени! Я кивнула, делая вид, что ничего не знаю.

— Наверное… наверное, она уже давно там лежала, — солгала я.

Правда, едва ли Люси рылась на помойке, а значит, мусор был свежим. Но если она мне и не поверила, то была слишком вежлива, чтобы как-то это показать.

— Она, должно быть, принадлежала мисс Лаванде, когда та была еще ребенком, — добавила я.

Мне нравилась Люси, но она была девушкой простой, необразованной и не разбиралась в куклах — как, впрочем, и во всем остальном. К тому же я не знала, когда эта кукла появилась в Холлихоке, поэтому, может быть, мои слова и не были ложью.

— Заберем ее в дом?

Люси покачала головой.

— Я бы с радостью, но нельзя. Если миссис Арден узнает, что я тащу в дом всякий мусор, то поднимется скандал. Или она подумает, что я эту куклу украла. Я ведь живу в одной комнате с Эвелин, она сразу наябедничает, и у меня будут неприятности.

— Я имею в виду, что сама принесу ее в дом, а не ты.

Да, Дженет была сломана, но я не хотела, чтобы какая-то из моих кукол гнила на улице. Теперь, когда в ее теле образовалась дыра, я увидела, что была права: если голова куклы была из фарфора, то тело — из плотного тяжелого папье-маше, не такого красивого, как фарфор, зато прочного. Но Дженет это не спасло. В нее точно молния попала.

Я помнила, какой приятной она была на ощупь, теплой и живой, как она хотела, чтобы ее обняли, прижали к себе… Из всех моих кукол она была последней, кому я пожелала бы такой судьбы.

И тут у меня как пелена с глаз упала. Я не могла притворяться, что куклы — это просто куклы, детские игрушки. Я видела коконы. И то, что было внутри. Теперь передо мной лежала всего лишь пустая оболочка, в которой когда-то находилась Дженет. Это не дело рук Вайолет. С куклой никто ничего не делал. Если бы кто-то захотел сломать куклу, то разбил бы ей голову или оторвал руки и ноги. Нет, она сломалась изнутри. Из всех кукол Дженет казалась самой теплой и живой просто потому, что ей вот-вот предстояло вылупиться. И это уже произошло.

Я не думала, что когда-нибудь знание об истинной природе кукол мне поможет, но сейчас испытывала облегчение. Мне не нужно было плакать по Дженет, сейчас она в другом, лучшем месте, там, куда она так стремилась… Я не знала, что происходит, когда душа вылупляется из куклы, и что именно появляется на свет. Но если этот процесс напоминал превращение куколки в бабочку, то все в порядке…

— Знаешь, что я думаю? Нужно ее похоронить, — предложила я Люси. — Тогда тебе не нужно будет опасаться, что кто-то ее найдет. И она не будет лежать здесь, жалкая и всеми покинутая. Как ты считаешь?

Люси уставилась на меня как на умалишенную.

— У меня нет лопаты. И… вдруг мы ее похороним, а она выкопается? Представляешь?

При мысли об этом я сглотнула. Да уж, не хотела бы я поменяться с Люси кошмарами. Наверное, в детстве мама или бабушка рассказывали ей слишком много страшных историй.

— Ты решай. Ты ее нашла, и, с моей точки зрения, она принадлежит тебе. Я могу попробовать ее починить для тебя, если хочешь.

Точно. Починить. Неужели я сказала «похоронить»? Я, должно быть, с ума сошла.

— Для начала я спрячу ее под кустом. Я еще не решила, что с ней делать. Может быть, отнесу обратно на помойку, где нашла. — Люси улыбнулась. — Я уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы. Тем более если кукла сломана.

Она опять взялась за ведро, и я последовала ее примеру.

— Но она действительно страшная, — добавила Люси.

Похоже, для нее этим все было сказано.

— Послушай, ты сказала мне, что это твой секрет. Он и должен оставаться секретом. Хорошо, что ты мне рассказала, но больше ты никому не должна говорить, понимаешь? Если кто-то узнает об этой кукле…

Люси посмотрела на меня так, будто я назвала ее дурой.

— Я понимаю, — прошептала она. — Думаешь, я поверила, что Алана просто так уволили? Или что он что-то украл? Я понятия не имею, что тут происходит, но в имении явно творится что-то неладное, это и слепой заметит.

Она помрачнела, но на самом деле даже не подозревала, какая опасность ей грозит. Я не стала ей ничего рассказывать, просто кивнула. И больше мы об этом не говорили.

Я с удовольствием познакомилась со свинками в Холлихоке. Конечно, я и раньше видела свиней — они жили в свинарнике на заднем дворе приюта. Да, свиней не назовешь самыми красивыми или приятными животными. Но после всех здешних странностей было приятно увидеть трех толстеньких хрюшек, радостно валяющихся в грязи. Запахи, шум — это было настоящее наслаждение, и я, на мгновение позабыв и о белом платье, и о чистых руках, погладила одну свинку по колючему лбу, а потом помогла Люси опорожнить тяжелое ведро в кормушку. И хотя смесь кухонных отходов выглядела отвратительно, свиньи с аппетитом набросились на угощение.

— Что это такое? — Я поморщилась. — Я узнаю картофельные очистки, но что это за склизкая штука?

— Это остается после полоскания, — ответила Люси как ни в чем не бывало. — Мы полощем тарелки и кастрюли в чистой воде, лишнюю воду сливаем, и на дне оседают остатки еды, свиньям они нравятся. Они сожрут все, что угодно.

Я кивнула. Жидкость обеспокоила меня куда меньше, чем кости, — неужели свиньи ели кости своих же предшественников? Хорошо, что мне до сих пор не хотелось есть, хотя я так долго спала. Иначе у меня точно пропал бы аппетит.

— А теперь нам пора возвращаться, — сказала Люси. — Иначе миссис Дойл опять рассердится.

Я рассеянно кивнула. О кухарке мне думать не хотелось, были проблемы и поважнее. Конечно, приятно было помочь Люси, тем более что от этого ее жизнь становилась чуть легче. Но мое место — не в кухне. Найдя то, что осталось от Дженет, я поняла, что должна пойти в Комнату кукол и проверить, все ли с ними в порядке.

Зайдя в кухню, я под испепеляющим взглядом миссис Дойл вымыла руки в уже подогревшейся к тому моменту воде. Люси опустила в воду сковородки, а я, попрощавшись, вернулась в свой собственный мир, свое царство. К своим куклам. Чем бы они ни являлись, я была готова помочь им.

На этот раз я не стала медлить перед дверью. Взяв ключ, я отперла замок и протиснулась в комнату, как и каждый день. Затем я зажгла свечи и оглянулась. Куклы казались куклами. Я с облегчением вздохнула, но почему-то меня это немного огорчило. После истории с Дженет я была твердо уверена, что коконы мне не померещились, и теперь уже не боялась увидеть кукол в таком облике. Неужели все дело в пыльце фей и у меня нет никакого особого таланта? Всю жизнь я втайне надеялась, что отличаюсь от других девочек. Я даже гордилась этим. Если куклы так и останутся куклами, для меня это будет настоящим разочарованием.

Я встала перед каминной полкой, приняв позу мисс Монтфорд, когда она обозревала ряды сирот, проверяя, у всех ли чистые ногти, и строго уставилась на кукол, будто предупреждая, чтобы они больше не смели меня обманывать. Сама не зная, как я это делаю, я слегка расфокусировала взгляд. Ощущения немного напоминали те моменты, когда я скашивала глаза — в приюте мне нравилось корчить смешные рожицы, и я считала, что если в цирке не понадобятся эквилибристки, то уж клоуном я точно смогу устроиться. Мир дернулся в сторону, как полог, а за ним… за ним был другой мир, который я словно бы видела уже тысячу раз и в точности знала, как он устроен. Когда я смотрела на кукол вот так, я видела коконы, в которых что-то жило. Когда я смотрела на них по-другому, они оставались куклами. То так, то сяк я всматривалась то в один мир, то в другой, будто перелистывая страницы книги. Куклы. Коконы. Куклы. Коконы. Я могла увидеть их истинную сущность. И меня это больше не пугало. Я знала, чего мне ждать.

Я рассмеялась — вначале тихо, потом все громче. Я хохотала и никак не могла остановиться. Смех поднимался из глубины души, прорывался наружу из открытого рта. Это было похоже на истерический припадок. Чего еще ждать от девочки, которая в прошлый раз завопила и упала в обморок? Но теперь меня охватил не страх, а острое чувство счастья.

Я завоевала свое царство, а теперь покоряла свою душу. У меня был дар, и этот дар не довлел надо мной, я его контролировала. Я была хозяйкой своего тела, своего сердца, своего разума — и своего счастья. От радости мне хотелось пройтись по комнате колесом, но для этого тут не хватало места — какой-то глупый человечишко поставил в центре диван. Поэтому я просто кувыркнулась — все равно меня тут никто не видел и не стал бы высмеивать. Потом я, разведя руки в стороны, кружилась по комнате, пока в голове не помутилось. Я повалилась на ковер, но и там продолжала крутиться, как юла. Я знала, что куклы смотрят на меня. Ну и пусть! Мне все равно. Я наконец-то пробудилась. Правда, я еще не знала, кем я проснулась.

Я провела с куклами целый день — мне словно нужно было заново с ними познакомиться. Смешно, конечно, они-то давно уже меня знали, но я хотела осмотреть каждую куклу, каждый кокон, привыкнуть к тому, что внутри мерцает чья-то душа и все ждет, когда же она вырастет, станет сильной и вырвется в мир. Я постепенно начала их понимать. Некоторые души уже совсем созрели, как Дженет. Стоило прикоснуться к коконам — и по моему телу проходила дрожь от ощущения их силы. Эти души хотели выбраться наружу, они бились о стенки кокона, как птенец клюет изнутри яйцо, чтобы оно раскололось, приоткрывая ему дверцу во внешний мир. Даже по куклам, а не по коконам это было заметно — чувствовалось, какие они теплые, радостные, живые.

В других коконах теплилась крохотная искорка — эти души еще спали. Им понадобится какое-то время, чтобы созреть. Я не знала, как долго развивается душа, прежде чем появиться на свет. Конечно, ребенку нужно провести девять месяцев в утробе матери, это я знала из многочисленных романов, в которых описывалась трагическая судьба бедных девушек: бедняжек соблазняли или насиловали, и через девять месяцев они навлекали позор на свою семью. Но тут речь шла не о детях. В коконах зрела другая форма жизни, и если мисс Лаванда собирала эту коллекцию годами, как я полагала, то душе требовалось много лет, чтобы созреть. Им повезло, что теперь, когда первые души уже готовы были вылупиться, я оказалась рядом. Интересно, примут ли они меня за свою мамочку? Так бывает, когда птенцы выпадают из гнезда. Правда, если потом вернешь их родителям, те не признают своих детенышей и птенчики погибают. Почему-то эта мысль показалась мне невероятно смешной, и я опять рассмеялась. Сейчас я готова была хохотать над чем угодно.

Может быть, именно так зарождаются человеческие души? И на самом деле все души появляются из таких коконов? Должно быть, поэтому люди в Холлихоке не верили в Бога, потому что знали, как все обстоит на самом деле. При мысли об этом я испугалась. Если бы я когда-нибудь произнесла что-то подобное вслух, меня бы выгнали на улицы деревни голой, избили плеткой и утопили в озере…

Я затряслась — все еще от смеха. Смех отпускал меня только тогда, когда я вообще ни о чем не думала. В эти редкие моменты мне удавалось набрать воздуха в легкие. Но не думать ни о чем было нелегко — слишком уж много душ меня окружало.

И только когда я посмотрела на верхнюю полку шкафа и не успела сменить зрение, на мгновение меня охватил былой ужас. Души, которые глупой, ни о чем не подозревавшей девчонке показались злыми… Они и были злыми. Да, в этой комнате я видела добрые, приветливые души, чистые, светлые… Но были и другие. Мрачные. Их чернота мерцала под покровом коконов из такой же тонкой светлой нити, как и у других, но за этой шелковой нитью скрывалась их суть, черная как деготь. Я не могла выдержать это зрелище и боялась того, что случится, когда одна из этих душ вылупится. Я чувствовала ненависть, холодную ненависть, пытавшуюся пробраться в мою душу, отравить меня, — ненависть проникала в меня от одного только взгляда на этих кукол. На какое-то время мне удалось отогнать от себя подобные мысли, но если от мыслей можно было отделаться, то куклы никуда не денутся. Мой смех оборвался, как бы мне ни хотелось вновь испытать веселье. И когда мне показалось, что на верхней полке что-то шевельнулось, я едва не завопила. Поспешно сменив взгляд, я уставилась на невинные лица кукол, но и они были точно искажены рвущейся из их нутра ненавистью.

Ничего не поделаешь, придется говорить с Руфусом. Самое главное я уже поняла — я знала, что это ду´ши. Но теперь, когда я смирилась с этой мыслью, мне нужно было выяснить, кто они, как появились и чем им суждено стать, когда они дозреют. Руфус, Вайолет и Бланш знали правду, но из них троих лишь Руфус ответит мне коротко и по существу — хотя бы для того, чтобы отделаться от меня поскорее. Именно это мне и было нужно. Чтобы мне рассказали тайну кукол — быстро и не жалея меня. Руфус предлагал мне зайти к нему, когда я проснусь. Едва ли мое пробуждение еще не завершилось.

Но когда я вошла в библиотеку — я решила воспользоваться потайным ходом, ведь куда интереснее пройти между двух книжных шкафов, чем отправляться в холл, где можно повстречать мистера Трента, — Руфуса там не оказалось. Более того, я встретила в библиотеке Бланш. Я боялась, что она разозлится на меня, но вместо этого Бланш бросилась мне на шею и чуть не задушила в объятиях.

— Флоранс! Ты пришла, чтобы спасти меня!

— Э-э-э… Вообще-то, нет. Я ищу Руфуса.

— Его тут нет! — Бланш всхлипнула. — Он меня запер тут! На целый день!

Я едва сдержала улыбку. В приюте Св. Маргариты Бланш не продержалась бы и трех дней. Она понятия не имела, как ей повезло, что она оказалась тут, а не в приюте… Но в историю о ее сиротстве я больше не верила.

— Почему ты не вышла через потайной ход?

— Дверь была заперта, пока ты ее не открыла!

— Но ты могла бы выбраться через окно.

Мне хотелось, чтобы Бланш меня отпустила, но она все еще обнимала меня, прижимаясь кудрявой головой к моему плечу, и мне даже стало ее жаль.

— Ну ничего, теперь я здесь. Давай я отведу тебя в твою комнату. — Подумав, я добавила: — Но только если ты пообещаешь, что больше не будешь заставлять меня делать то, чего я не хочу.

— Я так больше никогда не поступлю, обещаю!

Я подозревала, чего стоят ее обещания…

— Ну пожалуйста, выпусти меня из этой ужасной библиотеки! Тут одни книги, повсюду книги!

— Но в них написаны такие интересные истории!

Я в последний раз попыталась защитить то, что так любила. Ладно, как оказалось, не так уж я и любила книги — мне больше не хотелось читать, ведь в жизни меня ждали удивительнейшие приключения. Наверное, теперь мне, как и Руфусу, хватило бы только некрологов в газете. Но книги — это книги. Книги — это важно. Всегда.

— Ты могла бы почитать сказки…

Бланш отстранилась и холодно посмотрела на меня.

— Нам не нужны сказки. Сказки — это для… для обычных людей.

Мне показалось, что она хотела сказать что-то другое. Может быть, просто «для людей»? Я не стала спрашивать. Выпустив Бланш, я заперла потайную дверь, замаскированную со стороны коридора.

Поднимаясь на второй этаж, я поняла, что от Бланш теперь не отделаться. Как же мне поговорить с Руфусом? Наверное, придется оставить эту затею, подождать до завтра или до момента, когда Бланш уснет. Может, запереть ее в шкафу? Я бы и на это пошла, правда, меня уже ничто не пугало. И я подозревала, что в шкафу с красивыми платьями Бланш будет куда интереснее, чем в библиотеке.

— Я расскажу тебе один секрет, если ты со мной тоже кое-чем поделишься, — заговорщическим тоном произнесла я.

Я не собиралась рассказывать Бланш то, о чем она еще не знала, но нужно было как-то заставить ее отвечать на мои вопросы.

Может быть, она забудет о моем обещании открыть ей какую-то тайну. По крайней мере на это можно было надеяться.

Видимо, у Бланш мочевой пузырь был куда больше моего — или эта девочка целый день ничего не пила. Когда меня заперли в библиотеке, я выбралась наружу и облегчилась при первой же возможности, но Бланш, проигнорировав свою роскошную уборную, уселась перед зеркалом и принялась расчесываться. Ну и ладно. Раз ей не нужно — уборной воспользуюсь я.

— Что бы ты хотела узнать? — спросила Бланш, когда я вернулась. — Я тебе все расскажу, у настоящих подруг нет друг от друга секретов.

Ее улыбка показалась мне слащавой и лживой, и я поняла, что она ни за что не расскажет мне правду о себе, Руфусе, Вайолет и куклах. Но, возможно, мне удастся ее как-то разговорить?

— Ты не знаешь, почему Вайолет так злится, слыша имя Дженет? И Маргарита?

Влепив мне пощечину, Вайолет на мгновение позволила увидеть ее подлинный лик, и, хотя это случилось только раз, я подозревала, что эти имена могут стать ключом к разгадке всей истории. Я даже опасалась, что Бланш тоже выйдет из себя, но девочка просто рассмеялась.

— Ой, это такая глупая старая история, знаешь… У Вайолет был один мужчина, с которым она… Ну… он был ей очень дорог, ты понимаешь, о чем я. А эти две ведьмы — они были сестрами, злыми и коварными, — отобрали у Вайолет ее Тэм… ее Тома. Вот и все. Поэтому нам не нравятся эти имена. С тех пор много времени прошло, но эти две девицы разбили Вайолет сердце.

— Приют, откуда меня забрали, назван в честь святой Маргариты.

— И я могу поспорить, что Вайолет отказалась туда заходить, верно? — Бланш рассмеялась, и я не могла понять, искренен ее серебристый смех или она притворяется. — Если хочешь избежать проблем с Вайолет… лучше не произноси эти имена. Никогда.

Вздохнув, я кивнула. Значит, эта история вообще не связана с куклами. Жаль, что у этой загадки такое банальное объяснение. Я попыталась представить Вайолет юной девушкой и задумалась, когда же все это случилось. Я понятия не имела, сколько ей лет. Но спрашивать точно не стоило.

Вечером я улеглась в постель, думая, как же так вышло, что я за целый день ни разу не поела. Может быть, именно поэтому мне приснился очень странный сон. Я лежала под покрывалом из тонкого тюля, полностью обнаженная. Вдруг пришла Бланш и начала кормить меня зеленым виноградом. Виноградины были большими, как сливы, сладкими и пьянящими, как крепленое вино. И я не могла остановиться, все ела и ела. Мой разум затуманился, и я почти проснулась. Где-то на грани между сном и явью у меня возникло странное ощущение, что я давно уже знаю Бланш, мы были знакомы задолго до того, как нас представили друг другу. В том, как она обнимала меня, было что-то привычное. Но если я никогда не прикасалась к ней раньше, как ее объятия могли казаться мне такими… родными?

А потом — то ли во сне, то ли в яви — в моем сознании вдруг сложилась целостная картина. Дженет. Бланш — это Дженет. Ее душа вылупилась, оставив пустой кокон, куклу. И теперь ее душа в теле Бланш…

Тюль порвался. Девочка с виноградом исчезла. Но сон не закончился. Он только начинался. И превратился в мой худший кошмар.


Глава 12


Я проснулась в холодном поту, пропитавшем простыню и покрывало. Мне было так холодно, будто я лежала на льду. Именно так я себя и чувствовала — оледенелой. Я едва могла пошевелиться. Может быть, к лучшему, что сон почти развеялся и я уже помнила далеко не все, но главное мне стало ясно. В глубине души я с самого начала все знала, но только сейчас смогла сопоставить разрозненные детали. Как Руфус ездил в Лондон. Как Алан целый день носил в подвал лед. Какая Бланш бледная и холодная. Как Руфус читает в «Таймс» только некрологи. Как душа куклы, вылупившаяся около недели назад, очутилась в теле четырнадцатилетней девочки. Все это вдруг обрело смысл. И я поняла, что мне нельзя оставаться в Холлихоке. Нужно бежать отсюда, причем немедленно.

Я встала с постели и подошла к окну. Кости и мышцы, все болело, я едва могла шевелиться. Снаружи было темно и тихо. Я стояла, дрожа, вдыхала свежий ночной воздух, а занавески развевались, как одеяние призрака. Но я больше не испытывала холода. Я не знала, который сейчас час. Небо затянули тучи, я не видела ни луны, ни звезд, над землей стелился туман. Вцепившись в подоконник, я постепенно успокаивалась и пыталась все осмыслить.

Дело было не только в Бланш. Если у Бланш тело умершей, то и Руфус с Вайолет носили тела мертвецов, бледные, холодные, как лед.

Я не знала, кто они — злые духи или живые куклы. И знать не хотела. Я хотела только убраться отсюда подальше. Но я не уйду одна.

Первым делом я взяла клетку, все еще стоявшую на столике для умывания, — естественно, Бланш забыла о своем обещании принести подставку. Но теперь это было уже неважно. Я поставила клетку на подоконник, сдвинула к самому краю и открыла дверцу.

— Ну же, — шепнула я крапивнику. — Улетай! Теперь ты свободен.

Но птица не обращала на меня внимания. Она спала на жердочке, ничуть не интересуясь возможностью освободиться. Ладно, заметит, как проснется. Я оставила клетку на подоконнике, закрепив ее, чтобы окно и дверца оставались открытыми на тот случай, если крапивник все-таки решит улететь. Затем я вышла из комнаты. Я искала Люси. Она жила на верхнем этаже, как и я, но я не знала, в какой именно комнате. Нужно было передвигаться бесшумно, и я молилась, чтобы дверь не скрипнула и я угадала с первого раза.

Затаив дыхание, я прислушалась. На третьем этаже находились комнаты всех слуг, только Алану приходилось спать под лестницей в подвале. Поэтому я могла наткнуться вовсе не на того, кто мне нужен. За одной дверью раздавался оглушительный мужской храп. Судя по всему, храпели двое, а значит, там спят Том и Гай. Я постаралась держаться оттуда подальше. За другой кто-то выводил носом удивительнейшие отвратительные трели — должно быть, миссис Дойл. К этой двери я тоже не прикоснулась. Но за третьей царила тишина, и я, медленно приоткрыв дверь, осторожно заглянула внутрь. Люси и Эвелин, молодые хрупкие девушки, едва ли будут шуметь во сне.

Разглядеть что-то в темноте было сложно, лампы у меня при себе не было, чтобы меня никто не увидел, но в окно лился слабый свет луны, пробившийся сквозь тучи и туман. Постепенно мои глаза привыкли к темноте комнаты, и когда я смогла различать очертания мебели, то оказалось, что тут стоит всего одна кровать. Тут пахло тальком и женским потом, и я подозревала, что нашла Доукинс, камеристку. По- прежнему стараясь не шуметь, я закрыла дверь, радуясь, что не разбудила ее.

В следующей же комнате мне повезло. Увидев в кроватях Люси и Эвелин, я осторожно протиснулась внутрь. Девушки крепко спали и не услышали меня. Я хотела забрать из Холлихока Люси. Потеряв Алана — собственно, теперь я радовалась, что он выбрался из имения в целости и сохранности, — я не оставлю здесь Люси. Ради нее — и ради меня. Но как же Эвелин? Во-первых, она не нравилась мне так, как Люси, и не могла же я увести половину слуг, разбудив их среди ночи и предложив принять участие в побеге. Во-вторых, вдвоем мы сумеем выбраться отсюда незамеченными, втроем же сбежать будет уже сложнее. Нельзя сказать, что Эвелин была мне неприятна, я вообще мало с ней общалась — слишком мало, чтобы составить о ней какое-то мнение. Но я знала, что она уже пару раз втравливала Люси в неприятности, а нам такой человек в дороге не поможет. Да и вообще, поверит ли мне Эвелин? Нет, я заберу только Люси.

Я подкралась к кровати, на которой лежала моя подруга. Ладно, как же разбудить ее, не всполошив всех вокруг? Я нагнулась, зажала ей одной рукой рот, чтобы она не могла закричать, а второй потрясла за плечо. Я не хотела ее пугать, но, естественно, Люси пришла в ужас.

Я почувствовала, как ее тело напряглось от страха. Она широко распахнула глаза, но в темноте едва ли понимала, что это я.

— Тсс-с! — прошептала я ей на ухо. — Это я, Флоранс! Не шуми, я не хочу будить Эвелин. Если понимаешь меня, то кивни, но ничего не говори!

Через пару мгновений Люси кивнула. Ее губы шевельнулись под моей ладонью. После сегодняшнего кошмара было приятно ощущать тепло другого человека. Я медленно отпустила ее, готовая в любой момент опять зажать ей рот, если она вздумает кричать.

— Нам нужно бежать отсюда, — прошептала я. — Сегодня же ночью. Одевайся и приходи в мою комнату… нет, погоди, у тебя есть второе платье? Можно я его надену?

Я не планировала бегства в подробностях, меня все еще трясло от привидевшегося сна и того, что я поняла, но незамысловатое платье служанки подойдет для побега куда лучше, чем белый наряд с рюшами и ленточками. Ох, только бы она смогла подобрать мне платье, не поднимая шума!

Люси еще раз кивнула, и я подала ей знак, что сейчас отправлюсь в свою комнату и буду ждать ее. Там мы хотя бы могли поговорить, не опасаясь разбудить полдома. Дверь комнаты я оставила приоткрытой. Ожидание тянулось мучительно долго, сердце выскакивало у меня из груди, а я пыталась составить план побега. Я присела на кровать, но тут же вскочила и подошла к окну. Я металась по комнате, как тигр. Меня переполняли тревога и страх.

Наконец Люси, шмыгнув в мою комнату, закрыла за собой дверь. Она была в ночной рубашке и чепчике, но под мышкой держала два платья. Одно из них она протянула мне.

— Я не могла открыть шкаф, там дверца скрипит, поэтому я взяла платье Эвелин, надеюсь, оно тебе подойдет.

Я уже собиралась сказать, что наряд нужно вернуть, — как только бедная Эвелин проснется, она заметит, что платье пропало, — но поняла, что наше бегство и так заметят ранним утром, поэтому платье не имело особого значения. Если Эвелин захочет, она может взять себе все мои вещи. Главное — убраться отсюда как можно скорее. Нам нужно было преимущество до того, как наше отсутствие бросится кому-то в глаза.

Я помогла Люси одеться, а она помогла мне. Хлопковое синевато-серое платье Эвелин было мне немного велико, а передник и воротник белели в темноте, но все же это лучше, чем полностью белый наряд. Я вслепую заплела две косы — сейчас не время носить волосы распущенными. Чепец я решила не надевать — его носили за работой, а не на улице. Вообще-то, нам нужны были шляпки. И плащи. И теплые вещи. Но тут уж ничего не поделаешь, слишком спонтанным и непродуманным был этот побег. Для начала я просто хотела выбраться из дома, а там посмотрим.

Люси не задавала вопросов. В целом, мне показалось, что она вздохнула с облегчением. Мы обнялись, как лучшие подруги, чтобы решиться на этот шаг. А потом пустились в бегство.

Если бы я бежала одна, то предпочла бы иной путь на свободу. Я связала бы пару простыней, спустилась бы по ним на крышу пристройки, оттуда перебралась бы на раскидистые ветви дерева и слезла бы на землю. Но от Люси я не могла требовать таких акробатических упражнений на крыше. Задумавшись об этом, я поняла, что вообще не знаю, что находится в пристройках. Все комнаты, в которых я бывала, были в центральном здании. Что ж, теперь я этого так и не узнаю: в тот момент, когда мне пришлось выбирать между тайнами Холлихока и собственным душевным здоровьем, я не колебалась.

Мы на цыпочках прошли по коридору и спустились по лестнице, но не по центральной, а по боковой, для слуг. Обычно я не пользовалась ею, а проходила через холл, поскольку мне не запрещалось там гулять, но на этот раз мы направились прямиком в подвал. Мы хотели воспользоваться черным ходом, но дверь оказалась заперта.

— Ох, я считала, тут всегда торчит ключ в замке, — сказала Люси.

Но ключа там не было. Я отодвинула два тяжелых засова, но от этого дверь не открылась.

— Выйти через центральный вход тоже не получится. Мистер Трент ее не отпирает, а пробраться к нему в комнату и украсть ключ едва ли удастся. Он нас сразу заметит.

Беглянки из нас были никудышные. Но смекалки мне было не занимать — в особенности когда ставки так высоки. Один раз мне уже удалось выбраться из этого дома.

— Что будем делать? Можем вернуться, нашего отсутствия пока никто не заметил.

Я ободряюще улыбнулась, хотя в темноте Люси этого не видела.

— Вылезем через окно в библиотеке. Ты там уже бывала?

Люси покачала головой.

— Там же ночными горшками никто не пользуется. — Удивительно, как ей удавалось оставаться такой спокойной. — А на полу ковер, поэтому щеткой ничего начищать не нужно.

— В библиотеке большое окно. Сейчас сама увидишь.

Я надеялась, что Люси сумеет вскарабкаться по стене, — в любом случае, я буду рядом и помогу ей.

Чтобы пройти в библиотеку, нам придется миновать холл, какой бы дверью мы ни воспользовались — главной или потайной. Мы осторожно крались по каменным плитам, точно любой шаг мог нас выдать. И я, и Люси уже сталкивались с мистером Трентом в самые неожиданные моменты, и хотя сейчас стояла ночь, наверняка мистер Трент просыпается первым, а кто знает, на какое время он ставит будильник? Но дворецкого нигде не было видно. Мы шли очень тихо, задерживая дыхание, все было прекрасно, но вдруг какой-то звук заставил нас вздрогнуть и замереть на месте. Не шаги — какой-то странный шорох. Оказалось, это ночная бабочка отчаянно бьется о стекло окна, пытаясь влететь внутрь. С облегчением вздохнув, мы вошли в библиотеку. Открыть окно оказалось несложно, еще немного — и мы выберемся на свободу. Прежде чем кто-то заметит, что дверь библиотеки открыта, нас уже и след простыл!

Я забралась на подоконник и выпрыгнула наружу, будто никогда ничем другим и не занималась. Но вот с Люси возникли сложности. Она смущенно смотрела вниз и боялась прыгать — этот страх был куда сильнее ужаса перед самим Холлихоком и его обитателями.

— Я… Беги одна, Флоранс, я останусь здесь. Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности. Я только задержу тебя в пути.

— Чепуха! — Я даже забыла понизить голос. — Или мы бежим вдвоем, или не бежим вовсе. Пока я знаю, что ты в этом доме, я не смогу спать спокойно. Ну же, прыгай, я тебя поймаю.

Вообще-то, я не знала, смогу ли ее поймать, никогда раньше я ничего подобного не делала, но Люси была худенькой, кожа да кости, вряд ли она тяжелая, а значит, я сумею ее удержать. Пришлось еще немного ее поуговаривать, но потом она встала на колени, ухватилась руками за край подоконника и осторожно спустила ноги вниз. Мне оставалось только подойти и снять ее со стены, как спелую грушу. Люси оказалась тяжелее, чем я рассчитывала. Я сжимала ее в объятиях, чувствуя под кожей крепкие мышцы — плод тяжелого труда. Она была такой теплой, живой, так отличалась от холодной нежной Бланш, что мне не хотелось ее отпускать!

— Вот видишь, ты справилась, — сказала я, когда мы очутились перед домом.

Мне показалось или стало чуть светлее? Я не знала, который час и сколько времени мы потеряли, но нужно было поскорее отправляться в путь. Усыпанная гравием дорожка будто светилась в темноте, и мне почудилось, что она указывает нам путь. Я была рада, что наконец-то пройду по ней к воротам Холлихока и взгляну на поместье издалека. Я помотала головой — сейчас мне было не до того.

— Тут так темно, — сказала Люси. — Я думала, снаружи будет светлее, чем в доме, а я совсем ничего не вижу.

А как же дорожка? Она ведь светится! Но я не стала задавать этот вопрос. Может быть, как вижу коконы и души вместо кукол, я и в темноте могу разглядеть дорогу, словно она соткана из серебряных нитей. Хотя бы одна из нас видела в темноте — этого вполне достаточно.

— Вот, возьми меня за руку, — сказала я.

И вновь меня охватила радость — как приятно было прикасаться к ее руке, теплой и сильной, как у Алана, но при этом тонкой и изящной, легко помещавшейся в моей ладони.

— Я буду смотреть за нас двоих. А когда мы выберемся на дорогу, может быть, из-за туч выглянет луна.

Мы не осмеливались перейти на бег. Люси осторожно переступала, ставя одну ногу перед другой. Свободную руку она выставила перед собой, и я поняла, что она действительно ничего не видит. В здании, пожалуй, не было светлее, но там Люси могла ориентироваться, она знала, где что находится. Дом был ей привычен. А тут, снаружи, все казалось ей незнакомым. Я почувствовала странное чувство восторга. Я оставалась совершенно спокойной, но при этом знала, что весь мир принадлежит мне, если только я захочу его завоевать.

— Куда мы идем?

Голос Люси чуть дрожал, и я поняла, что едва ли она когда-нибудь мечтала о том, чтобы выступать в цирке.

— Для начала нам нужно добраться до ворот. А потом… Ты, наверное, знаешь, как называется ближайшая деревня и как туда добраться, да? Ты ведь из этих мест?

Люси кивнула.

— Деревня называется Мальв, но до нее восемь миль, и если мы появимся там…

— У твоей семьи? Ты думаешь, они нам не помогут? — Я полагала, что особенность семьи как раз в том, что эти люди всегда готовы тебе помочь.

— Ну не могу же я туда просто вернуться, — жалобно ответила Люси. — Они так гордились, когда мистер Молинье взял меня на работу. А теперь они подумают, что он меня уволил.

Я задумалась. Вот теперь мне пригодились все прочитанные мной романы.

— Ты очень красивая девушка. Если мы скажем, что мистер Молинье тебя домогался… или изнасиловал…

— Нет, так нельзя! — Голос Люси захлебывался от паники. — Они подумают, что я его соблазнила и сама во всем виновата. Никто не поверит посудомойке! И нам повезло, что мистер Молинье никогда не позволял себе ничего подобного, он был хорошим хозяином…

— Да, вот только человек он не очень хороший. Ну, мы можем сказать, что это меня он изнасиловал и я забеременела от него. Поэтому теперь он хочет меня убить. А ты помогаешь мне сбежать, — предложила я.

Я читала что-то подобное в стольких книгах. Наверное, такие истории часто происходили. Но все равно эта моя выдумка казалась какой-то неправильной. Я могла бы обвинить Руфуса во многих недостатках, в его душе жило зло — но не в совершении преступлений, нет, вряд ли он был способен на что-то такое, за что его посадили бы в тюрьму. Приставать к девушкам… очень уж это было на него не похоже.

Кем бы ни был Руфус, он оставался джентльменом и никогда не вел себя неподобающим образом ни со мной, ни с другими девушками. Тем не менее нам нужно было рассказать что-то семье Люси, чтобы они помогли нам, приютили на ночь, покормили, может быть, даже дали немного денег в дорогу. Я исходила из того, что Люси из семьи бедной и, скорее всего, многодетной, но чем-то они смогут нам помочь. Главное — добраться туда в целости и сохранности.

— Ты знаешь, сколько еще до ворот?

Я не понимала, сколько мы уже прошли. Я ни за что не сказала бы этого Люси, но она действительно меня задерживала, очень уж медленно она шла, но сейчас я не должна была думать о себе. Я радовалась, что она рядом. Дорожка вилась среди деревьев. Тот, кто разбивал этот парк, прекрасно разбирался в своем деле, а его заказчик был человеком терпеливым и предпочитал кружить по территории имения, любуясь живописными видами, а не ехать по прямой от ворот ко входу в дом.

Люси пожала плечами.

— Ночью все выглядит иначе, — прошептала она. — Но, по-моему, скоро мы дойдем до дома кучера.

— Кучер ночует там?

Я ни разу не видела его за ужином, но раз он жил так далеко от поместья, то, наверное, просто хотел, чтобы его оставили в покое. Еще во время моего прибытия он показался мне немного странным, а поскольку именно он возил Руфуса в Лондон и обратно, иногда среди ночи, то, вероятно, понимал, что творится в имении. Значит, нам сто`ит держаться от него подальше. Вскоре из-за деревьев действительно показался дом, и я заметила, что на верхнем этаже горит свет. Я остановилась. Если кучер уже проснулся и собирался идти на конюшню, следует поостеречься. И вообще, если конюшня рядом… у лошадей слух намного лучше, чем у людей. Вдруг они нас услышат и забеспокоятся? Нас сразу же поймают.

— А жена у кучера есть?

— Его зовут Доджсон… Или Ходжсон. И жены у него нет. А что?

Я указала на освещенное окно:

— По-моему, там кто-то ходит.

Лучше бы я этого не говорила. Люси вцепилась в мою руку, точно нас уже поймали.

— Нет, это же прекрасно, — поспешно успокоила ее я. — Раз он ходит наверху, то он не в конюшне. И оттуда он нас не заметит. — Я говорила так, будто сама в это верила. — Мы прокрадемся мимо дома и быстро доберемся до ворот. Ничего плохого не случится.

Затаив дыхание, мы пригнулись и, не спуская глаз с освещенного окна, обошли дом. Я не знала, открыто окно или нет, но внутри явно кто-то ходил, а кто это мог быть, если не кучер? Напряженно прислушиваясь, мы крались как воры. Миновав дом, я вздохнула с облегчением. Действительно, с нами ничего не случилось. А серебристая дорожка вскоре закончится…

Комната кукол

Так и произошло. Она подвела нас прямо к стене.

Вначале я подумала, что мы заблудились. И что светящаяся дорожка, по которой я шла в темноте, мне только привиделась. Или это был морок — точно огромная улитка проползла здесь, оставив склизкий след, а я приняла его за дорогу из имения, которая на самом деле находилась где-то левее, и я ее не видела, как и Люси. Как бы то ни было, мы уперлись в стену, высокую, опутанную вьющимися розами. Я осторожно вытянула руку и нащупала каменную кладку, листья и шипы. Розы источали сладкий, нежный аромат, точно насмехавшийся над нами. Ворот я не видела — ни прохода, ни дверцы.

— Что это? Почему тут нет ворот? — спросила Люси.

— Не знаю.

Я провела подошвой по земле — под ногами был гравий, мне не померещилось. Я бы заметила, если бы мы шли по траве или по земле. На всякий случай я спросила:

— Ты тоже думаешь, что мы шли по дорожке, а не по лужайке, верно?

Люси молча кивнула.

— Ну хорошо. Главное — не трусить. Это стена, допустим, но где-то же есть ворота. Мы найдем выход, — утешила ее я.

Все это было очень странно и досадно, но, в целом, я могла бы предвидеть что-то подобное. Мне вспомнилась история с лабиринтом, куда я не могла найти вход и все же сумела пробраться внутрь, потому что Алан видел то, чего не видела я. Теперь же мне предстояло смотреть вместо Люси, и я не могла поддаться мо`року. Первым делом я попыталась пройти сквозь стену — если поверить в то, что тут должны быть ворота, может быть, это сработает? Но я просто уткнулась лицом в розы, и ощущение было, надо сказать, не из приятных.

После этого я провела ладонью по стене. Меня кололи шипы, я чувствовала толстые ветки. Эту стену не могли построить неделю назад, и розы тут не вчера выросли. Меня это немного пугало — не из-за того, что тут появилась стена, а из-за непредвиденных проблем с побегом из Холлихока.

Если бы не розы, я могла бы забраться на стену и помочь Люси, но когда я попыталась очистить участок стены, у меня ничего не вышло. Растение точно вцепилось в камень и не собиралось поддаваться. Я могла сорвать пару листов или цветов, но от этого перелезть через стену легче не станет. Выбора не было — пришлось идти вдоль стены, в темноте, держась за руки и чувствуя нарастающий страх. Небо над нашей головой уже начало сереть. Вскоре настанет утро, наше отсутствие заметят, и мы останемся перед этой стеной, как Гензель и Гретель, которым не суждено выбраться из леса.

— Давай вернемся, пожалуйста! — взмолилась Люси. — Мы не выберемся отсюда, а так, может быть, нам удастся избежать неприятностей.

— Поздно, — ответила я. — Мы не можем вернуться. И я не собираюсь сдаваться только потому, что путь нам преграждает какая-то дурацкая стена.

Я раздраженно пнула стену, но той было все равно. Это был не мо`рок, стена оказалась настоящей, и она точно насмехалась надо мной.

Итак, мы пошли дальше, постоянно оглядываясь, не гонится ли кто-то за нами, но когда наши преследователи действительно появились, ни я, ни Люси их не заметили. Я услышала тихий шорох, какой-то треск, но когда повернулась, то никого не увидела. Меня это испугало — я знала, что нельзя верить своим глазам.

— Осторожнее, — шепнула я Люси, — мне кажется…

И тут я поняла, что Люси нет со мной. Только что я держала ее за руку, отпустила на мгновение, а когда повернулась, то рядом уже никого не было. Моя подруга исчезла, я не видела ее и не слышала. Я осталась одна, хотя все равно чувствовала, что за мной кто-то наблюдает. И снова послышался тот же треск, прямо у меня за спиной…

Я замерла, пытаясь понять, что только что произошло, когда что-то коснулось моей руки — и чьи-то ледяные пальцы потянулись к моему лицу… Ужас вернул меня к жизни, я развернулась, бросилась бежать… но не успела. Мне еще почудилось, что где-то вдалеке, на лужайке, стоит Руфус и спокойно смотрит на меня, но все вокруг померкло, и я чувствовала только запах какого-то цветка, сладковатый, соблазнительный, пьянящий. Этот запах одурманил меня, и, хотя я попыталась задержать дыхание, мир погас и больше я ничего не помнила.

Очнувшись, я чувствовала себя совсем не так, как после обморока в Комнате кукол. Я не лежала, а сидела, мои глаза были открыты, и я не спала — но мое сознание дремало. Я не знала, что случилось до этого, но каким-то образом я оказалась здесь. Сидела на своем месте в столовой, и вновь на мне было белое платье. Что случилось с платьем Эвелин и кто меня переодел? Я ничего не помнила, совсем ничего. Я знала только, что сижу за столом, а с другой стороны, в восьми метрах, сидят Руфус, Вайолет и Бланш и смотрят на меня так, будто знают, что я пришла в себя и могу оправдываться — или выслушивать их упреки. Даже на таком расстоянии я видела, что они злятся. Особенно Бланш смотрела на меня с возмущением, такой злой я ее еще не видела.

— Это был глупый поступок, девочка, очень глупый, — тихо произнес Руфус, и я услышала угрозу в его голосе. Ему даже не пришлось кричать на меня. — Одно дело — пытаться сбежать. Собственно, я рассчитывал, что ты решишься на это, и, как видишь, мы приняли необходимые меры предосторожности. Удивительно, как долго ты сдерживалась. Но совсем другое дело — твое глупое стремление общаться со слугами… Зачем тебе нужно было забирать с собой эту девочку? Ты хоть понимаешь, что натворила?

Я прикусила губу, пытаясь подобрать слова. Во рту ощущался какой-то странный привкус, который я не могла описать, — он чем-то напоминал запах незнакомых цветов, одурманивших меня ночью, но теперь он был резким и неприятным, и чем больше внимания я на него обращала, тем сильнее меня подташнивало. Но сейчас мне нужно было думать, что же сказать Молинье и тщательно взвешивать слова. Изображать из себя послушную, примерную девочку было уже поздно. Время сбросить маски.

— Я не хотела оставлять ее здесь, после того как выяснила, кто вы.

— Вот как? — вежливо осведомился он. Похоже, он все же собирался сохранить лицо. — И что же ты рассказала малышке? Все?

Я покачала головой:

— Сказала только, что ей нужно бежать со мной. И что здесь живут плохие люди.

Руфус кивнул.

— Я ожидал чего-то подобного. — Он улыбнулся. — Итак, ты сделала своей сообщницей ни в чем не повинную посудомойку, которая теперь знает слишком много, чтобы вернуться к прежней жизни… или вообще к жизни.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Люси! Если они что-то сотворили с ней… или собираются сотворить… На мгновение я замерла от ужаса, а затем во мне вспыхнула ярость. Я вскочила на ноги, не зная, что собираюсь сделать с Руфусом, — но я должна была защитить Люси. Это я виновата в том, что с ней случилось. Далеко уйти мне не удалось: Вайолет сделала какой-то жест рукой, улыбнулась — и меня вдавило обратно в стул. Мои руки, ноги и грудь точно опутала невидимая железная цепь, и я больше не могла двигаться.

— Сиди. Мы еще не разрешали тебе вставать, — сказала Вайолет.

— Но Люси… — Мне едва удавалось дышать, грудь сдавило. — Что вы с ней сделали? Вы ее убили?

На этот раз улыбнулся Руфус:

— Ты еще спрашиваешь? Разве ты не говорила, что все о нас поняла?

— Вы не имеете права ничего с ней делать! Она ни в чем не виновата. Она хотела вернуться, я ее заставила…

— Я знаю. И поэтому речь не о том. Меня сейчас интересует только то, что эта девочка знает больше, чем ей было позволено. Разве тебе не хватило истории с тем мальчишкой? От скольких еще слуг нам придется избавиться из-за тебя…

Голова у меня кружилась, я почти не слушала, что он говорит. Алан! Неужели Алан… Я задрожала, чувствуя себя совершенно беспомощной. Они сказали мне, что просто уволили его, выгнали прочь, и я им поверила… Я расплакалась — больше я ничего не могла сделать. Меня обуяли гнев и скорбь, внутри все кипело, и я не могла промолвить ни слова.

— Нельзя дарить свою благосклонность всем подряд, — проворковала Вайолет. Голос у нее был таким же сладким, как и прежде, будто все сказанное Руфусом не имело ни малейшего значения. — Теперь ты связалась с девочкой… Скажи, Флоранс, тебе нравятся и те и другие?

Я смотрела на нее, пытаясь взять себя в руки, вернуть контроль над своим сознанием. Тело по-прежнему не двигалось, и я чувствовала, как у меня постепенно немеют кончики пальцев.

— Если вы ее убили… — прохрипела я. — Если вы убили Люси и Алана…

— Успокойся! Неужели ты думаешь, что нам больше нечем заняться, кроме как убивать всех подряд?

От слов Руфуса меня точно холодной водой окатило.

— Думаешь, мы идиоты? Мы ведь не желаем привлекать к себе внимание. Мы мирно живем в глуши и уж точно не хотим, чтобы сюда явилась разъяренная толпа, обвинила нас в убийстве и набросилась на нас с вилами, как в прежние времена. Только твоя глупость, девочка, снова и снова навлекает на нас опасность — и на тебя саму.

Я покачала головой, не желая все это выслушивать. И мне было наплевать, грозит ли какая-то опасность Руфусу и Вайолет. Пока я не выясню, что произошло с Люси, я не собираюсь соглашаться с какими бы то ни было аргументами Молинье.

— Что вы сделали с Люси? — не унималась я. — Я не уйду, пока не узнаю.

Моя угроза прозвучала смехотворно, ведь я все равно не могла уйти, даже если бы захотела, но главное, что сейчас мой голос не дрогнул.

— Как пожелаешь, — ответил Руфус. — Ты можешь убедиться, что мы и волоса с ее головы не тронули.

— Мне ее позвать? — спросила Вайолет.

Руфус покачал головой:

— Нет, я не хочу, чтобы эта грязная посудомойка явилась сюда. Она нам тут все провоняет кухней. Пусть Бланш отведет Флоранс вниз.

Видимо, они мне больше не доверяли и не разрешали ходить по дому одной. Бланш, за все это время не сказавшая ни слова, встала и подошла ко мне. Она грубо схватила меня за руку и попыталась рывком поднять на ноги. Было больно, потому что я все еще не могла двигаться. Вайолет второй раз махнула рукой, освобождая меня.

— Пойдем! — прошипела Бланш.

Кивнув, я встала. Ноги у меня все еще подгибались, но я чувствовала облегчение — и в то же время сомнения. Предложение Молинье казалось мне ловушкой — вдруг Бланш отведет меня в подвал и я оттуда никогда больше не выйду?

Дойдя до холла, Бланш повернулась ко мне, и только сейчас я поняла, почему она так злится.

— Мы же подруги! — крикнула она. — Лучшие подруги! Почему ты не взяла меня с собой? Зачем тебе вообще эта вшивая посудомойка?!

Похоже, Бланш не поняла, что именно от нее я и пыталась убежать, поэтому уж точно не собиралась брать ее с собой.

— Потому что она тоже моя подруга. И потому что ей я нужна больше, чем тебе.

Раз Бланш до сих пор не осознала, что случилось, бессмысленно пытаться ей все объяснить.

— Кроме того, ты ведь не хотела идти в сад. Ты мне сама говорила. Ты сказала, что боишься там испачкаться.

— Но тебе не нужно было убегать! Я ведь всегда могла бы тебе помочь!

Нет, она не понимала, и я оставила все попытки. Я больше не хотела спорить с Бланш — мне нужно было поскорее найти Люси. Неважно, что Бланш еще никогда не была в подвале и поэтому не знает, куда идти, — я взяла ее за руку и поволокла за собой. Если мне нужна сопровождающая, так тому и быть, но куда идти — решаю я.

Войдя в кухню, я вздохнула с облегчением. Все были на своих местах, в целости и сохранности. Миссис Дойл стояла у плиты, что-то помешивая в горшке. Эвелин сидела за столом, перебирая горох. А моя милая Люси в кои-то веки не мыла посуду, а начищала решетку на маленьких окошках под потолком. Но что-то было не так.

Никто не повернулся ко мне, когда я вошла в кухню, и кухарка, вместо того чтобы обрушить на меня поток брани, молчала.

— Добрый день, миссис Дойл, — сказала я. — Извините за беспокойство, я хотела узнать, все ли у Люси в порядке.

Если кто в этом доме и приучил меня к вежливости, так это наша кухарка — но сейчас мои манеры нисколько ее не интересовали. Она по-прежнему не обращала на меня внимания. Я направилась к Люси. Та стояла на цыпочках с тряпкой в руке, но не повернулась ко мне и продолжила работать, пока я не прикоснулась к ней.

— Люси… Я просто хотела… С тобой все в порядке?

На мгновение я испугалась, что это тоже морок и моя рука пройдет сквозь Люси, как сквозь призрака, но она оказалась такой же настоящей, теплой и живой, как и раньше. Однако она не повернулась и оглянулась только тогда, когда Бланш сказала:

— Ну-ка посмотри на нас, неблагодарная девчонка, когда мы с тобой разговариваем!

Теперь наконец-то Люси опустила тряпку и повернулась.

В ее лице не осталось былого веселья, которое мне так нравилось. Она казалась очень бледной, и на коже отчетливо проступили веснушки. Глаза ее были пустыми.

— Я просто выполняю свою работу, мисс, как мне и сказали, — улыбнувшись, ответила она.

На меня Люси не смотрела, словно не узнавала.

Меня бросило в холод.

— Люси, это же я, Флоранс. Ты как?

Я хотела закричать, назвать ее Дженет, посмотреть, вспомнит ли она свое настоящее имя, хотела влепить ей пощечину…

— Со мной все в порядке.

Я не знала, радоваться тому, что Люси наконец заговорила со мной, или бежать в ужасе при виде ее пустого лица.

— Господа хорошо заботятся обо мне, — с отсутствующим видом произнесла она.

— Вот видишь! — Бланш потянула меня к двери. — Убедилась? С ней все в порядке. А ты ведешь себя как капризный маленький ребенок.

Я покачала головой:

— Тут что-то не так! Люси… и кухарка… и Эвелин… Что с ними? Что вы с ними сделали?

— Ничего, — беззаботно ответила Бланш. — Я лично ничего с ними не делала.

Закрыв дверь в кухню, она вприпрыжку побежала к лестнице, позабыв о том, что еще недавно так сердилась на меня.

— Но можешь поблагодарить Вайолет за то, что девочка так легко отделалась.

Мне стало плохо.

— Что Вайолет…

Бланш улыбнулась:

— Вайолет заботится о том, чтобы слуги оставались послушными и не совали свой нос, куда их не просят. Мы думали, что с кухаркой и ее помощницами этого не требуется, ведь они никогда не поднимаются на верхние этажи, но ты показала нам, что лишняя осторожность не помешает.

— То есть Люси и Эвелин и все остальные в доме…

— Там, где и должны быть. Ты же слышала, у них все в порядке. Они просто под чарами. — Бланш просияла. — А ты? Что ты думаешь о моих чарах? — Рассмеявшись, она покачала головой. — Не волнуйся, я шучу. Я же пообещала, что не буду использовать свою магию против тебя.

У меня кружилась голова. Я не знала, радоваться тому, что Люси цела и здорова, или бояться за ее разум. Ее воля сломлена. И хотя я едва ли призналась бы в этом кому-то еще, сейчас меня больше всего беспокоила собственная судьба.

— Ты увидела то, что хотела. Теперь я отведу тебя к Руфусу и Вайолет. Они считают, что тебе пришло время все узнать.

— Что все? — глухо переспросила я.

— Все. — Бланш рассмеялась. — О нас. И о тебе.


Глава 13


— Садись.

Руфус протянул мне стакан. Судя по запаху, там был тот же напиток, который они давали мне после обморока.

Именно поэтому я не прикоснулась к нему. Но Руфусу, похоже, не было до этого дела. Никто не заставлял меня пить.

Я кивнула, радуясь, что Бланш отвела меня в столовую, а не в Утреннюю комнату. Есть мне не хотелось, и, если вдуматься, мне стоит уже начать беспокоиться из-за отсутствия аппетита. Итак, столовая прельщала меня не едой, а размерами. Если бы мы говорили в Утренней комнате, то Вайолет сидела бы на диване, я устроилась бы в кресле, а Руфус стоял бы у столика, и тогда я вообще не решилась бы ответить на заданные вопросы:

— А теперь скажи откровенно, кем ты нас считаешь? От чего ты пыталась сбежать? И почему ты назвала нас плохими людьми?

Я сглотнула. Даже учитывая длинный стол и расстояние, отделявшее меня от Руфуса, мне пришлось собраться, чтобы рассказать им все.

— Я не знаю, кто вы такие, но уверена в том, кем вы не являетесь. Вы не люди. Не живые люди. Я знаю, что Бланш получила душу куклы и тело мертвой девочки, и полагаю, сэр, что нечто подобное произошло и с вами.

— Что еще? — спокойно осведомился Руфус, будто я только что не назвала его живым мертвецом. — Или это все?

Я кивнула и вдруг почувствовала себя маленькой и глупой. Разве этого не было достаточно? Теперь стало понятно, почему они так мало едят. Но я все еще не знала, что им нужно и почему они поселились здесь.

Безусловно, это было как-то связано с куклами. С душами, созревавшими в коконах, они могли поднять еще больше мертвецов. Но кто они такие? Мертвые, стремящиеся находиться среди живых? Или куклы в поисках подходящих тел?

— Больше я ничего не знаю, — смущенно ответила я.

Руфус, кивнув Вайолет и Бланш, улыбнулся. Они явно потешались над тем, что мне удалось выяснить. Едва ли я рассчитывала именно на такой отклик!

— Ну хорошо, раз уж ты выяснила эти не имеющие особого значения подробности, мы удовлетворим твое любопытство и расскажем кое-что на самом деле стоящее. Мы не люди, в этом ты права. Но откуда у нас эти тела и какие души помогают поддерживать в этих телах жизнь — все это мелочи. Мы бессмертны, мы старше самой Англии, старше всего человечества, и когда-то эта земля была нашей, пока нас не изгнали отсюда. Скажу тебе прямо — мы феи.

Он умолк и с вызовом уставился на меня, точно ожидая совершенно определенного ответа, но я сумела лишь поднять брови и повторить:

— Феи?

Наверное, я должна была догадаться — в конце концов, Бланш говорила о пыльце фей. Но мое представление о феях несколько отличалось от живых мертвецов. В старых сказках речь шла о существах, которые воровали детей и забирали их в свое подземное царство.

Хотя сейчас я в этом ни за что не призналась бы, в детстве я часто мечтала о том, чтобы меня не мисс Монтфорд нашла на пороге, а феи. Они подарили бы мне жизнь, полную приключений… А если в сказках феи не были злыми, то они жили не под землей, а в парках, летали над цветами и танцевали при полной луне. Но я знала мало таких легенд. В приюте Св. Маргариты нам не рассказывали сказки, тем более о феях, а когда я открыла для себя чтение и начала ходить в библиотеку мисс Смайти, то меня скорее интересовали другие книги — об убийствах, сражениях и потерянных наследницах. Все это пронеслось в моей голове, и я смогла вымолвить только:

— Феи…

Странно, но я ни на мгновение не усомнилась в том, что Руфус говорит правду.

— Ты выглядишь удивленной, — сказал он. — Впрочем, чего еще ожидать от дочери твоего времени? Мы больше не пребываем в этом мире, не ходим среди людей. Мы изгнаны в царство грез — и оно может разрушиться, если люди перестанут мечтать и видеть сны.

— Это не так! — вдруг перебила его Вайолет. — Наше царство прекрасно, оно куда красивее этого мира — и этому миру никогда не сравниться с ним. Те земли великолепны, а населяющие его существа — самые счастливые в мире. Грезы, на которых оно зиждется, принадлежат нам, и мы делимся ими с людьми только из милости. Стоило бы бросить человечество на произвол судьбы в его жестоком и холодном мире, ставшем столь чуждым нам.

— Говорите вы, ваше величество. — Руфус склонил голову.

Похоже, он был рад, что ему больше не нужно изображать ее брата. Встав, он отступил на пару шагов. Вайолет осталась на том же месте, но что-то в ее позе изменилось, и сразу стало понятно, что именно она — хозяйка этого дома и всегда была ею, в то время как Руфус был не более чем ее верным помощником. Правда, кем была Бланш и какое отношение она имела к этим двоим, мне оставалось только гадать.

Вайолет улыбнулась:

— Тогда готовься, дорогая моя Флоранс. Я расскажу тебе одну историю. Слушай внимательно, поскольку я не стану ее повторять. Чего ты не поймешь сейчас, того не поймешь уже никогда.

Я кивнула:

— Раньше, в древние времена, мир людей и царство фей были так близки, что пересекались. Мы жили в обоих мирах, и все принадлежало нам. Конечно, всегда появлялись люди, которые охотились на нас, пытались изгнать нас и захватить наши земли. Они хотели навязать нам свои ценности, свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Но нас это не интересует. Мы те, кто мы есть, и мы не мешаем людям быть теми, кто они есть. Мы не вмешиваемся в их дела — не вмешивались в них раньше и не делаем этого сейчас. Были и до сих пор есть те, кто почитает нас, зная, что мы дарим этому миру, зная, что без нас ничего бы не было. Без фей не существовало бы ни красоты, ни грез, ни совершенства. Но люди глупы, они быстро забывают важное и думают только о преходящем. Они жадные и ленивые, они хотят получать золото, не прикладывая особых усилий. Они создали машины, заменившие живых существ, и эти машины загрязняют природу серым дымом. Дым смертоносен и для людей, но люди не замечают этого. Мы же, феи, как существа красоты и чистоты, не можем жить в отравленных землях.

Я подняла брови. Да, если приехать в Лондон, то там густой туман и смог окутывали город, дым вился из печных труб, накрывал колпаком дома и заводы. Но за городом, где все цвело, а небо оставалось ярко-синим… Почему бы феям просто не уйти из городов и не поселиться на природе, где красота лесов не сравнится с прокопченными городскими стенами?

— Но… но вы здесь, — слабо ответила я.

— Молчи! Не перебивай меня, или я умолкну навсегда. Если ты не понимаешь мои слова, в этом твоя вина. Ты молода, ты мало знаешь о мире и о его истории. Около ста или ста пятидесяти лет назад — людских лет, ведь над нами время не властно, оно минует нас, не задевая, — начались процессы, которые обернулись для нас катастрофой. Люди начали отравлять землю железом. Они уже не просто ковали оружие и доспехи из этого омерзительного металла — они стали строить из железа мосты, и мы больше не могли пересекать реки. Они проложили железную дорогу по всей стране, до каждой, самой отдаленной деревушки, и мы оказались заперты на участках, не пораженных металлом, в то время как люди разъезжали на своих исторгающих пар железных чудовищах. Они вырубили древние леса, в которых мы пытались укрыться, и если раньше им удавалось убивать наших соплеменников в открытом бою, железными мечами и святой водой, то теперь нас убивало само пребывание в их землях. Точно мор, яд железа проникал и в царство фей, пересекая границу, разделявшую и в то же время скреплявшую два мира. Так настало время для разлома — мир фей отделился от мира людей, чтобы яд больше не распространялся в наших землях и не убивал наших детей. С тех пор ни одна фея не может пребывать в мире людей в своем истинном облике. И теперь фея может коснуться людских грез, только если человек сам отыщет путь в царство фей. Вскоре нас поглотит забвение и мы останемся только в сказках, песнях и преданиях древних времен, что давно миновали и никогда не вернутся. Но мы были, мы есть и мы будем, наше существование не прервется оттого, что люди ценят железо выше собственных грез. Ты поняла?

Я кивнула. Слова Вайолет тронули меня — не из-за их смысла, а из-за какого-то отклика в моей душе. Я словно чувствовала происшедшее. Я разделяла ее боль, когда она говорила о железе, я ощущала тепло и яркое буйство красок в грезах, счастье и горе.

— Мне очень жаль, — сказала я, будто была и моя вина в том, что в мире строились железные дороги. Но, может быть, хватило и того, что я мечтала когда-нибудь прокатиться в поезде?

— Не проси прощения. Мы никогда не просим прощения. Нет прощения, есть только вина и невинность. Мы не просим прощения и не прощаем. Ты не совершила ничего плохого, дитя. Времена изменились, но люди остались прежними. Их изобретения лишь придали силу тому, что давно таилось в их сердцах, — холоду и жадности. Но мы не отказываемся от них, не отказываемся от людей и не отказываемся от их мира, пусть для этого нам и приходится прибегать к крайним мерам.

Она кивнула Руфусу, точно приглашая его занять прежнее место. Я увидела упрек в ее взгляде, как будто она устала от этих долгих речей и это Руфус виноват в том, что не смог мне все объяснить.

— Мы можем приходить в мир людей, — продолжил Руфус, — но здесь у нас нет тел. Мы можем брать тела взаймы, можем красть их, но и то и другое связано с большими ограничениями. Если человек приглашает нас разделить с ним тело, может наступить момент, когда он пожалеет о своем решении и захочет вернуть тело себе. Тогда наш договор оказывается нарушен и нас выбрасывает обратно в мир фей. Если же мы захватываем тело человека против его воли, он не может противиться нам, но нам приходится все время подавлять его душу, на что требуется много усилий. Кроме того, если кто-то узнает об этом, на нас вновь начнут охотиться. Остаются тела, которые больше никому не нужны. Умершие, пустые оболочки, отданные на съедение червям. Никто не хватится их, никто не заметит, если мы заберем их.

Я невольно сглотнула. Он так беззаботно говорил о мертвых, будто они были какими-то… отбросами жизни.

— И души фей ждут своего времени в куклах? — осторожно спросила я.

Я не хотела каким-то глупым замечанием выдать свое непонимание, но и слушать эту историю молча я не могла — в первую очередь, мне хотелось, чтобы Руфус перестал говорить о трупах.

Он сочувственно улыбнулся:

— Души фей? — Что-то в моих словах насмешило его. — Их нет. У нас нет души. — Наверное, я так ошеломленно посмотрела на него, что он тихо рассмеялся. — Нам не нужна душа. Мы бессмертны. Человеческому телу нужна душа, чтобы жить. У фей все по-другому. Нас не создают, мы не рождаемся. Мы просто есть. Души нужны только смертным. Несчастным, жалким созданиям.

Я его не понимала. Если феям не нужны души, зачем им куклы? И почему я чувствовала, что душа Дженет поселилась в теле Бланш?

— Но… но зачем тогда… — пробормотала я, не зная, хочу ли услышать ответ.

Я была готова поверить в фей и во все, что рассказала Вайолет. В живых мертвецов и даже живых кукол. Но у Руфуса и Вайолет, сидевших напротив меня, не было души, как у животных, при этом они смеялись, говорили, жили… Это меня пугало.

— Тебе стоит выпить вино, — прошептал Руфус. — Оно не для твоего продвижения по пути, а для понимания. Когда оно попадет в кровь, наши слова станут понятнее для тебя. Или, если на сегодня ты уже наслушалась объяснений, скажу проще: вино волшебное. Выпей его.

Я пригубила вина и вновь ощутила тот же сладковато-острый вкус, не понимая, что же он мне напоминает.

— Как я уже говорил, — Руфус сложил руки, как для молитвы, — человеческому телу нужна душа, чтобы жить. Мы не можем просто вселиться в мертвое тело и управлять им, как своим собственным, ведь оно по-прежнему мертво. Душа покинула его, и у нас не остается выбора — приходится подселить в него самую подходящую душу. Она нужна для одной-единственной цели — одурачить тело, показать ему, что оно живо. Вот зачем нам души, зреющие в куклах. И поэтому ты так важна для нас. Мы не можем позволить тебе сбежать. На этот раз мы не будем тебя наказывать. Учитывая сложившиеся обстоятельства, твое желание уйти отсюда вполне понятно. Но теперь, когда тебе известна правда, мы не потерпим повторную попытку бегства. Отнесись к этому предупреждению всерьез. Тебе не удастся уйти отсюда — как провалился твой план побега прошлой ночью, — и мы накажем тебя и за предыдущую попытку, и за все последующие. Ты меня поняла?

Кивнув, я отхлебнула еще вина, чтобы Руфус мне поверил. На самом же деле я ничего не поняла. Ну хорошо, феям нужны чужие души, чтобы управлять телами, это многое объясняет. Но зачем им я? Они феи. Все, что я видела последнюю пару дней, они видели всегда — а может быть, и многое другое. Я не нужна им, чтобы находить почти созревшие души. Или все-таки нужна? Если они не могли видеть души, поскольку своей души у них не было, то я имела перед ними некоторое преимущество. Впрочем, им необязательно знать о том, что я это поняла.

— А откуда… — Я закашлялась, подавившись вином. — Откуда берутся эти души?

— Ну… Я так думаю, что из тел. — Он спокойно улыбнулся.

Похоже, Руфусу нравилось удивлять меня, хотя мне казалось, что раньше мое непонимание скорее раздражало, чем забавляло его, — как меня втайне раздражали люди, менее начитанные, чем я.

— Ты спрашиваешь, как они попали в куклы? И как эти куклы достались нам? — уточнил он. — Если мой ответ успокоит твое любопытное сердечко и ты откажешься от мысли в ужасе сбежать от нас, расскажу. От этих душ отказались. Их выбросили, исторгнув из тела. Эти души никому не были нужны, никто по ним не горевал, и они добровольно покинули тела, чтобы избежать ужасов жизни. Я не могу себе представить, чтобы хоть кому-то нравилось быть человеком, но эти души, в отличие от многих, сделали свои выводы. Они отказались от страданий и окуклились. Теперь они рады, что благодаря нам у них есть шанс на вторую жизнь, полную красоты. По крайней мере большинство из них радуется.

— А… другие? — спросила я.

Мы все знали, о каких душах я говорю. Холодные, злые, они жили в куклах, которые сидели на верхней полке шкафа. Теперь, когда я увидела их истинную сущность, они пугали меня, и из-за них я не хотела больше заходить в Комнату кукол.

— Это печальная история… Жаль, очень жаль, — ответил Руфус. — Окуклившимся душам нужно время, чтобы отдохнуть. Они оставляют все ужасы и тяготы жизни в прошлом, а когда готовы вылупиться, у них не остается воспоминаний о своем предыдущем пребывании в мире. У них нет имен, нет мыслей, нет былых устремлений. Это чистые сырые души, они хотят жить — и больше ничего. Но иногда на стадии личинки бывает такое, что души поглощает пережитый ими ужас. Ненависть и страх отравляют их, и после… Что ж, скажем так, с такой душой ни одна фея не захочет разделить тело.

Я молча кивнула. Это я хотя бы понимала. Я чувствовала безграничную ненависть этих душ ко всему живому. Может быть, мне следует не бояться их, а посочувствовать им, но я не решалась спросить, что с ними произошло. Если я узнаю это, а потом Руфус поручит мне избавиться от них — я не смогу исполнить его приказ, несмотря ни на что. Пока я считала их просто безжизненными куклами, все обстояло иначе. Но теперь… Не могла же я просто уничтожить чью-то душу! Пусть они сидят там, на полке, мы больше не будем о них говорить…

— Спасибо, — сказала я. — Ваше доверие очень важно для меня. То, что вы посвятили меня в вашу тайну, разделили ее со мной…

— Молчи! — напустился на меня Руфус. — Никто не спрашивал твоего мнения. То, что тебе стало об этом известно, — не знак нашей благосклонности. Это необходимость. Настало время рассказать, зачем ты здесь. И ты не справишься со своими обязанностями, если не поймешь, с чем имеешь дело.

Этим он нарушил чары — он вновь стал прежним Руфусом, грубым и презрительным. Фея или человек — какая разница? В первую очередь он был Руфусом.

— И какова же моя задача? — спросила я, уже боясь ответа.

Но его, как это ни удивительно, не последовало.

— Мы поговорим об этом после, — сказал Руфус. — Может быть, завтра. Когда я увижу, что ты все поняла. — Он улыбнулся. — Не сейчас.

После этого меня отпустили из комнаты.

Я не могла оставаться в доме. Мне нужно было время, чтобы подумать, а для этого я не должна была никого видеть, особенно фей. Мне все еще было сложно принять их такими. И я не понимала, почему я по-прежнему вижу Руфуса, Вайолет и Бланш людьми, а не сверхъестественными созданиями, укрывшимися в телах людей, раз могу увидеть в куклах коконы с душами. Я предпочла бы лицезреть истинный облик фей, чтобы не размышлять о том, что общаюсь с тремя живыми мертвецами.

Но и со слугами мне не хотелось сталкиваться — теперь-то я знала, что они все, вплоть до помощницы кухарки, находились под чарами Молинье.

Я вдруг почувствовала себя очень одинокой. Я потеряла всех друзей в Холлихоке — Алана, Люси, даже Бланш. Я никогда больше не смогу увидеть в ней девочку, которой она казалась. Тут никого не осталось, кроме меня. Чувство, что мне здесь не место, еще никогда не было таким сильным, как сейчас. Я не фея, я не зачарована, у меня нет имени, нет прошлого. Об этом я тоже хотела подумать. Именно об этом. И место, где я едва ли кого-то повстречаю, — это сад.

У меня не было определенной цели. Может быть, я хотела узнать, где же все-таки вход в лабиринт, или проверить, приведет ли дорожка меня к стене и в лучах солнца. Или я хотела посмотреть на сломанную куклу, проведать свинок, этих последних существ в имении, остававшихся теми, кто они на самом деле. Но я не могла выбрать, поэтому просто позволила ногам нести меня, куда глаза глядят.

Комната кукол

Да, это был сад фей. Теперь я поняла, почему все цветет одновременно, и неважно, какой сейчас месяц. Поэтому мне было так хорошо здесь. Мне казалось, что феям место в садах и парках, а не в домах. И уж точно не в человеческих трупах. Постепенно я поняла, что меня так пугает. Бланш была только началом. Тут так много кукол — и для каждой в наш мир явится новая фея. Вначале они заполонят этот дом, а потом распространятся по людским землям. Но что в этом плохого? Если у фей не было другого выбора, если только так они могли выжить здесь в наше время… занять мертвое тело все же лучше, чем отобрать живое… И что случилось бы, если бы они этого не делали? Каким был бы наш мир без фей? И без грез?

Но как я ни старалась понять Руфуса и Вайолет, я все же с удовольствием отказалась бы от подаренных ими снов. Я тосковала по прежней жизни, даже по сиротскому приюту, когда я пребывала в блаженном неведении и в точности понимала, где мое место. Если бы сейчас мне удалось вернуться в прошлое, когда Руфус приехал в приют Св. Маргариты и спросил, кто любит играть в куклы, я первой бы подняла руку. Играть с куклами хорошо. Руфус, Вайолет и Бланш играли с людьми.

Я шла по лужайке, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Мысли переполняли мою голову, и у меня не хватало сил смотреть по сторонам. Только иногда я останавливалась, оглядывалась, пытаясь понять, где же очутилась, и шла дальше. На мгновение мне подумалось, что работа садовника принесла свои плоды: теперь все казалось не таким заросшим и неухоженным. Мне стало немного грустно от этого, и я представила себе, как тут все выглядело до появления Вейверли, когда сад еще принадлежал мисс Лаванде…

И тогда в моем сознании заклубился новый рой вопросов. Кто такая мисс Лаванда? Вернее, что она такое? Я уже давно не верила в то, что она тетушка Руфуса, все эти семейные связи и родовое имя были не более чем прикрытием. Была ли мисс Лаванда феей, собиравшей души, чтобы вернуть своих соплеменников в мир людей? Или она была человеком? Если так, зачем ей куклы? Все как-то не складывалось. Если она была феей — то неужели она умерла? Скончалась от старости?

Я тряхнула головой.

Феи так просто не умирают. Но их человеческие тела не могут жить вечно. Если мисс Лаванда была первой, кто вернулся в человеческий мир, то она вселилась не в труп, а в тело настоящего живого человека… Впрочем, какой смысл думать об этом? Я могла часами ломать голову, размышляя, кем же была мисс Лаванда, но едва ли это дало бы мне что-то новое. Эта женщина умерла, и я никогда не получу от нее ответы, которые мне нужны. Думать о прошлом, потому что меня пугает настоящее… Это глупо. Так поступают только трусы. Я должна прийти к какому-то решению, прежде чем вернуться в дом. Ко всему еще и дождь начался.

Вначале едва заморосило, и я подняла голову, чувствуя, что мои волосы чуть-чуть намокли. Что там с тучами? Мне в глаз попала капля. Я задумалась, стоит ли спрятаться под деревом или бежать в дом, когда вдруг хлынул ливень. Не успела я досчитать до десяти, как тугие струи ударили в землю.

До дома было слишком далеко. Я побежала к ближайшему дереву, но это ничуть мне не помогло — вода пробивалась сквозь переплетение ветвей, и я мгновенно вымокла, будто стояла под открытым небом. А затем я вспомнила о старой часовне. Хотя она и заперта и внутрь мне не забраться, но крыша выступала над стеной, и она защитит меня лучше, чем кроны деревьев. Пришлось оглядеться, чтобы понять, где именно я нахожусь, но я и так уже промокла до нитки, так что какая разница? Тем не менее я побежала в сторону часовни. Трава была такой скользкой, что я чуть не упала, но мне удалось добраться до часовни в целости и сохранности.

Мокрая и запыхавшаяся, я остановилась, злясь на себя. Теперь я очутилась еще дальше от дома, а судя по всему, ливень и не думал прекращаться. Значит, мне еще раз придется пересечь сад под дождем, чтобы переодеться в сухое. Конечно, теперь я была укрыта от ливня, но только до тех пор, пока прижималась к стене и втягивала живот. Я думала, как хорошо, что даже самый благожелательно настроенный человек вряд ли назовет меня пышногрудой. Поскольку в Холлихоке я не располнела, а даже немного похудела, единственным, что выдавалось из-под навеса, оказался мой кончик носа.

Ну, меня хотя бы не замучает голод — тут росла ежевика. Мне опять вспомнилось, что, кроме фейского вина, я за последние два дня ничего не ела и не пила. Может быть, фее такого и хватило бы, но я была человеком — с человеческим желудком. А ежевика уже созрела.

Конечно, собирая ягоды, я намокла, но хотя бы о платье беспокоиться больше не приходилось — все равно оно было безнадежно испорчено, а значит, можно не волноваться, что колючки порвут подол или сок ежевики оставит на белой ткани пятно. Я набила рот ежевикой, чувствуя, как сок стекает по губам. Шероховатые ягоды щекотали мне язык, и каждая была сладкой, как виноград. Было так вкусно, потрясающе вкусно, что я позабыла о дожде.

Я чувствовала себя живой, жизнь струилась в каждой жилке моего тела, и от этого меня охватило ощущение счастья. Я знала, что только я могу испытывать что-то подобное, — ни Бланш, ни Вайолет, ни Руфус никогда не будут такими живыми. И пусть они умеют плести чары, пусть они бессмертны, мне все равно. У меня есть кое-что лучше — есть жизнь, есть душа, и они принадлежат мне. Не знаю, сколько я просидела вот так под стеной часовни, то укрываясь под навесом, то высовываясь под дождь и собирая ежевику. Наверное, прошло довольно много времени, но я словно отстранилась от всего мира.

Наконец дождь прекратился, а на кусте остались только зеленые, еще не созревшие ягоды — я даже увидела на нем соцветия. Итак, я решила вернуться в дом. Трава была мокрой, а земля мягкой, и мне приходилось идти очень осторожно, чтобы не поскользнуться в своих туфельках. Я смотрела под ноги, обходя лужи и высокую траву, чтобы не порвать чулки, и при этом кое-что заметила. Следы. Не мои — они были слишком большими. Прошедший здесь человек был обут в грубые башмаки или сапоги. И следы вели прямо к часовне.

Испытывая любопытство, я пошла по ним, пытаясь отогнать смутную тревогу. Следы были свежими, кто-то прошел здесь уже после того, как начался дождь, и они вели к тому месту, где я только что стояла… При этом я точно знала, что, кроме меня, там никого не было. Я никого не видела и не слышала, но следы говорили иное. Кто-то стоял там довольно долгое время и наблюдал за мной — отпечатки в одном месте были глубокими, теперь их наполняла дождевая вода. Видимо, в какой-то момент этот человек повернулся и ушел. Я пошла по следу, но вскоре он затерялся на лужайке. Я не была следопытом или ищейкой, и мне нужны были отчетливые отпечатки на влажной земле, чтобы их заметить. Но в одном я была уверена — след был настоящим, я его не придумала.

В голове вспыхнули воспоминания о прошлой ночи: я стою одна у стены, Люси исчезла, а рядом со мной кто-то, кого я не вижу… Вдруг меня охватил страх. Я подозревала, что этот невидимка — Руфус, или садовник, или кучер, а может быть, и дворецкий. Но ни у кого из них не было причин следить за мной в саду, теперь, когда я лишилась возможности сбежать. Зачем им было наблюдать за мной, оставаясь невидимыми? И все же кто-то следил за мной, кто-то стоял совсем рядом, и я его не видела.

Прекратив искать затерявшийся след, я побежала к дому. Мокрое платье липло к коже, сейчас такой же холодной, как у фей. Я хотела забраться в теплую кровать, а еще лучше — принять горячую ванну. Я даже готова была поболтать с Бланш, только бы она позволила мне воспользоваться ее ванной комнатой. Я подошла к ее двери, радуясь, что вообще могу кого-то видеть, пусть это и феи. Но когда я постучала и никто не ответил, мужество вновь оставило меня. Я пошла в свою комнату, сняла мокрое платье, вытерлась покрывалом и забралась под одеяло. Клетка исчезла с подоконника. Я не знала, удалось Бланш забрать птицу или нет, но не хотела думать об этом. Меня вдруг охватила усталость, и не успела я закрыть глаза, как провалилась в глубокий сон.

Грезы не заставили себя долго ждать, но они не напоминали мои кошмары о крыльях, коконах и феях. Мне снились люди, только люди, но ни одного из них я никогда в жизни не встречала. Меня в этом сновидении не было. Я видела мир глазами другого человека, будто мне приснился сон, предназначавшийся кому-то другому. Я смотрела на двух женщин, разговаривавших на крыльце. Одна стояла в дверном проеме, вторая — снаружи дома. Я видела их словно бы снизу, в глаза бросались их ноздри, но лица я разглядеть не могла. Я попыталась выпрямиться, чтобы рассмотреть их, но ничего не получилось. Я лежала на спине, надо мной синело небо, слева и справа высились какие-то стенки, сделанные из переплетенных веток. Корзина? Мне было тепло и уютно, но я знала, что происходит что-то плохое.

— Не волнуйтесь, мисс Мармон, — говорила женщина, стоявшая в дверном проеме. — Малышке будет хорошо у меня. Мы с Джорджем так хотели завести ребеночка. Мы люди небогатые, но главное — это любовь и внимание, правда?

Я увидела, как другая женщина сглотнула.

— Мне не хочется отдавать ее, миссис Хардинг, но у меня нет другого выбора… Это не навсегда, однажды я смогу сама заботиться о ней… — Ее голос дрожал, будто она готова была разрыдаться.

— Право же, вам не нужно оправдываться, — сказала миссис Хардинг. — Вы не первая женщина, с которой случилось такое несчастье. Я вижу, что вы любите малышку, иначе не ответили бы на мое объявление… Когда я думаю о том, как многие женщины, попавшие в такую же ситуацию, поступают со своими детьми… выбрасывают их на улицу, на холод, или делают еще что-то куда хуже… знаете, какие слухи ходят…

Женщина всхлипнула. Ее звали мисс Мармон, но мне не хотелось ее так называть. Мама. Вот как нужно к ней обращаться.

— Неужели я должна просто отдать ее вам вот так, на пороге дома? И мне даже нельзя войти…

— Поверьте мне, так будет лучше всего, — отрезала миссис Хардинг. — Иначе вам будет куда труднее расстаться с ней, а в конце концов вы и вовсе передумаете. Но вы знаете, что не можете позаботиться о ней. Не так, как мы. Вы принесли деньги?

— В корзинке ее одежда. — Мамин голос дрожал. — Но деньги… Мне действительно нужно заплатить вам все сразу? Я могла бы присылать деньги раз в месяц или раз в неделю, как скажете, но десять фунтов за один раз — это слишком много для меня, вы ведь знаете мою ситуацию.

— Мне очень жаль, но иначе нельзя, — ответила миссис Хардинг. — Я не желаю вам зла, но я вас впервые вижу. Откуда мне знать, что вы не исчезнете и я никогда больше о вас не услышу? Тогда я лишусь денег, нужных для воспитания малышки… Сейчас тяжелые времена, и не только для таких женщин, как вы. Я знаю о вас только то, что вы проявили легкомыслие в прошлом, поэтому вынуждена настаивать на немедленной выплате. Зато вы можете быть уверены, что малышка ни в чем не будет нуждаться со мной и моим Джорджем, мы позаботимся о ней, как о собственной дочери…

Меня подняло в воздух. Мама взяла меня на руки, прижала к груди, в последний раз поцеловала в лоб и прошептала:

— Это ненадолго, скоро я вернусь за тобой, обещаю!

Затем миссис Хардинг забрала меня из маминых рук, отнесла в дом… и я проснулась в холодном поту. Я сразу поняла, что приснившийся мне сон не был моим собственным, а та молодая женщина — не моя мать. У меня не было миссис Хардинг, готовой за деньги взять ребенка на воспитание, и не было матери, готовой отдать все свои сбережения ради ребенка. Мне достались грязные пеленки и медальон, в котором ничего не было, — вот и все, с чем меня оставили на пороге… Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и тихо заплакала, проклиная того, кто наслал этот сон, будто насмехаясь надо мной. Я плакала, пока не осталось больше слез.

Я попыталась понять, что означает этот сон, но он был таким чужим… Он словно достался человеку, который заслуживал его меньше всего, — мне. Но я не могла долго думать об этом. Горе сковало мою душу, сжало мое сердце железной рукой. Я чувствовала себя одинокой и покинутой, в целом мире не было никого, кто любил бы меня…

И тут кто-то мягко тронул меня за плечо.

— Флоранс!

Я не ответила, еще глубже зарываясь в подушки, чтобы ничего не слышать. Я едва выдержала этот сон — и не хотела проваливаться в следующий. Но рука на моем плече мне не снилась. Голос, доносившийся словно издалека, казался нежным и родным.

— Не плачь, Флоранс! Я рядом!

Я в это не верила. Этого не могло быть. Невозможно… Я не решалась поднять голову, открыть глаза. Я боялась нового разочарования. Кто-то приподнял одеяло, и чья-то теплая рука убрала влажную прядь волос с моей покрытой слезами щеки. Я открыла глаза, хотя и не хотела этого.

— Не бойся, Флоранс! Все будет в порядке! Посмотри на меня!

Мне так хотелось, чтобы увиденное было настоящим, и на мгновение я действительно поверила в это.

У моей кровати стоял Алан.


Глава 14


Я смотрела на Алана, будто никогда раньше его не видела.

— Ты… призрак? — пробормотала я, вновь вспоминая ту ночь, когда мы познакомились.

Тогда я разбудила его, и он смотрел на меня, как на привидение. Не знаю, почему я подумала, что он мертв, — Руфус уверял меня, что не причинил Алану вреда, и, хотя я не доверяла Руфусу, этим его словам почему-то верила…

Но я не рассчитывала увидеть Алана здесь. И я не слышала, как он вошел.

— Не бойся. Я не призрак. Я жив, и у меня все хорошо. Вот за тебя я волнуюсь!

Я слабо кивнула.

— Все в порядке, — солгала я.

Алан мне не поверил. Протянув руку, он осторожно дотронулся до моего лица кончиками пальцев. Это прикосновение было символом всего, чего мне так не хватало. Бланш сколько угодно могла обнимать меня и шептать, что я ее лучшая подруга, ее близость не была настоящей — в отличие от нежного прикосновения Алана, его руки, смахнувшей слезинку с моей щеки. В моей жизни было мало людей, которых я подпускала так близко, — и из них остался только Алан.

— Я предупреждал тебя о Молинье, — тихо сказал он.

Наверное, сейчас еще не настала ночь, я проспала недолго, и в комнате царили густые сумерки. Лицо Алана скрывала тень, и я могла разглядеть только его глаза, огромные, серьезные.

— И теперь ты поняла почему, верно?

Я прикусила губу. Однажды я уже рассказала ему слишком многое и тем навлекла на него неприятности. Если я поступлю так еще раз, с ним будет покончено и он окажется в такой же ситуации, как и Люси. Ох, стоило мне только подумать о Люси… Никогда в жизни я больше не допущу такую ошибку.

— Что ты знаешь о них? — хрипло спросила я.

Алан, увидев мой страх, успокоил меня улыбкой.

— Ты винила себя в моем исчезновении, верно? А теперь ты думаешь, что должна защитить меня? Но тебе не нужно меня оберегать. Мне все известно уже давно. Молинье — феи. Видишь, я произнес это вслух, и ничего не случилось. Они поселились здесь, где никто ничего о них не знает. Отсюда они собираются отвоевывать себе мир. Я здесь, чтобы не допустить этого. Теперь это наш мир.

Я не стала спрашивать, откуда он все это знает. Я просто смотрела на него, ошеломленная и возмущенная. Почему он не рассказал это раньше? Почему не открылся мне? Если Алан — обычный мальчик на побегушках, каким я его себе представляла, то я всего лишь невинная девочка из сиротского приюта. Все это время он играл со мной… Я покачала головой. У меня были все основания злиться на Алана, но на самом деле я была счастлива, что он вернулся, и вздохнула с облегчением, осознав, что мне больше ничего не нужно от него скрывать. Тем не менее я решилась возразить ему. Я не собиралась защищать фей, но все было не так просто, как он себе представлял.

— Они здесь и для того, чтобы помочь людям, — сказала я. — Это… трудно объяснить. Когда мир фей отделился от нашего, они не знали, что из-за этого люди утратят свои грезы. Именно поэтому они и вернулись.

Руфус мог бы мною гордиться! Наверное, он все еще полагал, что я не поняла ни слова из объяснений Вайолет, но ему не стоило считать меня дурочкой!

— То, что они делают, ужасно, но у них нет другого выбора, если они хотят выжить здесь.

— Так они тебе, значит, сказали? — горько рассмеялся Алан.

Я побледнела:

— Это ложь?

Если они обманули меня — опять обманули! — как я могла после этого верить им? Откуда мне знать, когда они говорят правду, а когда лгут? Такому не учат в школе, как арифметике, в которой всегда есть правильное решение и любой может его отыскать.

— Нет, это правда, не волнуйся, — ответил Алан. — Но это не вся правда. Они смотрят на все под таким углом, который им выгоден.

Он не дал мне времени спросить, с каких это пор он лучше разбирается в феях, чем сами феи.

— Они вбили клин между двумя мирами, разъединили их, ушли в свое царство, и мы уже думали, что избавились от фей раз и навсегда. Но затем они заметили, что не могут жить без людей. Теперь, когда фей нет в нашем мире, зато появилась вся эта новомодная техника — паровозы, железные дороги, автомобили, дирижабли, — и прогресс уже не остановить, лишь вопрос времени, когда люди позабудут о народе фей. И это никак не связано с тем, что люди лишатся грез. Просто грезят они теперь об ином. Но феям нужны другие грезы. И нужны люди, которые верят в них. Старушки, выставляющие за порог мисочку молока в полнолуние, — не для кошек, а для фей. И даже люди, которые вешают над дверью подкову, зная, что так фея не сможет войти в его дом. Главное — это вера. И теперь они прокрались в наш мир, чтобы вернуть грезы себе. Не верь, что это хоть как-то связано с заботой о людях. Когда ты познакомишься с феями ближе, то поймешь, что в них нет добра. Мы, люди, для них не лучше скота. Скота, работающего на них. Скота на убой.

Я смотрела на него, не зная, что сказать. Взявшись за край одеяла, я укрылась до подбородка. Да, я не хотела принимать сторону фей и выступать против Алана, но где-то в глубине души я чувствовала, что правы обе стороны, хотя такое едва ли возможно. И в тот момент я произнесла самое глупое, что только могло прийти мне в голову:

— Ты не любишь фей.

Могла ли я винить его в этом? Они и мне самой не очень-то нравились…

Алан кивнул:

— Это долгая история.

Он умолк, но было уже слишком поздно. Я должна была узнать подробности.

— Они что-то тебе сделали?

Я представила, что Руфус в поисках идеального тела забрал кого-то, кто был дорог Алану… Или какая-то фея попыталась заполучить тело Алана, когда тот был в сознании… Но он пожал плечами.

— Нет. Говорю же, это долгая история, правда. — Он вздохнул. — Но раз уж я начал, то должен рассказать ее, верно?

Я кивнула, и он сел на край кровати.

— Ты слышала о Тэм Лине?[9]

Я покачала головой. Имя показалось мне знакомым по какой-то старой сказке, но сейчас я была в таком смятении, что ничего не могла вспомнить в точности. Похоже, Алан не винил меня в этом — по крайней мере он не стал смеяться надо мной, а сразу начал рассказывать:

— Это случилось сотни лет назад. Тэм Лин был человеком, рыцарем. Его похитила королева фей. Она притворялась, что любит его, но он выяснил, что на самом деле она собирается принести его в жертву. Буквально. Люди тогда особо не церемонились друг с другом, а феи и подавно. Сегодня они просто не любят все, что связано с религией, но тогда… тогда они были в сговоре с Дьяволом. Как бы то ни было, Тэм Лин понял, что ему нужно бежать. В одиночку он бы не справился. Но если бы какая-нибудь смертная, какая-нибудь девушка влюбилась в него, то смогла бы победить королеву фей и освободить Тэм Лина, потому что любовь сильнее любых чар. К счастью, у него была возможность хотя бы на время покидать царство фей, ведь тогда миры людей и фей еще не были разделены и он легко мог попасть в человеческий мир, в лес Кантерхог. У лорда тех земель было две дочери, Дженет и Маргарита, и Тэм…

— Погоди! — перебила его я. — Правда? Дженет? И Маргарита?

— Пожалуйста, дай мне закончить. Я знал, что ты узнаешь эти имена. Но ты хочешь дослушать историю до конца, верно?

Я кивнула, сложила руки под одеялом и принялась слушать.

— Тэм Лин решил попытать счастья с ними обеими. Он был в отчаянии и не хотел делать ставку только на одну девушку, его время было на исходе. С Дженет все сработало, она сразу же влюбилась в него, и это была истинная любовь. Она бы отдала все, лишь бы спасти его. Но Маргарита… Мне кажется, он думал, что у него нет другого выбора, но то, что он совершил… — Алан покачал головой, подбирая слова. — Он взял ее силой. Он знал, что Маргарита его не любит, но, должно быть, подумал, что если она забеременеет, то у нее будут причины бороться за него.

Мне стало дурно, когда я это услышала. Правда, я не знала, кто хуже — феи или Тэм Лин. С моей точки зрения, этот парень заслуживал заклания Дьяволу.

— И? — презрительно спросила я. — Она его спасла?

Я бы оставила его ни с чем. И если бы я была сестрой Маргариты — тоже. Если он уже заполучил Дженет, зачем ему нужна была вторая?

— Они его спасли. Легенды о Тэм Лине, все песни о нем, эти баллады — все это очень романтично. Но на самом деле Тэм Лин зашел слишком далеко, и его жизнь после бегства из царства фей была недолгой.

— Сестры убили его? — кровожадно осведомилась я. Я от всей души желала этому мерзавцу смерти.

— Когда родился ребенок Маргариты, — продолжил Алан, не отвечая на мой вопрос, — они не смогли выносить его вида — и отдали его. Они решили оставить ребенка в живых, но только не рядом с собой, ведь обе страдали от случившегося. Сын Тэм Лина рос, ничего не зная о своем происхождении, пока его не нашли феи. История Тэм Лина стала легендой у фей, как и у людей, но у фей было совсем иное отношение к происшедшему, как ты понимаешь. Говорят, королева фей была в ярости от предательства Тэм Лина — но когда ты фея, для тебя нет плохих историй, ведь главное, чтобы люди говорили о народе фей и верили в него. Чтобы поглумиться над мальчиком, надменные феи рассказали ему все — наверное, они по-своему радовались незавидной участи Тэм Лина. Но, к их изумлению, сын Тэм Лина поклялся посвятить свою жизнь борьбе с феями. Так он и поступил. Его сын последовал его примеру, как и сын его сына, и так далее…

— Вплоть до тебя, да? — спросила я. — Ты потомок Тэм Лина, верно? — Я ощутила горький привкус во рту. — Вайолет… Вайолет знает об этом? — Мне проще было задать такой вопрос, чем спросить напрямую: «Это значит, Вайолет…»

Алан рассмеялся:

— Нет, она ни о чем не подозревает, конечно! Неужели ты думаешь, что я мог бы так просто устроиться слугой в этот дом, если бы они знали, что я охотник на фей? И только и жду подходящего момента, чтобы выполнить свое предназначение? — Он помолчал. — Но в случае с тобой я зашел слишком далеко. Я не знал, что тебе известно, и когда ты доверилась мне… я понял, что зашел слишком далеко.

Я кивнула, поджав губы:

— Как Тэм Лин.

Я чувствовала себя опозоренной. Мною воспользовались. Этот парень сидел у меня на кровати как ни в чем не бывало… Я же не дура. Он только что прямо сказал, что подружился со мной, чтобы разузнать побольше о феях. Ох, теперь-то я радовалась, что в тот день в лабиринте не поцеловала его!

— Мне очень жаль, — прошептал Алан. — Но все было не так, честно! Я хотел провести с тобой время, потому что… потому что ты мне нравишься.

— Можешь рассказать об этом феям! — фыркнула я.

Я встала с кровати с противоположной от Алана стороны. В этот момент мне было все равно, что я сейчас в нижнем белье. Раз он не собирался убираться отсюда, я хотя бы отойду от него подальше.

— Я не знаю, где ты провел последние недели, но, как по мне, можешь возвращаться туда! — Я демонстративно открыла окно.

Вряд ли бы он стал выбираться из моей комнаты именно через окно, но это было достаточным намеком, к тому же мне не помешал бы свежий воздух. По крайней мере теперь я злилась — а злиться куда лучше, чем рыдать и чувствовать себя униженной. Но пусть Алан не думает, что я благодарна ему за это!

Он вскочил и подошел к двери, но остановился.

— Подожди! Я понимаю, что ты на меня обижена, но я должен кое-что тебе сказать!

— Что именно? — ледяным тоном осведомилась я.

Если он сейчас же не уйдет, я разбужу Вайолет и скажу ей, что мы приютили в доме охотника на фей. И тогда посмотрим, насколько быстро Алан умеет бегать. Вот только… пока что я хотела дать ему шанс уйти самому. Главное — поскорее.

— В тот день, когда мы устроили пикник в лабиринте… — Алан говорил так тихо, что я едва разбирала слова.

Я раздраженно повернулась к нему и отошла от окна. Неужели ему действительно нужно все усложнять?

— Я знал, что неприятности не заставят себя долго ждать, — продолжал он. — Если бы мистер и мисс Молинье узнали, какие вопросы я тебе задавал… Я не мог рисковать. Они бы меня поймали. Поэтому я сбежал.

Я недовольно мотнула головой.

— Мне они сказали, что выгнали тебя.

— Наверное, они бы так и поступили, но я учитывал и худшее… С феями шутки плохи. И даже если бы они просто вышвырнули меня из Холлихока, имение стало бы для меня закрытой территорией, я никогда не смог бы проникнуть сюда снова. А я должен был здесь остаться.

— И теперь ты тут. Где ты был все это время?

Моя злость постепенно нарастала. Несколько недель он вел свои игры, где-то прятался, а я волновалась за него. Разве он не мог передать весточку, что у него все в порядке? Сегодня он вошел в дом, в мою комнату. Так почему он не сделал этого раньше?

— И кучер тебя не заметил?

Я вспомнила о свете на втором этаже в ту ночь, когда мы с Люси предприняли злополучную попытку побега. Что, если там был не кучер, а Алан?

— Никто не может меня увидеть. Ни кучер, ни мистер Молинье, ни его сестра. Дело в том, что я ношу в обуви вот это. — Алан сунул руку в карман.

В сумерках я не сразу поняла, что он мне показывает. Похоже, это был букетик сухих трав, перевязанный голубой лентой. Букет казался помятым.

— Это зверобой и незабудки, два растения, защищающие от фей. Незабудки помогают мне понимать намерения фей и узнавать их тайны. Я посоветовал бы тебе тоже носить при себе этот цветок. А зверобой делает меня невидимым для фей и всех, кто скован их чарами.

— Хорошо тебе, — холодно ответила я. — Но на самом деле я уже наслушалась этих историй и прошу тебя удалиться.

Алан покачал головой:

— Ты еще не поняла? Я видел тебя сегодня в саду. Ты несколько раз смотрела в мою сторону, я махал тебе рукой, но ты не ответила. Ты не могла меня увидеть!

Ну вот и отлично. Загадка разгадана. Теперь я знала, чьи следы увидела в саду. Но потом я поняла, что пытается сказать Алан и почему это так важно.

— Ты имеешь в виду… они околдовали меня, как кучера, и горничных, и Люси, и кухарку, и всех остальных?

А я ничего не заметила… Я уже и без того злилась, но теперь мое негодование было направлено не на Алана, а на Руфуса, Вайолет и Бланш… Я не знала, кто из них это сделал, но когда я узнаю…

— Нет. — В голосе Алана прозвучала горечь. — Я имею в виду, что ты тоже фея.

Я его не поняла. Если фея одержала мое тело и пыталась сломить мою волю, вытеснить мою душу из тела…

— Я бы это знала! — ошеломленно возразила я. — Я все еще я, я же чувствую!

— Ты сама фея, — тихо ответил Алан. — Ты, Флоранс. Ты. Разве я не говорил, что они попытаются сделать тебя такой же, как они? Именно это они и сделали. Когда я видел тебя в прошлый раз, ты еще была человеком. Но теперь — уже нет. Ты фея. А я… — В его словах слышалась печаль. — А я охотник на фей.

Комната кукол

Я была рада, что Алан наконец-то ушел. Не знаю, что я могла бы ему сказать. В комнате становилось все темнее, а я стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение в тусклом стекле. Девочка выглядела в точности как я. Я могла бы поклясться, что я — это я. Я выглядела так же, как и всегда. Во мне не было ничего фейского. Я не стала красивее, бледнее, аристократичнее. И мои глаза… По глазам Руфуса и его «родственников» можно было понять, что это не люди. Но мои глаза оставались такими же, как прежде. Обычные карие глаза.

И все же мне казалось, что Алан говорит правду. Он разбирался в феях. Феи были его врагами, а он сказал мне, что я ему нравлюсь. Он не стал бы называть меня феей, только чтобы досадить. Зачем ему осложнять себе жизнь? И я чувствовала, что со мной что-то случилось, когда Бланш подула мне в глаза пыльцой фей. «Пробуждение». Руфус так и не объяснил мне, что он имел в виду. Может быть, он рассчитывал, что я сама узнаю — рано или поздно. Многие его слова постепенно обретали смысл.

Я покачала головой. На самом деле мне следовало бы радоваться. Всю жизнь я была никем, девочкой без семьи, без прошлого, без чувства принадлежности к чему-то. Если теперь я фея, это значит, что я стала кем-то. Стала Кем-то. Просто не тем, кем я хотела. Алан разделял мир на «нас» и на «них». Я не хотела быть «ими». Не потому, что я хотела и дальше нравиться Алану. Не потому, что я не хотела становиться его врагом. Я все еще злилась на него за то, что он воспользовался мною. Нет. Я просто не хотела становиться такой же, как Молинье. Я не хотела становиться похожей на них. Не хотела становиться ими. Но сейчас они были единственными, кто мог ответить на мои вопросы.

Уже наступила ночь, но если мне повезет, Руфус и Вайолет еще не уснули. Я не знала, что они делали целыми днями и нужно ли им спать ночью… Видимо, они могли ничего не есть, и кто знает, быть может, водопровод у них в уборных был только для того, чтобы не приходилось никому объяснять пустые ночные горшки. Может быть, они все еще не спят. Я встала и, поскольку мое платье еще не высохло после дождя, взяла чистое из шкафа. Словно по волшебству, всякий раз, когда мне нужно было новое платье, оно неизменно оказывалось там. Но я не жаловалась. Одевшись, я отправилась на поиски фей, начав с излюбленного места Руфуса — библиотеки.

Хотя бы в этом мне повезло. Я не знала, в какой спальне на втором этаже он проводит ночи, но библиотека, похоже, нравилась ему куда больше. Я вошла через дверь, а не потайной проход. Если Алан прав, я была достаточно важной персоной, чтобы входить куда вздумается, не таясь.

— Могли бы мне и сказать, — не поздоровавшись, заявила я, когда Руфус поднял голову от газеты.

Я не хотела знать, не изучал ли он прямо сейчас некрологи в поисках молодых и красивых мертвецов, которые подошли бы как тела для фей. Мне сложно было представить себе, что какая-то фея захочет вселяться в тело сморщенной старухи, когда есть юные красавицы, умершие от чахотки или утонувшие, — или как там умерла прежняя хозяйка тела Бланш.

— Что сказать? — спокойно спросил Руфус. Похоже, он нисколько не удивился и не рассердился, что я пришла так поздно и отвлекаю его от чтения.

— Что я фея. — Я произнесла эти слова впервые и сразу же почувствовала, что так и есть.

— Я знал, что рано или поздно ты сама это поймешь, — улыбнулся он, будто так и задумывал. — Поверь мне, тебе было бы вредно узнать об этом раньше. Ты не поверила бы, и мне казалось бессмысленным еще больше сбивать тебя с толку. Тебе и так пришлось нелегко.

— Но вы этого не отрицаете! — Не дожидаясь приглашения, я села в кресло напротив него и, проверяя границы дозволенного, еще и подтянула к креслу табурет и положила на него ноги. — В смысле, что я фея.

— Зачем мне это отрицать? — Руфус посмотрел на газету и покачал головой. — Теперь тебе это известно, и ты сообщила мне о том, что тебе это известно. Ты хочешь потратить мое время впустую?

— Да, — решительно заявила я. — Да, хочу. Мне нужны ответы. Я хочу знать, кто я такая. Ладно, пусть я фея, но я точно знаю, что всего пару недель назад я еще была человеком. И я знаю, что у меня есть душа. Мое тело — живое. И если я фея, тогда кто вы? Я знаю, что мы разные. — Я очень надеялась, что права в этом и Руфус не станет со мной спорить.

— Мы и не можем быть похожими, — холодно ответил Руфус. — Я, Вайолет и Бланш — Истинные феи. Мы знаем, кто мы, и гордимся этим. А тебя и феей-то назвать сложно. Ты потерянная фея. Та, что позабыла, каково это — быть феей. Та, что не знает своего истинного имени. Несчастное создание. Да, ты — нечто большее, чем человек. Но и с нами тебя сравнивать не приходится.

— Почему? — спросила я. — Как фея оказалась в моем теле? Я ее не приглашала, в этом я уверена.

Руфус рассмеялся, его позабавили мои слова.

— Это твое тело, его у тебя никто не отнимет. Ты в нем родилась. До пробуждения ты взрослела, как человек. Тебе приходилось есть и спать. Ты была рабыней своего смертного тела. К счастью, таких, как ты, не так много. Когда миры разделились, среди фей нашлись глупые создания, которые отказались уходить. Когда они поняли, что не могут существовать в мире людей, пути домой для них уже не было. Им пришлось остаться здесь, но из-за духа железа и возрастающей банальности жизни их тела увядали. Они любили людей, не могли жить без них, и потому с ними случилось то, что стало бы наказанием для любой Истинной феи. Они умерли и возродились в людских телах. Они жили и умирали вновь, и большинство из них даже не понимали, кто они на самом деле. Ты должна быть благодарна нам за то, что мы нашли тебя и помогли тебе пробудиться. Многим, подобным тебе, не посчастливилось пережить такое. Ты здесь, чтобы поблагодарить меня?

Я покачала головой:

— Нет. Я думаю, это вам следует поблагодарить меня, если уж на то пошло. Если бы не я, вы бы остались с чудесной коллекцией мисс Лаванды и не знали, что с ней делать. Я могу то, чего не можете вы. Я вижу души кукол. А вы нет. И теперь, когда я знаю, кто я, я думаю, что вам стоило бы обращаться со мной лучше, чем прежде.

— Вот, значит, как ты думаешь? — медленно протянул Руфус. — А ты не заметила, что с тобой тут обращаются намного лучше, чем со слугами? Тебе не приходится работать, ты носишь красивые платья, ты ешь за нашим столом — нет ничего, на что ты могла бы пожаловаться. Разве что ты скажешь, что перина на твоей кровати не такая мягкая, как у Бланш. Но тебе, если позволишь так выразиться, это не помешало.

Я не знала, что на это ответить. Все мои слова Руфус пропускал мимо ушей, а самое обидное — мне следовало это предвидеть. Я ведь с Руфусом не первый день знакома. Я знала, что его не так просто вывести из себя и он всегда сумеет дать мне отпор. Почему я не пошла к Бланш или Вайолет? Сама виновата.

— Вы обращались со мной как с грязью под ногами, — заявила я. На этот раз я не сдамся, не начну реветь, не стану вести себя как глупый ребенок. — А в этом не было необходимости.

— Я обращаюсь с тобой так, как ты того заслуживаешь, — невозмутимо парировал Руфус. — Ты не знаешь, кто ты. Ты не знаешь, каково твое место. Или ты думаешь, что все феи равны? Пока ты не узнала свое имя, можешь радоваться, что я с тобой вообще разговариваю. — Он сложил газету и вдруг улыбнулся. — Но раз уж ты пришла ко мне и, видимо, уже поняла все самое главное, почему бы нам не поговорить начистоту о твоих задачах в этом доме? Чего мы ждем от тебя и что, как ты верно догадалась, только ты способна сделать? — Он встал. — Я не думаю, что ты уже готова к третьему бокалу фейского вина. Сейчас все зависит только от того, насколько ты умна. Итак, будь добра, следуй за мной в Комнату кукол.

И я беспрекословно последовала за ним, точно какое-то бессловесное создание.

Не дожидаясь, пока я достану свой ключ, Руфус вынул запасной из нагрудного кармана и открыл дверь. Или у него был мой ключ? Переодеваясь в платье Эвелин во время побега с Люси, я оставила ключ с остальными вещами в комнате, а потом ни разу не вспоминала о нем. Чувствуя себя виноватой, я потупилась. Я обещала следить за ключом, а когда я давала кому-то слово, то обычно оно чего-то стоило. Но Руфус не стал меня упрекать. Дверь распахнулась, мы вошли, и он запер ее вновь, а потом протянул мне ключ, будто просто одолжил его. Я зажгла свечи, как делала каждый день.

— Не в моих привычках хвалить кого-то, — начал Руфус, — но поскольку мы с тобой тут одни и нет никого, перед кем я потерял бы лицо, могу сказать прямо: я очень доволен твоей работой.

Мое сердце затрепетало. Я была уверена, что терпеть не могу Руфуса, но почему-то его похвала оказалась очень важна для меня.

Я попыталась сдержать улыбку, но даже если уголки моих губ чуть приподнялись, Руфусу было все равно, что я о нем думаю.

— Полагаю, ты в должной мере одарена острым умом. Не льсти себе, что я выбрал тебя именно поэтому. И не думай, что я привел бы к себе в дом какую-то дурочку, будь она хоть десять раз феей. Итак, скажи мне: как ты считаешь, в чем заключается твоя задача?

— Мне нужно выяснить, какие души в этих куклах добрые и при этом уже готовы вылупиться и поселиться в телах.

В отблесках свеч было видно, что Руфус холодно улыбается.

— Что ж, ты это уже сделала. Еще не созревшим душам понадобится несколько лет, прежде чем мы сможем воспользоваться ими. Если дело только в этом, то ты уже справилась со своей задачей и я могу отвезти тебя обратно в сиротский приют. Ты считаешь, так я должен поступить?

Вопрос был риторическим, но я задумалась. Это был мой шанс покинуть Холлихок, шанс, который я получу еще нескоро, учитывая, что в этом имении все дорожки вели только к стене. Но я не могла уйти отсюда. Особенно теперь, когда узнала о том, что я фея.

— Как вы меня нашли? — спросила я. — Как вы узнали, что я фея?

— Ты пытаешься сменить тему. Я полагаю, ты решила заговорить об этом, поскольку подозреваешь, что я на самом деле у тебя потребую. Но если тебе так хочется, я отвечу. Ты не должна считать, что ты уникальна. Если знать, где искать, то можно найти десятки таких, как ты. Я просто должен был выбрать одну.

Я сглотнула. Его слова причинили мне боль, как пощечина. Неужели я не единственная потерянная фея в приюте Св. Маргариты? Вдруг я лишь одна из шестидесяти… Но я не могла в это поверить. Я знала, что отличаюсь от других сирот. Единственным, кто был похож на меня, казалась Элис, но все остальные…

Руфус словно вознамерился ударить меня побольнее:

— Люди инстинктивно это чувствуют — по сути, они все делают, полагаясь на свои инстинкты, подобно неразумным животным. Они знают, что в таких детях, как ты, живет что-то иное, что-то, что отличает тебя от них самих. А если что-то отличает, оно кажется им чуждым. И они не хотят иметь с такими детьми ничего общего. Ты только сейчас пробудилась как фея, но подменышем ты была со дня рождения. Тебе повезло, что тебя просто оставили на пороге приюта, а не утопили в озере, как многих других подобных тебе. — Он кивнул. — Но разве тебе не хочется послушать, каких великих свершений мы ждем от тебя?

Я не смотрела на него. В этот момент я прохаживалась перед рядами кукол, радуясь тому, что научилась контролировать, в каком виде они представляются мне. Сейчас мне хотелось видеть только кукол. Они невинно и словно бы с любопытством взирали на меня, как будто не могли дождаться, когда же я вернусь к работе с ними.

— Эта задача связана с куклами, верно? — тихо спросила я.

— Ну конечно. Зачем добру пропадать? Мы не можем использовать некоторые души, они изъедены черной ненавистью, но мы все еще можем забрать их шелк.

— Шелк? — эхом откликнулась я.

— Коконы не просто выглядят так, будто они сплетены из шелковой нити. Так и есть на самом деле. Эту нить не могут увидеть обычные люди, но мы знаем, что именно из нее сотканы сны — в прямом смысле слова. Каждый спящий ткет полотно из шелковой нити сна. Но человек ложится спать, а уже через шесть часов просыпается — этого времени недостаточно, чтобы сплести больше пары нитей, да и те мы можем получить, только если успеваем оказаться рядом и подхватить сон, пока он не порвался. А эти окуклившиеся души спят долгие годы. Они ничем другим не занимаются. Да, эти сны ужасны, но сон есть сон. Было бы глупо не воспользоваться их шелком. Он очень ценный и редкий, даже ценнее сиянита, или, как называют его люди, пыльцы фей. Нам нужны эти нити, чтобы заново переплести мир людей и царство фей, упрочить связь, благодаря которой эти два мира не расходятся еще дальше друг от друга. Если тебе любопытно, могу сказать, что само наше существование зависит от этого шелка — и твое в том числе, если ты в дальнейшем не собираешься влачить жалкое человеческое существование.

Я молча слушала его. Я даже вздохнуть не решалась, опасаясь отвлечь его и заставить умолкнуть. Руфус всегда был таким холодным и отстраненным, точно невероятной красоты ледяная статуя, но в тот момент, когда он заговорил о шелке сна, что-то в нем изменилось. Казалось, у него есть чувства и он знает, каково это — мечтать и видеть сны. Может быть, он даже знает, что такое любовь. И что такое страдание. Да, страдание слышалось в его голосе, плескалось в его глазах. В этот драгоценный миг мы были равны. Феи, ощущающие свое бессилие… Высшие существа, бессмертные, наделенные магией, превосходящие людей, как Солнце превосходит Землю, и все же… без людей мы были ничем. Нам нужны были их сны и их мечты, ведь они поддерживали в нас жизнь. Мы были беспомощны. Не знаю, поняла бы я это без слов Алана, но, хотя я была ему благодарна, в этот момент я оказалась не на стороне человечества. Нет, мое место — с Руфусом и Вайолет, с Бланш и всеми остальными феями. Фея во мне вспоминала — и хотя моей человеческой части не удавалось осмыслить эти воспоминания, я их чувствовала.

— Я говорю об этом так подробно, — продолжал Руфус, — чтобы ты поняла, насколько важен для нас шелк снов. Когда чистая душа созревает и вылупляется из своего кокона, чтобы перебраться в тело, шелк этого кокона разрушается и его уже нельзя использовать. Приходится мириться с этим, поскольку нам нужны эти души — нужны больше, чем шелк. Но остаются еще души, которые мы не можем использовать. Их шелк можно забрать. Но это означает, что мы должны их убить.

Я сглотнула. Разве его слова ошеломили меня? Нет. В глубине души я подозревала, что именно так все и будет. Иначе Руфус не старался бы мне все объяснить. Он бы просто сказал: «Пойди туда-то и сделай то-то». И все.

Тем не менее, когда он сказал это, у меня холодок побежал по телу — и это было хорошо, ведь это означало, что, будь я хоть десять раз феей, я все еще осознавала ценность жизни и понимала, что нельзя просто так кого-то убить.

— Я знаю, ты не хочешь этого слушать, — мягко сказал Руфус. — Присядь.

Он взял меня за плечо — это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне, — и подвел к дивану.

Я устроилась среди последних кукол, которые там еще остались. Ноги у меня дрожали. Руфус сел рядом, тщательно следя за тем, чтобы не прикоснуться ни к одной кукле, и взял меня за руку. Наверное, он хотел утешить меня, но едва ли этот жест способствовал моему душевному равновесию — слишком холодной и мертвой была его рука, но сама попытка многого стоила.

— Я не говорю, что ты должна убить человека. Все эти души сбежали из тел, которым не суждено было выжить. Они скрылись, не успев исполнить свою судьбу. Им повезло, мы можем дать им возможность начать все заново. Но для испорченных душ это невозможно. Они не хотят возвращаться к жизни. И они ненавидят все живое. Нам нельзя позволять им вылупиться из кокона. Убить их — это акт милосердия, и при этом мы получим их шелк. Ты понимаешь?

Я кивнула, чувствуя, как слезы стекают по лицу, катятся градом по щекам, скапливаются на подбородке, падают на платье. Я плакала очень тихо, не всхлипывая. Мне было жаль эти души. И мне было жаль себя.

— Я не могу так поступить, — прошептала я. — Пожалуйста, я не могу. Разве вы не можете найти кого-то другого для этой задачи? Или сделать это сами?

Руфус покачал головой.

— Не думай, что мы заставляем тебя заниматься грязной работой, потому что не хотим замарать руки, — мягко сказал он. — Если бы я мог, то сам бы размотал шелк коконов и отдал его своему народу. Я знаю, где мое место, и моя верность принадлежит вовсе не человечеству. Но я — как и все остальные Истинные феи этого мира — не могу прикоснуться к коконам с испорченными душами. Нам нельзя этого делать. Для нас это слишком опасно. Такое могут делать только подменыши — такие, как ты. Именно поэтому мы тебя и выбрали. Ты уже не ребенок и должна знать, на чьей ты стороне. Взрослея, иногда приходится принимать тяжелые решения и делать не то, что велит нам сердце. А ты уже способна понять, что у тебя нет другого выбора. Мы покажем тебе, как это сделать. Как безболезненно спасти эти души. Но когда наступит это время, ты должна оставить все сомнения в прошлом. Это всего лишь люди. Ты фея.

Мне хотелось накричать на него, сказать, чтобы он шел куда подальше со своим шелком сна. Что ему не сделать меня своим орудием, убийцей. Чтобы он не смел говорить о спасении душ, когда на самом деле речь идет об убийстве. Пусть ищет другую дурочку. Но я ничего не сказала. Я сидела и молча плакала. В какой-то момент Руфус встал и вышел из комнаты. Осталась только я. И куклы.


Глава 15


Ночь я провела с куклами. Их присутствие скорее тревожило меня, чем утешало, но я чувствовала, что не должна бросать их в одиночестве. Все, что я узнала в последние дни, оказалось просто принять. Ну хорошо, Молинье — феи, я тоже, что тут такого? Хорошо, Руфус вселился в тело мертвеца, а Вайолет — королева фей, все слуги — зачарованы, а Алан — мой будущий враг.

Но одно я принять не могла — необходимость убивать. Не могла. И не хотела. Я этого не сделаю. Они не могут меня заставить. Пусть хоть на голове стоят, им не сделать меня убийцей. Это моя жизнь, моя совесть, мой дар. Им этого не отнять. Пусть после этого они выгонят меня из Холлихока. Я знала, что Руфус не простит мне отказа от выполнения работы, но что он мог сделать? Вышвырнуть меня на улицу, отвезти обратно в приют и найти другого подменыша, а если и тот откажется — продолжить поиски, пока не найдется тот, кто будет готов взяться за эту грязную работу…

Я покачала головой. Это не решение проблемы. Если в конце концов сюда явится другая девочка с тем же даром и убьет испорченные души, что изменится от моего решения? Ничего. Что для меня важно — не испачкать свою собственную душу кровью или спасти эти души? Если я сейчас сдамся, ничего не изменится. Я должна бороться — за себя и за этих кукол, даже если это означает выступить против всех фей мира. И пусть тогда я не узнаю, кто я на самом деле. При выборе между феей и человеком я хотела быть человеком. Человеком, который борется за то, что любит, хотя я еще не знала, что это или кто это…

Можно было облегчить себе задачу. Я могла пойти к Алану — теперь я знала, где его найти, — и рассказать, чего требует от меня Руфус. Тогда Алан, как рыцарь в сияющих доспехах, бросится за меня в бой и не успокоится, пока в Холлихоке не останется ни одной феи. Но это не выход. Я отвечаю за эти куклы и души, живущие в них. Это битва не Алана, а моя собственная. И я не хотела ничьей смерти — ни фей, ни душ. Может быть, настанет день, когда мне придется обратиться к Алану за помощью, но вначале я сделаю все возможное, чтобы спасти эти души. Правда, я понятия не имела, как именно.

Ночь клонилась к утру, а я никак не могла уснуть. Я не знала, который сейчас час, но о сне и думать не могла. Когда я усну, совесть не смилостивится надо мной, и я уже боялась своих снов. Хорошо, что моя голова оставалась ясной, а тело казалось легким, меня ничуть не клонило в сон, но вина тяжким грузом легла на мои плечи. Я стала соучастницей преступления в тот самый момент, когда впервые вошла в эту комнату, и только сейчас осознала это. Я переходила от куклы к кукле, гладила их волосы, проводила кончиками пальцев по их лицам, говоря себе, что времена, когда мне можно было коснуться только одной куклы в день, остались в прошлом, ведь теперь я знала, что они такое на самом деле. Если мои ласки и не утешали их, меня эти прикосновения успокаивали.

Но я понимала, что это не поможет мне решить проблему. Нежные светлые души, мирные и добрые, не могли мне помочь. Им не грозила опасность, и их не интересовало, что случится с другими. Но злые куклы, сидевшие на верхней полке, куклы, от которых я всегда отводила взгляд, — с глаз долой, из сердца вон! — сейчас действительно нуждались во мне. Нельзя настаивать на том, что они должны жить, и при этом бояться даже приблизиться к ним. Чувствуя, как дрожат пальцы, я подошла к шкафу и протянула руки к первой попавшейся кукле. Я знала, что меня ждет, и это было самое ужасное ощущение в моей жизни, куда хуже, чем в кошмарах. Но я несла ответственность за эти души и должна была помочь им, пусть мне самой будет больно.

Я сосредоточилась на том, чтобы видеть только куклу, а не зреющую в ней душу, но от этого мне легче не стало. Маленькая красотка в багровом платье и бархатном шейном шарфике словно улыбалась мне. Ее светлые волосы накрывал чепец с рюшами. Могу поклясться, она поняла, что я сейчас возьму ее в руки. Я поднялась на цыпочки и потянулась к ее ноге…

Стиснув зубы, я медленно опустилась и попятилась к дивану, все это время так крепко сжимая куклу, что побелели костяшки. Нельзя было отпускать ее — но чтобы удержать эту душу, потребовалась вся моя сила воли. Нет, так неправильно. Нужно держать ее, как настоящую куклу, а не как поднос с чаем. Мое сердце билось все чаще. Не глядя на куклу, я поднесла ее к себе и прижала к груди. Ярость. Беспомощность. Боль. Страх. Одиночество. Все самое худшее в жизни, все, что делает наш мир страшным местом, словно хлынуло в мою душу. То, что я чувствовала раньше, когда лишь на мгновение касалась этих кукол, было жалким подобием моих теперешних ощущений.

Я всхлипнула, но тут у меня перехватило дыхание, и я больше не могла произнести ни звука. Из мира ушли все краски. Мир был ужасным, холодным местом, но не сам по себе, а из-за существ, населявших его. Злых. Жестоких. Темных. Голова у меня раскалывалась. Глаза горели. А кукла в моих руках будто торжествовала, говоря: «Ну вот видишь, я же тебя предупреждала!»

Я зажмурилась, пытаясь представить все, что мне так нравилось в нашем мире: бабочек, ежевику, колокольный звон, теплые носки… Я была больше этой куклы, сильнее, опытнее, я не могла позволить ей предписывать мне, каким видеть мир. Я знала это лучше ее. Я знала, что в мире есть не только зло, но и добро, и я не позволю ей меня запугать.

— Леденцы, — хрипло прошептала я, радуясь, что вообще смогла заговорить. — Соловьи. Пудинг.

Это немного помогло. Я вновь начала различать цвета, примешивавшиеся к серому. Но почему я говорю только о вещах? Разве вещи делают наш мир прекрасным?

— Любовь. — Это слово затрепетало в воздухе, как лепесток розы. — Дружба. Счастье.

Постепенно мое дыхание выровнялось, боль в сердце отступила, свинцовая тяжесть в руках прошла.

Как мать баюкает своего ребенка, я принялась расхаживать по комнате, тихо напевая и укачивая куклу, — в приюте мне часто приходилось петь колыбельные самым маленьким.

— Все хорошо, — прошептала я. Теперь, когда я успокоилась, мне нужно было утешить душу в своих руках. — Ты не одна. Я с тобой. Я тебя не брошу. Мир вовсе не такой страшный, как ты думаешь.

Может быть, у меня был шанс исцелить ее. Я не знала, что эта душа пережила, когда еще оставалась в теле, но я понимала, что произошло что-то ужасное, куда хуже, чем я могла себе представить. Никто никогда не был добр к ней. Феи отказались от нее как от черной злой души, которой они не могли воспользоваться, им нужен был только ее шелк, но что они понимали в душах? У фей души не было, они не знали, каково это. Я верила, что ни один человек не рождается злым. Злым можно стать, если так на тебя повлияет жизнь, но я была уверена, что это можно изменить. По своей сути, души были детьми — из них могло получиться все, что угодно. Нужно просто хорошо с ними обращаться.

Я пела кукле, разговаривала с ней. Я рассказала ей о цирке, о танцах на канате, об огромных слонах, о том, что я фея, которая о ней позаботится. Не бросит ее одну. Поможет ей. Но мои ощущения от прикосновения к этой кукле не менялись.

Если я не прикладывала сознательные усилия к тому, чтобы сопротивляться этому ощущению, меня снова охватывало чувство злости, этой неудержимой ненависти — не только ко всем, кто причинил какой-то вред этой душе, но и вообще ко всему живому. Как объяснить, что такое счастье, тому, кто годами, а может быть, и десятилетиями варился в собственном отчаянии?

— Ты должна мне поверить, — шептала я. — Пожалуйста. Не для меня. Для самой себя.

Я не могла сказать ей, что, если она не послушается меня, ее убьют — едва ли можно вызвать в себе добрые мысли, если в противном случае тебя собираются убить!

Не знаю, сколько я говорила с той куклой. В какой-то момент я поняла, что если и дальше буду воспринимать ее в образе куклы, холодной и мертвой вещи, это ни к чему не приведет. Поэтому я подавила страх и увидела ее такой, какой она была на самом деле. У меня слезы навернулись на глаза. Эта непреходящая ненависть! Как могла душа — дарованная Богом, полная красоты — превратиться во что-то настолько ужасное, изуродованное, омерзительное? Что ей пришлось пережить в жизни? Я плакала за нас обеих. Я не могла ее спасти. Может быть, за сто лет мне и удалось бы ее изменить, если я проживу до старости, а ее душа не вырвется из кокона. Может, если бы у меня была пыльца фей… Но и это не поможет. Пыльца не делала несчастных людей счастливыми — ее воздействие быстро закончится, как мимолетная лицемерная улыбка. Мы проиграли. Мы обе проиграли.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Если есть что-то, что угодно, что я могу сделать для тебя, скажи мне. Что-то, что поможет тебе понять любовь!

И кукла ответила мне. Ее слова эхом разнеслись в моей голове — не слова даже, а смутные очертания мысли, тихие, испуганные, недоверчивые, полные безотчетной надежды.

«Подари мне покой».

На следующее утро за завтраком я чувствовала нарастающее раздражение. Может быть, потому, что я не спала этой ночью, а может, потому, что поняла: мне не спасти эти души. Все мои намерения героически отказаться от убийства душ разбивались о тот факт, что эти души вовсе не хотели, чтобы их спасали. По крайней мере та душа, с которой я говорила сегодня. Она не хотела спасения — ей нужно было избавление от страданий. Я пыталась уговорить себя, что тогда это не убийство, но при одной мысли об этом мне становилось страшно. Я не собиралась говорить о куклах и надеялась, что Руфус не станет поднимать эту тему. Стоило мне войти в комнату, как ко мне подбежала Бланш. То ли она каким-то образом почувствовала, что мне плохо, то ли меня выдали темные круги под глазами, но, не говоря ни слова, она заключила меня в объятия и крепко прижала к себе. Она вела себя как добрая подруга, но от ее прикосновения я точно окаменела — вот так я сжимала в объятиях куклу, пыталась сделать все от меня зависящее и не смогла ее спасти.

— Не бойся… — прошептала мне Бланш. — Я с тобой, что бы ни случилось.

Я высвободилась из ее объятий, хотя и понимала, что Бланш хочет мне добра и следует радоваться, что хоть какая-то фея заботится о моих чувствах. Но я не хотела об этом говорить — не тут, не при Руфусе и Вайолет. Руфус меня игнорировал, а вот Вайолет… Как она смотрела на нас…

— Спасибо, — сказала я. — Но у меня все в порядке.

Бланш взглянула на меня, и я поняла, что она мне не верит. Мне было все равно, но когда я уже подошла к своему креслу и собралась сесть за стол, Бланш вдруг опустила руки мне на плечи, притянула меня к себе и поцеловала — внезапно, без предупреждения. Поцеловала в губы. Опешив, я отшатнулась. Бланш сияла от удовольствия.

— Ты что творишь? — прошипела я. В этот момент мне было все равно, что все на меня смотрят, даже Руфус.

— Поцелуй феи приносит удачу, — хихикнула Бланш.

— В лоб, а не в губы. — Вайолет бросила на Бланш испепеляющий взгляд.

— Как скажешь. — Бланш пожала плечами. — Тебе как больше нравится, Флоранс?

Я поспешила устроиться в кресле, прежде чем Бланш попытается поцеловать меня снова. Нет, я была не против поцелуев как таковых, пусть и с девочками, но Бланш не понимает, что поцеловала меня мертвыми губами. Я отерла рот рукавом платья, пытаясь отделаться от мерзкого ощущения холода и разложения. Конечно, от Бланш не исходил трупный запах, но мне достаточно было знать, что она труп. Может быть, Руфусу все-таки стоит изменить план и находить для фей тела не мертвецов, а тех, кто вот-вот умрет.

— Прекратите дурачиться и приступайте к завтраку.

Я не заставила себя долго упрашивать и сразу набросилась на чай, чтобы смыть мерзкий привкус с губ. Собственно, я не хотела об этом думать, но могу поклясться, что язык Бланш скользнул мне в рот — наверное, даже если тебя лизнул в губы дворовой пес, ощущения и то были приятнее. Вот если бы она не была мертвой… Но сколько бы я ни пряталась за чашкой с чаем, от взгляда Вайолет никуда было не деться.

— Флоранс, дорогая, — проворковала она. — Руфус сказал, что ты уже готова расплести шелк снов. Это правда?

Я покачала головой:

— Он объяснил мне, что я должна выполнить эту задачу. Но нет, я еще не готова.

И тут мне в голову пришла спасительная мысль. Феи бессмертны, время для них ничего не означает — и этим можно воспользоваться!

— Я думаю, что через несколько лет я справлюсь с этой задачей, — с невинным видом сказала я. — Я еще не привыкла быть феей и боюсь, что грубость моих человеческих рук испортит драгоценную нить, но лет через десять-двадцать …

— Мы видим тебя насквозь, девочка, — засмеялся Руфус. — Если бы мы были в Иномирье, то подождали бы. Но здесь? Человеческий мир меняется с такой скоростью, что даже людские дети не поспевают за ним. Что, если через десять лет люди начнут строить дома из железа? Нет, нам нужен шелк. И твои руки — не грубые, это руки феи. Твои пальцы сами все сделают.

— Но не сейчас! — в последний раз попыталась я. — Я ведь даже еще не до конца пробудилась!

Договорить я не успела. Мой голос звучал все тише, а Руфус пристально смотрел на меня. Есть ли у меня выбор? Рано или поздно мне придется это сделать, и чем дольше я буду затягивать с решением, тем сложнее окажется выполнить предначертанное. Я не могла накапливать страх неделями, а то и месяцами.

— Ну хорошо, — пробормотала я. — Я постараюсь.

Я пожалела о своих словах в то же мгновение. Но было уже поздно.

— Будешь ты стараться или нет, мне все равно, — сказал Руфус. — Ты справишься, и это главное. Когда закончится завтрак, принеси первую куклу. Я покажу тебе все остальное.

Так и получилось. Пути назад не было.

И снова мне пришлось отделываться от Бланш, чтобы пройти в Комнату кукол, — я подозревала, что однажды все-таки придется привести ее сюда, иначе ее любопытство будет разгораться все сильнее. Разве она не понимает, что, как Истинная фея, не должна прикасаться к куклам? Я не знала, имел ли Руфус в виду всех кукол или только плохих… Нет, «плохих» — неподходящее слово: после этой ночи я знала, что эти куклы не злые и не плохие сами по себе, они просто в отчаянии. Но я не хотела получить ответ на этот вопрос. Бланш пришлось ждать с Вайолет в Утренней комнате, и, похоже, она восприняла это как наказание за поцелуй — видимо, она уже забыла, что Руфус строжайше запретил ей входить в Комнату кукол. Тем не менее сегодня ей посчастливится увидеть хотя бы одну. Когда я вернулась к Вайолет с куклой в багровом платье, Бланш все еще была там. Наши взгляды встретились, и я увидела потрясение в ее глазах — она все поняла.

Хотя я всю ночь убаюкивала куклу и привыкла к ощущению ненависти и боли, оно было столь же сильным, как и в первый раз. Даже когда я сказала, что скоро исполню ее желание и ее боль прекратится, это не принесло кукле облегчения — даже этому она не могла радоваться. Для нее все закончится, когда дело будет сделано. В этот момент я пожалела, что не зачерствела душой. Черствость мне сейчас не помешала бы. Не разделять ничьих чувств, не бояться предстоящей задачи… Прямо сейчас трудно было сосредоточиться на приятных мыслях, сопротивляясь воздействию куклы, — даже труднее, чем справиться с собственным горем.

— Это первая? — спросила Вайолет. — Ты уверена, что она из нужных нам?

Я кивнула, сжав губы. Она еще и спрашивает! Сколь бы беспечной и безответственной ни была Бланш, она хотя бы оставалась тактичной.

— Тогда иди за Руфусом и следуй его указаниям!

Вначале я подумала, что он хочет вернуться в Комнату кукол — мы прошли по тому же коридору, в котором располагался потайной вход в библиотеку. Но, не доходя до моей заветной двери, он остановился и повернулся к стене. Я прищурилась и вскоре поняла, что нужно расфокусировать взгляд, переключаясь на фейское зрение. Сделав это, я увидела дверь. По-моему, она ничем не отличалась от всех остальных на первом этаже, с такими же резными украшениями — но она была там, только когда я всматривалась в иную действительность. В мире людей тут были только лиловые обои. Руфус распахнул ее, и я увидела длинный коридор.

Мое сердце забилось быстрее — на этот раз не от страха, а от восторга. Я так часто задумывалась, что же находится в пристройках дома: снаружи заглянуть туда было невозможно, а мне так и не удалось найти вход. В голове промелькнула мысль, не попробовать ли использовать фейское зрение в лабиринте, но, во-первых, я уже побывала там, а во-вторых, сейчас все попытки отвлечься мне не помогут. Я шла в пристройку не для того, чтобы узнать тайны Холлихока, а чтобы убить душу. И радоваться тут было нечему.

Коридор выглядел точно так же, как и во всем остальном доме. Почему-то я ждала, что окажусь в потайном волшебном укрытии, но дом не собирался подстраиваться под мои представления. Тем не менее я чувствовала, что сюда заходят намного реже. Вокруг пахло пылью и затхлостью, и я могла бы поклясться, что тут теплее, чем в остальном доме. Лампы уже горели, словно нас тут ждали. На стене висело несколько фотографий в рамках, но Руфус прошел мимо, и я не могла остановиться, чтобы рассмотреть их. Может, на снимках была запечатлена мисс Лаванда или ее семья. Я решила позже вернуться сюда — главное, что я вообще узнала о существовании этого места. Но при виде двери в конце коридора я почувствовала непреодолимый страх перед тем, что сейчас увижу.

Комната кукол

Комната за дверью настолько отличалась от всего, что я видела в этом доме, что я уже не была уверена, каким зрением пользуюсь прямо сейчас. Фея во мне не помнила жизнь в том, другом мире — даже название страны фей, Иномирье, не пробудило во мне никаких воспоминаний… Но я все равно поняла, что в эту комнату привнесена часть мира фей. Она все еще напоминала комнату — пол, потолок, стены, окно. Она оставалась частью Холлихока. Но тут горел огонь.

Не в камине, а посреди комнаты. Пламя каждое мгновение меняло цвет, то отливая желтым или багровым, как делал огонь нашего мира, то становясь синим, а потом фиолетовым. Было только пламя — ни очага, ни дров. Оно плясало прямо на полу, не опаляя его. Дыма тоже не было. Только чудесное тепло, сразу согревшее меня, ласкавшее, нашептывавшее, что я дома. Будто всю жизнь мне было холодно, а теперь тепло проникло в мое сердце. Я не могла отвести взгляд от пламени. Даже если бы в комнате очутился слон, я бы его не заметила. Для меня существовал только этот чудесный бесшумный огонь.

— Едва ли нужно напоминать, — голос Руфуса доносился словно издалека, — что ты никому не должна рассказывать об этом месте.

Я кивнула, не успел он договорить. Руфусу не нужно было объяснять мне, что это. Фейское пламя. Самое главное в доме любой феи.

Словно тепло открыло во мне какую-то дверцу, дверцу, закрытую давным-давно, как и мой медальон, я вдруг вспомнила об этом пламени — только пламени, ни о чем больше, но в этот момент для меня больше ничего и не существовало. Воздух над огнем поблескивал, искрился, тысячи крошечных звездочек плясали вокруг — они не походили на искры, скорее на светлячков, и мне хотелось протянуть руку и дотронуться до одной из них, но я помнила о том, что держу куклу и мне нельзя ее отпускать.

— Подожди здесь.

Руфус пересек комнату и подошел к серебряному сундучку, стоявшему у противоположной стены.

Но и без распоряжения я бы остановилась как вкопанная. В тот момент, когда я увидела Руфуса сквозь пелену искрящегося воздуха, с ним что-то произошло. Он изменился. Это был уже не бледный мужчина в костюме директора похоронного бюро. Его волосы и прежде были темными, но теперь они сделались чернее ночи. Пиджак превратился в черный сюртук, расшитый серебряной нитью. Красота его лица потрясла меня: тонкие черты, высокие скулы, фарфорово-белая, как у моих кукол, кожа. Уши его удлинились, стали остроконечными. Но больше всего меня поразили его глаза — огромные, пурпурные, они источали свечение. То были не человеческие глаза. Я узнала его, узнала этот взгляд — но если раньше его истинный облик лишь угадывался за прежней личиной, то теперь я видела его без маски. Не осознав, что делаю, я опустилась на колени и потупилась — я больше не могла выносить эту невероятную красоту.

— О, наконец-то ты вспомнила, как надлежит вести себя со своим правителем. Тебе позволено встать.

Сейчас и его голос, доносившийся из-за языков пламени, звучал иначе: глубже, мелодичнее, а главное — величественнее. Этому голосу ничего нельзя было противопоставить.

Я медленно встала, прижимая куклу к себе, будто пытаясь защитить ее от Руфуса.

— Сир… — Я осеклась, не зная, откуда это слово вдруг взялось в моей голове. — Я тут… тоже выгляжу иначе?

Руфус тихонько фыркнул — и вновь стал напоминать человека, которого я знала.

— Ты выглядишь так же, как и всегда. И я тоже. Но благодаря фейскому пламени ты можешь осознать мой истинный облик, скрытый в этом теле. Пламя делает все, что не принадлежит царству фей, невидимым. Перед этим пламенем есть только мы. Но если ты спрашиваешь, вижу ли я тебя в твоем истинном облике, облике феи, только здесь, то как ты думаешь — как я узнал тебя в сиротском приюте?

Я прикусила губу, не отваживаясь говорить с ним.

— А у вас тут, случайно, нет зеркала? — наконец-то решилась я.

— Нет, — отрезал Руфус. — Мы пришли сюда не для того, чтобы потешить твое тщеславие, и не для того, чтобы ты упала в обморок, не готовая увидеть себя такой, какая ты есть. Мы здесь по делу.

Он вытащил из сундука большую серебряную чашу и поставил ее на огонь. Она держалась там сама по себе — висела в воздухе, без жаровни или подставки, будто так и нужно. Парящая чаша. Из кувшина — он тоже был серебряным — Руфус налил в чашу чистую воду. Я думала, что она сразу закипит, таким жарким казалось пламя, но ее поверхность осталась гладкой, даже пара не было.

— Подойди ближе, — приказал Руфус. — Но не заглядывай в чашу, пока я тебе не позволю. Она может похитить твое отражение, а ведь ты его еще даже не видела.

Я осторожно приблизилась к огню. Он не опалял меня, хотя подол моего платья почти касался пламени, и я ощущала тепло, но оно не обжигало. Мне хотелось, чтобы и кукла могла почувствовать это тепло и понять, что я всю ночь пыталась объяснить ей. Что мир может быть прекрасен. Что в нем есть любовь. Даже для нее. Но для куклы ни я, ни это пламя не существовали. Она была заточена в собственной боли, как в темнице.

— В этой чаше тебе нужно будет размочить кокон, чтобы размотать нить, — объяснил Руфус.

Я уже хотела положить туда куклу, чтобы покончить с этим поскорее, но Руфус одернул меня:

— Я еще не готов!

Я испуганно отшатнулась, прижимая к себе куклу. По крайней мере я все еще пыталась думать о ней как о кукле. В этой комнате с фейским пламенем я видела только кокон, но я знала, что внутри живет человеческая душа… Главное — не думать об этом.

— Вначале, — продолжил он, — тебе нужно будет убить душу в пламени. — Наверное, на моем лице отразился ужас, и Руфус заговорил куда мягче: — Освободить ее. Быстро и безболезненно. Мы говорили об этом. Так нужно. Не усложняй и без того сложную задачу. Вот. — Он протянул мне какой-то инструмент, немного напоминавший огромные щипцы для сахара.

Я понимала, что щипцы нужны для того, чтобы взять кокон и поднести его к огню. Моя рука дрожала, и мне не удавалось протянуть ее за щипцами, Руфусу пришлось подойти и вложить их в мою ладонь.

— А кокон… кокон не сгорит? — спросила я, будто только это имело значение.

— Нет. Этот огонь не опаляет ничего из царства фей. Но твои руки — да, это руки феи, но они из человеческой плоти. Поэтому не прикасайся к огню, он сожжет твое тело дотла за считаные мгновения.

Руфус произнес эти слова будто невзначай, не предупреждая, а просто констатируя факт, но меня бросило в холод, и я даже позабыла о тепле огня.

— Затем ты вытащишь кокон из пламени, опустишь его в чашу и подождешь, пока он начнет размокать. Как только тебе удастся вытащить хоть одну ниточку, возьми вот это веретено и намотай на него шелк. Когда справишься, подойди ко мне и отдай веретено. Ты поняла?

Судя по виду, веретено было сделано из дерева, но при этом совершенно ничего не весило. Я не знала, куда его положить, не могла же я все держать в руках — и щипцы, и веретено, и куклу… Для меня это было уже слишком. Я покачала головой. Да, я поняла, что Руфус имеет в виду, но не знала, как именно все это сделать.

Он вздохнул.

— То, что тебе прямо сейчас не нужно, можно отложить. Это не так уж и трудно! Я думаю, ты просто притворяешься глупой, чтобы оттянуть начало работы. Но я не собираюсь тебе потакать. Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не принесешь мне шелк снов. Это приказ.

Последнюю фразу он мог бы и не произносить — я сразу это почувствовала. Он словно поставил клеймо на мое сердце. Я узнала эти чары — однажды их навела на меня Бланш, пытаясь мною командовать. Но Руфус был не так глуп, чтобы отменить предыдущий приказ новым. Он вышел из комнаты, оставив меня одну, и я услышала, как закрылась дверь. Руфус не стал ее запирать, но это ничего не меняло. Я знала, что не смогу выйти отсюда, пока не выполню свою задачу. Но, по крайней мере, он не станет неодобрительно хмыкать, увидев, как я разложила все на полу. К остальным предметам в комнате я не решалась подойти, даже к сундучку, откуда Руфус все это достал. Мне не нужно было торопиться. Руфус приказал мне все сделать, но не распорядился, как быстро я должна с этим справиться. У меня было время приготовиться, а главное — попрощаться. Как и в Комнате кукол, я села на пол (я продолжала работать на полу даже после того, как Молинье принесли мне стул и позволили расчистить место на диване). Теперь мои глаза находились на одном уровне с пламенем, и я залюбовалась его необычайным цветом и искрами, пытаясь успокоиться. Но куда важнее было успокоить бедную душу в моих руках, чтобы хоть в последние свои минуты она не боялась. Тут не было никого, кто посмеялся бы надо мной. Я могла поступить так, как считала нужным.

— Все будет хорошо, — сказала я кокону в своих руках. — Сейчас все закончится. Я с тобой. Все произойдет очень быстро, ты даже не заметишь, а потом… — Я осеклась.

Я хотела сказать «…а потом ты отправишься к Господу», но почему-то не могла этого произнести. Эта душа заслужила, чтобы я помолилась за нее в последний раз, но стоило мне только подумать о самом слове «молитва», как острая боль вспыхивала в моей голове, колющая боль, точно кто-то вогнал два кинжала мне в глаза. Я стиснула зубы. Сейчас речь шла не обо мне. Значит, нужно потерпеть. Если я только…

— Господи… — начала я, и каждое слово отдавалось невыносимой болью. — Прошу тебя… смилостивься… над этой душой…

Слезы градом катились по моим щекам, по спине ручьями лил пот, но это было не самое неприятное. Хуже всего оказалось пламя. Оно словно услышало мою молитву и окрасилось кроваво-красным. Языки его взметнулись к потолку, дернулись ко мне, и я поспешила отпрянуть, иначе огонь перекинулся бы на меня. Мои пальцы впились в кокон, я дрожала, как в лихорадке, и мне пришлось собраться с силами, чтобы произнести последнее слово:

— Аминь.

Я упала на пол, задыхаясь. Боль пронзала мое тело, каждое биение сердца — как удар плетью, но я была рада, что справилась. Еще никогда в жизни я не произносила такую короткую молитву, но впервые почувствовала, что она была услышана. Правда, не знаю, услышал ли ее тот, к кому она была обращена, или кто-то другой…

Осторожно поднявшись, я хотела закрыть кукле глаза, но у меня ничего не получилось. Сейчас я видела не куклу, а кокон, и у души, взиравшей на меня оттуда, не было ни век, ни ресниц. Я могла только зажмуриться, и именно так я и поступила. Взвесив щипцы на ладони, я перехватила их поудобнее и повела ими из стороны в сторону, приспосабливаясь. Затем осторожно подняла ими кокон, чтобы не уронить. Закрыла глаза. И погрузила кокон в пламя.

Боль молнией пробежала по моей руке от пальцев к плечу, и я чуть не выронила щипцы. Я громко завопила — по крайней мере мне так показалось, но затем я поняла, что это не мой крик отражается от стен. Я слышала, как куклы смеялись и плакали, но сейчас позабыла об этом. Существовал только этот крик, вопль охваченной смертной мукой души. Он все длился и длился — или само время остановилось. Часть меня, остававшаяся человеком, хотела отбросить щипцы, вытащить кокон из огня, пока не поздно, спасти то, что еще можно спасти. Душа мечтала о спасении, а не об этих муках. Что там говорил Алан? Времена меняются — и меняются феи? Услышь я эти слова сейчас, я бы лишь мрачно рассмеялась. Я собственными руками толкнула эту душу в геенну огненную.

Но часть меня, остававшаяся феей, сохраняла спокойствие. Это она держала щипцы в огне, и это ее рука не дрогнула, пока не оборвался крик. Я ничего не могла с этим поделать. Наверное, все дело в приказе Руфуса, уговаривала я себя. Это не я. Не я! Но на самом деле, пусть я и не хотела принимать правду, существовала часть меня, отдельное Я, которое мне не нравилось, но при этом оставалось мной. Теперь я поняла, что имел в виду Руфус, говоря о руках феи, которые сами все вспомнят. Может быть, я все это уже делала? Я медленно вытащила щипцы и кокон из огня и открыла глаза. Белоснежный кокон остался цел — но в нем больше не было жизни. Душа, которую я видела в комнате под поверхностью кокона, эта пульсация жизни, взгляд, устремленный на меня, — все это исчезло, и я не знала, куда она отправилась. Исчезло и чудовищное чувство ненависти и заброшенности — но меня это не утешало. Душа мертва. Я убила ее. Я встала и, не глядя в воду, опустила кокон в чашу, чтобы размотать шелк. И разрыдалась.

Я не знаю, сколько я просидела там, плача, но мне показалось, что прошла целая вечность. Я стала убийцей, но что еще хуже — предательницей. Я обещала душе отпустить ее, отправить в другой, лучший мир, где она позабудет о боли, где нет ненависти. И я уничтожила ее — хладнокровно, как поступали все феи. Не для власти, не для денег, просто для веретена, оплетенного шелковой нитью снов. Так с убитого зверя снимают шкуру, чтобы получить ценный мех. Вот только тут речь шла не о звере, а о человеке.

У меня не было выбора, я сделала все возможное, чтобы спасти эту душу. И она сама могла бы устремиться к свету. Все равно эта душа, по сути, была мертва, еще когда окуклилась. И разве она не попала бы в ад так или иначе, раз была переполнена ненавистью? Не я предала проклятию эту душу, она всегда была проклята… Эти отговорки не очень мне помогали. Мою вину они не отменяли.

Но чары Руфуса все еще действовали, и потому в какой-то момент я как ни в чем не бывало встала, чтобы довести дело до конца. Щипцами я выловила размокший кокон из чаши — он казался таким мягким и нежным. Восхитительная нить сна. Шелк снов оставался шелком, какая бы душа его ни породила. И нужно обращаться с ним почтительно и осторожно, чтобы душа хотя бы умерла не зря. Я взяла веретено, высвободила кончик нити и принялась разматывать кокон. Я улыбнулась, хотя мне все еще было не по себе: сейчас я точно очутилась на уроке труда в школе. Может быть, я и предпочла бы учить французский или историю, но сиротам полагалось знать, как вести домашнее хозяйство, как шить и вязать. Мы даже учились вышивать, надеясь, что когда-нибудь наше мастерство произведет такое впечатление на какую-нибудь почтенную даму, что та решит взять нас в невестки. Для некоторых девочек будущее замужество вообще было единственным поводом, чтобы учиться читать…

Я тихо сидела на полу, кокон лежал у меня на коленях, а я разматывала шелковую нить. Хотя кокон довольно долго пролежал в воде, на ощупь он казался сухим. Нить отделялась очень легко. Не знаю, какую воду Руфус вылил в чашу, но, может быть, достаточно было фейского пламени. Работа была отупляющей, как и любое рукоделие, явно ниже достоинства феи, но если я чему-то и научилась на уроках труда в школе, так это отключаться. Я мотала, мотала, мотала, а кокон все вращался и вращался. Нить не заканчивалась, не рвалась, струилась между моими пальцами и пыталась рассказать мне свою историю — о еще не увиденных снах и мирах, о которых я ничего не знала.

Шелковая пряжа на веретене становилась все толще, а кокон — все меньше, и постепенно стало видно, что в нем еще что-то есть.

На мгновение мое сердце замерло, когда я поняла, что под шелком проступают очертания человеческого тела, но я не решилась раздвинуть нить пальцами и проверить. Я просто наматывала нить на веретено — наверное, теперь ее хватило бы, чтобы трижды обернуть весь земной шар. Я знала, что рано или поздно кокон откроет мне свою тайну.

Так и произошло. Внутри кокона я увидела куклу. Не знаю, эту ли куклу я баюкала прошлой ночью. Ее тело обгорело, волосы обуглились. Голова лопнула от жары, без пышных волос она казалась до странности неполной. Когда я взяла куклу в руки, ее голова развалилась на две части, глаза вывалились из глазниц, и я увидела, что их соединяет какое-то устройство из проволоки — наверное, благодаря этому кукла закрывала глаза, когда ее клали на спину. Ресницы тоже обгорели. Я нежно погладила ее по щеке и закрыла ей глаза — уже навсегда. Нельзя было оставлять ее в этой комнате — нужно будет похоронить ее снаружи, где-нибудь под кустом роз, где мир казался таким чудесным. Я не позволю ей отправиться на помойку.

А шелк… что ж, Руфус получит свой шелк. Не говоря ни слова, я швырнула ему на стол веретено, обернутое плотным слоем шелка — нежного, белого, как снег. Мне приходилось сдерживаться, чтобы не завопить как безумная, чтобы не назвать его убийцей. Других слов у меня сейчас не было. Я стояла перед Руфусом, дрожа от гнева, и смотрела на него.

— Хорошо, — сказал он. — Я знал, что ты справишься. Я же тебе говорил…

Не знаю, что он собирался мне рассказать. Я развернулась и побежала прочь из библиотеки, прочь из дома. Мне хотелось побыть одной, чтобы осознать, что я пережила. Что я сделала. Нет. Мне нужен был кто-то, кто утешит меня. Я могла бы пойти к Бланш, она обняла бы меня, приласкала — умильная, как котенок, она промурлыкала бы что-нибудь успокаивающее. Но сама мысль о том, чтобы говорить с феей, казалась мне невыносимой. Люси? Она не узнавала меня, и при виде ее мое сердце разрывалось от горя — нет, я не могла пойти к Люси. Оставался только один человек, который мог мне сейчас помочь. Алан.


Глава 16


Я мчалась по мокрому от дождя саду, и хотя я знала, куда направляюсь, сейчас мне хотелось только бежать, бежать все быстрее и быстрее, ни о чем не думать, не подпускать к себе мысли о том, что я натворила. Чтобы добраться до дома кучера, нужно было просто пересечь сад, но я сделала крюк — мне не хотелось оказаться у двери Алана слишком быстро. Что делать дальше, я не знала. Не могла же я сказать кучеру, что у него на втором этаже поселился охотник на фей!

Ладно, я могу подумать о том, как связаться с Аланом, когда уже подойду к дому. Если повезет, кучер сейчас на конюшне, ухаживает за лошадьми и не заметит, как я проберусь в его дом…

И тут я услышала сзади какой-то звук. Еще не обернувшись, я поняла, что уже не одна. Руфус стоял в паре шагов от меня, и хотя ему нужно было очень поторопиться, чтобы догнать меня, судя по его виду, он не переходил на бег. Посмотрев мне в глаза, он кивнул — мне не показалось, что я застала его врасплох или он собирался скрывать свое присутствие.

— Я вижу, ты уже успокоилась, девочка, — улыбнувшись, сказал он. — Что намерена делать? Не хочешь вернуться в дом?

Я была в ярости, но в то же время чувствовала облегчение оттого, что он перехватил меня еще на лужайке, а не при попытке забраться в дом кучера. Один раз я уже подвела Алана, и если вдуматься, то он это заслужил, но второй раз выдавать его Руфусу я не собиралась.

— Я… — У меня не было причин оправдываться. — Разве вы не видите, что я хочу побыть одна?

Улыбнувшись, Руфус протянул мне руку:

— Я думаю, мы оба понимаем, что именно сейчас тебе не стоит оставаться одной. Ты последуешь за мной в дом.

— А если я откажусь? — прошипела я. — Вы опять прикажете мне?

— Нет, — все так же мягко ответил Руфус. — Я хочу поговорить с тобой, вот и все.

Мне не стоило упираться. Если Руфус заподозрит, что я собиралась тут с кем-то поговорить, добром это не кончится.

— Как скажете.

Я вздохнула, но за руку его не взяла. Я не собиралась прикасаться к человеку, который только что заставил меня сжечь живую душу.

Я ожидала, что Руфус отведет меня в библиотеку, но вместо этого мы направились в небольшую комнатку в противоположной стороне дома, за лестницей для слуг. Так я впервые увидела рабочий кабинет Руфуса. Книжных полок тут было куда меньше, чем в библиотеке, зато у окна стоял огромный письменный стол, которым Руфус явно пользовался. Воздух пропах табаком, но я не знала, курили тут недавно или табачный дым въелся в мебель и занавески. Я ни разу не видела Руфуса с трубкой или сигарой, и мне сложно было представить, чтобы феи курили. Руфус сел за стол и указал на стул напротив. Должно быть, именно тут он обсуждал с мистером Трентом управление поместьем.

— Садись, девочка.

На вежливость у меня уже не хватало сил.

— Не называйте меня так! — возмутилась я. — У меня есть имя!

— Вот как? — точно забавляясь, уточнил Руфус. — Видишь ли, проблема как раз в том и состоит, что тебе это имя неизвестно. Зачем мне называть тебя «Флоранс», если мы оба знаем, что тебя зовут совсем не так?

— Потому что лучше «Флоранс», чем ничего, — возразила я. — Лучше, чем «девочка»… фея!

— Как пожелаешь, — ответил Руфус. — Пока ты не знаешь моего истинного имени, можешь называть меня, как хочешь. Прошу только при посторонних обращаться ко мне, как прежде. — Он сложил руки и подался вперед. — Как ты себя чувствуешь?

Он находился сейчас так близко, что я с трудом подавила желание влепить ему пощечину.

— Вы прекрасно знаете, как я себя чувствую, — ледяным тоном произнесла я. — Вы только что заставили меня убить человеческую душу — разве вы не слышали ее вопль? Притом что вы уверяли меня, будто все произойдет быстро и безболезненно! — Я швырнула эти слова ему в лицо.

Но Руфус спокойно покачал головой.

— Я спрашиваю, потому что не могу себе этого представить, — невозмутимо сказал он. — Ты позволяешь человеческой стороне взять верх. Забудь о ней. Ты погрязла в чувстве вины, и именно оно заставляет тебя верить в то, чего не было. Да, я слышал твой крик. Твой, а не бедной души, чье существование ты прекратила. Но поскольку ты еще до начала работы мучилась угрызениями совести, то восприняла случившееся как ужасное преступление. И теперь память об этом будет преследовать тебя, что бы ты ни делала, если ты не научишься оставлять подобные чувства в прошлом. Они на самом деле не принадлежат тебе. Ты фея. Ты должна быть выше подобных вещей.

— Вещей? — крикнула я. — Я говорю о душах, а вы говорите о вещах?

— Даже Шекспир считал душу вещью, — возразил Руфус. — А если и жил когда-то человек, который знал, о чем пишет, так это Шекспир.

— Но в сердце своем я человек и горжусь этим, — решительно заявила я. — Вам этого не отнять.

— Вовсе нет. Я могу это отнять. Оставим в стороне вопрос, хочу ли я этого. Но я мог бы избавить тебя от человеческой части одним щелчком пальцев. Тем не менее я хочу дать тебе возможность понять, что без человеческих чувств будет лучше. Они привели тебя сюда, но больше они не нужны. Именно они мешают тебе полностью пробудиться. Ты хочешь навсегда остаться подменышем, вечно метаться между двумя мирами? Или хочешь занять место, соответствующее твоей природе?

— И как бы вы этого достигли? — невозмутимо осведомилась я. — Вы хотите толкнуть меня в пламя фей, чтобы оно выжгло во мне все человеческое?

Что бы я ни говорила, все тщетно. Человека я могла бы довести до белого каления, но Руфус точно был сделан изо льда. У него нет чувств, поэтому я не могла задействовать их как рычаг влияния. Я могла бы гордиться тем, что однажды мне удалось вывести из себя Вайолет — в тот раз, когда она влепила мне пощечину. И Бланш, мне удалось задеть Бланш. Но с Руфусом подобное невозможно.

— Нет, есть способ куда проще. И не такой болезненный. Помнишь фейское волшебное вино, которым мы тебя угощали? Великолепный напиток из винограда, произрастающего только в царстве фей. Название этого сорта, наверное, можно перевести как «Плоды забвения». Это вино заставляет смертных, случайно узнавших о феях, позабыть о том, что должно остаться для них неведомым. Кроме того, это вино помогает подменышам вспомнить о своей сущности. Выпив вино в третий раз, ты отринешь все земные связи, забудешь о частичке человека в себе и по-настоящему станешь феей.

— Вы мне это предлагаете? — Его слова настолько ошеломили меня, что я даже не могла кричать, хотя очень этого хотелось. Ничто сейчас не помогло бы мне выпустить весь свой гнев, его было слишком много. — Вы действительно мне это предлагаете?

— И я полагаю, что это хорошее предложение. Ты не сможешь спокойно спать после того, что якобы сделала. Воспоминания об этом не оставят тебя, чувство вины тяжким бременем ляжет на плечи. Но стоит выпить бокал вина, один-единственный бокал, и все останется в прошлом. Подумай об этом.

Покачав головой, я встала.

— Так не пойдет. Вы уже дважды давали мне вино против моей воли, а теперь, в третий и решающий раз, вдруг позволяете выбрать, становиться ли мне феей? Да вы сами в это не верите.

— Я тебя не принуждаю. И мне все равно, вспомнишь ли ты свое истинное имя. Сейчас ты работаешь на нас — это все, что меня интересует. Становиться ли феей — это твое личное дело. — Руфус кивнул. — На этом все. Если хочешь, можешь идти. И еще кое-что. Королева довольна шелком. Ты молодец.

Я не хотела слушать его похвалу и, пока Руфус не передумал, поспешно вышла из комнаты. Но я больше не пыталась связаться с Аланом. Не потому, что не хотела с ним поговорить, — нет, я боялась привести фей к его укрытию, нельзя было так рисковать. Мне повезло, что Руфус ничего не заподозрил. Впрочем, какая разница, о чем думает Руфус? Мне нет дела до его мнения обо мне.

Не знаю, как я провела остаток дня, но каким-то образом я справилась. Всякий раз, когда мне казалось, что я уже успокоилась, руки опять начинали дрожать — и я вновь слышала тот ужасный крик. Почему я не сопротивлялась чарам Руфуса? Почему я это сделала? Я знала, что человеческая часть отвечает за мое сознание — и была рада этому. Так зачем помогать фее во мне? Я уже сама себя не понимала. И как я ни пыталась отвлечься от мыслей о Руфусе, его предложение снова и снова всплывало в моей голове.

Может быть, я сама себя ввожу в заблуждение? Нравится мне это или нет, я фея. А если фее положено быть бессердечной — что ж, так тому и быть. Я всегда оставалась сиротой из приюта, хотя и мечтала стать эквилибристкой — от реальности не убежишь. Наверное, мне стоит принять свою фейскую сущность. Я отчаянно цеплялась за то, что существовало, наверное, только в моих фантазиях, — но разве не проще будет отказаться от иллюзий? Что мне терять? Один глоток фейского вина — и все будет так, как должно быть…

Но мне хотелось не так волшебного вина, как любого другого. Хотелось напиться — не чуть-чуть, как в тот день, когда мы с Аланом ходили на пикник, а до беспамятства. До беспамятства, как пили бродяги, — иногда я видела их на обочине дороги или в парке, они лежали без чувств, точно являя собой живой пример для юных девушек: мол, вот что происходит, когда сворачиваешь с праведного пути и забываешь о вере в Господа. Они пребывали по ту сторону добра и зла, вины и невиновности, а стоило им очнуться, как они уже не помнили ничего случившегося, — именно этого мне хотелось. Забыть не себя, как предлагал мне Руфус, а все остальное.

Я покачала головой. Это ничего не даст. Я не сомневалась, что Бланш поможет мне раздобыть спиртное, но на самом деле я не этого хотела. Куда сильнее мне хотелось помолиться и попросить Бога простить меня за содеянное. Но я не могла. Я еще помнила, как пыталась помолиться за ту бедную душу, но сейчас не могла вспомнить, как надлежит обращаться к Господу. Я еще знала, что люди молятся, но уже не представляла, как это делается. И не потому, что я согрешила. Просто я больше не нужна Господу. У фей не было богов. Мне следовало отказаться от мыслей о нем. Я легла в кровать, и в какой-то момент мои веки отяжелели. Что ж, если мне приснится кошмар — я это заслужила, пусть он будет страшнее всех прежних.

Сон — если это вообще был сон — вновь привел меня к молодой женщине, оставившей ребенка на попечение чужой семье. Не знаю, почему она опять мне снилась, она никак не была связана с моей жизнью. Это вообще был не мой сон, однако кто-то, похоже, хотел, чтобы я узнала эту историю. Но кто? Феи? Куклы? Дух мисс Лаванды?

Не знаю, сколько времени прошло в жизни тех двух женщин, но сон полностью изменился, и, когда я наконец проснулась, по моим щекам текли слезы. Но на этот раз я не завидовала малышке, о которой кто-то позаботился. Напротив.

— Почему вы не разрешаете мне увидеть ее? — умоляла мисс Мармон. — Я просто хочу удостовериться, что с моей доченькой все в порядке!

— Она сейчас спит, — отвечала миссис Хардинг. — Я не хочу ее будить. У нее как раз режутся зубки, и ее трудно укладывать спать.

— Прошу вас, впустите меня! Молю вас! Я же ее мать! Я должна увидеть мою девочку. Вы уже столько раз уговаривали меня подождать!

— Ну хорошо. — Миссис Хардинг вздохнула. — Подождите здесь, я принесу ее.

Я увидела облегчение на лице мисс Мармон и заметила тяжелый взгляд миссис Хардинг. Через некоторое время старшая женщина вернулась, держа на руках сонную маленькую девочку, еще младенца.

— Вот, я ее разбудила. Теперь вы довольны?

Мисс Мармон словно остолбенела. Радость на ее лице сменилась оторопью, ужасом, гневом.

— Это не она! Это не моя дочь!

— С чего вы взяли? — спокойно спросила миссис Хардинг. — Да, она выросла за то время, что вас не было рядом. Я хорошо кормлю ее.

— Это не моя дочь! — завопила мисс Мармон. — У моей дочери была родинка на правой щеке! Ребенок мог подрасти, но родинки так просто не исчезают! Это не моя дочь! Что вы сделали с моей девочкой?!

Ответа я так и не узнала. Я проснулась в холодном поту, как и в прошлый раз, и была рада, что во сне мне не пришлось вновь пережить случившееся у фейского пламени. Теперь я знала, что миссис Хардинг не предоставила ребенку обещанный дом, и подозревала, что за этой дверью произошло что-то ужасное. Мне вспомнился сон, приснившийся в тот день, когда я впервые увидела кукол в их истинном облике. И вдруг картинка сложилась. Откуда-то же взялись все эти души… Но я помнила только лицо миссис Хардинг, ее лицемерную улыбку, суровые складки у рта, холодные, жестокие глаза. Если бы я знала, где уже видела это лицо прежде, пусть и мельком…

Была только одна возможность выяснить это, и если я этого не сделаю, то не успокоюсь. Я никогда не встречала миссис Хардинг ни в приюте, ни в этом доме. И все же я видела ее совсем недавно… Я взяла свечу и крадучись направилась в потаенный коридор. Пришло время посмотреть фотографии старой мисс Лаванды.

Я шла так осторожно, что не слышала, как мои ноги ступают по каменным плитам, но чувствовала холод пола, знакомый и враждебный. Пришлось сосредоточиться, чтобы отыскать невидимую дверь, но она точно ждала меня — поскольку она была так хорошо спрятана, никто ее не запирал. Я распахнула дверь, луч свечи проник в коридор, и я увидела картины и фотографии на стенах. Мой взгляд приковал огромный, в мой рост, портрет в раме — не снимок, а картина. На ней была изображена пожилая женщина. Под рамой висела небольшая латунная табличка с вычурной надписью: «Лаванда». Эти глаза, огромные, почти черные, этот тонкогубый рот… Это был портрет миссис Хардинг.

Я замерла как вкопанная, босые ноги точно примерзли к полу. Но потом я задумалась: как же я могла не заметить такой большой портрет в коридоре? И когда поняла ответ на этот вопрос, я проснулась по-настоящему.

Я лежала в кровати, мокрая от пота. Пришлось себя ущипнуть — не потому, что я так надеялась проснуться окончательно, я просто слышала, что во сне ущипнуть себя невозможно. На этот раз я действительно очутилась не в мире сна, а в мире яви, и сейчас меня, кроме угрызений совести, беспокоил еще и вопрос, почему лицо миссис Хардинг показалось мне знакомым. Я все еще могла пойти в потайной коридор и посмотреть снимки, но решила этого не делать.

Если бы миссис Хардинг действительно была на снимках в том коридоре, мне не пришлось бы увидеть это во сне. И даже если я ошибаюсь — до завтрашнего дня никто эти фотографии не уберет. Это всего лишь сон. Сейчас важнее другое. Я свернулась калачиком в постели и укрылась одеялом с головой. Хорошо, что я вспотела. Значит, во сне я еще остаюсь человеком. Феи, даже в человеческом теле, не потеют. Эта мысль настолько успокоила меня, что я опять уснула.

На следующее утро мир точно улыбался мне. Солнце щекотало меня своими лучами, пробивавшимися сквозь тонкие занавески. Мистер Трент, встретившийся мне в холле, когда я направлялась в Утреннюю комнату, придержал для меня дверь, будто я была хозяйкой в этом доме. А главное, при моем появлении Вайолет встала и, нежно улыбаясь, заключила меня в объятия.

— Флоранс, дорогая… — Ее голос напоминал сахарный сироп, но мне подумалось, что такая сладость скорее привлечет мух, чем человека. — Я так горжусь тобой! То, что тебе вчера удалось сделать…

Я отстранилась.

— Прекратите! — отрезала я. — Я сделала это, поскольку ваш брат меня заставил. Но я не стану больше поступать так, что бы вы мне ни предложили.

— Насколько я понимаю, мой брат уже предложил тебе достойную оплату. Кое-что получше, чем деньги. Кое-что бесценное. — Она отступила на шаг, и улыбка застыла на ее лице. — Как хочешь. В любом случае ты оказала нам большую услугу, и мы благодарны тебе. Однажды ты будешь рада тому, что я в долгу перед тобой.

Неужели она действительно королева фей? И кто тогда Руфус? Ее брат? Ее супруг? Или просто ее слуга, личный секретарь? Распорядитель? Похоже, он занимался ее делами, касавшимися как смертных, так и бессмертных. Меня это не удивило бы, ведь по традиции всем этим занимается мужчина, а не женщина, но в данном случае что-то тут было нечисто: когда Руфус говорил о Вайолет, мне все больше казалось, что он не ровня ей. Когда феи сбросили маски, я поняла, что Руфус — подданный Вайолет.

Я не ответила. Я знала, что мне нужно решить: вести жизнь феи или человека, но есть ли у меня выбор на самом деле? Пока это решение остается за мной и они не пытаются силой сделать меня феей, я хочу быть человеком, и Руфус с Вайолет это, безусловно, подозревают. Если я о чем-то и не изменю своего мнения, так об этом. Но что они сделают, когда я скажу, что решила остаться человеком? Не знаю. Я слишком плохо понимала фей.

Я поспешно позавтракала — мне хотелось поскорее уйти отсюда, вернуться в свое собственное царство. Сколь бы обходительно ни вели себя Молинье, они напоминали мне о случившемся вчера. Несомненно, я не должна была перекладывать вину на них, отрицая свою ответственность за происшедшее. Но вопрос оставался в силе: как бы я поступила, если бы Руфус не принудил меня действовать? Разве я не исходила из того, что сумею безболезненно освободить эту душу от страданий? Разве я не верила, что поступаю правильно, исполняю ее последнюю волю? Если вспомнить все это, что мне еще оставалось делать? Но это ничего не меняло. Я убила душу. И я больше так никогда не поступлю.

Сказав, что наелась, я встала из-за стола. Бланш, как всегда, увязалась за мной.

— Я тебя провожу, — заботливо, но в то же время по-хозяйски заявила она. — Ты такая несчастная, я просто не могу с этим мириться.

Не знаю, читала ли Бланш мои мысли или язык тела, но, к сожалению, обычно она верно распознавала мое настроение. Да, я ужасно себя чувствовала, но сейчас нуждалась в ее обществе в последнюю очередь.

— Я открою тебе один секрет, — сказала она, когда мы пришли в ее комнату и устроились на кровати.

Мы сидели рядом, соприкасаясь плечами, будто две неразлучные подруги. А я ждала, пока внимание Бланш переключится на что-то другое и я смогу убраться отсюда.

— Я умею кое-что, чему ты еще не научилась. Если хочешь знать, почему мы такие могущественные, то все дело в этом. — Она наклонилась к моему уху и шепнула: — Мы обладаем талантом забвения. Мы можем забыть то, о чем не хотим вспоминать. И воспоминания не могут являться к нам непрошеными, мы должны сами их вызывать. Бессмертие было бы невыносимым, если бы мы помнили каждую обиду, каждую ошибку, каждую вину, понимаешь? Если мы хотим быть счастливыми, мы счастливы. Нет ничего прекраснее жизни феи, и ты можешь получить эту жизнь…

Я встала.

— Руфус уже пытался меня уговорить, и Вайолет тоже. Но тебе это известно. Вы все так стараетесь, так расхваливаете мою новую жизнь… Вы как продавцы прокисшего пива. Если бы жизнь феи действительно была прекрасна, вам не нужно было бы меня убеждать. На самом деле речь вовсе не о том, счастлива я или нет. Вы просто хотите, чтобы я добывала для вас нить снов, потому что сами на это не способны. Но вы знаете, что я, пока остаюсь человеком, не намерена так поступать.

Бланш покачала головой, и я увидела в ее глазах такую печаль, на которую едва ли было способно существо без души.

— Мне все равно, что думают Вайолет и Руфус. — В ее голосе звучала обида, однако мне не нужно было беспокоиться, через три минуты она обо всем позабудет. — Но я знаю, когда тебе плохо, и мне не нравится это чувство. Я хочу, чтобы ты была счастлива, правда. — В ее глазах вдруг блеснули озорные искорки. — А насчет нити… Ты переоцениваешь и себя, и свою так называемую свободу воли. Если ты не захочешь добывать нить, Руфус тебя заставит. И ты ничего не сможешь с этим поделать.

Она рассмеялась, и ее смех эхом отдавался в моих ушах, даже когда я уже выбежала из комнаты и захлопнула за собой дверь.

Ну наконец-то! Наконец-то я осталась одна. Наконец- то я могла пойти к своим куклам. Я помчалась по коридору, и даже зачарованные лакеи удивленно смотрели мне вслед. Когда за мной закрылась дверь, я вновь ощутила себя на своем месте, как будто вернулась к своей настоящей жизни. Куклам все равно, фея я или человек. Главное, что я рядом.

— Я на вашей стороне, — сказала я им. — Я не брошу вас в беде и не допущу, чтобы кто-то убил вас. Я не успокоюсь, пока не пойму, как вас освободить.

Куклы молчали, но мне показалось, что они меня одобряют. Не знаю, какая судьба хуже — некоторых из этих кукол убьют, что ужасно, но для них все хотя бы закончится; а вот других, столь жаждавших новой жизни, навечно — ведь феи бессмертны! — запрут в телах, которые не будут принадлежать им и слушаться их. Быть может, такая вечная жизнь сама по себе куда страшнее.

Но эти души будут жить, и я еще смогу найти способ освободить их. Судьба других, уготованных смерти, решится уже скоро. После того как я принесла роскошный моток нити снов, Вайолет не захочет медлить. Не знаю, зачем им столько шелка, — и не узнаю, как и не пойму, кому достанется следующая созревшая душа, разве что эта фея прибудет в Холлихок, чтобы изобразить очередного члена семьи Молинье.

Я смотрела на кукол на верхней полке, в их стеклянные глаза, за которыми полыхала ненависть. Они протягивали ко мне руки… Всего их было четыре, и хотя Руфус не мог сам к ним прикоснуться, он знал, что осталось три. Но запомнил ли он, как они выглядят?

Я чувствовала, что нарушаю распоряжение Молинье, но все же заставила себя подняться на цыпочки и снять кукол с полки. До одной я дотянулась, две другие пришлось снимать, подтянув к шкафу стул, но в итоге я усадила их на диван. Обычные куклы с фарфоровыми улыбками, они сидели там как ни в чем не бывало. Мне пришлось переключиться на фейское зрение, чтобы увидеть их черные, изъеденные ненавистью души. И я ощущала их злобу, она отдавалась в моем собственном теле, когда я прикасалась к ним, поэтому я очень осторожно пересадила их на диван — во-первых, чтобы они не разбередили мои раны, а во-вторых, не догадались о том, что вчера я убила одну из них.

— Не бойтесь, — сказала я. — Теперь вы в безопасности. Никто не причинит вам вреда.

В моем голосе звучала уверенность — ну разве я не великолепная актриса? На самом деле я понятия не имела, как выполнить это обещание. Для начала нужно было усадить каких-то кукол на их место, любые три. Когда Руфус заставит меня взять одну из них, я ошеломленно улыбнусь, просияю и скажу: «Они простили этот мир! Я больше не ощущаю их ненависти! Они такие же, как все остальные. — И взмахну ресницами, как Бланш. — Мне все равно надо пустить их на шелк, или для королевы души дороже нити снов?» Даже если Руфус разгадает мою уловку — а в этом я не сомневалась, — то что он сделает? Конечно, он может навести на меня чары, но я могу сказать, что просто ошиблась, усаживая кукол на шкаф. Я была невнимательна и очень старалась не допустить ошибку, но теперь-то я уверена, что эти души чисты, столь чисты и невинны, как бывают только души… Что Руфус сможет доказать? И как он отличит добрые души от ожесточившихся? Наверное, я навлеку на себя неприятности, но как-нибудь выкручусь. Пока нужно понять, что делать с по-настоящему злыми куклами?

Эту троицу я для начала спрятала за подушками на диване, но так проблему не решить. Вначале я подумала, что стоит перенести их в мою комнату — в прошлый раз у меня это получилось, и если проносить по кукле за раз, то все будет в порядке. Но и там им будет грозить опасность. Я все еще не могла запирать свою комнату, любой мог войти туда, начиная с Бланш, которая не считала нужным стучать в дверь и без зазрения совести рылась в моих вещах, даже когда меня не было в комнате. Вещей у меня было не так уж и много, и, по сути, они не являлись моими, тем не менее. Эти куклы ни в коем случае не должны попасть в руки Бланш! Спрятать их в сундуке с постельным бельем? Под матрасом? Где же найти безопасное место, чтобы спрятать этих проклятых кукол от смерти? Кроме того, пусть я и не стала бы говорить этого куклам, мне не хотелось находиться рядом с ними. Их ненависть пропитывала все вокруг, как черный деготь, а мне и без того снились кошмары. Нужно найти им другое укрытие.

Я не могла отнести кукол в подвал, потому что там их, скорее всего, заметит кто-нибудь из слуг, а мне нельзя доверять никому в этом доме, даже Люси. И я не хотела знать, что случится, если кто-то прикоснется к настолько злой кукле, — я не могла допустить, чтобы с Люси что-нибудь произошло, даже если речь идет всего лишь о печали, которая охватит ее ненадолго. И хотя куклы позволяли мне прикасаться к ним, это не значит, что они чего-нибудь не натворят, если до них дотронется кто-то другой. Нет, лучше всего спрятать их под самым носом у всех, но при этом так, чтобы их не заметили. Может быть, за книгами в библиотеке? Но вдруг Руфус захочет почитать одну из этих книг и найдет кукол? Исключено. А если закопать их — например, в центре лабиринта, куда никто не ходит? Так они не будут свободны или спасены, но, если дать им время, сами выберутся из коконов… Правда, не хотела бы я оказаться поблизости в такой момент.

Бессмыслица какая-то. Я не могла помочь куклам сама. Я должна была вынести их из Холлихока, а в имении был всего один человек, который мог свободно расхаживать здесь, никем не замеченный. Мне нужен был Алан.

На этот раз никто не последовал за мной, когда я вышла из дома. Как всегда, я воспользовалась дверью для слуг — кроме нее меня больше ничего не объединяло с этими людьми. Хорошо, что я никого не встретила в коридоре. И в кухню меня теперь не заманишь. Сама мысль о том, что феи сотворили с Люси, вызывала во мне и печаль, и ярость одновременно. Нельзя забывать, что спасать нужно не только души кукол. Слуг, еще недавно бывших настоящими живыми людьми со своими мыслями и мечтами, освободить будет куда легче, чем несчастные души, которые умерли бы без спасительного кокона. Тем не менее сейчас именно куклы заботили меня больше всего. Я ни в чем не упрекала Люси, но разве она не могла воспротивиться чарам? У кукол такой возможности не было.

Я прошла по саду, оглядываясь и прислушиваясь, не следит ли кто за мной — Руфус или Алан. Пока Алан не вытащит те травы из своего башмака, он останется невидимым для меня. А если он рядом и наблюдает за мной, что мне делать? Я не могла позвать его по имени, ведь это привлекло бы ко мне внимание и мы оба попали бы в неприятности. Итак, для начала я решила обойти места, где мы уже встречались. Первым делом я отправилась к часовне — для меня это было самое безопасное место в Холлихоке, потому что, хоть на ее двери и висел замок, феи обходили ее десятой дорогой, а я даже не решалась заговорить с ними о ее существовании. Меня часовня не пугала, и даже если я не встречу там Алана, то, быть может, сумею облегчить душу, хотя священник меня не ждал и я не могла преклонить колени. Но когда я приближусь к святости этого места, нужные слова сами придут ко мне и я смогу наконец-то помолиться…

Комната кукол

У зарослей, окружавших часовню, я никого не увидела. В остальной части сада садовник творил чудеса (я повсюду замечала следы его работы), но участок, примыкавший к часовне, оказался для него чем-то вроде запретной зоны. С тех пор как я собирала здесь ежевику, сюда никто не приходил — как и до этого. На этот раз ягоды меня не интересовали. Я подошла к двери и потрясла потемневшую цепь, а когда войти все-таки не удалось, опустилась на колени, сложила руки, как меня учили, и в последний раз попыталась помолиться. И хотя я не сводила с часовни взгляда, у меня ничего не получалось. Я позабыла, как обратиться к Господу, какие слова произнести, и потому я молчала — просто стояла на коленях, сложив руки, и надеялась, что Господь как-нибудь поймет, что я имею в виду.

Но Бог не слышал меня, и Алана мне так не найти… Мне пришло в голову, что я тоже могу стать невидимой и пройти прямо в дом кучера, ведь зачарованный мистер Ходжсон… или Доджсон… меня не увидит. Где же мне найти незабудки и зверобой? Я знала, как выглядят незабудки, и даже помнила, что уже видела такие цветы в Холлихоке. Но зверобой? Я бы его не узнала, даже если бы прошлась по нему. Придется возвращаться в дом, искать в библиотеке ботанический атлас и надеяться, что никто не увидит, как я рассматриваю в книге травы, защищающие от фей. Мне эта идея показалась слишком опасной. Проще было попросить Алана о помощи — но получался замкнутый круг. Без Алана я не могла найти травы, а без трав — Алана.

Он мог быть где угодно, смеяться надо мной и радоваться, что так может отомстить мне за грубость во время нашей прошлой встречи. Но что поделать? Я должна была его найти. Сейчас хотя бы не шел дождь… Я закончила свою недомолитву, встала, размяла затекшие ноги и, укрываясь в тени деревьев, попыталась пробраться к дому кучера. В какой-то момент я почувствовала чье-то дыхание на своей щеке и услышала знакомый голос:

— Ты что-то ищешь, Флоранс? Я могу тебе помочь?

Мое сердце замерло от радости.

— Алан… — прошептала я, испугавшись, что если произнесу это имя слишком громко, то его может услышать кто-то посторонний.

— Именно. — Он рассмеялся. — Что ты тут делаешь? Что ищешь?

— Тебя, конечно, — прошипела я. — Дурак!

Будет ли Алан смеяться, когда я расскажу ему, что натворила со времени нашей прошлой встречи?

— Раз ты меня искала, то вот он я. Я слежу за домом целый день и полночи, иногда снаружи, иногда изнутри. Я сидел на дереве, когда увидел, как ты идешь к часовне. Но я подумал, что ты просто захотела помолиться.

Ну почему именно сейчас ему нужно оставаться невидимым?! Мне так хотелось броситься Алану на шею, обнять его и разрыдаться. Но при этом мне не хотелось промахнуться и свалиться в траву, поэтому я взяла себя в руки.

— Мы можем пройти куда-нибудь, чтобы поговорить? — Я совсем понизила голос. — И прошу тебя, стань видимым!

— Это не так просто. Невидимость — это не свеча, которую можно мгновенно погасить. Травы у меня в башмаке, и для начала мне нужно их оттуда достать, а босиком я не смогу сбежать, если кто-нибудь меня увидит.

— Мне все равно, — прошипела я. У меня не было времени на его объяснения. — Просто скажи, куда нам пойти, и сделай так, чтобы я могла тебя видеть.

Я услышала, как Алан вздохнул. Но разглядеть его мне не удавалось, какое бы зрение я ни использовала.

— Я могу показать тебе вход в лабиринт. Он спрятан, но тебе это уже не помешает, верно?

Я кивнула.

— Значит, пойдем в лабиринт.

Не дожидаясь ответа, я отправилась туда. Алан мог меня видеть, вот пусть и идет за мной. Гордость заставляла меня искать вход в лабиринт самостоятельно.

Когда я переключалась с человеческого зрения на фейское днем, сад не менялся, и лабиринт не стал исключением. Изгородь привели в порядок, как и почти все остальное, но изменения мне не нравились — сад словно лишился былой необузданности, утратил свое очарование, и даже море цветов его не спасало. Хотя сейчас я не видела никаких светящихся дорожек, вход в лабиринт я действительно заметила — двухметровый проем в изгороди, увенчанный аркой из переплетенных ветвей тиса. Вначале я не поняла, как проглядела его в прошлый раз, но стоило мне переключиться на человеческое зрение, как проход исчез.

— Вот объясни мне: ты всего лишь человек, почему же ты видишь скрытый чарами вход? — напустилась я на Алана. Может быть, я просто завидовала ему.

Алан некоторое время молчал.

— Ты сказала «всего лишь»…

Я не ответила.

— Надо мной не властны мо`роки фей. Вот и все. Это всего лишь наведенная иллюзия.

Но зачем феям прятать вход в лабиринт? Я была там, ничего примечательного внутри нет, так для чего тратить чары? Тем не менее, войдя под зеленую арку, я ощутила нечто странное — я словно прикоснулась к чему-то великому, возвышенному. Но чувство это мгновенно развеялось.

— Тебе придется подсказывать мне, куда идти, — пробормотала я. — Мне не хочется заблудиться.

Алан терпеливо объяснял, где сворачивать, а я все ускоряла шаг — мне хотелось поскорее разделаться с предстоящим разговором: слова вертелись у меня на кончике языка и никак не могли дождаться момента, когда я выпущу их наружу. Но чтобы поговорить в безопасном месте, нужно дойти до центра — я не хотела рисковать, а значит, придется потерпеть еще минут пять. Да и что решат пять минут?

Тем не менее мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до сердца лабиринта — того места, где мы раньше устраивали пикник. Я по-прежнему не понимала, зачем кто-то зачаровал вход сюда. Возможно, причина была банальная: когда-то в лабиринт тайком пробралась какая-то служанка, а потом не смогла найти выход. Какая разница? Не все тайны я должна раскрыть. По крайней мере сейчас.

И наконец Алан стал видимым. Он сидел, сжимая в руке башмак.

— Что-то случилось, верно, Флоранс? — серьезно спросил он.

Я кивнула, и слова сами полились из меня: о душах, о шелке и пламени, о том, как Руфус заставил меня… Но больше всего Алана заинтересовало фейское пламя.

— Ты его видела? — взволнованно переспросил он. — Ты знаешь, где оно?

Я кивнула. Конечно, я понимала, что пламя из царства фей — это важно, но неужели оно важнее душ?

— Это значит, что они сделали имение форпостом царства фей в нашем мире, — объяснил Алан. — Комната, в которой горит этот огонь, существует одновременно в двух мирах. Поскольку здесь есть фейское пламя, они могут открыть из Холлихока портал в свое царство и привести оттуда столько фейского отродья, сколько захотят. Они не просто гостят в нашем мире — они пришли, чтобы остаться.

Я пожала плечами. Мне уже давно было известно об этом, и не только из-за пламени.

— Они не станут медлить, — напомнила я. — Они полны решимости сделать меня феей. Они хотят, чтобы я забыла, каково это — быть человеком. Якобы тогда я смогу обрести счастье.

Алан горько рассмеялся.

— Не позволяй им лгать тебе. Знаешь, зачем им это? Чтобы ты полностью принадлежала им. Как человек, ты подданная Его Величества. У тебя есть гражданские права…

— Какие еще права? — возмутилась я.

Я была сиротой, подкидышем да еще и женщиной — откуда у меня права? Сколько бы лет мне ни исполнилось, я не могла выбирать членов парламента, не могла сама решать, чем заниматься в жизни и за кого выйти замуж… Впрочем, это не вина Алана.

— Ладно, продолжай.

— Ты свободна. Ты принадлежишь Богу и себе. Но когда ты превратишься в фею, ты станешь их собственностью. Они навечно прикуют тебя к своему дому, и ты ничего не сможешь с этим поделать.

Я рассеянно кивнула. При таком развитии событий моя судьба едва ли отличалась бы от жизни какой-нибудь служанки. И я позабочусь о том, чтобы они от меня отстали, — им так просто не сделать меня одной из них. Сейчас меня волновали души, вернее — три души, которые не должны умереть.

— Алан, мне нужна твоя помощь. Ты можешь выйти из имения? Нужно вынести из дома трех кукол, и без тебя мне не справиться. Я хочу спрятать их там, где феи до них не доберутся.

Алан покачал головой:

— Если я выйду из Холлихока, то уже не смогу вернуться сюда. Я хотел бы тебе помочь, но не имею права рисковать ради трех кукол, ведь тогда я не смогу наблюдать за происходящим здесь. Еще ни один охотник не подбирался к феям так близко, и если мне удастся победить их на их же территории…

— Речь не о каких-то глупых куклах! — перебила его я. — Речь о трех человеческих душах, которые в противном случае будут уничтожены!

Алан посмотрел на меня, протянул руку и провел кончиками пальцев по моей щеке.

— Я знаю, что это звучит ужасно и жестоко, но если я не остановлю фей, то на кону окажется куда больше человеческих душ.

Какое-то время мы молчали. Я сглотнула ком в горле, изо всех сил стараясь не разрыдаться от отчаяния и злости.

— Могу предложить тебе другой выход. Я заберу их себе, этих твоих трех кукол, и спрячу так, как прячусь сам. А потом мы придумаем, как освободить тебя из дома, увести от фей. Тогда ты заберешь кукол с собой и отнесешь в церковь. Там ни одна фея до них не доберется, будь уверена! Ты ведь хочешь выбраться отсюда, верно?

Я кивнула. Чем дольше я остаюсь тут, тем вероятнее, что я превращусь в фею, хочу я того или нет. И тогда от меня ничего не останется.

— Спасибо, — хрипло сказала я. — Это лучше, чем ничего.

— Где они теперь? — спросил Алан.

— Я спрятала их за подушками на диване. Мне ничего другого не пришло в голову.

Я потянулась за ключом, чтобы показать его Алану, и замерла от ужаса.

За подвязкой чулка ключа не было. Мне стало дурно. Я мысленно проследила весь свой путь по саду, лихорадочно пытаясь понять, где же могла его потерять. Я бы заметила, если бы выронила его. Более того, он упал бы не на землю, а в чулок… И вдруг я вспомнила. Я вообще не сунула ключ за подвязку, выбегая из комнаты. Он все еще оставался в двери Комнаты кукол. Я так торопилась, что не заперла дверь.


Глава 17


Мне кажется, еще никогда в жизни я не бегала так быстро, да еще и такими зигзагами! Я вылетела из лабиринта, даже не успев обрадоваться тому, что мои ноги — в отличие от головы — запомнили путь. Я интуитивно чувствовала, где нужно поворачивать. Алан бежал за мной, сжимая башмак в руке и прихрамывая. Я крикнула ему: «Мне нужно вернуться в дом!» — и он, должно быть, подумал, что успеет снова стать невидимым, но я не могла ждать. Быть может, мне хватит пары секунд, чтобы предотвратить что-то ужасное. Если Руфус узнает, что я бросила Комнату кукол открытой средь бела дня…

В доме я Алана уже не видела. Мне было все равно, следует ли он за мной, стал ли он невидимкой или я потеряла его где-то в саду — сейчас имели значение только куклы. Я должна была добраться до двери вовремя. Я лихорадочно пыталась вспомнить, оставила ли ключ внутри, где он не так бросался в глаза, или снаружи, у всех на виду? Эта ошибка могла буквально стоить мне головы. Я взлетела по ступеням крыльца, поскользнулась на полу в холле, чуть не сломав шею, и, к счастью, не наткнулась на Руфуса. Я увидела в холле дворецкого, и тот уставился на меня, склонив голову к плечу, но ничего не сказал, а я уже скрылась от него в коридоре, ведущем к Комнате кукол. Еще издалека я увидела, что дверь закрыта и ключ не в замке — по крайней мере не снаружи.

Последнюю пару метров я прошла, крадучись. Если Руфус нашел ключ и сейчас находится в комнате, мне не стоило врываться туда, а следовало спрятаться у себя и ждать, пока его гнев развеется, — ведь все равно я опоздала. Но если в комнате никого нет… Я нагнулась и заглянула в замочную скважину. Если я ничего не увижу, значит, ключ внутри, никем не замеченный, и все в порядке. Но ключа там не было. Я видела комнату — не настолько отчетливо, чтобы разобрать происходящее в ней, но по отблескам свеч и пляске теней было понятно, что внутри кто-то есть. Я предположила, что это Руфус, и уже хотела медленно и осторожно отойти, когда услышала внутри тихий радостный смех. Знакомый смех. В комнату вошел не Руфус. А Бланш.

Если мне до этого было просто страшно, то теперь меня охватил ужас. Оставить Комнату кукол незапертой — уже само по себе плохо, но допустить, чтобы Бланш пробралась туда, невзирая на все запреты… Вот теперь у меня действительно неприятности. И единственное, что я могла сделать, — это попытаться как можно скорее выпроводить оттуда фею. Я распахнула дверь и, напустив на себя властный и решительный вид, вошла.

В приюте Св. Маргариты мне не раз приходилось иметь дело с маленькими детьми, и сейчас этот опыт мог помочь урезонить Бланш.

— Бланш! — раздраженно, но тихо прошипела я.

Решительность решительностью, но я не хотела, чтобы на мои крики сбежался весь дом. Руфус, очевидно, не знал, что комната открыта, — и лучше было бы, если бы не узнал.

— Тебе тут нечего делать! Иди в свою комнату, иначе я расскажу твоему дяде, что ты нарушила запрет!

Бланш, подняв голову, улыбнулась. Она сидела на диване, держа на руках куклу, — к счастью, добрую. Наверное, она не заметила, что сидела совсем рядом с тремя куклами, которых я спрятала за подушками. Если посмотреть со стороны, то выглядела она как совершенно обычная девочка — правда, уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы. Но поскольку я знала правду, это зрелище показалось мне чудовищным.

— Ты чего кричишь? — невинно спросила она. — Посмотри, правда, она красавица?

Она протянула мне белокурую куклу — неудивительно, что Бланш выбрала похожую на себя игрушку.

— Да, она прекрасна. А теперь положи ее на место, ладно? Пока ты ничего не сломала. Они очень ценные. С ними нельзя играть.

Я дрожала — то ли от страха, то ли от злости, то ли от бессилия. В этот момент мне было все равно, запретил Руфус заходить сюда Бланш или нет. Она вторглась в мое пространство, в комнату, принадлежавшую мне куда больше, чем моя спальня. Пусть роется в моих платьях, сколько ей вздумается, но к куклам она прикасаться не смеет!

— Ты вообще знаешь, что держишь в руках?

Бланш широко улыбнулась:

— Ты такая милая, когда волнуешься.

В этот момент я утратила последние крупицы терпения. Я вырвала куклу у нее из рук и, схватив Бланш за запястье, попыталась оттащить ее от дивана и вышвырнуть из комнаты.

— Вон! — прошипела я. — Вон отсюда немедленно!

Но Бланш не была маленькой девочкой, которую так просто можно сдвинуть с места, и, поскольку она не хотела выпускать куклу, держать ее за руку оказалось очень неудобно. Какое-то время мы боролись, потом Бланш тихо произнесла:

— Отпусти, ты делаешь мне больно.

Ее голос дрожал.

Я, не раздумывая, повиновалась. Мы смотрели друг на друга, будто окаменев.

— Пожалуйста, — сказала Бланш. — Ты не понимаешь, как много это для меня значит. Наверное, ты думаешь, что я просто капризная девчонка, которая действует тебе на нервы. Но я должна узнать, понимаешь? Я делю свое тело с одним из этих… этих существ. Я его не вижу, только чувствую, что во мне есть что-то чуждое. И я должна понять, что это. — Понизив голос, она добавила: — У меня раньше никогда не было души, и тут вдруг… Меня это пугает.

Я отступила.

— Отдай мне ключ. Я тебе все покажу. Но я должна запереть дверь, чтобы Руфус ни о чем не догадался.

Мне вдруг стало жаль бедняжку. Я как-то не подумала, что она хотела пробраться в эту комнату вовсе не из любопытства. Может, Бланш действительно разбиралась в чувствах окружающих куда лучше меня. Собственно, я вообще особо не задумывалась о том, что чувствуют другие, мне это никогда не казалось важным. Но теперь я попыталась поставить себя на место Бланш.

Она всегда выглядела такой веселой, но спросил ли ее кто-нибудь, хотела ли она очутиться в холодном и враждебном человеческом мире, где ей приходится носить этот наряд из плоти, это мертвое тело, и при этом еще и находиться в нем вместе с чуждой и непонятной для нее сущностью — душой?

— Я помогу тебе, — пообещала я.

Бланш протянула мне ключ, и я заперла дверь изнутри. Потом я объяснила ей, как устроены эти куклы — только добрые, конечно, ведь я не хотела пугать фею, — и как я их вижу.

— Вот, возьми эту, только осторожно, она почти созрела. Чувствуешь? Созревая, они становятся теплыми и приветливыми, они хотят жить. Тебе не нужно ее бояться. Она милая.

Кивнув, Бланш кончиками пальцев погладила куклу по голове — осторожно, как ребенок прикасается к птенцу.

— Она это чувствует? — прошептала Бланш. — Ей от этого не больно?

— Ей… нравится, — солгала я.

На самом деле на Бланш кукла реагировала иначе, чем на меня. Я подозреваю, что Бланш не хватало человеческого тепла, к которому тянулись души.

— Ты все еще боишься? — спросила я.

Бланш покачала головой:

— Хотела бы я тоже их видеть. Это несправедливо, что только ты можешь их видеть, а мы — нет. Почему ты больше разбираешься в душах, чем я? Притом что ты наполовину человек!

Я встрепенулась:

— Что ты имеешь в виду? Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

Собственно, я собиралась расспросить ее о мисс Лаванде, раз уж помогла ей, но если Бланш известен какой-то способ помочь душам, это сейчас важнее. Я была готова уцепиться за соломинку. Все, что Бланш знала о душах, могло помочь мне увидеть картину в целом.

— Любая фея может исцелить все болезни смертных, — начала Бланш. — Как ты думаешь, почему люди всегда так любили нас? Почему они говорят, что мы исполняем желания? Я могу исцелить любую рану, снять жар, срастить сломанную ногу, могу даже вылечить больную душу.

Она говорила так серьезно, что я поняла — Бланш не хвастается.

Она уже бывала в мире людей, давным-давно, и жила среди них. Она не была их врагом. Может быть, поэтому она всегда понимает, что я чувствую?

— Вот как? Я не знала.

Бланш рассмеялась:

— Ты еще столько всего не знаешь… Но когда ты вспомнишь себя, все знания вернутся.

Я прикусила губу:

— Ты думаешь… я тоже могла бы исцелять?

— Ну конечно! — Бланш просияла. — Мы можем исцелять, можем и убивать. И то и другое. Мы суровые воители, жестокие, беспощадные и в то же время нежные… — Она осеклась. — А это еще что?

Ну вот, опять это произошло! Бланш отвлеклась, заметив что-то на диване. Вначале я подумала, что перышко выбилось из подушки и царапнуло Бланш, или у нее расстегнулась пуговица, или что-то в этом роде. Поэтому я и не вмешалась в происходящее, хотя должна была броситься к Бланш и остановить ее.

— Это что, нога? — еще успела спросить Бланш.

А потом уже было слишком поздно.

Может быть, это случилось, когда мы устроили потасовку. Или Бланш слишком резко шевельнулась на диване. Или кукла сама выползла из своего укрытия. Как бы это ни произошло, нельзя было прятать тех кукол среди подушек на диване, ведь любой, кто зашел бы сюда, мог туда сесть. И почему я не спрятала их в камине или за шторами? Или где-то еще? Это моя вина, только моя вина…

Бланш взяла в руки одну из тех кукол.

— Брось ее! — успела завопить я.

Или мне только показалось, что я что-то произнесла? Все произошло так быстро, что я застыла, парализованная ужасом. А вот Бланш не кричала. Она издала какой-то странный звук, будто удивленно охнула, и я уже хотела вздохнуть с облегчением — я подумала, что Бланш не чувствует боль, которую вызывали у меня эти проклятые куклы. А потом я поняла, что Бланш не кричит, потому что не может вдохнуть.

В этот момент кукла с громким треском лопнула, как раскалывается огромное яйцо, из которого пытается выбраться птенец. Я уже видела две такие лопнувшие куклы — ту, в которой зрела душа Бланш, и ту, которую я опустила в фейское пламя, но на этот раз душа вылупилась иначе — она действовала с невероятной, пугающей мощью, а Бланш просто сидела на диване, сжимая в руках пустую оболочку души, и смотрела на нее. Глаза феи распахивались все шире, по лицу побежали черные линии — чем-то они напоминали трещины на лакированных телах кукол.

Хотела бы я сказать, что попыталась вырвать куклу из рук Бланш, но я… ничего не сделала. Я смотрела — потрясенная и в то же время завороженная этим странным, омерзительным действом. Может быть, так проявлялась фея во мне? Зрелище было невыносимым, но я не могла отвести взгляд.

Кокон порвался по всей длине, и впервые я увидела душу, не скрытую белым шелком, а высвободившуюся, яростную, пылающую ненавистью. На первый взгляд она напоминала ребенка — тельце младенца, сплетенное из черного дыма. Этот дым клубился, обволакивал фигурку куклы, застил взор. Черное создание сомкнуло крохотные детские ручки на шее Бланш и принялось душить ее. Я и представить не могла, что в этом бестелесном облике сокрыта такая сила — душа была крохотной, с маленькими пальчиками и хрупкими ручками.

Но Бланш задыхалась. Из ее носа и рта вырвалось облачко пара, белого тумана — и я сразу поняла, что это душа покидает ее тело. Черные линии на лице Бланш, точно прочерченные кончиком пера, становились все шире, будто ее голова вот-вот треснет, а ее руки, все еще впивавшиеся в куклу, нежные руки, никогда не знавшие труда, стали серыми, морщинистыми, шершавыми, как сухие ветки. Ухоженные ноготки превратились в звериные когти, вены вздулись и почернели, и эта чернота распространялась от ее запястий выше по руке. То было ужасное зрелище. Но самым кошмарным был момент, когда черная душа поглотила белую.

Она распахнула рот, расширившийся на все лицо, от уха до уха, и в нем образовалась воронка. Белое облачко тумана исчезло в клубах черного дыма, бурлящего в этой воронке. Черная душа была сильна, полна решимости, верила в свою победу — белая же оказалась слабой и нежной, она не сопротивлялась, она позволила черной душе поглотить себя… и исчезла. Черная душа задержалась на мгновение, а затем скользнула в приоткрытый рот Бланш.

Комната кукол

Глаза Бланш померкли, потом почернели, превратившись в два уголька. Кукла выскользнула из ее окоченевших рук. А потом Бланш медленно повалилась с дивана, и прежде, чем ее тело коснулось ковра, я поняла, что она мертва.

Не знаю, что я делала. По-моему, я просто села на пол рядом с Бланш и заплакала. Не помню, как я взяла ее за руку, но в какой-то момент оказалось, что я сжимаю ее ладонь. У Бланш всегда были холодные руки, и я, наверное, привыкла к этому, но в этот момент ее руки показались мне кошмарными — не из-за холода, не из-за черных вен, вздувшихся по всему ее телу и испещривших белую кожу, как трещины на фарфоре. Нет, весь ужас был в том, что рука оказалась вялой, безжизненной, точно ни одной мышцы в ней не осталось. И все же я сжимала ее руку, словно сидела у кровати больной подруги.

Даже если бы я захотела, помолиться я уже не могла, поэтому я просто сидела там и горевала. Я еще никогда ни по кому на самом деле не горевала — ни по родителям, которых я не знала, ни по девочкам, умершим в приюте Св. Маргариты от чахотки, скарлатины или лихорадки. Всегда кто-то умирал — а потом другие занимали это место. По сути, в восприятии оставшихся смерть ничем не отличалась от удочерения — девочка просто исчезала. И я не горевала по Элис — она покинула мою жизнь, будто ее никогда и не было. После ее смерти я укрылась в пространстве своего воображения, где мы все еще были вместе… Но теперь я скорбела по Бланш. Да, она была феей, но она никому не желала зла. Мне так хотелось, чтобы умерло только ее тело — уже во второй раз, но сама Бланш оказалась в царстве фей. И была счастлива. Но я не могла поверить в это.

А потом что-то коснулось моего плеча.

Я вскочила, сердце затрепетало от страха, кожу покрыл ледяной пот ужаса. Я обернулась, но в комнате никого не было…

— Флоранс, успокойся, это же я! — воскликнул Алан.

У меня подогнулись ноги, и я без сил опустилась на пол.

— Пожалуйста… — прошептала я. — Никогда, никогда так больше не делай!

Я даже не знала, что он вошел со мной в дом, не говоря уже о комнате. С одной стороны, я была рада тому, что он рядом. Но с другой — он ведь видел, что я и пальцем не пошевелила, чтобы помочь Бланш… И сам ничего не сделал.

— Погоди. Сейчас я стану видимым.

На этот раз я была готова к появлению Алана. Он соткался из воздуха и теперь стоял передо мной с одним башмаком в руке. Подойдя ближе, он нагнулся и заключил меня в объятия. Было приятно прижаться к нему, ощутить его тепло, живое тепло. Это немного успокоило меня, но чувство страха так и не отступило. Затем я заметила, что Алан дрожит.

— Что это было? — прошептал он. — Я увидел, как она взяла куклу, — а уже через мгновение умерла!

— Ее убила душа. Одна из черных душ, — монотонно произнесла я.

Не знаю, что я должна была думать. Совсем недавно я плакала из-за того, что не могу помочь этим бедным душам, называла себя убийцей. Но неужели черная, злая душа, убившая малышку, не заслужила смерти? Я бы еще поняла, если бы она направила свою ненависть на меня, но Бланш… Из всех она выбрала именно Бланш!

— Ты ничего не могла поделать, — сказал Алан, точно прочитав мои мысли.

Конечно же, он ошибался. Это моя вина. Руфус не раз напоминал мне, что Бланш нельзя впускать в Комнату кукол, и не раз ясно давал понять, что Истинным феям нельзя прикасаться к этим куклам. Теперь я поняла почему. Но было уже слишком поздно. Нужно было схватить Бланш за волосы и вытащить из комнаты, когда я только обнаружила ее здесь. Нельзя было поддаваться ей, слушать ее излияния, говорить с ней. Я могла бы предотвратить ее смерть.

— Не позволяй себе думать иначе, не слушай никого, а особенно не слушай свою совесть.

— Но я должна была ее спасти! — Я опять разрыдалась.

Слезы градом катились по моим щекам. Я прижималась к Алану, чувствуя, как его рубашка пропитывается влагой.

— Но как? — спросил он. — Ты ни за что не успела бы подбежать к ней. Да и что бы ты могла сделать?

Хорошо, что он был рядом, хорошо, что он утешал меня, а главное — что он не сказал: «Ты чего, она же была всего лишь феей!»

— Руфус поймет, что это я виновата, — глухо сказала я. — А Вайолет… Не знаю, действительно ли Бланш была их племянницей, но она принадлежала к их племени, и теперь ее смерть на моей совести.

— Феи так не подумают, — возразил Алан. — У них нет совести, поэтому они не ждут от других, что те станут винить себя. Не волнуйся по этому поводу. Я рядом и помогу тебе. Никто не возложит на тебя эту ответственность.

Я почувствовала, как он гладит меня по голове, по плечам, по спине, — и обмякла в его объятиях.

— Все будет хорошо. А Молинье тебе больше не нужно бояться. Теперь я знаю, как их победить.

Я отстранилась — сейчас выражение его лица было для меня важнее любых утешений.

— Что ты задумал? — встревожилась я.

Он был моим другом, но нельзя забывать, что он охотник на фей.

— Эти куклы, — спокойно продолжил Алан. — Ты сказала, что их три. Теперь осталось две, так?

Я кивнула, еще не осознав, к чему он ведет.

— Я ничего не могу противопоставить мистеру и мисс Молинье. Железо, способное причинить им вред, даже убить, я не могу пронести в Холлихок. Дом защищен от железа, и феи сразу же выследят меня и убьют, если я только попытаюсь. Кресты, святая вода, все остальные средства борьбы с феями… Все это тоже невозможно принести сюда. Но у этих кукол есть сила, способная убить фею — быстро и бесшумно.

— Нет! — крикнула я. — Алан, нельзя так делать! Ты не можешь просто убить их!

— Успокойся! И не кричи. Ты не должна привлекать их внимание к этой комнате, пока я видим, да еще и тело тут лежит. Послушай меня. Это не люди. У них нет души. Если я уничтожу их — это не будет убийством. Они совершали ужасные поступки и не перестанут, если я не остановлю их раз и навсегда.

— Нет, — твердо повторила я. — Мне все равно, охотник ты на фей или нет, и я знаю, что мне, кем бы я ни была, ты вреда не причинишь. Но я не могу допустить, чтобы ты навредил Руфусу или Вайолет. Да, они не люди. Но я тоже не человек. Если ты убьешь их, тебе придется убить и меня — ведь ты убиваешь их просто потому, что они феи. И ты не видел, что эта кукла… эта душа сотворила с Бланш. А мне пришлось смотреть. Никто не должен умереть так, как умерла она.

— Ну хорошо. — Алан выставил руки перед собой. — Флоранс, мне очень жаль. Я не подумал. Тебе только что пришлось пережить такое… И как бы я ни ненавидел Молинье, этой девочке, Бланш, я не желал смерти. Она была совсем еще ребенком. Нельзя было даже начинать этот разговор. Ты меня простишь?

Я кивнула. Но на самом деле я не простила его. Алан только что показал мне свое истинное лицо — для него любые средства хороши, только бы достичь цели. В своей ненависти к феям он был ничуть не лучше этого народа. Я не хотела принимать сторону людей или фей, если речь шла только о взаимной ненависти, презрении и попытках причинить друг другу боль. Только что я видела смерть, и в этот день мне больше не хотелось думать о чьей-либо гибели, не говоря уже об убийствах.

Алану повезло, что я не хотела говорить об этом. Но я не забуду этот разговор. И я поняла, что теперь этих проклятых кукол нужно прятать не только от Руфуса и Вайолет, но и от Алана. Я была единственной в Холлихоке, кто мог отличать светлые души от темных и знал, каковы души кукол. Спрятать две куклы среди сотен оставшихся будет легко — если когда-нибудь я осмелюсь вытащить их из укрытия.

Мне было мерзко думать об этом в такой момент — и мерзким мне показался Алан. Сейчас речь должна идти о Бланш и только о Бланш. Тело девочки лежало на полу у дивана — она напоминала куклу, упавшую с полки шкафа. Нельзя оставлять ее здесь. Пришло время позвать Руфуса. И при мысли об этом меня вновь сковал страх.

— Подожди, — сказал Алан, когда я направилась к двери. — Если ты оставишь ее здесь в таком виде, у тебя будут неприятности. Выслушай меня. Я скажу тебе, что делать.

— А что делать?

Если он хотел, чтобы я усадила Бланш на диван… Мне не хотелось опять к ней прикасаться. Держать ее за руку и так было непросто. Где-то в этом теле до сих пор скрывалась черная душа и выжидала момент, когда здесь появится очередная фея… Правда, эту душу я больше не видела. Я различала их внутри коконов и когда они высвобождались — в людских телах они оставались сокрытыми от моего взора.

Но прежде чем произойдет очередное несчастье, прежде чем кто-то коснется тела Бланш, нужно выявить эту черную душу. Да, она могла обмануть мои глаза, но не пальцы — ее выдаст ощущение боли, распространявшееся от сердца по всему телу, когда я прикасалась к ее кокону. Стиснув зубы, я опустила ладонь на грудь Бланш. И ничего не почувствовала. Совсем ничего. Тело было мертвым. И пустым. Если бы черная душа все еще находилась там, я бы это заметила. Меня это немного успокоило.

— Оставь ее, — сказал Алан, не понимая, что я делаю. — Нельзя, чтобы Молинье решили, будто кто-то передвинул тело. Где остальные куклы, которых ты спрятала?

Я заколебалась. Если я достану их из-под диванных подушек и спрячу в другом месте, Алан может запомнить, как они выглядят. Впрочем, теперь это не имело значения. Я должна защитить Руфуса и Вайолет, но не от Алана, а от черных душ, — сейчас это важнее. Я достала кукол и пересадила их на верхнюю полку шкафа, где феи их не тронут. Куклы, оставленные там, чтобы не привлекать внимания, вернулись на свои места. После случившегося я изменила свое мнение по поводу убийства ожесточившихся душ. Может, это лучшее, что с ними можно сделать, пока они еще кого-нибудь не лишили жизни.

— Ладно, тут я ничего не посоветую, тебе виднее, как их усадить, чтобы Молинье ничего не заметили. Оставь куклу, с которой Бланш играла в самом начале, на диване. Можно определить, что одной из твоих особенных кукол не хватает? Мы обставим все так, будто Бланш украла у тебя ключ, вошла в комнату и коснулась именно той куклы, которая могла причинить ей вред. Ее сгубило любопытство.

Алан так изменился с тех пор, когда я встретила его впервые. Теперь, когда не нужно было притворяться простым деревенским парнишкой, он мог показать мне свой острый ум. Уж если Алан в чем и разбирался, так это в обмане. Он так долго выдавал себя за другого человека, стараясь не выходить из роли, чтобы ни одна фея его не заподозрила! Ему даже удалось устроиться слугой в Холлихок, и это вызывало уважение. Но сейчас он пугал меня куда сильнее фей — я не знала, не была ли его дружба частью роли, обмана.

Тем не менее я последовала его совету.

Я все еще была настолько сбита с толку, настолько подавлена, что не могла ясно мыслить. Алан предложил внести кое-какие изменения в обстановку комнаты, чтобы защитить меня, —