Book: Семья Эглетьер



Семья Эглетьер

Анри Труайя

Семья Эглетьер

I

Потоки дождя заливали оконные стекла. Водосточные трубы гудели на все голоса. С пустынной улицы в комнату струился серый свет. Было десять часов утра, а казалось, вот-вот наступит вечер. Издалека донесся рожок продавца рыбы. Мадлен зажгла настольную лампу. В ненастные дни городок навевал тоску, и все же ее нисколько не тянуло в Париж. Да и Франсуаза не слишком настойчиво звала ее в своем письме. Какое-то странное письмо, написанное словно в смятении. Мадлен получила его утром и то и дело мысленно к нему возвращалась. Отрывочные фразы, туманные выражения, многоточия… То ли Франсуаза чем-то вправду расстроена и не решается об этом сказать, то ли она просто томится без причины, как многие в ее возрасте. Так или иначе, после того, что произошло месяц назад, Мадлен решила не появляться на улице Бонапарта без приглашения брата. Раз уж он осмелился заявить ей, чтобы она не вмешивалась в его семейные дела, она не поедет к нему, пока он не признает, что был неправ. Правда, Франсуаза писала, что отец вылетел на неделю в Лондон. И все равно она не воспользуется его отсутствием и не станет навязываться! Она слишком горда, ей не пристало тайком встречаться с детьми брата. К тому же у нее и дома дел хватает. С тех пор как старая Мели стала приходить только два раза в неделю, все хозяйство легло на ее плечи.

Суконка скользила по крышке ларя, точно по зеркалу. Ничем так не оживишь старого дерева, как пчелиным воском. Даже тратить силы не приходится, когда трешь. Чуть касаешься тряпкой легонько, ласково — и все начинает сиять. В сотый раз Мадлен подумала, не лучше ли ларь будет смотреться у окна, чем возле камина. Набитый поломанной утварью, тряпьем и старыми бумагами, ларь был очень тяжел. Упершись обеими руками, Мадлен стала толкать его, ларь со скрежетом двинулся по кафельному полу, цепляясь за неровно уложенные плитки. Да, немало она потрудилась, собирая по крестьянским кухням в окрестностях эти старинные плитки красивого розового цвета в серо-коричневых крапинках! Как она радовалась в тот день, когда под ее руководством молодой рабочий выложил ими полы! Как же его звали? Моретти, Морелли… словом, итальянец. Одни только итальянцы знают толк в старинных материалах. А ну-ка, еще чуть-чуть приналечь, и ларь переползет через выступ на стыке. Мадлен напрягла мускулы. Коренастая, крутобедрая, она всегда любила физическую работу. Девушкой лазила по горам с Юбером, в ту пору, когда он был ее женихом. Сейчас ей это было бы не под силу. Она слишком много курит, страдает одышкой, растолстела. Что поделаешь, сорок девять лет! Но с этим ларем она все же сладит! Резким движением Мадлен толкнула его. Готово! И даже подпирать не нужно!

Мадлен откинула волосы со лба, отступила на три шага, прислонилась спиной к стене и закурила. Слегка прищурившись, она оглядела результаты своих трудов. Никаких сомнений: перестановка нарушила гармонию. Всякий раз, когда она пыталась что-то изменить, она убеждалась, что прежде было лучше. Это жилище, которое уже нельзя было сделать красивее, внушало ей нечто вроде любовной досады. Целых три года она билась в погоне за ускользающим совершенством. В первое время жила в маленькой комнате на втором этаже, чуть свет надевала комбинезон, шерстяную безрукавку и спускалась вниз, чтобы руководить перестройкой. В полдень выпивала глоток кальвадоса с рабочими, нанятыми тут же поблизости. Что ни день, то одна, то другая задача требовала разрешения. Самой удачной затеей Мадлен оказалась винтовая лестница посреди просторной и единственной комнаты нижнего этажа. Только верхние ее балясины были XVIII века, но столяр Плэж из Канапвиля искусно вытесал остальные из старых дубовых бревен, которые он раздобыл, когда сносили дом по соседству, и теперь вся лестница выглядела старинной. Благородная и массивная, с резными перилами и узкими веерообразными ступенями, лестница скрывала заднюю часть комнаты, отведенную под кухню. За черными железными створками находились кухонная раковина и плита. Котел помещался в стенном шкафу. Радиоприемник, проигрыватель и телефон прятались в нише, за дверцами тоже старинной работы.

Мадлен оттащила ларь на прежнее место. Больше нет смысла его трогать! Шкаф, стол и скамьи также пусть остаются на своих местах… Взгляд ее с гордостью задержался на высоком камине, несомненно ровеснике дома. Сложенный из простого белого камня, он поистине был памятником эпохи. Надпись на плите, вмазанной в основание очага, гласила: «Сработано мною, Жаном Гийо, для кюре нашего прихода господина аббата Эроса в лето от Рождества Христова 1783». В тихие минуты Мадлен нередко представляла себе этого аббата перед камином с требником в руках и кошкой на коленях. А сколько сомнений и тревог пережила она, пока прилаживались резные деревянные панели, грубо отесанные потолочные балки! И все же ее упорство одержало победу! Понемногу, с большой осторожностью ей удалось вернуть старому дому священника первоначальный вид. И вот в прошлом году господин Кормье, архитектор из Общества охраны исторических памятников, оказавшись проездом в здешних краях, с похвалой отозвался о плодах ее усилий. Все время, пока реставрировался дом, Мадлен не знала ни минуты покоя, словно ей приходилось заботиться о ком-то, кто постоянно требовал ее внимания. И может быть, среди всей этой утвари и камней, которые она выбирала и прилаживала по своему вкусу, она была счастливее, чем в пору замужества. Она вступила в брак без любви, лишь из чувства дружеской привязанности. После года однообразной супружеской жизни без туч, без бурь и озарений началась война. О том, что Юбер убит под Дюнкерком, Мадлен узнала через три месяца. Ее горе казалось ей такой же условностью, как и соболезнования, которые она принимала. Надев траур по погибшему герою, она не могла избавиться от ощущения, будто обманывает окружающих. От замужества осталось скромное, но достаточное для жизни состояние, вверенное заботам нотариуса, и неблагозвучное имя — госпожа Горже. Насколько приятнее для слуха была ее девичья фамилия Эглетьер! Поработав некоторое время секретаршей в различных комитетах и обществах, она поступила продавщицей в антикварный магазин Метивье на Левом берегу. Здесь она овладела секретами этой профессии и, если бы не интриги второй жены Метивье, по-прежнему служила бы у него. Нет ничего хуже, чем стать незаменимой там, где распоряжаются два хозяина. В конце концов склоки наскучили ей, она ушла из магазина и перебралась в местечко Тук, близ Довиля. Там она приобрела почти задаром красивый, но разрушающийся дом, расположенный в саду бездействующей церкви. На следующий год Мадлен взяла в аренду магазин в доме через улицу и открыла торговлю антикварными, а вернее подержанными, вещами. Если не считать летнего времени, покупателей было мало. Из своего окна сквозь завесу дождя Мадлен видела запертые двери и неизменную табличку: «Просьба постучать в дверь напротив». В витрине красовались прелестный круглый столик времен Людовика XVI, искусственный свадебный букет под стеклянным колпаком, серебряные табакерки, декоративная бронза, разные флаконы и в романтическом стиле чернильницы из парижского фарфора… Сама же она любила простую мебель, наивные безделушки, и они отвечали ей взаимностью. С годами Мадлен все больше убеждалась, что общение с вещами вполне заменяет ей общение с людьми. Так называемая мертвая материя наделена теплом и нежностью, которых лишено большинство людей, нужно только уметь видеть ее, к ней прикоснуться. Лишь тому, кто обрек себя на полное одиночество, дано наслаждение тихой беседой с вещами. Кончиками пальцев Мадлен прикоснулась к каминной полке. Она гладила прохладный, слегка вогнутый камень и думала о Франсуазе.

Докуренная почти до конца сигарета жгла ей губы. Она погасила окурок в пепельнице, надела очки и вытащила из кармана письмо:

«Как обидно, тетя Маду, что тебя в эту минуту нет рядом со мною! Я переживаю сейчас период какой-то дурацкой нерешительности. Меня пугает прыжок в неизвестность. Но с папой я не могу об этом говорить. Он мужчина и, конечно, поймет все неправильно. Мама же все больше от нас отдаляется, она поглощена своим счастьем. Приходится решать самой. А это очень трудно…»

Мадлен пожала плечами: что решать? Продолжать ли Франсуазе учиться в Институте восточных языков или же перейти в Сорбонну на отделение английского языка? Нет, тут наверняка что-то иное. Может быть, у нее роман? Но так трудно представить себе Франсуазу влюбленной. Слишком уж она рассудительна, невозмутима и к тому же малопривлекательна! Думая о ней, Мадлен вспоминала себя в том же возрасте, свое умытое мылом лицо, крепкое здоровье, прямодушие и усидчивость в занятиях. Подобные натуры находят счастье, лишь добровольно отрекаясь от любовных радостей, подумала Мадлен и закурила новую сигарету, втайне довольная тем, что ей самой уже не грозят сердечные бури. После смерти Юбера никто не занял его места. Мадлен с головой ушла в работу и воспитание племянников и даже не помышляла о новом замужестве. А о любовной связи и подавно. Впрочем, никто и не домогался ее благосклонности. Зато теперь она наконец свила гнездо по своему вкусу — из камня и дерева. Остервенение, с которым Мадлен без устали наводила лоск в своем доме, словно ожидая какого-нибудь принца, многим могло показаться маниакальным. А ведь люди посещали ее так редко, и были они так незначительны! За пять лет, что она тут обосновалась, брат и племянники навестили ее всего три раза. Между тем у нее были две прелестные комнаты для гостей. Если Франсуаза выйдет замуж, она сможет приезжать сюда на субботу и воскресенье с мужем и детьми… «Ах, теперешние дети — форменные дикари, они все переломают! Ну нет, Франсуаза сумеет воспитать своих детей. Я ей помогу. Они будут немного и моими. Впрочем, тут нельзя наперед загадывать». Мадлен познала это на собственном опыте. Когда Филипп развелся с женой, он попросил сестру заняться детьми, и ей казалось, что без нее им не обойтись. Материнское чувство захватило ее без остатка. Даниэлю было тогда два с половиной года, Франсуазе едва пошел пятый, а Жан-Марку минуло шесть. Около восьми лет она самозабвенно растила их и воспитывала. В это время она работала у Метивье только на половинном жалованье. И когда, уступая настояниям жены, антиквар подыскал себе новую помощницу, Мадлен, у которой доставало хлопот по дому, встретила это без огорчения. Заботы обступали ее со всех сторон! Надо было варить кашу, лечить аденоиды Франсуазы, следить, чтоб Даниэль не сосал палец, чтобы дети молились на ночь, учили уроки, не получали плохих отметок в школе, гуляли по воскресеньям… Затем в доме вдруг появилась новая хозяйка. Пришлось сматывать удочки. Разумеется, никто не сказал ей и слова благодарности. Что ж, это в порядке вещей. Горевали ли дети, разлучившись с нею? Вряд ли. Их жизнь шла своим чередом. Почти одновременно ей пришлось уйти от Метивье и съехать с квартиры на улице Бонапарта. Ни работы, ни своего угла. Дом в Туке стал для Мадлен прибежищем. Укрывшись в этой обители вдали от шумного мира, она без устали лелеяла свое жилище и свои воспоминания… Наконец-то она сообразила, что ей режет глаз: дверные ручки из кованого железа. Как некрасивы эти черные пятна на темном дереве! «Если я найду старинные медные, двери заиграют».

Уже полдень! Ей давно пора к морю, надо собрать немного раковин на пляже. Это ежедневная прогулка Мадлен, единственная разминка, к которой она еще себя принуждает. Вот уже лет восемь, как она толстеет. Сначала это ее огорчало, а теперь стало безразлично. Заботы о внешности давно уже оставили Мадлен, и она целыми днями ходила в брюках и свитере.

Пять минут спустя Мадлен уже была на улице в желтом плаще и надвинутой на самые брови зюйдвестке. Ветер и дождь с силой хлестали ее по лицу, не давая ни на чем сосредоточиться. Без единой мысли в голове она шла против холодного ветра; все в деревушке блестело от дождя: и крыши, и окна, и лужи. Ее малолитражка стояла на площади около бездействующей церкви. Мадлен протиснулась на сиденье, включила зажигание и задумчиво взглянула на залитое водой ветровое стекло, по которому мерно ходили щетки дворников.

К пляжу она подъехала в час отлива. Почти до горизонта, где вскипало и пенилось море, простиралась ровная, твердая и влажная пустыня. Меж продолговатых гладких камней змеились, устремляясь к морю, быстрые ручьи, оставляя в песке рыхлые следы, большие радужные лужи кишели крохотными рачками в прозрачном панцире. Лохматые черные водоросли, выброшенные на берег, были покрыты хлопьями пены, грязной, точно после стирки. В воздухе остро пахло водорослями и солью. Издалека доносился приглушенный рокот моря. В небе с криками кружили голодные чайки. У самой воды несколько человеческих фигурок с неясными, словно размытыми, очертаниями наклонялись и распрямлялись, что-то собирая. Мадлен подняла несколько раковин, наполовину ушедших в песок, вскрыла одну из них перочинным ножом и проглотила содержимое, почувствовав на миг аромат и вкус моря. Остальные она припрятала: пойдут на закуску. Попозже она заглянет в колбасную к Сильвестру. Там продается чудесный деревенский паштет!.. Конечно, это не самая подходящая еда для тех, кто заботится о талии. Но у нее никогда не хватит мужества отказаться от удовольствия вкусно поесть. Да и ради кого, спрашивается? Она позавтракает на скорую руку, выпьет у камина крепкого горячего кофе с рюмочкой кальвадоса… Потом возьмется за свое вышивание — большой букет красных и желтых увядающих цветов, — поставит пластинку, что-нибудь из Баха или Моцарта, и час потечет за часом, неторопливо, до самого вечера, среди милых ее сердцу и преданных ей вещей. Внезапно ход ее мыслей прервался. Мадлен посмотрела вокруг. Куда ни бросишь взгляд — безлюдье, серость, дождь, песок, вода… Что она тут делает, на этом берегу, с корзиной в руках? Острая тревога охватила ее. Позвонить Франсуазе? Нет, по телефону всего не скажешь. Есть вещи, о которых говорят только с глазу на глаз. Поехать туда, расспросить обо всем, разузнать во что бы то ни стало…

Она вытряхнула раковины из корзины и повернула обратно. Ветер дул ей в спину. На плотном песке ноги почти не оставляли следов. Она вскочила в машину, вернулась домой, быстро собрала чемодан. Такие внезапные поездки в Париж вошли у нее в привычку. Она снова вышла, одетая по-городскому, с зонтом в руке, заперла на два оборота двери дома, бросила чемодан на заднее сиденье, решительно схватилась за руль и ринулась в дождь. По вымытому ливнем шоссе тянулись вереницей тяжелые грузовики. Она постепенно обогнала их один за другим. И теперь думала только о Франсуазе.



II

Капли шлепаются на банановые листья с совсем особым, неповторимым звуком. Вот уже трое суток раздается эта однообразная барабанная дробь, отупляющая, точно завывания колдуна. Стоя на пороге хижины, Даниэль пытается разглядеть сквозь пелену дождя тропический лес, в тайну которого он поклялся проникнуть. Внезапно ливень утихает, небо проясняется, окутанный дрожащей дымкой испарений, проступает окрестный пейзаж. Перед выходом нужно наскоро закусить горстью риса и сахарным тростником. А издалека уже слышатся звуки тамтама и тыквенных погремушек. Это сигнал. Отряд трогается в путь вслед за проводником, чернокожим атлетом в набедренной повязке из сухой травы. Вооружившись топориком, он прорубает проход в стене сплошных зарослей. Перерубленные лианы, а иной раз и змеи падают под ноги. Даниэль ступает по мягкому месиву из перегнивших листьев, насекомых и грязи. Со всех сторон доносятся пронзительные крики птиц, визг обезьян, рычание хищных зверей…

— Эглетьер, повторите то, что я сказал!

Из недр Африки Даниэль сокрушенно взирает на лысого, бледного и унылого человека, который обратился к нему с этими словами.

— Вы, разумеется, опять не слушали, — продолжает преподаватель математики. — А между тем, учитывая ваши слабые способности к точным наукам, вам следовало бы быть особенно внимательным. Так что не удивляйтесь, если в следующий четверг вам придется посидеть в классе.

На Даниэле уже не было колониального шлема. Товарищи потешались над ним, но он не обижался. Час назад на уроке географии они доказали, что они славные ребята. Всю жизнь он будет благодарен им за то, что из всего класса его и Лувье избрали кандидатами на получение туристской субсидии из фонда Зелиджа. В соответствии с уставом голосование было тайное. Несколько минут он разглагольствовал, объясняя, что именно его интересует в Африке, и сразу, в первом туре, получил большинство голосов. Хотя, если говорить правду, его лучший друг Дебюкер уже недели две вел агитацию в его пользу. Чем его отблагодарить? С Берега Слоновой Кости Даниэль привезет ему в подарок подлинный тотем. Ибо Даниэль намеревался исследовать именно Берег Слоновой Кости. По свидетельству самых серьезных авторов, там еще существуют мало изученные области, где вопросы чести по-прежнему разрешаются с помощью ядовитых стрел. Отправляясь в эти первобытные места, совершаешь двойное путешествие — в пространстве и во времени. При мысли об этом у Даниэля захватывало дух. Брат и сестра посмеивались над его увлечением, отец хранил молчание. Надо убедить его, и как можно скорее: без его письменного согласия все сорвется. Даниэля брала досада, когда профаны начинали толковать ему о предстоящих экзаменах на степень бакалавра[1]. Подумаешь, невидаль! Да что они значат в сравнении с экспедицией, к которой он готовился! А между тем опять-таки по уставу он должен представить не позднее 2 января проект маршрута и план исследований. Из семисот двадцати проектов, поданных учениками выпускных классов, специальная комиссия отберет триста. Их авторы получат небольшую сумму на расходы по путешествию и диплом на пяти языках в качестве рекомендательного письма. По возвращении надлежит сдать отчет о поездке с фотографиями и рисунками; доклады, признанные лучшими, дадут право на вторую, более значительную субсидию.

Спрятавшись за спину впереди сидящего, Даниэль достал карманный атлас и углубился в изучение карты Африки. Он уже прочертил красным карандашом свой путь: Париж, Марсель, Алжир, Касабланка, Дакар, Конакри, Абиджан… Цель поездки: изучение санитарных условий жизни африканцев в местностях, удаленных от крупных населенных пунктов. Разумеется, трудновато для ученика выпускного класса, не имеющего ни малейшего понятия о медицине. Даниэль и сам понимал, что для избранной проблемы ему не хватает знаний, и все же не сомневался, что, оказавшись на месте, в гуще жизни, сумеет восполнить этот пробел энтузиазмом. Если его проект будет одобрен, он уедет немедленно после экзаменов, а выдержит он их или нет, не имеет никакого значения! Иначе говоря, в начале июля. А сейчас ноябрь! Целых семь месяцев ожидания. Он смирился и заставил себя прислушаться к потоку алгебраических формул. Знак производной, знак вариации xfy. Черная классная доска пестрела множеством знаков, написанных мелом, точно толпа негров с яркими белками глаз. А дождь все лил за грязным окном, на двор лицея, на островерхие крыши хижин, на девственный лес, на озеро кофейного цвета, в котором плещутся бегемоты. В четыре часа звонок прервал наконец речь преподавателя, и Африка скрылась в туманных далях. Сорок учеников бросились к выходу, словно пассажиры тонущего корабля к спасательным шлюпкам. В коридоре Дебюкер догнал Даниэля и хлопнул его по плечу:

— Ну, доволен?

— Еще бы, — ответил Даниэль. — Но почему ты не выдвинул свою кандидатуру?..

— Родители против.

— А ты не пробовал уговорить их?

— Шутишь, — вздохнул Дебюкер. — Они всегда заодно, и попробуй с этим что-нибудь поделать. Но, по правде говоря, мне самому не слишком улыбается поездка, когда денег в обрез, как раз столько, чтобы не помереть с голоду. Я люблю жить с удобствами. Без моей комнаты, без пластинок и книг я начинаю хандрить. Ты там еще хлебнешь горя, вот увидишь!

— Возможно.

— Ну и что, не боишься?

— Немного боюсь, — признался Даниэль. — Но именно это и завлекательно!

Даниэль слегка рисовался своей страстью к приключениям, а Дебюкер в свою очередь преувеличивал приверженность к комфорту и интеллектуальным занятиям; каждый старался не нарушить того представления, которое составил о нем другой. Дебюкер всегда изысканно одевался: невысокий изящный блондин в белоснежной рубашке, на узких ногах черные, хорошо начищенные туфли. Чуть заметный искусственный зуб придавал металлический блеск его улыбке. Он слегка шепелявил. И шел первым по всем предметам. Для Даниэля, мывшегося отнюдь не часто и одевавшегося во что придется, этот денди с несколько педантичным складом ума олицетворял собой удачу, на которую сам он никогда не сможет рассчитывать. Проходя по коридору, Даниэль покосился на свое отражение в окне. И уже в который раз с неудовольствием увидел узкие плечи, длинные руки, развинченную походку и маленькую круглую голову с лохматым русым чубом, незапоминающееся, заурядное лицо. И все-таки в защитной форме, какую носят в джунглях, с фотоаппаратом через плечо и стеком в руке он будет выглядеть лучше…

Вместе с Дебюкером он спустился по лестнице, пересек двор, полный невообразимого шума, и направился к ограде, где на цепи стоял его мопед.

— Ну что, пропустим стаканчик? — спросил Дебюкер.

Это стало традицией: выходя из лицея св. Людовика, ученики выпускного класса частенько отправлялись в ближнее бистро, заказывали один стакан вина на двоих или троих, курили, играли на электрическом бильярде, вели разговоры о политике, автомобилях, девушках, кино и, обогащенные жизненным опытом и довольные собой, расходились, ловя на себе неодобрительные взгляды хозяина. Но сегодня Даниэля тянуло домой. Ему не терпелось поскорее остаться наедине со своими планами.

— Нет, старик, сегодня не могу, — сказал он Дебюкеру. — Меня ждут…

По его таинственному тону можно было предположить, будто у него назначено свидание с девушкой. И хотя никакого свидания не предстояло, Даниэль все же не совсем обманывал товарища. С некоторых пор он не сомневался, что сестра его одноклассника Лорана Совло — Даниэла — к нему неравнодушна. Это была хорошенькая и веселая светло-русая девушка, не слишком утруждавшая себя школьной премудростью. Два раза они ходили в бассейн Молитор. Она даже подарила ему свою фотографию.

— Ну тогда я тебя не задерживаю! — сказал Дебюкер. — Пока, старик!

Дебюкер подмигнул, двусмысленно и не без изящества.

Минуту спустя Даниэль несся в потоке машин, распрямив плечи, глядя вперед, словно плыл в пироге по тропической реке, кишащей крокодилами. Про Даниэлу он и думать забыл.

В доме на улице Бонапарта парадный двор был забит машинами. Всех видов и мастей, они стояли вдоль обоих крыльев здания и даже перед главным фасадом, у высоких и широких окон, украшенных ионийскими пилястрами. По правилам ставить здесь автомобиль разрешалось только жильцам, однако гости и поставщики оставляли около дома свои машины, вызывая протесты со стороны тех, кто имел на это законное право и обычно лишь с трудом въезжал во двор или выбирался оттуда. Весь дом — с первого этажа до пятого — постоянно возмущался и угрожал прибегнуть к крайним мерам за нарушение правил стоянки. Тщетно пытаясь умиротворить недовольных, консьерж то и дело бегал из квартиры в квартиру, передавая жалобы и претензии. Даниэль сразу определил, что отцовской машины нет. Пристраивая мопед у стены, он увидел серую, забрызганную грязью, поцарапанную малолитражку. Эту машину он узнал бы среди тысячи. Маду! Обрадованный, он бросился к подъезду, мигом взлетел на третий этаж, с силой рванул шнурок звонка — вечно он забывал свой ключ! Чуть не сбил с ног старую Аньес, которая, ворча, отворила ему дверь, пробежал гостиную, столовую и наконец нашел Маду в комнате Франсуазы. Обе стояли в пальто, куда-то собравшись. Он как вихрь налетел на тетку, расцеловал в обе щеки, пахнущие табаком, хотел приподнять ее и отступился от этой затеи, заявив без околичностей:

— Ну и тяжела ты стала!

Ему хотелось немедленно рассказать ей о своей будущей экспедиции на Берег Слоновой Кости, но Франсуаза со своими девчоночьими секретами уже явно завладела теткой.

— Вы куда?

— В кафе «Флора», — ответила Франсуаза.

— Я тоже пойду с вами!

Франсуаза покачала головой и сказала многозначительно:

— Нет. Нам нужно поговорить.

— Ну ясно, так я и знал! — буркнул Даниэль.

Таинственность, которой сестра окружала себя последнее время, раздражала Даниэля. Прежде он и не задумывался над тем, что она девчонка, но последний год Франсуаза перестала быть для него товарищем. Мало-помалу приобщаясь к изменчивому, болтливому и непонятному женскому стаду, она отдалялась от семьи.

— Но вечером-то мы тебя увидим, Маду? — спросил Даниэль.

— Да, — ответила Мадлен, взъерошив его и без того лохматые волосы. — Я буду обедать с вами.

— Тогда ладно! Мне тоже кое-что нужно тебе рассказать!

Мадлен и Франсуаза вышли на улицу, взявшись под руку. Девушка решила, что «Флора» недостаточно спокойное место для беседы, и предложила пойти в уютное кафе в английском стиле близ бульвара Сен-Мишель. Идя рядом с племянницей по тротуару, Мадлен наслаждалась Парижем. После тихого приморского городка он будоражил и оглушал ее. От шума, запаха бензина, тесноты у нее разболелась голова, но радостное возбуждение не проходило. Мадлен скользнула взглядом по витрине антиквара. Казалось, овеществленный идеал изящества на самый различный вкус сосредоточился в нижнем этаже этого здания. Грациозная мебель времен Людовика XVI мирно соседствовала с воинствующими красками абстрактных полотен. Наметанным глазом знатока Мадлен сразу отличала подлинное искусство от подделки; она залюбовалась двумя тарелками Индийской компании, и какая жалость: на одной из них волоском тянулась трещинка! Мадлен определила точный возраст прелестного комода в форме полумесяца, фанерованного красным деревом, и уже готова была зайти прицениться, но через минуту другая витрина привлекла ее внимание. Стоило ей вступить в этот квартал древних камней и вечно молодого духа, она словно оживала, забывая об усталости. На Мадлен, как всегда, были туфли без каблуков, но не было брюк, а юбка непривычно хлопала по коленям, и ноги под ней были как голые. Франсуаза вела ее дальше. Антикварные магазины сменились продовольственными. В витринах мясных лавок розовели грузные туши, в рыбных сверкала серебром трепещущая чешуя. Постепенно продовольственные лавки уступили место лишенным красок и запахов писчебумажным магазинам. Пересекая бульвар Сен-Мишель, они смешались с потоком студентов; ветер молодости пахнул в лицо Мадлен. Наконец Франсуаза остановилась перед кафе-чайной с фасадом из светлого дерева и окнами, окаймленными желто-зеленой плиткой.

— Так я прекрасно знаю твое кафе в английском стиле! — воскликнула Мадлен. — В мои времена оно называлось «Сен-Мишельский чай».

Она первая вошла в зал, где приятно пахло поджаренным хлебом и стоял многоголосый гул. Воспоминания обступили Мадлен со всех сторон. Светлые деревянные панели на стенах не изменились, и лампочки на столиках тоже. Мадлен увидела себя с Юбером там, в глубине зала, напротив кассы, и еще вон там, около камина, под английской гравюрой, изображающей псовую охоту, и еще в другом месте, слева от входа. В тот день они просидели три часа перед двумя чашками чаю, и хозяйка сухо попросила их впредь делать заказ, соответствующий времени, в течение которого они занимают столик. Выходя, они оба смеялись до слез. Что ж, и у них с Юбером было немало хорошего! Счастьем это не назовешь, но она питала к мужу теплое чувство и не скучала с ним… Все места были заняты. Вокруг одна молодежь. Она здесь, несомненно, старше всех. И Мадлен вдруг почувствовала, как тяжело, точно заплечный мешок, придавили ее прожитые годы.

— Вон там двое уходят, — шепнула Франсуаза.

Они устремились к освободившемуся столику и уселись на диванчик между парой, замершей в безмолвии, и тремя розовощекими манерными юношами, которые жадно уплетали сдобные булочки. Мадлен тотчас достала сигарету, оправдываясь перед собой, что не курила по крайней мере полчаса. Она повернулась к племяннице и, прищурившись, разглядывала с придирчивой нежностью ее некрасивое лицо, унылый рот и выпуклый лоб под беспорядочной копной темных волос. Но на этом невзрачном лице сияли большие глаза, зеленые, с ярко-коричневыми крапинками, сияли, заставляя забыть о непривлекательности черт. «Хоть бы она иначе причесывалась, подумала Мадлен, хоть бы немного подкрасилась и перестала носить эти нелепые, бесформенные платья!» Официантка принесла им чай и кексы, которые они заказали, пробираясь к столику. Франсуаза разлила чай по чашкам, схватила пальцы Мадлен обеими руками, до боли сжала их и вздохнула со счастливой улыбкой:

— Как это чудесно, что ты приехала! Вот смотрю на тебя, и сразу все мне кажется проще! Почему ты не предупредила нас заранее?

— Пришлось собраться неожиданно, — ответила Мадлен. — Срочное дело… Мне сообщили, что на ближайшем аукционе в зале Друо будут продаваться старинные заводные куклы, а один мой клиент как раз ищет их. И я, недолго думая…

— А я испугалась, что ты приехала из-за моего письма!

— Какого письма? — притворно удивилась Мадлен. — Ах да! Ну что ты!

Она помешала ложечкой в чашке и рассеянно спросила:

— Кстати, твое письмо не слишком-то веселое! У тебя неприятности?

— И да и нет, — ответила Франсуаза. — Словом, я и сама не разберусь.

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет, пожалуй.

Еще несколько секунд они топтались на месте, Франсуаза не решалась открыться, Мадлен боялась отпугнуть ее нетерпеливой настойчивостью. Наконец девушка пробормотала:

— В общем… Я подружилась с одним студентом… Патриком Тронше…

Мадлен охватила радость: если Франсуаза влюбится, она расцветет, развернется, задышит всеми порами!

— Так это же чудесно, родная моя! Ну, рассказывай!

— Я познакомилась с ним в мае у друзей, — спокойно начала Франсуаза. — За время летних каникул мы потеряли друг друга из виду, но осенью я встретила его случайно в книжном магазине. Он учится на геологическом факультете. Теперь мы часто проводим вечера вместе.

— Какой он? Красивый?

Вопрос нечаянно сорвался с языка, и ей стало стыдно своего ребячества. Франсуаза смотрела на тетку, удивленно улыбаясь.

— По-моему, ничего.

Мадлен уже не могла сдержать любопытства.

— Высокий? Темноволосый? Опиши его поподробнее!

— Среднего роста, — смеясь, ответила Франсуаза, — волосы скорее светлые. В очках.

— Умный?

— Очень!

— Ну… а еще?

— Очень честный… прямой… хорошо воспитанный… Впрочем, недостатков у него тоже хватает.

— Ты уже успела их заметить?

— Ну конечно, Маду! Мы не стараемся морочить друг другу голову!

Мадлен поняла, как старомодна ее институтская восторженность. Словно ей было восемнадцать, а Франсуазе пятьдесят.

— Из какой он семьи? — спросила она, нащупывая подходящий тон.

Но тут же подумала, что и этот вопрос звучит анахронизмом.

— Из самой скромной.

— Ну а все же?

— Его родители обыкновенные служащие.

Мадлен всегда стояла за социальное равенство.

— Ну что ж, превосходно, — сказала она. — Итак, ты его любишь? Вы любите друг друга?

Франсуаза съела кусочек кекса, отпила глоток чаю, приложила салфетку к губам и ответила:

— Да. У нас это очень серьезно.



— Что ты хочешь сказать?

— Мы намерены пожениться.

Четкость ответа огорошила Мадлен.

— Как? Уже? — пробормотала она. — Сколько же ему лет?

— В феврале исполняется двадцать.

Мадлен разволновалась.

— Двадцать лет? Но это же безумие! Он еще не устроен! Впереди учение, военная служба!..

— Да нет же, Маду, мы поженимся только через пять лет.

— Ну, это другое дело!.. Но почему пять лет? Это слишком долго! Что вы будете делать это время?

— Учиться.

Внезапная догадка озарила Мадлен. Она притушила окурок и спросила напрямик:

— Ты его любовница?

— Вовсе нет. И не собираюсь ею становиться.

Скорей закурить. Сухо щелкает зажигалка. Успокаивающий вкус табака во рту. Отгоняя рукой дым, попавший в глаза, Мадлен заговорила негромко, но настойчиво:

— Послушай, девочка, вы не выдержите пяти лет! Не каменные же вы оба, в самом деле! Вы наделаете глупостей! Ты забеременеешь!

— Неужели любовь обязательно должна повлечь за собой физическую близость? — ответила Франсуаза, глядя тетке прямо в глаза. — Мы не животные. Патрик такой же католик, как я. Я верю его слову, он верит моему. Твои опасения, может быть, и справедливы для других, но не для нас.

Обезоруженная Мадлен на миг усомнилась в собственных доводах. Франсуаза была так уверена в себе и так прямодушна, что, пожалуй, пять и даже десять лет, живя бок о бок с человеком, который ее любит и чьей женой она хочет стать, она останется целомудренной. Эта твердость духа читалась в ее широко открытых, сияющих и спокойных глазах. Но ее благоразумие граничило с одержимостью, в ее уравновешенности было что-то маниакальное. Рассудочное целомудрие Франсуазы встревожило Мадлен больше, чем встревожила бы откровенная чувственность. Она испугалась оттого, что ей нечего было бояться.

— Я бы хотела посмотреть на твоего Патрика!

— Я познакомлю тебя с ним, как только ты захочешь.

— Нет ли у тебя его фотографии?

Франсуаза порылась в сумке, и перед взором Мадлен предстал заурядный с виду молодой человек с трубкой в зубах, через очки смотрящий в объектив. По этому квадратику глянцевой бумаги невозможно было составить какое-либо представление.

— Что ж, очень славный, — кивнула она.

— Да, он производит приятное впечатление, — согласилась Франсуаза.

И убрала снимок со спокойным видом собственницы. Потом она доела кекс. «Девочка совершенно одинока!» — подумала Мадлен. Она чувствовала, что нужна племяннице, и это радовало ее. Сигарета потухла, оставив во рту горький привкус. Надо постараться хоть десять минут не курить.

— Все же, я думаю, вам надо обручиться!

— Зачем?

— Чтобы бывать вдвоем, не опасаясь пересудов!

— Ну, знаешь, в наше время помолвка вышла из моды. А для нас это совсем уж нелепо: обручиться за пять лет до свадьбы! Это покажется странным!

Мадлен допила чай, закурила и, с жадностью вдохнув дым, сказала:

— В таком случае, девочка, почему ты говоришь, что не можешь в себе разобраться…

Франсуаза скручивала жгутиком прозрачные обертки от сахара. Глаза ее погасли, и тоненькая морщинка набежала между бровями.

— Браки так часто не удаются! В сущности… мне нужно твое одобрение…

— Ну конечно, родная моя, конечно, ты права, раз ты счастлива! — сказала Мадлен и подумала: «Я обязательно должна увидеть этого парня! Кто знает, не заблуждается ли она на его счет! Она такая прямая, гордая, доверчивая!..» Две горячие ладони снова сжали ее руку. Франсуаза порывисто наклонилась к тетке:

— Ты никому ничего не скажешь, Маду? Обещаешь?

— Обещаю!

Теплая волна захлестнула ее, и она пожалела, что кругом люди и она не может прижать племянницу к груди, крепко, как прежде, когда та была ребенком.

— Не пора ли нам вернуться?

Франсуаза сделала гримаску:

— Дома на тебя набросится Даниэль со своими историями. Нельзя будет и посидеть спокойно. А тут нам хорошо, правда?

III

— Если я заговорю на эту тему с твоим отцом, он откажет, только чтобы досадить мне! — сказала Мадлен.

— Ты думаешь?! — воскликнул Даниэль. — Правда, в прошлый раз он нагрубил тебе, но это вовсе не значит, что нагрубит и теперь. Вообще-то он прислушивается к твоему мнению. Я уверен, ты сумеешь его умаслить.

— Ну знаешь, умасливать людей не в моих привычках!

— Я хочу сказать, сумеешь втолковать ему, что это всерьез, что он может быть спокоен.

Сидя на тахте и упершись локтями в колени, Мадлен покачала головой:

— Вот именно всерьез! Кто же тут будет спокойным?

— Ну что ты, Маду! Уже все признали пользу этой затеи.

— Тебе придется странствовать одному, зарабатывать себе на хлеб, ночевать бог знает где!

— Меня снабдят рекомендательными письмами!

Мадлен исподтишка разглядывала племянника. За три месяца, что она его не видела, он вытянулся еще больше. Долговязый, угловатый, лицо еще детское, а говорит басом. Едва они с Франсуазой вошли, он потащил ее в свое логово: хотел поговорить наедине. Из своей комнаты, расположенной в самой глубине квартиры, Даниэль сделал что-то немыслимое! Он устроил здесь все по собственному вкусу, не спрашивая ничьего совета. Стены окрашены в красный цвет, потолок — в черный. Стол завален грудой бумаг; шкаф без дверец набит книгами; на полках громоздятся наконечники копий, разноцветные камни, фигурки из слоновой кости, амулеты; на двери приколота карта Африки; над кроватью красуется огромный цветной плакат — обнаженная негритянка царственного вида, с нижней губой, натянутой на деревянный диск, бесчисленными косичками, груди острые, как снаряды. У стены современный торшер на никелированной подставке, с потолка свисает матовый светильник, напоминающий не то рыбу, не то луну. В углу торчит гитара (для чего? Даниэль не играет на гитаре!), а из ящика, отделанного под бамбук, где скрыт проигрыватель, приглушенно и словно издалека доносится хриплая, мрачная и прерывистая мелодия негритянского религиозного гимна.

— Выключи, пожалуйста, эту штуку! — сказала Мадлен.

— Тебе не нравится?

— Она мешает мне сосредоточиться.

Даниэль удивился.

— Чудно! А мне, наоборот, помогает. Я всегда занимаюсь под музыку.

— Не такой уж блестящий от этого результат!

— А что? Я не хуже других!

Он остановил проигрыватель. В воцарившейся тишине Мадлен яснее осознала ответственность, которую собиралась взвалить на себя. Конечно, мысль, что она станет на сторону племянника в споре с братом, воодушевляла ее, однако не настолько, чтобы заслонить риск подобной затеи.

— А вдруг ты там заболеешь? Дизентерией, например…

— Обязательно, — прыснул Даниэль. — А еще там есть змеи, скорпионы, мухи цеце!.. Ей-богу, тебя не узнать, Маду! Когда я был малышом, ты брала меня с собой в лес Фонтенбло. Заставляла таскать тяжелые рюкзаки, купаться в ледяной воде, колоть дрова… Ты готова была поджечь кусты, чтобы только научить меня тушить пожар…

Мадлен улыбнулась, выпустив дым. Ее тронуло, что Даниэль не забыл их субботние походы — как они спали в палатке, вставали на рассвете, готовили на спиртовке… Ему было тогда лет семь-восемь, не больше… После второй женитьбы Филиппа она надеялась, что брат попросит ее продолжать воспитание детей. Ничуть не бывало! Он желал, чтобы Кароль (которую тогда звали просто Шарлоттой) полностью вошла в роль супруги и хозяйки дома.

— Видишь? — спросил Даниэль.

Он показал пальцем на снимок, приколотый кнопкой к стене: у входа в палатку стоит молодая стройная Мадлен («во мне было, наверно, не больше 55 килограммов!») в шортах и спортивной рубашке. Она прижимает к бедру мальчугана, с грязными коленями, лицом, сморщенным от солнца, — это Даниэль. Позади него угрюмая нескладная девочка — Франсуаза. Жан-Марка не видно, должно быть, он фотографировал.

— Ну и вид у меня!

— Сейчас ты лучше! — согласился Даниэль.

— Ты находишь?

— Ну да… Ты стала крепче.

Она засмеялась и наклонилась к другой фотографии, висевшей пониже. Худенькая девушка шагает по улице с книгами под мышкой.

— А это кто?

— Так, одна девчонка. Даниэла Совло, — небрежно ответил он.

Пока Мадлен разглядывала другие снимки, изображавшие чемпионов бокса и велогонщиков, он снова заговорил не совсем уверенно:

— Ну так как же, Маду, могу я на тебя рассчитывать?

Мадлен тяжело вздохнула и тотчас почувствовала облегчение. Разве ей устоять перед просьбой Даниэля? Сигарета была докурена, она оглянулась, ища глазами пепельницу.

— На. — Даниэль протянул ей жестяную банку.

Мадлен притушила окурок и стала рассматривать свои желтые от табака пальцы. Стоя перед теткой, Даниэль ждал.

— Ладно, я поговорю с отцом.

Даниэль порывисто обнял ее.

— Какая же ты молодчина! Я уверен, что с твоей помощью дело пойдет! Хочешь, я покажу тебе свой маршрут?

Оба склонились над атласом, но вошла Франсуаза и сообщила, что Кароль ожидает их в гостиной. Даниэль проворчал, что в этом доме не дадут и десяти минут посидеть спокойно, разгладил пятерней волосы и последовал за сестрой и теткой. Выходя из своей комнаты, он залепил двери клейкой лентой.

— Так я по крайней мере буду уверен, что никто не станет здесь без меня рыться.

— Да кому это нужно! Кого интересует твоя конюшня?

— Я уверен, что Аньес таскает у меня марки для своего сопляка!

— Постыдился бы наговаривать на Аньес…

Они препирались вяло, больше по привычке…

Дверь в гостиную была открыта. Все в ней, от шелковых обоев цвета сомон до дорогой и прекрасно реставрированной мебели в стиле Людовика XV, поражало каким-то бездушием. Каждая вещь занимала отведенное ей место, все застыло в неподвижности, как на витрине, Кароль сидела в своем любимом бледно-голубом пеньюаре с широкими рукавами.

— Вы уж извините, я по-домашнему, — сказала она. — Вечерами, возвращаясь домой, я чувствую себя совершенно разбитой.

На самом деле вид у нее был свежий, и пеньюар она надевала скорей всего из кокетства. Мадлен невольно залюбовалась ее стройной фигурой, грациозной, коротко остриженной головкой, кошачьим личиком. Взгляд слегка усталых и как бы рассеянных дымчато-серых глаз Кароль излучал своеобразное обаяние. И хотя ее трудно было назвать красавицей, было понятно, почему Филипп увлекся ею. К тому же Кароль всего тридцать два года, а ему уже стукнуло сорок пять.

— Это я должна просить у вас извинения, — сказала Мадлен. — Нагрянула как снег на голову…

— Ну что вы, Мадлен, здесь вы у себя дома! — возразила Кароль. — Все ужасно вам рады. Я велела приготовить вам комнату…

Мадлен тотчас запротестовала.

— Нет-нет, ночевать у вас я не стану.

— Но почему?

— После того, что произошло в последний раз…

— Какая нелепость! Конечно, Филипп погорячился. Но вы же знаете его, он сожалеет о случившемся и уже все забыл…

— А я не забыла, — ответила Мадлен. — И потом я сняла номер в гостинице, в двух шагах отсюда…

В ее взгляде читалась такая решимость, что Кароль отступила. И Мадлен, которая время от времени любила напоминать о своем строптивом характере, успокоилась. Внеся ясность в этот вопрос, Мадлен с улыбкой принялась слушать рассказ Даниэля о том, как «тайным голосованием» (это обстоятельство ему особенно льстило) его избрали кандидатом на субсидию Зелиджа.

— Если все пойдет гладко, в июле я отправлюсь на Берег Слоновой Кости.

— Нужно еще согласие отца, — заметила Кароль.

— Он согласится, — ответил Даниэль.

И искоса бросил на Мадлен выразительный заговорщический взгляд, который Кароль не могла не заметить.

— Когда Филипп возвращается? — спросила Мадлен.

— Должен послезавтра, — ответила Кароль. — Я надеюсь, вы еще не уедете?

— Наверно…

— Я очень недовольна Жан-Марком. Он с каждым днем все больше опаздывает к обеду. Не будем его дожидаться и сядем за стол!

— Еще бы! — съязвил Даниэль. — А то как бы не прогневалась Мерседес.

— Значит, вы все же решили ее оставить? — спросила Мадлен.

— Ничего не поделаешь. — Кароль удрученно вздохнула.

— Интересно, почему? — вмешалась Франсуаза.

— Насколько Аньес славная и преданная, настолько несносна эта особа, — поддержал сестру Даниэль. Надменна, как матадор на арене, и мизинцем не шевельнет, чтобы сделать хоть что-нибудь, помимо своей обязательной работы, а ровно в девять смывается, хоть гром греми. Серьезно, Маду, по-моему, если девять пробьет в тот момент, когда она подает сыр, она сунет блюдо кому-нибудь из нас, швырнет фартук на пол и удалится прочь, как рабочий на заводах Рено, когда останавливается конвейер.

— Ты преувеличиваешь, — засмеялась Кароль.

— Ничего подобного! Вспомни прошлую пятницу! У нас ужинали Дюурионы и Шалузы, и сладкое разносила Аньес! Будь я на твоем месте, я бы выставил эту Мерседес в два счета!

— Но она прекрасно гладит, чистоплотна, аккуратна, исполнительна…

— Как же! Вечно все перепутает! Когда я лезу в свой шкаф за бельем, то никогда не знаю, мои там вещи, папины или Жан-Марка. Почему-то ни одной пары трусов у меня не осталось! Чтобы не искать и не морочить себе голову, я купил две пары нейлоновых и сам их стираю!

— Отличная подготовка для будущего путешественника! — иронически заметила Франсуаза.

Кароль откинула назад голову и, слегка ущипнув себя за узенький подбородок, сказала:

— Можете говорить что хотите, мои дорогие, но Мерседес у нас останется. К тому же, если я ее уволю, мне никого не найти взамен. Разве что испанку, ни слова не знающую по-французски. А Мерседес уже семь лет живет во Франции!

— И уже целых два года у нас! — подхватил Даниэль. — Просто поразительно! Да, ничего не скажешь, она нас вымуштровала! Внимание! Смирно!

Он выпрямился, и в ту же минуту в гостиную вошла худая черноволосая горничная, с острым носом, тяжелыми веками и хмурым лицом.

— Кушать подано!

За столом Кароль пыталась оживить разговор вопреки присутствию горничной, которая двигалась с холодной и презрительной миной, словно по ошибке попала в общество, недостойное ее высокого происхождения. К обеду было обжаренное в сухарях мясо, холодный ростбиф и салат. Кароль соблюдала диету, и ей отдельно подали ломтик мяса, поджаренного без жира и соли, и вареные овощи. Она лениво ковыряла вилкой в своей тарелке.

— Мне бы следовало взять с вас пример, — сказала Мадлен, — но не хватает мужества.

— Я это делаю не столько ради талии, сколько ради здоровья. Стоит мне пополнеть, у меня сразу начинаются такие мигрени…

«Врешь, голубушка!» — решила Мадлен, сама не зная, почему. Кароль спросила детей, как они провели день, и Франсуаза принялась рассказывать о своих занятиях в Институте восточных языков.

— У нас такая неразбериха! Студентов оказалось вдвое больше, чем было предусмотрено, и они не знают, как нас разместить! Только сегодня мы познакомились наконец с преподавателем, который будет вести у нас русский язык. Он необыкновенный!

— Чем же? — спросила Кароль.

— Да всем! Во-первых, он русский, его зовут Александр Козлов. По крайней мере он поставит нам произношение. Это ведь самое трудное…

Франсуаза говорила с увлечением и, казалось, была тронута интересом мачехи к ее занятиям. Мадлен подумала, что была неправа пять лет назад, когда боялась, что дети отнесутся к Кароль враждебно. Они приняли ее, потому что она не старалась их завоевать. Может быть, она даже стала им ближе отца? И все же не Кароль они открывают душу. Мадлен не сомневалась, что здесь ее никто не заменил. Сидя за столом между племянником и племянницей, она с удовольствием вспомнила о доказательствах доверия, которые без всякого нажима только что получила от них обоих. Еще вчера она ни о ком не думала, а теперь на нее свалилось достаточно забот, чтобы заполнить ее одиночество на много дней и ночей. Франсуаза влюблена, Даниэль собирается в Африку!.. В волнении Мадлен схватила сигарету, извинилась и встала за пепельницей.

— Я бы вам подала, мадам. Я для того и нахожусь здесь… — сказала Мерседес, почти не разжимая губ.

— Ну конечно, — смущенно пробормотала Кароль.

В тот момент, когда Мерседес начала подавать тарелки для сладкого, в коридоре хлопнула дверь. Все подняли голову. В столовую с шумом влетел запыхавшийся Жан-Марк.

— Простите, ради бога, мой автобус попал в пробку.

— А ты езди на мопеде, как я, — посоветовал Даниэль. — На нем в любую щель пролезешь.

Даже не взглянув на младшего брата. Жан-Марк обошел вокруг стола и воскликнул:

— Мадлен! Вот здорово!

Он один из троих вот уже два года не называл ее тетей Маду. Он ведь старший — скоро минет двадцать! Мадлен подставила щеку высокому, худому и щеголеватому брюнету. Потом посмотрела, как он целует руку Кароль. Такая же изящная непринужденность, что у отца. Но подбородок и губы вялые. С детства он сохранил дурную привычку в минуты задумчивости сидеть с полуоткрытым ртом. Длинные черные ресницы затеняли зеленовато-синие глаза Жан-Марка.

— Месье Жан-Марк уже обедал или я должна обслужить его? — раздраженно спросила Мерседес.

— Дайте холодного мяса, — пробормотал Жан-Марк. — Больше ничего не надо.

С засученными рукавами и в несвежем фартуке Аньес принесла сладкое: было пять минут десятого. Мерседес не стала дожидаться конца обеда. Вся семья дружно расхохоталась.

— Ну, что я говорил, Маду?

— Да, ничего не скажешь, мы народ покладистый! — отозвался Жан-Марк.

— Ах, ну какое это имеет значение! — вздохнула Кароль.

Парадоксально, однако страх перед домашними неурядицами заставлял ее вести себя так, словно она была выше сословных предрассудков. Ее снисходительность не знала пределов. Все перешли в гостиную, Аньес принесла кофе для всех и липовый отвар для Кароль, которая жаловалась на усталость и бессонницу, клялась, что Париж убивает ее и что она сто раз предпочла бы жить где-нибудь в рыбачьем поселке. В десять часов, видя, что Мадлен не терпится побыть наедине с племянниками, она удалилась к себе.

И тут Мадлен призналась, что комнаты еще не сняла. Дети просили остаться у них, но Мадлен отказалась, и они все трое пошли проводить тетку до ближайшей гостиницы. Машину она оставила во дворе их дома. Даниэль нес на плече ее чемодан, а Жан-Марк и Франсуаза взяли ее под руки. Прохожих было мало. Блестели мокрые от дождя тротуары. Кое-где светились витрины антикварных лавок. Над крышами стояло бледное электрическое зарево. Семья Эглетьер сплотилась вокруг Мадлен. Крепкая, дружная семья, шагающая в ногу. Ей было так хорошо с ними, что не хотелось уходить. Но детям нужно рано вставать. Они устроили ее в отеле Моне, в безликой чистенькой комнате с обоями в цветочек, медной кроватью и сосновым шкафом, где болтались разнокалиберные вешалки, и ушли, унося свою молодость, словно зажженный светильник. Оставшись одна, Мадлен вспомнила, что забыла перед отъездом перекрыть газ. Тревога и шум машин долго не давали ей заснуть.

IV

Руки Мадлен отнимались от тяжести. Она остановила такси, назвала адрес своей гостиницы, грузно уселась и поставила на сиденье рядом с собой заводную куклу, внутри которой тихо позвякивали бесчисленные детали. Разумно ли она поступила, купив ее? Кто знает. Во всяком случае, обошлась она не слишком дорого. Остальные куклы были в хорошем состоянии, поэтому и цены на них оказались баснословными. Эта же, по мнению оценщика, считалась «трудновосстановимой». Ничего, она покажет ее Бийяру, часовщику в Трувиле. Такой мастер наверняка найдет способ вернуть жизнь механизму. Отправляясь на аукцион, Мадлен не собиралась что-либо приобретать, и вот она возвращается с чудесным негром-курильщиком, застывшим с трубкой в поднятой руке! Она сняла газету, в которую он был завернут. Странная фигура в белом парике маркиза и в низко надвинутой на глаза треуголке. Его костюм из розового и бледно-зеленого шелка, несомненно, подлинный, XVIII века, но ткань расползается под руками; обезьянье лицо обтянуто шоколадного цвета кожей, кое-где перепревшей до дыр; зубы из слоновой кости. Сможет ли он вновь двигать руками или нет, она все равно не пустит его в продажу. Слишком он ей по душе. Мысленно она уже подыскивала ему место. На камине? Нет, для камина он чересчур громоздкий. На ларе? Тоже не годится. Не поставить ли его на столик в стиле Людовика XVI? Уж очень он велик — судя по каталогу, пятьдесят три сантиметра! Да, вот еще! Не забыть о медных ручках для дверей! Может быть, подходящие найдутся на Блошином рынке? Надо будет порыться там в воскресенье утром. Мадлен радовалась всякий раз, когда находила себе дело в Париже. При каждом толчке машины негр кивал головой. Не разберешь, какое чувство он вызывает: приятное или тревожное. Пожалуй, скорее тревожное. В стеклянных глазах-шариках светилось безумие. Мадлен осторожно поддерживала негра кончиками пальцев, чтобы он не упал при резком торможении. Теперь она жалела, что не поехала в своей малолитражке, но попробуй найти стоянку! Ну и шофер попался! Ни за что ей не поспеть в гостиницу к половине седьмого. А ведь она обещала Даниэлю поговорить с отцом до обеда! Даже когда племянники были совсем маленькие, Мадлен ни разу не нарушила слова, данного кому-нибудь из них, и нередко, опрометчиво пообещав им что-либо, оказывалась в очень затруднительном положении. Как смогла Люси бросить таких малышей? Взбалмошная дура! Конечно, Филипп уже не любил ее. Настрадавшись от его равнодушия и измен, Люси завела роман с довольно бесцветным малым, десятью годами моложе ее. Потом, совсем потеряв голову, уехала с ним в Тунис, где ему предложили выгодное дело. Разумеется, она не могла взять детей с собой! К тому же им гораздо лучше в Париже!.. «Ничего, Мадлен займется ими. Когда приходит беда, на нее можно положиться! Она такая безотказная!» «И вовсе я не безотказная, — думала Мадлен. При всем своем возмущении я радовалась втайне. Я порицала эту женщину, но именно она вырвала меня из одиночества, вернула смысл моему существованию. Душа моя воскресла. Жизнь стала полной. Целых восемь лет благодаря глупости, себялюбию и равнодушию этой женщины я была счастлива. И когда позднее Люси вернулась в Париж со вторым мужем, я спокойно продолжала воспитывать детей, как считала нужным. Филипп не мешал мне тогда. Это теперь он заважничал. Из-за Кароль. Как-то он примет меня сегодня? Обычно из деловых поездок он возвращался в благодушном настроении». Мадлен была полна решимости идти до конца и даже поссориться с братом, если это понадобится для победы. Надо переодеться, на это уйдет минут десять. Опять красный свет, но уже последний. Мадлен приготовила мелочь, чтобы расплатиться с шофером. Он помог ей вытащить покупку из машины.

Поднявшись в номер, она поставила негра-курильщика на туалетный столик и запретила себе его разглядывать: надо было обдумать разговор с Филиппом. Стоя в комбинации перед зеркальным шкафом, она резкими, нетерпеливыми движениями расчесывала волосы и перебирала в уме доводы, которыми собиралась убедить брата. Узкие бретельки лифчика врезались в ее полные плечи. Кожа на шее была розовой и бугристой. Окинув себя беспощадным взглядом, Мадлен нахмурилась. Потом быстро натянула свое «выходное» платье, как всегда темно-синее, прямого покроя, напудрила нос и подбородок, проверила, достаточно ли сигарет в сумке, накинула пальто и, направляясь к двери, перехватила в зеркале пристальный взгляд негра.


Сидя за письменным столом с опущенной головой и скрещенными на груди руками, Филипп слушал сестру и все больше раздражался. Уж не собирается ли она всю жизнь вмешиваться в их дела под предлогом того, что несколько лет возилась с детьми? Неужели ей не понятно, что она уже вышла в тираж и никому в доме больше не нужна, а дети относятся к ней хорошо только потому, что она безвылазно сидит в своей глуши? Послушать только, как она надрывается, отстаивая перед ним затею Даниэля! Совсем разошлась! Мадлен с сигаретой в зубах по-мужски шагала от окна к столу и обратно. Он бы с удовольствием отказал лишь для того, чтобы она не воображала, будто повлияла на его решение. Но путешествие, несомненно, пойдет на пользу Даниэлю. Чем трудней ему придется, тем больше закалится характер парня. В сущности, Филиппу не нравилось только одно: Мадлен слишком горячо отстаивала затею Даниэля, и в этом он видел что-то обидное для своего отцовского самолюбия. Филипп разнял руки и нетерпеливо забарабанил всеми десятью пальцами по краю стола.

— Я предвижу твои возражения, — заявила Мадлен. — По-твоему, Даниэль слишком молод. Конечно, по виду он еще мальчик, но его желание совершить эту поездку доказывает нам, что он возмужал.

Это «нам» вывело Филиппа из себя.

— Вовсе не возраст Даниэля меня тревожит, а его занятия. Он должен готовиться к экзаменам. А если он забьет себе голову этим путешествием, он и вовсе забросит лицей. Предположим, он провалится, как быть тогда? Все равно отпустить его?

Филипп заметил, что невольно придал своей фразе вопросительную форму, словно интересуясь мнением сестры.

— Может быть, разрешить ему поездку только при условии успешной сдачи экзаменов, это подстегнуло бы его! — предложила Мадлен.

Филипп не упустил случая возразить сестре.

— Ну нет! — воскликнул он. — Не в моих правилах соблазнять детей наградой. Пусть Даниэль научится отвечать за свои поступки. Он поедет в любом случае!

— Ты прав, — сказала Мадлен.

Он понял, что его решение обрадовало сестру, но она скрывает это из дипломатических соображений. Что ж, так даже лучше. В прошлый раз в споре с ней он перешел границы приличия. Получилась нелепая сцена. Из-за пустяка. Она ушла, хлопнув дверью. Чем он ее обидел? Филипп не мог вспомнить. Участившиеся за последнее время провалы в памяти начинали его беспокоить. Он слишком много работает. А собственно говоря, с какой стати так церемониться с сестрой? Он терпеть не мог мягкосердечия в отношениях между людьми. Добродетель слабых. Рассчитывая на чью-то жалость, словно теряешь частицу себя. Разве он когда-нибудь просил чьего-либо снисхождения?

— Даниэль будет так рад! — сказала Мадлен.

Филипп нехотя кивнул головой. Она бросила окурок в китайскую чашечку, служившую пепельницей. Взгляд ее медленно скользнул по книгам на полках.

— Все-таки я очень люблю эту комнату, — сказала она.

В дверь постучали, и в кабинет вошла Мерседес с неизменно сердитым лицом.

— Только что приходила консьержка и сказала, что машина мадам Горже загораживает проезд; один из домовладельцев не может въехать во двор. Он требует, чтобы машину немедленно убрали с дороги!

— Черт! Сейчас спущусь!

Мадлен взяла из сумки ключ и бросилась вниз. Не успела она скрыться за дверью, как Филипп вышел из кабинета. Он хотел воспользоваться отсутствием сестры и поговорить с сыном наедине.

Даниэль занимался в своей комнате. Сверху, из живота луны-рыбы на стол струился желтоватый свет. Из угла неслись приглушенные и однообразные звуки джазовой музыки. Когда дверь открылась, Даниэль поднял голову. Его лицо выражало немой вопрос: ясно, он подослал тетку к отцу и теперь ждет результатов ее вмешательства.

— Почему ты сам не пришел ко мне поговорить об этом? — сухо спросил Филипп.

— Все решилось, когда ты был в отъезде, — пробормотал Даниэль. — Ну, а Маду как раз приехала, и я рассказал ей… А сегодня…

— А сегодня она явилась для доклада. В следующий раз устраивайся без посредников, понятно? Мужчина ты или нет?

После этого предисловия Филипп уселся на краю дивана, решил было выдержать паузу, но, вспомнив, что Мадлен с минуты на минуту вернется, торопливо заговорил:

— Раз тебя избрали товарищи, я не буду возражать против этого путешествия. Так что ты поедешь. Туда, куда захочешь. Но я твердо надеюсь, что ты оправдаешь мое доверие успехами в лицее. Я считаю…

Больше он не смог выговорить ни слова. Даниэль бросился к нему, раскрыв объятия. Мальчишка совершенно не умеет сдерживать свои чувства! Сразу видно воспитание Мадлен… Полузадушенный, Филипп прикрикнул:

— Ну ладно, хватит!

Его всегда возмущали подобные излияния домашних. Особенно когда им предавались мальчики. Если говорить правду, только прикосновения женщин не вызывали в нем отвращения. Филипп был слишком чувственным, чтобы поощрять телячьи нежности со стороны сыновей. Пробивающиеся усы терлись о его щеки, от сына исходил мужской жаркий дух!.. И все же Филипп считал, что очень привязан к детям. Он любил их по-своему, сдержанно, и гордился ими. Оторвавшись наконец от отца, Даниэль воскликнул:

— Как это здорово с твоей стороны! Об экзаменах не беспокойся! Я сдам их! Запросто!.. А куда ехать, я уже выбрал — на Берег Слоновой Кости. У меня куча материалов об этих местах…

В коридоре послышались шаги Мадлен. Все было сказано, она могла войти. Даниэль бросился ей на шею. «Опять лизаться», — подумал Филипп.

— Папа разрешил!.. Вот здорово! — восклицал Даниэль.

Однако никакой благодарности тетке не выказал. Может быть, ждал, когда останется с ней наедине? Филипп внимательно наблюдал за обоими. Мадлен, взъерошив мальчику волосы, сказала:

— Путешествия — прекрасная вещь, но будущее на них не строится! Ты уже выбрал себе профессию?

— Я по-прежнему хочу стать ветеринаром, — ответил Даниэль.

Недостаток честолюбия всегда раздражал Филиппа.

— Почему же не врачом? Не потому ли, что на ветеринара меньше учиться?

— Нет, — сказал Даниэль, — просто я люблю животных.

— А людей не любишь?

— Нет, отчего же… но они не такие… таинственные…

— Я прекрасно понимаю, что он хочет сказать, — заявила Мадлен многозначительно.

— Представь себе, я тоже! — с досадой отозвался Филипп.

Затем он добавил:

— Словом, пока это всего лишь проекты. После экзаменов в будущем году ты сам разберешься, куда тебя тянет.

Говоря с Даниэлем, Филипп думал о старшем сыне который вначале мечтал поступить на филологический факультет и только в угоду отцу пошел на юридический. Вначале Жан-Марк отчаянно рвался в своей узде. А теперь смирился. И даже доволен. Еще два года учения, военная служба, а затем можно будет взять его в дело. Он обладал всем, что нужно для успеха: умом, трудолюбием и даже некоторой представительностью… В один прекрасный день контора отца перейдет в его руки. Жаль только, что в нем нет дерзкой предприимчивости Даниэля. В шестнадцать лет ему бы и в голову не пришло пуститься в одиночку по Африке. Даже если бы его попросили, он бы отказался из страха перед опасной неизвестностью… И в кого он такой чувствительный и малодушный? Любя старшего сына больше других детей, Филипп с огорчением думал об этой его слабости. Он рассеянно прислушивался к Мадлен и Даниэлю, которые обсуждали различия между кайманом и крокодилом, и вдруг с удивлением обнаружил отсутствие Кароль. Дома ли она вообще?

Кароль была в спальне и причесывалась перед зеркалом туалетного столика.

— Ты давно вернулась?

— Примерно час назад.

— Почему не пришла ко мне в кабинет?

— Мерседес сказала, что у тебя Мадлен. Я не хотела вам мешать.

— И вовсе не помешала бы. — Филипп пожал плечами. — Даже наоборот! Мы говорили о путешествии Даниэля. Это касается всех нас, и ты могла бы сказать свое слово…

Кароль поблагодарила его взглядом и тихо возразила:

— Неужели мое мнение кому-то интересно…

— Разумеется!

Филипп подошел к жене и поцеловал ее. Кароль уже не влекла его, как раньше, но он по-прежнему ценил свежесть ее кожи, ее природную грацию и ровную атмосферу, которую она сумела создать в доме.

V

Дождь лил с таким упорством, что большинство торговцев так и не открыли своих лавок. Лишь кое-где в глубине дощатых будок среди темной старинной мебели и безделушек виднелись скрюченные фигуры. Редкие клиенты с зонтами в руках шлепали по грязи перед прилавками, ничего не покупая. Только одержимая своей страстью Мадлен не замечала непогоды. Она верила, что именно здесь, на Блошином рынке, она отыщет то, что ей нужно. Уже не раз, роясь в корзине со старым хламом, она приходила в восторг от очередной находки. Но тут же, покрутив ее в руках, разочаровывалась. Может, она слишком привередлива? Да и знает ли она толком, что ищет? Ледяной ветер студил ей ноги, капли дождя дрожали на полях непромокаемой шляпки, которую она на себя нахлобучила. Мадлен взглянула на запотевшее стекло ручных часов: пять минут двенадцатого! Как быстро бежит время! Они с Франсуазой условились встретиться в маленьком кафе на улице Жакоб, куда должен был явиться и Патрик. Очень важное свидание! И все же она не могла уйти с Блошиного рынка с пустыми руками. Тем более что завтра, в крайнем случае послезавтра, она намерена вернуться в Тук. Мадлен отважно устремилась в самую грязную и захламленную лавку, где восседала толстая старуха, обмотанная черными шалями с бахромой, напоминающей пиявок. Даже не взглянув в сторону толстухи, она, словно озаренная вдохновением, направилась к ящику, набитому железным ломом. Жадные руки Мадлен погрузились в эту кучу, и вот из-под груды ржавых ключей, пробочников, засовов, крючков и гвоздей из кованого железа появилась медная выпуклая ручка с продольными, как на дыне, углублениями. Тонкие бороздки были забиты грязью, но, если хорошенько почистить эту штуку, она засверкает как золото. Тяжелая ручка отлично умещалась в ладони. Многие поколения, ежедневно прикасаясь к ней, сгладили ее первоначальный рельеф и словно оставили свой след. Господи, хоть бы нашлись еще такие же! Скрывая нетерпение, Мадлен продолжала рыться, склонившись над ящиком, откуда несло запахом плесени. Перевернув всю лавку, она откопала четыре ручки почти одинаковой формы.

Хозяйка очнулась от дремоты, навеянной дождем, холодом и сумерками, и едва слышно произнесла цену, вполне, впрочем, приемлемую. Мадлен так торопилась, что не стала торговаться и завернула свое приобретение в кусок бумаги, который валялся на стуле. Прижав добычу к животу и ссутулившись, она вышла из лавки. Итак, кроме негра, она разжилась еще и медными ручками! Нет, в Париже она не потеряла времени даром.

На центральной аллее рынка ее настиг настоящий ливень. Нечего сказать, подходящий у нее вид для первого знакомства с Патриком! Промокшая, в забрызганных чулках, руки грязные, волосы слежались под дурацкой шляпкой! Черт с ним, пусть думает что хочет, ей уже некогда заезжать в гостиницу переодеваться. Машина оказалась стиснутой между двумя другими, и Мадлен удалось выбраться со стоянки лишь после длительных маневров. Она крутила руль то в одну, то в другую сторону, пока кровь не прихлынула к щекам. Вполголоса она бранилась: «Вот сволочи!» Ведь «дети» ждут ее, она дала слово Франсуазе, что придет вовремя. Ох уж эти обещания, вечно они обращаются в пытку! Наконец, вдоволь потыкавшись бампером, машина наполовину вылезла из узкой щели. Стоящая за ней уже приготовилась занять освободившееся место. Водитель нервничал. Разумеется, он заметил номерной знак департамента Кальвадос и сделал дурацкий вывод насчет неповоротливости провинциалов. В зеркале Мадлен видела, как он качает головой и беззвучно барабанит пальцами по кнопке сигнала. «Ладно, ладно! — проворчала она. — Подождешь минуту!» Наконец она тронулась с места, резко повернув руль, чтобы взять прямо.

Ехать по Парижу было так трудно, что до самой площади Сен-Жермен-де-Пре Мадлен ни о чем не могла думать и только старалась не задеть машин, которые нагло обгоняли ее с обеих сторон.

Шел первый час, когда Мадлен, усталая и злая, добралась до кафе на улице Жакоб. Уже с порога в глубине небольшого, но людного зала она увидела Франсуазу и рядом с ней юношу в толстых очках на унылом носу. Он оказался еще менее привлекательным, чем на фотографии. Разочарование Мадлен усилилось, когда она подошла к их столику. Не успела она и рта раскрыть, как Патрик, не вставая, протянул руку и сказал: Очень рад познакомиться, мадам!

«В довершение всего он не блещет воспитанием», подумала она, усаживаясь и целуя Франсуазу. Шум в кафе оглушил Мадлен, она с трудом разбирала, о чем говорят молодые люди. Они только что вернулись из церкви и были в восторге от воскресной службы. Слушая, как они повторяют отдельные фразы проповеди, Мадлен старалась проникнуться их чувством. Но вынуждена была признать, что церковные обряды оставляют ее равнодушной. Как это ни странно, она начала пренебрегать ими с тех пор, как поселилась в провинции рядом с бездействующей церковью. Ей казалось, что соседствующие с ее домом старые камни сохранили частицу былой святости и ей незачем идти куда-то в поисках Бога. Сидя в своей гостиной, где некогда сидел аббат Эрос, она переживала порой минуты светлого счастья, подобного тому, какое испытала при первом причастии. Ей даже чудилось, будто по комнате плывет запах ладана.

— Что вам угодно заказать?

Мадлен вздрогнула, подняла глаза на официанта и проговорила:

— Сухого белого вина.

Патрик посмотрел на нее с удивлением. Как и Франсуаза, он потягивал абрикосовый сок.

— Я так продрогла на Блошином рынке! — Мадлен словно оправдывалась.

— Что-нибудь купила? — спросила Франсуаза.

— Да, и очень удачно — прелестные дверные ручки. Впрочем, все выяснится на месте. Может быть, это совсем не то, что нужно!

— Ну, это исключается! — сказала Франсуаза и объяснила Патрику: — У тети потрясающий вкус! Когда мы обзаведемся домом, я буду с ней советоваться.

Внезапность перехода к главной теме удивила Мадлен. Было очевидно, что для Франсуазы вопрос о браке решен окончательно. Однако косвенное упоминание о нем предостерегало Мадлен от расспросов. Поэтому она сказала только:

— Через пять лет, дружок, тебе уже не понадобятся ничьи советы!

Быстрым взглядом Франсуаза поблагодарила тетку за то, что та не стала рассуждать о ненадежности ранних браков. Поскольку с этим все было ясно, Мадлен спросила Патрика о его занятиях и планах на будущее. Он отвечал не торопясь и не задумываясь, длинными, гладкими фразами. То, что он говорил, было неглупо, но лишено всякой оригинальности. Лишь рассказывая о возможной работе в изыскательских партиях нефтяных компаний, Патрик несколько оживился.

— Вначале мне, вероятно, придется много ездить… Работа в поисковых партиях очень увлекательна, но мы с Франсуазой надеемся, что позднее я получу постоянное место в Париже…

Восхищение, с которым Франсуаза слушала Патрика, озадачивало Мадлен. «Чем он ей так понравился?» — думала она, закуривая. Она попыталась представить их в объятиях друг друга, но чем больше об этом думала, тем меньше понимала, почему ее племянница увлеклась таким бесцветным малым. Впрочем, он казался приветливым, толковым, честным, а Франсуаза не блистала красотой. Оба охотно и усидчиво учились. Надо полагать, они будут счастливы вместе… Придя к этому выводу, Мадлен сделала над собой усилие, и ее придирчивый взгляд стал более благосклонным. Продолжая изучать молодых людей, она старалась быть доброжелательной. Когда Франсуаза спросит, какое впечатление произвел на нее Патрик, она ответит: «Он очень мил. Я понимаю тебя, девочка…» Хотя думать будет совсем иначе. Франсуаза всячески старалась показать своего жениха в выгодном свете. Она прерывала его и журила за то, что он с излишней скромностью говорит о результатах своих первых экзаменов или жалуется на неспособность к языкам. Словно желала внушить ему уверенность в себе или сама убедиться в его необыкновенных достоинствах. Из них двоих, конечно, Франсуазе придется быть рулевым. И удачами своими и неудачами муж будет обязан жене. А разве это редкость в семейной жизни? Эти мысли теснились в голове Мадлен, пока молодые люди тихо обсуждали волнующий их вопрос о разводе. Они были так уверены в своей добродетели, так горды своей верой, так стремились создать примерную в глазах церкви семью, что малейший намек на эту тему повергал их в волнение.

— Понимаешь, Маду, — говорила Франсуаза, — мы не осуждаем наших родителей, но мы вынуждены признать, что они на ложном пути. Из-за недостатка истинной веры или стечения обстоятельств — это не имеет значения. А мы с Патриком хотим во что бы то ни стало избежать этого. Мы поженимся навсегда…

— Ваши родители тоже в разводе? — спросила Мадлен у Патрика.

— Да, и оба вступили в новый брак.

Глаза у него были тусклые, подбородок безвольный.

— Я живу с матерью. И, кстати говоря, я в отличных отношениях с отчимом. У них недавно родился мальчик. А у отца дочь от второй жены…

Мадлен изобразила на лице интерес.

— Вот как?

— Ничего удивительного, — сказала Франсуаза. — И у меня есть сводная сестра по матери! Знаешь, Маду, Анжелика с каждым днем все прелестнее. Ей уже восемь месяцев! Каждый раз, как я навещаю маму, я вожусь с девчушкой. В один прекрасный день и у Кароль тоже родится ребенок!

Мадлен с удивлением взглянула на племянницу. Как могла Франсуаза так легко говорить о подобных вещах? Очевидно, признав раз и навсегда раскол семьи, она находила естественным, что ее родители могут иметь детей во втором браке. «Сколько в девочке доброты, — подумала Мадлен, — на ее месте я бы возмущалась!»

— И тебе не будет неприятно, если у Кароль родится ребенок? — спросила она.

— Ничуть, — ответила Франсуаза. — Я хорошо отношусь к Кароль. Она славная, умница, деликатная. Она нам вовсе не докучает! И кроме того, папа очень счастлив с ней!..

Мадлен потонула в облаке дыма. Как все просто у этой молодежи! Но разве они не правы, отказываясь разделять трагедии старших? Люди веками ухищрялись, преувеличивая свои страсти, изображая их то низменными, то возвышенными. Каждый мнил свою удачу или свое поражение исключительными. Раздувание сердечного пожара превратилось в своеобразное искусство. А теперь пришло новое поколение, уравновешенное, разумное, без предрассудков, которое разоблачило дедовское суеверие и лишило семейные драмы всякого пафоса. Кто бы ни вразумил молодежь, бог или наука, но она подчинялась только логике. Мадлен с грустью позавидовала. Вертя в руках пустой стакан, она вдруг почувствовала себя здесь чужой.

— Дайте мне еще белого вина, — сказала она проходившему мимо официанту.

VI

Мадлен отступила на три шага, чтобы лучше оценить результат своих усилий, и мир снизошел на ее душу: медные ручки идеально подходили к размеру и стилю дверей. Начищенные до блеска, они сияли на полированном дубе, точно маленькие домашние звезды. Даже мебель, стоящая рядом, выигрывала от соседства сними. Мадлен довольно улыбнулась и села на скамью у стола. Все-таки нигде она не чувствует себя так хорошо, как дома. А в Париже едва выдерживает неделю. Слишком уж близко к сердцу она все принимает: любовные откровения Франсуазы, предстоящую поездку Даниэля, таинственный вид Жан-Марка, вежливую враждебность Филиппа, жеманство Кароль… Ах, как приятно отдохнуть от всей этой суеты! В конце концов, у нее своя собственная жизнь и свои заботы! Прежде всего лавка. Последний месяц дела шли неважно. Если так пойдет и дальше, налоги поглотят всю прибыль. Слава Богу, у нее есть другой источник существования — проценты с ее маленького капитала. Правда, с началом сезона клиентов, надо надеяться, будет больше и в магазине у нее найдутся красивые вещицы. Это признают даже ее коллеги. Не забыть, кстати, отдать в починку негра. Но вовсе не для продажи, ни в коем случае! А пока она поставила его на подоконник, лицом к улице. Ему как будто пришлось по душе новое жилище. Ведь случается, вещи не принимают обстановки дома, тоскуют, тихо и безропотно гибнут. Так было с тем оловянным кувшинчиком. Куда бы она его ни поместила, он везде казался не на месте, и ей пришлось очень скоро с ним расстаться. Кому же она его отдала? Ах да, подарила Клеманс в день ее рождения. Клеманс Дефорж напомнила Мадлен о далеком прошлом. Такие близкие подруги, а не виделись шесть лет! Когда-то в Париже они были неразлучны, вместе ходили по магазинам, подолгу болтали в детской… Маленькой Кри-Кри теперь, наверное, тринадцать, да нет, уже четырнадцать! Господи, как быстро бежит время! Муж Клеманс приобрел в Лионе гараж, и вся семья перебралась туда. Сначала они с Мадлен часто писали друг другу. Потом письма стали реже. У каждой были свои заботы. Лишь время от времени они обменивались открытками. Дружба постепенно уходила. И с Эмильеной было почти то же. А с тех пор, как она второй раз вышла замуж, она совсем исчезла с горизонта. Пока Эмильена жила одна, они каждое утро не меньше часу разговаривали по телефону. Как-то она приехала в Тук со своим вторым мужем. Но это была другая Эмильена. Она держалась натянуто, а ее веселость казалась напускной. Когда она уехала, Мадлен вздохнула с облегчением. Искать новых друзей? Чего ради? Теперь Мадлен слишком хорошо знала, что любая новая привязанность приведет в конце концов к разочарованию. К старости люди черствеют. Только вещи с годами становятся прекраснее. Хотя бы эти медные ручки: когда они вышли из рук ремесленника, они были, наверное, ничем не замечательны. Время сделало их произведением искусства.

Слесарь, приладивший их, сложил свои инструменты в сундучок.

— Может, еще что-нибудь починим, мадам Горже, раз уж я здесь?

— Нет, спасибо. Сколько я вам должна?

— Ну, это не спешно! Я пришлю вам счетик!

Она поблагодарила его, закрыла за ним дверь и погрузилась в счастливое созерцание.

VII

Мерно покачиваясь на заднем сиденье машины, Жан-Марк изучал два затылка впереди себя: мясистый — отца, со складкой над твердым воротничком и нежный, белый — Кароль, под пышными темными волосами. Впервые он заметил поразительное несходство между мужской и женской головами, если на них смотреть сзади. Слева — сила, рассудочность, хладнокровие, справа — легкомыслие и слабость. Жан-Марк спросил себя, сможет ли и он когда-нибудь так властвовать над избранной им женщиной. Однако, зная свою апатичность, мечтательность и склонность уступать даже против желания, он усомнился в этом. Ему вспомнилась недавно прочитанная книга, автор которой рекомендовал преодолевать недостатки характера ежедневной тренировкой воли. Может быть, попробовать?.. Если бы он мог стать таким, как отец! Властным, трезвым, справедливым, непогрешимым, неизменно удачливым! Кароль протянула руку и включила приемник. В машину ворвался радостный, светлый голос флейты. Кажется, Вивальди, подумал Жан-Марк. Филипп вел машину очень быстро и очень уверенно. Так что Жан-Марку, сидевшему за спиной отца, и в голову не приходило попроситься за руль. Он высчитал, что дорога до Фонтенбло займет полчаса. Там они обсудят с господином Ашилем Вернером, генеральным директором крупного промышленного объединения, перспективы расширения его предприятия и вернутся в Париж часам к семи. Отец впервые предложил Жан-Марку присутствовать на переговорах с клиентом, и он был польщен этим доказательством отцовского доверия. Дома он перелистал папку с документами, но дело оказалось слишком сложным для студента, лишь второй год изучавшего юриспруденцию.

Консультативная юридическая контора отца — одна из самых известных в Париже. В последнее время отец специализировался на организации филиалов иностранных фирм во Франции, он расширил свою контору и наладил связь с клиентурой в Америке, Англии, Италии, Германии… Какая чудесная мелодия! Перед тем как встретиться с господином Вернером, они завезут Кароль в Бромей, километрах в тридцати от Фонтенбло. Там ее ждали дела. Виллу «Феродьер», стоящую на краю деревни, Эглетьеры купили три года назад и с удовольствием приезжали туда весной по субботам и воскресеньям, но с наступлением осени она неизменно становилась источником нескончаемых хлопот: то вода просочилась в подпол, то прогнила и осела крыша… Словом, не проходило недели, чтобы соседка, госпожа Тьер, присматривавшая за домом, не поднимала тревоги по телефону. На этот раз она сообщила, что появилась трещина в котле. Впрочем, его уже давно собирались заменить. Машина свернула с шоссе и пошла по дороге, вьющейся через поля и леса. Жан-Марк посмотрел на карту: они проедут через Мальзерб до Бромея, а потом свернут и через Немур попадут в Фонтенбло. Небольшой крюк в несколько километров вполне окупался живописностью пустынной дороги. Кругом в дымке тумана лежали унылые поля, мелькали высокие облетевшие деревья, темнела обнаженная земля, и в лужах отражалось облачное небо. Музыка зазвучала громче. Кароль приглушила радио и сказала:

— Может быть, вызвать мастера?

— Да нет, — ответил Филипп. — Ты же знаешь, этой женщине вечно чудятся катастрофы. Я уверен, никакой трещины нет. На обратном пути из Фонтенбло я посмотрю котел, и если действительно…

У отца низкий грудной голос. Жан-Марк хотел бы иметь такой же. На сиденье рядом с ним лежал черный отцовский портфель, набитый документами, на серебряном замке выгравированы его инициалы. Обычно даже самые важные клиенты приходят за консультацией в контору отца. И только потому, что господин Ашиль Вернер заболел, они в виде исключения… Но тут Жан-Марк забыл обо всем на свете: метрах в ста от них, на другой стороне дороги, он увидел перевернутую машину. Вокруг нее суетилось несколько человек. Из-под груды искореженного железа они вытаскивали обмякшее тело.

— Какой ужас! — воскликнула Кароль. — Я не могу этого видеть!

Какую-то долю секунды Жан-Марк надеялся, что отец проедет мимо. Расстояние быстро уменьшалось. Ужасная картина представала во всех подробностях, а Жан-Марк не переносил вида крови. Скорей бы мимо, мимо… Но отец притормозил. О боже! Машина остановилась.

Кароль закрыла лицо обеими руками. Не в силах шевельнуться, Жан-Марк смотрел на отца, который, выйдя из машины, сделал несколько шагов и, обернувшись к нему, сказал:

— Пошли, Жан-Марк?

Отказаться он не мог. Собравшись с духом, Жан-Марк открыл дверцу и почти вывалился из машины. Ноги подкашивались, сердце падало куда-то в пустоту.

— Ну, идешь? — жестко спросил отец.

Жан-Марк вздрогнул и шагнул, ощущая все растущую слабость.

Машину занесло, и она, перелетев на противоположную сторону шоссе, врезалась в бетонный столб. Несколько очевидцев с бледными, взволнованными лицами обсуждали катастрофу. Как в тумане Жан-Марк слушал толстяка, который говорил:

— Наверное, он потерял управление сразу после того, как его занесло… Я вдруг увидел, что он прет прямо на меня. Еще секунда, и он врезался бы в мою машину… Я изо всех сил навалился на тормоз…

Чудом избежав гибели, он сиял и чувствовал себя героем. Рядом с ним всхлипывала, утираясь грязным платком, его худощавая светловолосая жена с покорными телячьими глазами.

— Просто не пришел еще наш час! Не пришел!

В черной вязкой грязи виднелись следы шин, осколки стекла и красное — очень красное — пятно. Неужели это кровь? Широко раскрытыми глазами Жан-Марк следил за расползающейся лужицей, подвижной, точно живое существо. Потом совсем близко, на откосе, он увидел два тела. Два безжизненно распростертых тела — старика и юноши. Старик был мертвенно-бледен и, казалось, спокойно спал, ран на нем не было видно. У молодого была содрана кожа на лбу и раздроблена челюсть. Сквозь разорванные губы виднелись оголенные корни зубов, похожие на желтоватые косточки в запекшемся красном соке. В горле у него что-то клокотало, под носом лопались кровавые пузыри. Открытые глаза смотрели в небо. Время от времени раненый едва поднимал руку, будто хотел потрогать лицо, но рука, не подвластная воле хозяина, тут же беспомощно падала. На шее молодого был синий в белый горошек галстук.

— А Скорая помощь все не едет! — сказал стоявший поодаль крестьянин. — Уже десять минут прошло, как мы звонили с фермы. Может, нам самим их перенести?

— Нет, — сказал Филипп. — Лучше не трогайте, ранения слишком тяжелые. Тут нужны носилки.

Отец говорил спокойно, словно с клиентом в своей конторе. Присев на корточки у откоса, он слегка приподнял голову юноши, вытащил из кармана платок и осторожно прикоснулся к ране. Платок пропитался кровью, но раненый не шелохнулся. Потрясенный Жан-Марк смотрел на красные струйки между пальцами отца. «Отвратительно! Как он может?..» У него потемнело в глазах, спазмы сжали желудок. Боясь упасть в обморок, Жан-Марк отошел.

Некоторые машины медленно проезжали мимо столпившихся людей, другие останавливались, и из них выскакивали любители острых ощущений. Главный свидетель в десятый раз повторял:

— Еду я себе по правой стороне… И вдруг, что же я вижу?.. Потерял управление… прет прямо на меня… я навалился на тормоз…

Голос его звучал уже увереннее. Он повторял свой рассказ, как хорошо выученный урок.

— А полиция все не едет!

— Что полиция. Скорой помощи до сих пор нет!

— Ну, эти всегда не торопятся!..

— Просто безобразие!

— Жан-Марк! — крикнул Филипп. — У тебя есть при себе чистый платок?

— Нет, — ответил он. — Поищу в машине.

Ему противно было лгать, но как иначе уйти отсюда? Жан-Марк пересек шоссе и направился к машине, где побледневшая Кароль ждала, отвернувшись от места катастрофы. Однако, не дойдя до нее, он вынужден был остановиться. Он снова увидел изуродованную челюсть: словно разрезанный гранат с косточками и пленками. Опять накатила дурнота. Жан-Марк почувствовал, как все внутри у него размякло, точно в ожидании обвала. Виски сдавило, на лбу, на шее и под мышками выступил холодный пот, во рту появился противный, кислый вкус. Ноги подкосились, Жан-Марк упал на откос, скорчился, и его вырвало.

Сразу полегчало, хотя перед глазами продолжали мелькать яркие точки. Жан-Марк поднял голову и со страхом оглянулся на людей, столпившихся вокруг пострадавших. Отец смотрел на него со строгим и, как ему показалось, почти презрительным выражением. Он перевел взгляд на Кароль. Она тоже все видела. Лицо ее за ветровым стеклом было полно материнского участия. Знаком она подозвала его к себе. Чувство нестерпимого стыда охватило Жан-Марка. Мало того, что теперь в ее глазах он был жалким трусом, он предстал перед ней в самом постыдном для мужчины виде: кашляя и отплевываясь, извергая переваренную пищу. Неважно, что все это видел отец. Но она! Женщина! Посторонняя в семье!.. Ей ни разу не довелось за ним ухаживать. В детстве, когда он болел, около него неизменно была терпеливая, внимательная Мадлен. Он подумал о ней с отчаянием и нежностью. Раздались гудки полицейской машины. Послышались приказания. Круг любопытных расступился. Филипп прошел мимо сына, как будто ничего не случилось, сел за руль и крикнул:

— Поторопись, Жан-Марк!

Жан-Марк вытер губы платком. На отворотах пальто он заметил два пятна и торопливо стер их. Во рту появился вкус желчи. Тяжело усаживаясь на заднее сиденье, он со страхом думал, не пахнет ли от него. Обернувшись, Кароль мягко спросила:

— Ну как, лучше тебе?

Жан-Марк сделал вид, будто не слышит; он ненавидел ее в эту минуту, и, повтори она свой вопрос, он нагрубил бы ей. Поняла ли Кароль, что он готов взорваться? Она промолчала и снова устремила взгляд на дорогу. Машина медленно тронулась с места. Навстречу им мчалась Скорая помощь.

— Я думаю, они выживут, — сказал Филипп. — Молодой ранен только в лицо, а у старика, по-моему, просто сильный шок.

Филипп и Кароль продолжали вполголоса говорить об опасности на дорогах. «Когда сидишь за рулем, нужно быть настороже, многие так легкомысленны…» Забившись в угол, Жан-Марк ждал, когда они заговорят о его слабости. Но словно по молчаливому уговору, отец и мачеха не касались этой темы. Наверное, не дождутся, когда останутся вдвоем, и уж тогда отведут душу! Жан-Марк даже услышал голос Кароль: «Напрасно ты заставил его подойти к этим несчастным… Ты же знаешь, какой он впечатлительный!.. Я так его понимаю!..» А после этих жалобных слов отец совсем перестанет его уважать. И чего она лезет не в свое дело? Франсуазе и Даниэлю она нравится, но только не ему. При ней он всегда чувствует себя не в своей тарелке. Его раздражает в ней все: ее пеньюары, притворная усталость, жеманство. Рыдания подступили к горлу. «Подумать только, я блевал у нее на глазах!» Он нарочно употребил это грубое слово, чтобы сделать себе еще больнее. Машина вдруг остановилась. Какая-нибудь неполадка, подумал Жан-Марк. Но отец спросил, не оборачиваясь:

— Хочешь вести машину?

— Нет, — ответил Жан-Марк.

— И все же, дружок, тебе придется сесть за руль.

Филипп пересел на заднее сиденье, Жан-Марк занял его место. Кароль не шевельнулась. Усаживаясь рядом с ней, Жан-Марк уловил запах ее духов, и злоба его вспыхнула, словно пламя, бегущее по сухой траве под резким порывом ветра. Что означает это новое испытание? Его снова гнали на препятствие, как лошадь, которая не сумела перепрыгнуть с первого раза и теперь должна забыть о неудаче! Или они хотят убедиться, что он уже овладел собой? Хорошо, пусть увидят, на что он способен. Жан-Марк рванул машину с места. Нажимая на педаль акселератора, он все увеличивал скорость, и руки его, стиснувшие руль, ощущали радостную дрожь машины. Он почти не сбавлял газ на поворотах, от визга колес его охватывал сладкий ужас. Чем безрассуднее был риск, тем сильнее было его злорадное ликование. Он рвался навстречу опасности, не только бросая вызов отцу и мачехе, но и доказывая самому себе, что не дорожит жизнью. Не поворачивая головы, Жан-Марк чувствовал рядом с собой полумертвую от страха Кароль, а сзади отца, в бешенстве сжимавшего зубы. Этого-то он и добивался. Воздев руки к небу, оторопело мчались деревья, лента дороги с тупым однообразием бежала под колесами машины, ветер хлестал по крыше, а в сердце Жан-Марка холодной змейкой притаился страх. Сто тридцать, сто сорок, сто шестьдесят… И вдруг за его спиной раздался спокойный голос:

— Ты еще долго будешь валять дурака, Жан-Марк?

— Я не валяю дурака, — пробормотал он, против воли сбавляя скорость.

— Тебе очень хочется, чтобы с нами случилось то же, что с теми беднягами?

На миг все померкло перед глазами Жан-Марка. Напоминание о крови отрезвило его. Руки, судорожно сжимавшие руль, расслабились. Он молча признал правоту отца и еще больше замедлил ход. И все же мысль что в течение нескольких минут он дерзко играл со смертью, была ему приятна. До Бромея Жан-Марк вел машину с радостной легкостью человека, избежавшего верной гибели.

Деревушка жалась к слишком высокой для нее колокольне и казалась совершенно безлюдной. Жан-Марк распахнул маленькую дверцу в деревянных воротах, за которыми стоял дом с закрытыми ставнями, хмурый под облачным небом. В белизне отсыревших стен, не скрытых больше пышной листвой дикого винограда, было что-то болезненное. Болталась на ветру водосточная труба. Ни одного цветка на клумбах, ни одного кресла в саду.

— Вы не зайдете на минутку? — спросила Кароль.

— Нет, — ответил Филипп. — Теперь мы действительно опаздываем. До скорого!

Отец сел за руль. Жан-Марк рядом с ним. Оставшись наедине с отцом, он вдруг почувствовал облегчение. А потом совсем успокоился — без Кароль все казалось проще. Машина бесшумно неслась по гладкой дороге. Филипп заговорил о предложении, которое он собирался сделать Ашилю Вернеру, чтобы расширение предприятия не вызвало осложнений на бирже. Его рассуждения были четки и основательны, как математическая формула. Неожиданно отец оборвал себя на полуслове и, сразу помрачнев, проговорил:

— Те двое — я не хотел говорить при Кароль наверняка отдадут концы.

— Ты уверен? — Сердце Жан-Марка сжалось.

— Что с тобой стряслось? Ты чуть не упал в обморок!

Загнанный в угол, Жан-Марк попытался вывернуться:

— Мне еще утром было неважно… Наверное, съел что-нибудь не то за завтраком…

— Зачем ты хитришь?

— Я не хитрю!

Филипп повернулся к сыну, и Жан-Марк был поражен: лицо отца выражало сочувствие.

— Конечно, хитришь! Ты впервые видел тяжелораненых?

— Да.

— Но ведь нет ничего чище крови!

— Может быть… не знаю…

Под испытующими взглядами отца Жан-Марк старался побороть вновь поднимающуюся к горлу тошноту.

— Не переживай, это может случиться с каждым! — добродушно сказал Филипп. — В двадцать лет я был такой же, как ты. Но я подавил в себе чрезмерную чувствительность.

Жан-Марк так нуждался в ободрении, что даже от этих слов воспрял духом. Раз и отцу случалось когда-то проявлять малодушие, значит, не стоит убиваться. Ему отпустили грех, честь его не пострадала, и Жан-Марк удобнее устроился на сиденье. Хотя их уже ждали, Филипп не увеличивал скорости. Без сомнения, он хотел продлить беседу. Он так редко разговаривал со своими детьми! Перебирая в памяти отроческие и детские годы, Жан-Марк не мог припомнить столь значительного разговора между ними. А сегодняшний был для него откровением: отец любит его, уважает, понимает! Гордая радость охватила Жан-Марка.

— Видишь ли, человек складывается постепенно, день за днем, — начал Филипп. — Главное — сила воли. Думай постоянно о себе, о себе в первую очередь. Никогда не отступай от поставленной цели, разве только этого потребуют твои же интересы. Я тебе объясню все, что касается дел. Ты воспользуешься моим опытом. И достигнешь высокого положения еще быстрее, чем это удалось мне. Что же касается женщин — это совсем иное, тут разбирайся сам!.. Кстати, как у тебя с ними?

Филипп искоса бросил взгляд на сына. Жан-Марк, не отвечая, смущенно смотрел на отца: массивное румяное лицо под седеющими, коротко остриженными волосами, карие проницательные глаза, нос с горбинкой, раздвоенный подбородок, круглая, плотная шея — все говорило о силе и неутомимом жизнелюбии. «Перед ним все отступают, — подумал Жан-Марк, — его ничем не смутишь. Вот человек, которого даже представить побежденным невозможно».

— Было у меня несколько приключений, — произнес Жан-Марк, помолчав.

Он сказал правду: действительно у него было три-четыре мимолетные связи с молоденькими, экзальтированными студентками, которые, поселившись отдельно от родителей, одновременно открывали для себя свободу, философию и любовь. Они переходили из рук в руки, не возбуждая ни длительного увлечения, ни ревности.

— Ну а теперь? — спросил Филипп.

— А теперь, — ответил Жан-Марк, — я состарился и остепенился.

— Какая жалость!

— Нет, правда, папа… Я познакомился с порядочной девушкой…

— Что ты разумеешь под словом «порядочная»?

— Девушка из хорошей семьи… словом, из нашего круга.

— Не пугай меня…

— Она очаровательна, в ней чувствуется порода…

— Ты сошелся с ней?

— Нет, — ответил Жан-Марк, — она не из таких…

Светловолосая, белокожая Валерия была жеманной и немного чопорной. Жан-Марк надеялся, что отец станет о ней расспрашивать, и тогда он небрежно произнесет ее звонкое имя: «Валерия де Шарнере».

— Надеюсь, жениться ты пока не собираешься? — спросил Филипп.

— Ну что ты!

— Правда?

— И в мыслях не держу! Она прелестна, но это вовсе не значит, что… Я вообще не тороплюсь жениться!.. Сначала надо кончить университет…

— Будь осторожен, старик! Именно эти недотроги быстрее других умеют прибирать нас к рукам! Стоит влюбиться в такую — и ты пропал. Брак — это благоухающая тюрьма! Ставь тогда крест на своей карьере! Не говоря уже о прочем. В твои годы только кретин или полуимпотент способен связаться с одной женщиной. Впрочем, и позже не стоит этого делать. Лишь постоянная охота наполняет нашу жизнь радостью.

Глаза Филиппа прищурились, ноздри жадно трепетали. Жан-Марк понимал, что в погоне за наслаждениями ему трудно тягаться с отцом. У отца, наверное, было много связей до того, как он встретил мать. А потом появилась Кароль…

— Я бы сказал, тебе не хватает мужской напористости, и это главный твой недостаток, — продолжал Филипп. — Посмотри на Даниэля, он ничего не боится, он прямо лезет на рожон!

— Ты бы хотел, чтобы и я отправился в Африку?

— Нет. Но тебе пора сойти с проторенной дорожки, пора жить, а не прозябать!.. Ведь Африку можно найти и в Париже, ты понимаешь меня?..

— Попробую, — смеясь, ответил Жан-Марк. — Но ведь все это только слова…

— Иной раз из слов рождаются возможности, дружок. Сейчас мне недосуг заняться тобой, но будущим летом в Греции я наверстаю упущенное. Я тебя встряхну, привью тебе вкус к риску, страсть к переменам…

Путешествие вдоль берегов Греции, задуманное Филиппом и его друзьями Дюурионами, было предметом постоянных разговоров в семье. В июле вся компания должна встретиться в Афинах. Там они наймут яхту на десять-двенадцать человек — не больше! — и отправятся в плавание по островам. Ни сроков, ни четкой цели, ни археологических или светских забот! Они поплывут под ярким солнцем среди памятников античной древности. Кароль и Франсуаза были в восторге от этой затеи, но Жан-Марк отнесся к ней сдержанно. Греция, да еще летом, в жару!.. К тому же некоторые из их спутников совершенно несносны. Слушать, как госпожа Дюурион разглагольствует перед Парфеноном, нет уж, увольте!

— Интересно, испытаю ли я вновь то удивительное чувство, которое охватило меня впервые в Греции семь лет назад? — сказал Филипп.

Жан-Марк прикинул: семь лет назад отец был уже в разводе, но еще не женат вторично. Был ли он уже знаком с Кароль? С ней ли он туда ездил или с другой женщиной? Оба помолчали. Несмотря на трещины, там и сям пересекавшие асфальт, Филипп прибавил скорость. Его полный подбородок слегка вздрагивал от толчков машины. Жан-Марк думал, что никогда ему не сравняться с отцом — тот изучил жизнь глубоко и досконально, как профессионал, а Жан-Марк по самой своей натуре дилетант и верхогляд. Даже если он всерьез принимается за что-нибудь, ему всегда недостает умения и подлинной увлеченности. Везде он ощущает собственную неполноценность. Изучает юриспруденцию, но правовые споры нисколько его не увлекают, сносно плавает, но плохо ныряет, ходит на лыжах, но ни разу не рискнул спуститься по крутому склону, нравится девушкам, но ни одна не привязалась к нему надолго. Он и в мужских своих достоинствах не вполне уверен. Женщины так искусно притворяются, что добиться от них правды, по-видимому, невозможно. Жан-Марку пришла в голову мысль, что его характер легче определить недостатками, чем положительными качествами. Весь он точно дырявый остов, в котором со свистом гуляет ветер. Строение из дыма, колеблющееся над своим основанием. «Над каким еще основанием? Нет его у меня. Я — ничто! Я способен на самое хорошее и на самое плохое. Игрушка в руках бога и сатаны». Ему представилось, как он, раненый, истекает кровью у обочины дороги. Белизна больницы, запахи лекарств, он без сознания, затем, как сквозь дымку, встревоженное лицо Мадлен, раньше всех прибежавшей к его изголовью: «Что с тобой, малыш?» Ему тринадцать лет… Жан-Марк вздрогнул. На ветровом стекле заблестели звездочки дождевых капель. Пейзаж за окнами машины стал растекаться. В Фонтенбло лил дождь.

— Разговор с Вернером займет не больше часа, — сказал Филипп. — Хочешь вести машину на обратном пути?

— Хочу, — благодарно отозвался Жан-Марк.

VIII

Да, ничего не скажешь, к серому костюму зеленый с бронзовым отливом галстук подходит больше, чем желто-коричневый. Он, может быть, не такой броский, зато изысканнее. К тому же и узел на нем получился красивее, а это тоже немаловажно. Склонив голову набок, Жан-Марк в последний раз оглядел себя в зеркале, проверяя, все ли в порядке. Даже в те дни, когда у него не было интересных свиданий, он любил чувствовать себя элегантным. Он рассовал по карманам ключи, пачку сигарет, зажигалку (подарок Маду), бумажник, носовой платок, поправил манжеты, вытянул шею, мужественно сжал челюсти. И все же был вынужден признать, что, несмотря на превосходный костюм (хоть и купленный в магазине полуфабрикатов), он ничем не напоминает хищного соблазнителя с властным взглядом, который в его глазах был идеалом мужской красоты. Черноволосый, худощавый, он действительно походит на цаплю, как утверждает Валерия. Впрочем, она ведь насмешница, у нее безжалостный взгляд и острый язычок. Когда они отправлялись куда-нибудь по вечерам, она вполголоса ядовито вышучивала окружающих. А между тем он ей нравится, в этом он уверен. Она даже сказала однажды, что они прекрасная пара. Вспомнив об этом, Жан-Марк сразу расправил плечи. Не позвонить ли ей и не условиться ли часов на семь? Впрочем, отец прав: не следует встречаться с ней слишком часто. Он ценит в ней остроумие, живость, умение держаться, но, в общем, нельзя сказать, что он в нее влюблен. Можно позвонить и завтра… А сейчас не лучше ли позвонить Мики? Они виделись в прошлом месяце и расстались вполне дружески. Она, наверное, позовет его к себе, как и раньше. Правда, чтобы войти в настроение, ей нужно выпить несколько рюмок виски, зато потом она вполне покладиста. Жан-Марк уже почти разнежился, но спохватился: в общем, ему давно приелись ее ужимки и заливистый смех. Так к чему же? Не к чему…

Без особого желания, машинально он закурил сигарету и прошел в гостиную. Было воскресенье, отец и Кароль сразу после завтрака уехали к Дюурионам играть в бридж. Франсуаза и Даниэль занимались по своим комнатам. В доме царила тишина. Жан-Марк подошел к шкафчику с пластинками и стал перебирать классику, стараясь найти что-нибудь подходящее к своему меланхолическому настроению. Наконец остановился на до-минорной симфонии Бетховена, включил проигрыватель, растянулся на диване, пуская легкие облачка дыма, и стал слушать первые аккорды оркестра. Вряд ли он любил бы музыку так сильно, если бы Мадлен с детских лет не привила ему вкуса к ней. Она часто брала его с собой на концерты, на Рождество дарила пластинки… Жан-Марк закрыл глаза, чтобы целиком отдаться потоку гармонических звуков. Сколько мощи, величия, страсти! Когда бушевала буря, она охватывала и его душу; когда буря утихала, Жан-Марк словно погружался в ласковые волны умиротворения. Забыв обо всем на свете, он радовался воскресному одиночеству в полупустой квартире, без родителей и прислуги.

Пластинка еще не кончилась, когда вошла Франсуаза.

— Ах, ты тут! Слушаешь «Героическую»?

— Это не «Героическая», — ответил он, — это до-минорная симфония.

— У меня совсем нет музыкальной памяти, — сказала Франсуаза. — Я могу сто раз слушать одну и ту же мелодию и все равно ее не узнаю.

Она села подле брата и потерла глаза. Пальцы Франсуазы были в чернилах.

— Наконец-то кончила.

— Что кончила? — рассеянно спросил он.

— Перевод с русского.

Они вместе дослушали последние такты симфонии.

— Это действительно прекрасно, — сказала Франсуаза.

Пока Жан-Марк выбирал другую пластинку, она продолжала:

— Кароль говорит, тебе стало нехорошо из-за того, что вы увидели на шоссе!

— И вовсе не из-за этого, — поспешно возразил Жан-Марк. — Просто у меня болел живот. Вечно эта Кароль делает из мухи слона! Она меня бесит!

— Почему она тебя бесит? — спросил Даниэль, появляясь на пороге.

Жан-Марк раздраженно повернулся:

— Не твое дело! Бесит — и все!

Отказавшись от мысли прослушать Большой септет, как собирался, Жан-Марк сел на диван и положил ногу на ногу.

— Я никогда не полюблю ее по-настоящему, — заявил Даниэль, — потому что она выжила Маду, и все-таки надо признать, что мы могли бы получить мачеху гораздо хуже!

— Безусловно! — согласилась Франсуаза.

— К тому же она красивая! — добавил Даниэль.

— Подумаешь! — проворчал Жан-Марк. — Во всяком случае, не настолько, как она воображает! Смой с нее косметику, ничего не останется!

— Не могу с тобой согласиться. — И Даниэль покачал головой так глубокомысленно, что Франсуаза покатилась со смеху. Жан-Марк потянулся и, зевнув, сказал:

— Я бы охотно выпил чашку чаю.

— С ума сошел! — крикнула Франсуаза. Сейчас?

— А почему бы и нет?

— Слишком рано! Кроме того, мама ждет нас к пяти. Выпьешь чаю у нее.

— Одно другому не мешает!

— Ну как хочешь!

Пожав плечами, Франсуаза направилась в кухню. Братья последовали за ней и уселись вокруг стола, пока она наливала воду в чайник и зажигала газ. Наблюдая за сестрой, Жан-Марк удивлялся тому, что не может составить себе четкое суждение о ней: ни дурна, ни хороша собой, пожалуй немного нескладная, но глаза красивые. Достаточно ли этого, чтобы увлечь и удержать мужчину? Наверняка нет. Она останется девицей или же выйдет замуж за человека ниже себя по положению. Интересно, как бы Валерия отозвалась о Франсуазе? Надо будет как-нибудь свести их. А потом Валерия скажет ему своим тоненьким голоском: «У тебя прелестная сестра. Она похожа на александрийский стих Корнеля»… Или: «Наверное, такое же впечатление произвело бы железнодорожное расписание, положенное на музыку Моцарта…»

— Хочешь чего-нибудь к чаю? — спросила Франсуаза.

— Конечно! Хлеба с маслом и с вареньем!

— После всего, что ты проглотил за завтраком! Ну, знаешь…

В чистой, как операционная, кухне, выложенной голубым кафелем, с металлическими застекленными шкафами еще не выветрился стойкий запах жаркого. Франсуазу явно забавляла власть, которой она временно пользовалась во владениях кухарки. С видом хозяйки она доставала посуду, резала хлеб, открывала холодильник, где, залитые полярным сиянием в немой тишине, лежали стерильные продукты. Даниэль выпил залпом большой стакан ледяного молока и объявил, что он, собственно, тоже не прочь перекусить. Усевшись возле Жан-Марка, он принялся за ломтики хлеба, которые Франсуаза ловко намазывала маслом и клала на тарелку.

— Ну и дураки же вы оба, — говорила она, — ведь у мамы вы не сможете проглотить ни куска!

Но ей было приятно кормить братьев. Покончив с третьим бутербродом, Жан-Марк заявил:

— Ну все, я отступаюсь!

Даниэль сдался после четвертого. Затем братья перемигнулись, сосчитали до трех, откинулись на спинку стула и прокричали, скандируя и хлопая в такт ладонями по столу:

— Наша сестренка — классная девчонка!

Когда-то этот боевой клич доводил Франсуазу до слез. Но с тех пор она выросла. И поэтому рассмеялась.

— Ну вот, так-то лучше, чем злиться! — признал Даниэль, потирая живот.

Жан-Марк смеялся тоже, хотя и не без грусти. На несколько минут у кухонного стола вдруг возродилось уже почти забытое семейное тепло. Это был их особый мир со своими воспоминаниями и своими мечтами. Никогда постороннему не проникнуть в тесный круг Эглетьеров, туда, где от всех тайн веет ароматом детства. Все еще полная хозяйственного рвения, Франсуаза вымыла в раковине чашку, стакан и тарелку и поставила их на сушилку. Жан-Марк оттянул рукав, взглянул на часы и заявил:

— Если ты хочешь, чтобы мы попали к маме в пять, надо выйти через десять минут.

— А я готова, — заметила Франсуаза.

— Ты что, пойдешь как есть?

— Я не Кароль и не переодеваюсь по шесть раз на дню!

Жан-Марк с беспощадностью брата оглядел серый свитер, синюю плиссированную, как у школьницы, юбку, туфли без каблуков и некрасиво зачесанные назад волосы. Затем он подумал, что все это, в общем, его не касается, закурил сигарету и поправил перед оконным стеклом сдвинувшийся узел галстука.

* * *

Зрители на трибунах завопили и вскочили с мест: Куликовский забил гол в ворота противника. Два два. С полуоткрытым ртом и куском торта в руке Даниэль не отрывал глаз от экрана телевизора. Шли последние минуты матча. Ив Мерсье поднялся с кресла, обошел столик на колесах, на котором был подан чай, и сел рядом с пасынком.

— Ивон! — произнесла Люси, бросив на мужа взгляд, полный нежного упрека. — Ты такой же мальчишка, как Даниэль!

Сидя рядом с Франсуазой на низком диване среди разноцветных подушек, Жан-Марк старался подавить все растущее раздражение. Ив Мерсье был на десять лет моложе матери, и она изо всех сил старалась сделать незаметной эту разницу в возрасте. Броские одежда и прическа, крашеные светлые волосы, серебристая синева на веках, а вокруг увядшей шеи девичий воротничок!.. Заурядность мужа накладывала отпечаток и на нее. Он увлекался спортом, когда-то сам небезуспешно выступал в соревнованиях, но его теперешняя служба — он представлял во Франции американскую фирму пластмасс — не оставляла времени для тренировок. Невысокий, смуглый, коренастый, с перебитым носом и низким лбом, он загорался прежней страстью, наблюдая грубые сцены матча.

— Здорово!.. Вот это нападающий!.. А ну, Гаринетти, давай, давай! — бормотал он. — Бей по воротам, бей!

И Даниэль возражал ему, как равному:

— Как же, держи карман шире! У твоего Гаринетти не ноги, а кисель!

— Хотел бы я увидеть тебя на его месте. Такая грязь на поле!

— Подумаешь! Погляди, как Зулуб бегает, во жизни дает!

— Лулу, ты ничего не ешь! — вздохнула Люси. — И ты тоже, Франсет!..

Жан-Марк съежился под градом уменьшительных имен. Ему претило, что в этом доме Даниэль превращался в Лулу, Франсуаза — во Франсет, а сам он — в Жуби. Уходя из семьи, мать захватила с собой эти детские прозвища, но сейчас они уже были смешны. Зачем она так упорно держится с ними этого слащавого тона, словно они все еще пухлые малыши на нетвердых ножках? Жан-Марка удивляла непринужденность Франсуазы и Даниэля во время воскресных визитов к матери. Допустим, Даниэль еще мальчишка, ничего не понимает! Но Франсуаза! Любит ли она мать на самом деле или насилует себя из вежливости, повинуясь привычке и религиозному долгу? У этой девчонки, замкнутой как улитка, никогда ничего не поймешь. Он, во всяком случае, сыт по горло. Собираясь к матери. Жан-Марк призывал себя быть терпимым, но стоило просидеть у нее десять минут, и первое же неудачное слово, воспоминание, сравнение не оставляли и следа от его добрых намерений. Как мог отец, с его достоинствами, увлечься такой пустой, такой заурядной женщиной? Они говорили на разных языках, имели разные склонности, ничто, казалось, не могло их объединять. Как глупо жениться вот так, сгоряча, а потом долгие годы, иногда всю жизнь, платить за эту ошибку! Да, отец прав, предостерегая его против милых улыбок и податливого тела. Кароль все-таки лучше матери! Во всяком случае, она красивее, умнее и вообще «более высокого класса»! «Что-то я стал на каждом шагу употреблять это выражение. Надо следить за речью, пристанет такое словечко, потом не избавишься!» Жан-Марк окинул взглядом комнату, служившую столовой и гостиной, обставленную до уныния современно. Мать жила в стандартной квартире, в квартале новой застройки, состоящем из восьми одиннадцатиэтажных корпусов на берегу Сены, с частным сквером для малышей, подземным гаражом и продовольственными магазинами в первом этаже. Огромное окно, повсюду стенные шкафы, отопление под паркетом, бледно-зеленые стены, на полу тонкий плюшевый ковер цвета ржавчины, полированная мебель из клена, несколько бездарных картин в белых, как безе, вычурных рамах. «И при всем этом она как будто счастлива! — подумал Жан-Марк с изумлением. — Она ни о чем не сожалеет. И все только оттого, что этот приземистый грубоватый малый знает свое дело в постели… Какое скотство!»

— Налить тебе еще чаю, милый?

Жан-Марк вздрогнул. Держа в руках его чашку, мать ласково улыбалась ему. Жан-Марк смутился. Внезапная жалость охватила его к этой увядшей накрашенной женщине, которая так явно хотела нравиться.

— Лучше виски предложи! — сказал Ив Мерсье, не отводя глаз от телевизора.

— Нет, спасибо, я предпочитаю чай.

Его ответ заглушили дикие вопли. Счет так и не изменился: два два. Честь была спасена. Ив Мерсье вернулся к своему креслу, разминая плечи, словно устал от груза собственной мускулатуры.

— Очень, очень средняя игра, — сказал он. — Франция могла бы сыграть и получше. Тем более что наши хозяева поля…

Даниэль, увлекшись перипетиями ковбойского фильма, остался у телевизора. Ив Мерсье снова уселся около жены, и Люси снова засияла. Наливая ему виски, она коснулась его руки, лежавшей на подлокотнике кресла. Может быть, ей хотелось показать, как она счастлива в этом замужестве? Взгляд ее скользил от мужа к детям — от супружеского счастья к счастью материнскому, словно она призывала то одно, то другое в свидетели своей двойной удачи. «Она ли оставила отца ради этого человека или отец покинул ее из-за Кароль? — подумал Жан-Марк. — Мы так и не узнаем. Даже Маду упорно избегает этой темы. Так или иначе, опеку над детьми взял на себя отец. Впрочем, не все ли равно? С матерью у меня нет ничего общего. И зачем я тут торчу?..» В тишину гостиной ворвалось ржание лошадей, выстрелы и возгласы ковбоев, которые не к месту изъяснялись по-французски.

— Приглуши немного звук, Лулу! — велела Люси. — Ты разбудишь Лики!

— Мне так хочется скорее увидеть ее! — сказала Франсуаза. — Можно, я подойду к ней сейчас?

— Еще десять минут! Я очень строго соблюдаю ее режим! Так же, как и ваш когда-то!

Слова Люси покоробили Жан-Марка. Это желание похвастать запоздалым материнством казалось ему непристойным. Как могла эта женщина отдавать свое лоно сначала одному, потом другому, заводить семью, менять имя, затем перелететь в другое гнездо и опять высиживать птенцов на новом месте? Как смела она демонстрировать своим старшим этого малыша, пухлого и слюнявого, этот символ удовольствий, которым она предавалась с человеком, занявшим место их отца? Уже сами выражения «ребенок от первого брака», «дети от второго брака» были мерзки: за ними скрывалась чрезмерная супружеская резвость. Когда Жан-Марку приходилось брать на руки маленькую Анжелику, он испытывал даже не скуку, а отвращение. Ему были противны тепло ее мягкого тельца, запах простокваши, бессмысленный лепет, задок, который женщины любовно обнажали и вытирали. Уйдя в свои мысли, Жан-Марк не сразу заметил, что разговор перешел на другую тему. Теперь речь шла о Даниэле и его экспедиции. Люси ужаснулась:

— И отец тебя отпускает?

— Да, разумеется, — ответил Даниэль, не отрывая глаз от экрана, на котором индейцы скакали на лошадях возле повозки с хлопающим брезентовым верхом.

— И Маду тоже согласна, — добавила Франсуаза.

Люси обратила к мужу обрамленное светлыми кудряшками лицо увядшей девочки с острым носиком и накрашенными губами.

— А как твое мнение, Ивон?

— Охота пуще неволи!.. — покладисто кивнул Ив Мерсье. — Путешествия закаляют молодежь.

— А мы, — вставила Франсуаза, — мы этим летом поедем в Грецию.

— Да что ты! — воскликнула Люси. — Как это чудесно, Франсет! Да, дети, вас очень балуют, надеюсь, вы это сознаете… И все же в Греции, наверное, очень скучно! Мне кажется, я бы захандрила среди всех этих развалин! У меня была подруга гречанка… Как отец — здоров?

— Да, вполне.

— И по-прежнему часто уезжает?

— Еще чаще.

— Он слишком много работает. Как говорит Ивон, на жизнь тоже надо оставлять время!

— Да, — сказал Ив Мерсье, — я такого мнения…

Жан-Марк не мог понять, зачем матери нужно говорить о первом муже в присутствии второго. Должно быть, она хотела доказать, что люди из хорошего общества даже самые сложные ситуации могут сделать простыми. Главное — подходить к вопросу без предрассудков. А уж это и ей и ее избраннику вполне удавалось. «По сути дела, они созданы друг для друга, — подумал Жан-Марк. — Может быть, это и есть счастье!» За стеной раздался пронзительный крик — проснулась Анжелика. Жан-Марк увидел, как мать поднялась с вдохновенным лицом:

— Теперь мы можем пойти к ней.

— Ты извини, мама, мне пора, — сказал Жан-Марк. — Меня ждут.

Люси понимающе подмигнула сыну.

— Я, конечно, не спрашиваю кто, мой дорогой! Как ты красив! Этот костюм на тебе восхитителен!

— Иди, конечно, — сказал Ив Мерсье, дружески подталкивая Жан-Марка в спину. — Желаю хорошо провести вечер.

У него было уныло-добродушное лицо бывшего боксера. «В общем, он неплохой малый!» — подумал Жан-Марк.

— Ты придешь к обеду? — спросила Франсуаза.

— Нет, — ответил он. — Я занят.

На самом деле Жан-Марк не знал, где он будет обедать и чем займется.

Когда дверь за ним закрылась, мать сказала:

— Какой у него озабоченный вид!

— Это он на себя напускает, — сказала Франсуаза.

И обе направились в спальню.

Анжелика болтала ножками в своей розовой деревянной кроватке с вышитыми гладью занавесочками. Франсуаза взяла ее на руки, расцеловала, переодела и причесала, смеясь лепету малышки. У них была одна мать, и поэтому ей казалось, будто Анжелика едва ли не ее ребенок. Когда Франсуаза касалась девочки, ее охватывало радостное волнение.

— Ты проголодалась, детка! — сказала Люси, беря на руки Анжелику.

Пока девочка сосредоточенно ела кашу, надувая пухлые щечки, Франсуаза смотрела на мать и видела на ее лице такое безмятежное счастье, которое могло быть ниспослано только Богом. А между тем эта женщина, разведясь и заключив новый брак, преступила законы религии, в глазах церкви ребенок ее остался незаконнорожденным, а она и ее второй муж пребывали в постоянном грехе! Как же она могла быть счастлива? Франсуаза решила, что ее ум слишком неискушен, чтобы судить о таких вещах, и что, может быть, доброта Господня превосходит установления тех, кто творит его волю. Может быть, на самом деле все гораздо сложнее, чем в Священном писании, может быть, рождение ребенка — даже незаконного — освящает ту, что произвела его на свет. Кроме того, Люси продолжала ходить в церковь. И нисколько не считала себя виновной. А раз Создатель согласился дать вне церковного брака жизнь этому ребенку, значит, он молчаливо отпускал ей грех. Анжелика доела свою кашу и засмеялась, размахивая пухлыми ручонками.

— Ты ничего не рассказываешь о себе! — сказала Люси дочери. — Что ты делаешь? С кем видишься? Не завела ли ты себе поклонника?

— Нет, — ответила Франсуаза.

У нее не было ни малейшего желания делиться с матерью. Ее тайна принадлежала Маду.

— Жаль! — продолжала Люси. — Я смотрела на тебя, когда мы были в гостиной. Тебе уже восемнадцать, пора следить за собой! Хочешь, я причешу тебя?

— Нет, нет, — повторила Франсуаза, невольно отстраняясь.

Только бы не походить на мать! «Намажет мне лицо, начнет сооружать разные прически, это будет ужасно!..»

— Уверяю тебя, Франсет, в твоем возрасте нужно быть более… более современной…

— Я не люблю этого.

— Но мужчины… они-то любят… И нам приходится помнить об этом!..

Франсуаза отступила назад, будто прикосновение гребня или щетки могло ее запачкать. В коридоре послышались шаги. В комнату вошли Даниэль и Мерсье: фильм кончился, предатель был убит, герой женился, и мир в селении восстановлен с помощью шерифа и красотки учительницы. Оба посмеивались от удовольствия, которое доставила им эта нехитрая история. Мерсье схватил дочь, поцеловал ее в обе щеки и поставил в манеж, взрослые стоя наблюдали, как она покачивалась на нетвердых ножках, ухватившись руками за барьер.

— Она очень потешная! — уверенно заявил Даниэль.

— А не остаться ли вам пообедать? — предложила Люси.

— Мы не предупредили! — сказала Франсуаза.

— Ничего страшного! Я позвоню Дюурионам, — решил Даниэль. — Они наверняка еще там.

Он побежал в другую комнату. Через открытую дверь Франсуаза слышала его разговор по телефону.

— Алло!.. Мадам Дюурион?.. Это Даниэль говорит… Здравствуйте… Как поживаете?.. Можно поговорить с Кароль? Да, если ей не трудно… Алло, Кароль?.. Мы хотели бы пообедать у мамы. Ты не возражаешь?.. Хорошо, спроси у папы… Я жду… Ладно, мы придем не поздно… О'кей… Целую…

Он повесил трубку, вернулся в спальню и, радостно подпрыгивая, сообщил:

— Все в порядке! По-моему, это их вполне устроило!

* * *

Поднявшись с черного хода на верхний этаж, где находились комнаты для прислуги, одну из которых снимала Мики, Жан-Марк услышал голоса, смех и с досадой понял, что Мики не одна. Ему следовало бы предупредить о своем приходе, но мысль повидать Мики возникла неожиданно, когда он уходил от матери, и, поскольку у Мики не было телефона, он отправился наудачу, без звонка. Стоя перед дверью, он раздумывал стучать ли. Но делать было решительно нечего и привередничать не приходилось. Наконец он решился.

В крохотной комнате было сильно накурено. Освещалась она только ночником с лампочкой, выкрашенной красным лаком для ногтей. Жан-Марк различил в полумраке несколько человек, сидевших на тахте и на полу. Из проигрывателя доносилась избитая ковбойская песня.

— Жан-Марк! Вот здорово, что ты зашел!

Мики протянула ему руки, откинув назад светло-рыжие волосы. Он по-приятельски поцеловал ее в щеку и сел. Из напитков было только дрянное французское виски. На тарелке лежала кучка сухого печенья. Из переполненных пепельниц сыпались окурки. На тахте сидели закадычная подруга Мики, сухопарая дылда с лошадиным лицом, и два студента. Один из них. Гуссэ, был медик, а другой, Дидье Коплен, учился на втором курсе юридического факультета. Жан-Марк встречал его на практических занятиях. Оба они избрали одну и ту же специальность: гражданское и административное право. И хотя в их группе было всего около тридцати студентов, до сих пор им как-то не довелось разговориться. Каким образом Дидье Коплен очутился у Мики? Было ли что-нибудь между ними или еще нет? Очевидно, студенты передавали друг другу адрес девушки. В конце концов весь Парижский университет пройдет через ее постель. Она работала подручной у парикмахера, мыла головы клиенткам и собиралась, по ее словам, овладеть сложным ремеслом парикмахера-модельера. Мики питала слабость к образованным молодым людям не старше тридцати лет. Словом, нелепо было бы ее ревновать. Медик рассказывал сальные анекдоты, девицы повизгивали, не без усилий притворяясь шокированными. Зато Дидье Коплен очень понравился Жан-Марку. У него был высокий лоб, светлые глаза за очками в черепаховой оправе, глуховатый, негромкий голос; он производил впечатление человека с серьезными запросами. Даже когда он смеялся, глаза его оставались грустными. Жан-Марку не понадобилось и пяти минут, чтобы убедиться, что Дидье не был любовником Мики, после чего он почувствовал вдруг симпатию к новому знакомому. Они обменялись мнениями о двух преподавателях: один из них, Кёрлуайо, молодой судья, высокомерный, сухой и резкий, вел семинар по гражданскому праву, другой, Жиофре, вел семинар по административному праву и, упиваясь собственным красноречием, вечно уходил в сторону от темы. Оба пришли в восторг от своего полного согласия: первый — человек мыслящий, второй же — просто болтун и шарлатан. Потом они принялись за профессоров, и здесь их мнения полностью совпали. Никогда еще Жан-Марк не наслаждался так остро взаимным согласием, между ним и Дидье словно искра пробегала. Он вспомнил Жюльена Прела, приятеля еще с лицейской скамьи, и не мог не почувствовать разницы… С Жюльеном хорошо сходить в кино, пропустить стаканчик, поболтать о пустяках, глядя, как он хохочет и хлопает себя по коленям, но там, где требуется пошевелить мозгами, ему так недостает живости и фантазии! Брассар и Нико, сокурсники, с которыми Жан-Марк подружился в прошлом году, недалеко от него ушли. Славные ребята, неплохие товарищи, но где уж им состязаться в мало-мальски интересном споре. Говоря о Жиофре, Дидье Коплен назвал его «ультраправым дураком». Жан-Марку понравилось это прозвище, поскольку сам он, хоть и не был «левым», все же считал себя «сторонником прогресса». Судя по всему, Дидье тоже не ограничивал себя какой-либо узкой точкой зрения. Он утверждал, что идти в ногу со временем могут лишь те, кто признает «главенство экономического фактора над политическим», и мечтал более серьезно заняться философией права. Узнав, что Жан-Марк параллельно с изучением юридических дисциплин готовится к экзаменам по грамматике, филологии и английскому языку, Дидье признался, что тоже увлекается литературой. «Но только не тем, что напечатано, понимаешь, а тем, что между строк!» Его кумиром был Кафка. Жан-Марк незадолго до того прочитал «Процесс». Оба наперебой выражали свои восторги. В это время подвыпивший Гуссэ удалился и увел с собой приятельницу Мики, совсем пьяную и до того сговорчивую, что она уже на ходу расстегивала блузку. Жан-Марк и Дидье не сразу заметили их исчезновение.

Мики явно скучала в компании двух разговорившихся юношей, то и дело прерывавших друг друга восклицаниями: «Поразительное дело: я думаю точно так же!» или «Согласен, старик, но я иду еще дальше!» Она прибрала в комнате, вымыла в умывальнике стаканы, высыпала окурки через окно на соседнюю крышу, взбила подушки, завела будильник. Институт красоты, где она служила, на этот раз в виде исключения работал в понедельник. Дидье вдруг заметил, что уже девять часов, и объявил, впрочем не слишком решительно, что ему пора идти. Было ясно, что он не знает, как убить вечер, и надеется, что его станут удерживать. На мгновение Жан-Марку захотелось уйти вместе с ним. Они съедят по сандвичу в бистро, продолжат спор, еще ближе познакомятся. Затем он подумал, что, если останется, Мики наверняка его не прогонит: блеск ее глаз и томное покачивание бедер ясно говорили об этом. Он вдруг почувствовал желание, которое росло с каждой минутой, становясь все острее и неотвязнее. Теперь Жан-Марк уже не мог дождаться, когда Дидье скроется за дверью. Однако тот просидел еще четверть часа под нетерпеливыми взглядами Жан-Марка и Мики. Наконец до него дошло, что он лишний, он неохотно встал, поблагодарил и попрощался.

Едва дверь за ним закрылась, Мики набросилась на Жан-Марка, обозвала его стервецом и изменником и жадно впилась ему в губы. Обнявшись, они повалились на кровать.

Уходя от нее часа два спустя, Жан-Марк пожалел, что пожертвовал Дидье Копленом ради грубой чувственности. Какой чудесный вечер они провели бы, беседуя об искусстве, литературе, политике, философии! А он валялся с этой дурой в постели, пропахшей приторными дешевыми духами. Жан-Марк обошел несколько кафе в Сен-Жермен-де-Пре, тщетно надеясь обнаружить Дидье, затем отправился домой.

Войдя во двор, он увидел, как отец старается втиснуть свою машину между двумя другими. Машины стояли так тесно, что дверца едва открывалась и отец с Кароль с великим трудом выбрались наружу.

— Автомобиль слева принадлежит Массиньякам, тут ничего не скажешь, — заметил Жан-Марк. — А тот, что справа, чужой.

— И тебя это удивляет? — проворчал Филипп. — Наш двор превратился в гараж!

Отец явно был не в духе. Наверное, проигрался в бридж. Кароль, как всегда, была сама безмятежность. Все трое вошли в ярко освещенную кабину лифта. Жан-Марку показалось, что мачеха рассматривает его с любопытством. Уж не догадывается ли она, какому занятию он только что предавался? Может, у него на лице следы губной помады или от него несет противными духами Мики… Нет, глядя на него, Кароль думает вовсе не об этом: наверное, она вспомнила, как его тошнило на шоссе. Едва он оказывался рядом с ней, ему снова чудился запах рвоты. Долго ли еще ее присутствие будет ему напоминать о пережитом унижении? Злая обида душила Жан-Марка. Он резко отвернулся от Кароль. Все трое вошли в квартиру.

— Спокойной ночи, папа, спокойной ночи, Кароль, — пробормотал Жан-Марк.

Он смотрел, как они прошли в спальню. Дверь за ними закрылась. «Ну вот, теперь они займутся тем же, чем занимался я с Мики! Но ведь отцу уже сорок пять. Неужели это его еще интересует?» Жан-Марку не хотелось спать, он уселся в кресло и закурил, с симпатией думая о своем новом друге.

IX

В кои-то веки в лавку Мадлен заглянул покупатель, и не успела она с ним договориться, как через полуоткрытую дверь послышался голос старой Мели:

— Вас просят к телефону!

Мадлен бросила сокрушенный взгляд на господина Ферреро, владельца гаража, который заинтересовался серебряным кофейным сервизом из шести предметов времен Империи. Он хотел преподнести его жене к Новому году, но находил цену слишком высокой. Если Мадлен оставит его одного, он может передумать.

— Я на минутку! — сказала она.

И бегом бросилась к себе. Летний сезон кончился, клиентов стало совсем мало, так что упустить такого покупателя было бы очень досадно. Да еще из-за телефонного звонка — она не сомневалась, что звонит кто-нибудь из ее коллег антикваров. «Надо было сразу скинуть процентов десять», — подумала Мадлен, беря трубку. Но стоило ей услышать далекий голос, как все коммерческие заботы мигом улетучились.

— Франсуаза, дорогая! — воскликнула она. — Как я рада! Но почему ты звонишь? Что-нибудь случилось?

— Нет, Маду.

— Все здоровы?

— Все.

— Как ты меня испугала! Вы, наверное, уже готовитесь к зимним каникулам. Куда вы собираетесь в этом году?

— Как всегда, в Шамони. Я звоню тебе как раз по этому поводу. Папа, Кароль, Жан-Марк и Даниэль едут в конце недели. А я, ты знаешь, к лыжам равнодушна. Я предпочла бы провести Рождество у тебя. Я уже сказала папе. Он не против. Я не стесню тебя?

— Стеснишь меня? — радостно воскликнула Мадлен. — Брось, пожалуйста! Это будет чудесно! Во всяком случае, для меня. А ты не боишься здесь соскучиться? Ведь в Туке на Рождество не так уж весело.

Но Франсуаза продолжала уже тише:

— Алло! Ты слышишь?.. Тетя Маду, мне хотелось бы приехать вместе с Патриком.

— Ах, вот как…

Радость Мадлен сразу погасла. Она упрекнула себя за непростительную наивность. Как могла она подумать, что Франсуаза вдруг возмечтала просидеть две недели наедине с теткой?

— Но, — пробормотала она, — если отец узнает…

— А откуда ему узнать?

Обе помолчали. Взгляд Мадлен скользнул по коллекции бронзовых безделушек на каминной полке. Франсуаза их еще не видела. Не видела она и комнат после ремонта. Она так давно не была здесь!

— Если это тебя стеснит, — продолжала Франсуаза, — Патрик может поселиться поблизости в гостинице.

— Ну, это было бы нелепо!

Минутное разочарование Мадлен сменилось активностью сообщницы. Неужели она оттолкнет этих детей, таких целомудренных и притом избравших ее своим союзником? Наоборот, она обязана поддержать их, ведь ее брат слишком деспотичен и самовлюблен, чтобы понять чистоту истинных чувств. Кроме того, нужно получше узнать этого парня. Их знакомство в Париже было слишком мимолетным, а теперь представляется удобный случай.

— У меня есть все, что нужно, ты же прекрасно знаешь! Большую комнату рядом с моей я приготовлю для тебя, а его поселим наверху, в мансарде.

— О Маду, я так тебе благодарна! — воскликнула Франсуаза.

Снова наступило молчание. До слуха Мадлен донеслись вздохи, словно девушка подавляла слезы.

— Франсуаза! Франсуаза!

— Да?

— Когда вы приедете?

— В субботу вечерним поездом.

— Ты счастлива?

— Больше, чем ты можешь себе представить!

Повесив трубку, Мадлен ощутила противоречивое чувство: она понимала, что поступила неразумно, но это доставляло ей удовольствие. Мысли о предстоящих радостных хлопотах, точно волны, набегающие на прибрежный песок, смыли все ее колебания и опасения. Вспомнив о господине Ферреро, ожидавшем в лавке, Мадлен, охваченная веселым возбуждением, перебежала улицу и услышала:

— Не найдется ли у вас еще что-нибудь столь же изысканное, но подешевле?

В конце концов он удалился, унося две серебряные рюмки для яиц в стиле Людовика XVI, впрочем не подлинные, которые Мадлен уступила по дешевке, чтобы избавиться от них.

Проводив покупателя, Мадлен стала думать, как бы ей освободиться на праздники. На случай, если между Рождеством и Новым годом забредут покупатели, она попросит соседку, госпожу Гурмон, заменить ее в лавке. Делать госпоже Гурмон нечего, к тому же она считает, будто разбирается в антикварных вещах, так что будет рада такой просьбе. Надо не забыть забрать от реставратора шашечный столик… Потом позвонить в Париж в магазин Коло-Мерсье, нет ли у них недостающих предметов для пополнения разрозненного мейсенского сервиза… Да! Еще черный курильщик, который до сих пор у господина Бийяра в Трувиле!.. Она трижды ездила к часовщику поторопить его с этой работой. Но он твердит, что чуть ли не половины деталей не хватает и что скоро такой механизм не починишь. Интересно, удастся ли ему вообще это сделать? Хорошо еще, что покупка обошлась ей почти даром. Ведь даже неподвижный и без музыки, курильщик радовал взор. Мадлен решила попросить часовщика собрать его и вернуть как есть. Ей очень хотелось, чтобы негр был на своем месте к приезду Франсуазы и Патрика.

Мадлен заперла магазин и поспешила к машине, которая, как обычно, стояла у церкви.

Войдя в лавку часовщика, она уже с порога среди груды пружин и зубчатых колес увидела неподвижного курильщика. На нем снова был костюм придворного.

— Я хочу его забрать.

Господин Бийяр, склонившийся над часами, которые он разбирал, поднял лицо, сморщенное, как у гнома, улыбнулся, вынул из глаза окуляр, подмигнул Мадлен и сказал:

— Погодите!

Он взял ключ, всунул его в спину негра, несколько раз повернул, вслушиваясь в щелканье натягивающейся пружины. И вдруг негр-курильщик короткими рывками поднес к лиловым губам крохотную трубку с металлической крышкой, а из музыкального ящика раздалась грустная и нежная мелодия.

* * *

Ей опять почудилось, что кто-то прошел по коридору. Мадлен села на кровати и прислушалась. Тишина. Просто старый дом скрипел по ночам. Впервые после долгого перерыва во всех комнатах появились жильцы. Молодость согревала его стены. «Дать приют влюбленным — истинное назначение каждого дома» успокаивала себя Мадлен. Она снова улеглась, закрыла глаза, но тревожные мысли отгоняли сон. Не искушает ли она дьявола, поселив у себя этих детей? Вот уже неделю они спят в десяти шагах друг от друга. Патрику надо лишь спуститься по трем ступенькам, открыть дверь, и он у кровати Франсуазы… Это должно побудить их на более решительные шаги. Во всяком случае, думала Мадлен, будь она на месте племянницы, она не стала бы сопротивляться. Но Франсуаза слишком рассудительна, а Патрик так малопредприимчив! Сколько раз, не желая докучать детям, она предлагала им идти на прогулку без нее. Но они настойчиво звали ее с собой. То ли они скучали наедине друг с другом, то ли, наоборот, боялись остаться вдвоем? Вчера Мадлен попыталась иначе причесать племянницу и слегка подкрасить ей губы, но девушка рассердилась:

— Ты точь-в-точь как мама! Обязательно хочешь, чтобы я походила на картинку из модного журнала!

— Вовсе нет, просто я считаю, что каждая женщина должна извлекать максимум из своей внешности.

— Но ты ведь не мажешься, не накручиваешь себе причесок!..

— Я другое дело, я уже не в том возрасте.

— Ты и прежде этим не увлекалась.

— И напрасно.

— Во всяком случае, Патрику я нравлюсь такой, какая есть. Он терпеть не может накрашенных девиц!

Разговор шел при Патрике, который не преминул поддержать Франсуазу. Странный юноша! За эту неделю он ни разу не поспорил со своей невестой, не произнес ни одной неожиданной, нелепой, остроумной или озадачивающей фразы. В Сочельник, после всенощной, которую они прослушали втроем, он выпил только полбокала шампанского, объяснив, что от вина у него кружится голова. Он едва прикоснулся к ужину из омаров и других даров моря. Жевал он необычайно медленно. Мадлен, привыкшая есть быстро и много, страдала, глядя, как он ковыряется в тарелке, поминутно погружаясь в задумчивость и бесконечно долго пережевывая все тот же маленький кусочек. Желая развлечь молодых людей, она возила их по окрестностям на машине: на Нормандский мыс, на Танкарвильский мост, в древний порт Онфлер, в замки, церкви… Оба очень усердно осматривали пейзажи и памятники. Патрик купил туристский путеводитель, вслух читал объяснения и восторгался лишь после чтения комментариев. Он обладал прекрасной памятью и мог на следующий день слово в слово повторить то, что вычитал накануне. Иногда Мадлен казалось, что этот юноша вообще не способен на непосредственное чувство и что цель существования он видит не в борьбе, наслаждении, творчестве, в самой жизни, а в накоплении сведений и знаний, считая удовольствие пустой тратой времени… Куда бы ей повезти их завтра? Можно, пожалуй, осмотреть Гаврский порт или же отправиться в обратную сторону до самой стрелки в Барфлере… Внезапно ей захотелось именно того, чего она до сих пор так опасалась: услышать мужские шаги в коридоре, тихий скрип двери, счастливые вздохи и шепот за стеной. Но нет, дом мирно спал. Патрик и Франсуаза не желали друг друга. Только она, Мадлен, томилась любовью к жизни и молодости… Томилась старая дура на своей просторной кровати времен Людовика XVI с маркой знаменитого мебельщика Жакоба. Долгие минуты, быть может целый час, лежала она, вслушиваясь в тишину. И когда решила, что ей уже не заснуть, вдруг погрузилась в глубокий сон, словно ушла под воду с камнем на шее.

* * *

Когда Мадлен открыла глаза, было девять. Она никогда не вставала так поздно. Бросившись к окну, она увидела, как Франсуаза и Патрик, взявшись за руки, неторопливо прогуливаются по церковному саду. Мадлен наскоро приняла душ, причесалась, натянула брюки и свитер и спустилась к ним.

— Надеюсь, вы не стали меня ждать и уже позавтракали!

Нет! Они ее ждали и даже успели сходить к мессе. Франсуаза помогла тетке накрыть на стол: кофе с молоком в больших деревенских чашках, булки, местный серый хлеб, большой кусок масла и — знак наивысшего внимания к гостям — банка домашнего смородинового джема из собственных ягод. Сидя на деревянной скамейке против гостей, Мадлен старалась уловить на их лицах здоровое удовольствие от еды. Но Франсуаза никогда не отличалась аппетитом. Патрик же едва притрагивался ножом к маслу, словно боясь испортить произведение искусства, и намазывал его на хлеб прозрачным слоем.

— Вы не любите масла? — спросила Мадлен.

— Нет, что вы, люблю.

— Ну так берите его как следует!

— Зачем же, этого вполне достаточно.

— Надеюсь, вы не на диете?

— Нет, конечно!

— Ну так ешьте хотя бы джем, уж он-то вам должен понравиться!

Патрик решился взять ложку джема, слегка мазнул им ломтик хлеба и рассеянно поднес ко рту. Полминуты спустя он еще жевал все тот же кусок. Мадлен, еле сдерживая раздражение, гадала, нравится ли ему по крайней мере то, что он так долго смакует. Проглотив наконец, Патрик молча отхлебнул глоток кофе. Ни единым словом не похвалил он приготовленный Мадлен рождественский ужин из омаров и креветок, ни позавчерашний лимонный торт, ни убранство ее дома, ни мебель. Будто подчиняясь какому-то странному проклятию, он жил в мире, лишенном красок, запахов и вкуса! Его своеобразие заключалось в поразительном умении лишать своеобразия все вокруг себя. При нем и Франсуаза становилась сдержаннее обычного. Когда Патрик прижал к губам салфетку, Мадлен вдруг вспомнила, что на фотографии, которую показывала ей племянница, он был изображен с трубкой в руке.

— Мне казалось, вы курите трубку, — сказала она.

— Я бросил курить год назад.

— У Патрика железная воля! — заметила Франсуаза.

Притворяясь восхищенной, Мадлен покачала головой и взяла сигарету:

— Вас не беспокоит, когда при вас курят?

— Ничуть, — ответил он. — Не будь постоянного соблазна, стойкость ничего не стоила бы.

Девушка пожала его руку, лежавшую на столе. Они обменялись ясным товарищеским взглядом.

— Не всегда так, мои дорогие, — сказала Мадлен. — Ну, какие у вас планы на сегодня?

— Хорошо бы поехать в Лизье и посмотреть собор, который мы с Франсуазой еще не видели, — ответил Патрик.

— Это было бы чудесно, — поддержала его Франсуаза.

Не успела она договорить, как дождь забарабанил по оконным стеклам.

— Вот досада, — вскричала Франсуаза. — В дождь неохота вылезать из дома!

— Может быть, скоро перестанет, — успокоила ее Мадлен, убирая со стола.

В дверь постучали, вошел почтальон с сумкой, прикрытой плащом. Он принес несколько каталогов для Мадлен и две открытки для Франсуазы. Одна из них, написанная размашистым почерком Кароль, была из Шамони, Франсуаза прочитала ее вслух:

— «Погода великолепная, снег прекрасный, но слишком много народу. Очень сожалеем, что ты не с нами, целуем тебя и Мадлен».

В углу теснились подписи: папа, Жан-Марк, Даниэль, Кароль… Франсуаза взяла вторую открытку, склонилась над нею, наморщив лоб, и вдруг лицо ее просветлело.

— Вот так чудеса! — Ее голос чуть дрожал. — Знаешь, кто мне пишет? Александр Козлов, мой преподаватель из Института восточных языков!

— Ты дала ему здешний адрес? — спросила Мадлен.

— Нет. Он написал на парижскую квартиру, а консьержка переслала открытку сюда. Ну и чудак! Открытка написана по-русски. Я еще не слишком сильна в этом языке и не смогу прочитать ее без словаря. А словарь, как назло, я оставила дома!

Она задумчиво вертела в руках открытку. Мадлен хотела было напомнить о прогулке, но Франсуаза снова заговорила:

— Я разобрала несколько слов, но общий смысл мне не ясен. По-моему, это стихи. Может быть, даже Пушкин… Как ты думаешь, можно раздобыть в Довиле русско-французский словарь?

— Летом, может быть, и можно. Но сейчас вряд ли: почти все книжные магазины закрыты.

— А в Трувиле?

— Уж скорее в Онфлере.

— Поедем туда!

— Отлично! — сказал Патрик. — Мы думали, куда бы отправиться, вот вам и маршрут. А потом, если останется время, можем проехать до Лизье.

Мадлен согласилась. Она заметила, как внезапно изменилось настроение Франсуазы: только что девушка не хотела выходить под дождь, а теперь торопила с выездом.

Десять минут спустя Мадлен сидела за рулем. Франсуаза устроилась рядом с ней, Патрик — сзади. Сначала они безрезультатно объехали все книжные лавки в Трувиле. Потом взяли курс на Онфлер. Франсуаза нервничала:

— Подумать только, приходится ездить из города в город, чтобы найти русско-французский словарь! А ведь русский язык в наше время один из самых распространенных…

— Но, судя по всему, не в департаменте Кальвадос! — с мягкой иронией заметила Мадлен.

— Ты смеешься, Маду! А тебе тоже следовало бы изучать этот язык. Я тебя знаю, ты обязательно увлеклась бы им!

В книжном магазине в Онфлере Франсуаза наконец нашла словарь и предложила посидеть в бистро, пока она прочтет открытку. Девушка как будто не сомневалась, что послание Козлова интересует ее спутников не меньше, чем ее самое. Все трое расположились в кафе напротив церкви Святой Екатерины. Девушка предусмотрительно захватила бумагу и авторучку. Пока она трудилась над переводом, Патрик перелистывал свой путеводитель, а Мадлен курила и с грустью наблюдала, как дождь струится по стенам деревянной церкви. Наконец Франсуаза подняла голову.

— Готово! — Она с чувством прочитала: — «И скучно, и грустно, и некому руку пожать в минуту душевной невзгоды». Правда, красиво? Только это не Пушкин, как я сначала подумала, а Лермонтов. Козлов указал автора. Я постараюсь ответить ему по-русски! Но конечно, что-нибудь совсем простое!

Она начертала на листке бумаги странные буквы, проверила по словарю орфографию, несколько раз перечеркнула написанное и наконец удовлетворилась двумя короткими фразами. Мадлен удивило значение, которое придавала племянница этой открытке и своему ответу на нее. Что ж, у молоденьких девушек бывают причуды!..

— Что ты ему написала? — спросила она.

— Да ничего особенного: «Я все поняла. Благодарю Вас». И подпись.

Вместе со словарем Франсуаза купила в книжном магазине открытку с видом Онфлера. Она старательно переписала на нее свои две фразы, указала адрес Института восточных языков и добавила: «Просьба переслать по домашнему адресу». Когда она наконец наклеила марку и бросила открытку в почтовый ящик, она словно спустилась с облаков на землю и спросила самым естественным тоном:

— Куда мы теперь направимся?

Они осмотрели старые кварталы города, побродили по залам Музея Будена и Музея народного искусства, потом вернулись в Старый Док, окаймленный узкими высокими домами с тонким шифером на крышах и кое-где на фасадах. Позавтракали в маленьком ресторанчике недалеко от Старого Штаба. Рыба оказалась превосходной, но обслуживали их так медленно, что даже Патрик проявил нетерпение:

— Если мы хотим поспеть в Лизье до сумерек, нам пора трогаться!..

До Лизье они добрались к четырем часам.

Домой Мадлен возвращалась, сытая по горло туристскими радостями, но Патрик и Франсуаза сияли: они видели как раз то, что следовало посмотреть, а значит, провели день с пользой. И даже не проголодались. После холодного ужина все уселись у камина, Мадлен развела огонь, поставила «Реквием» Моцарта и взялась за свое вышиванье. Слушать музыку, перебирая пальцами разноцветные нитки, было для нее высшим наслаждением в зимние вечера. Франсуаза как будто тоже наслаждалась величественными звуками оркестра и хора. Однако минут через пять Патрик стал выказывать признаки утомления. Его глаза начали слипаться. Когда «Реквием» кончился, он объявил:

— Я что-то устал. Если позволите, я пойду лягу и почитаю.

Вскоре ушла и Франсуаза. Мадлен слышала, как они возились наверху, каждый в своей комнате. Потом все в доме стихло. Дождь струился по черным окнам. По временам порыв ветра прибивал пламя в камине. Последний стежок, и лепесток в правом углу вышивки закончен. Мадлен подошла к негру и завела его, словно повинуясь долгу гуманности хоть раз в день дарить жизнь этому человечку. Она посмотрела, как он поднес к губам трубку и сдержанно закивал. Парик съехал на сторону, круглые глаза светились довольством и благодарностью к хозяйке.

X

Жан-Марк оторвал взгляд от лекций, отпечатанных на ротапринте, и прислушался к шагам Кароль. Постучав, она вошла и сказала слегка раздосадованным тоном:

— Я просто вне себя! Филипп только что звонил из Брюсселя и сообщил, что задерживается и вернется завтра часам к двенадцати дня. А у нас билеты на сегодняшний концерт Владимира Вилленштейна. Я так ждала этого вечера! Составишь мне компанию?

Застигнутый врасплох, Жан-Марк поколебался мгновение: он дал себе слово заниматься до двух часов ночи, чтобы поразить Дидье на следующем семинаре. Однако соблазн был слишком велик. Владимир Вилленштейн редко гастролировал во Франции. А кто еще так исполнял великих романтиков! К тому же в программе был его коронный номер — Вторая соната Шопена.

— Я бы с удовольствием пошел, — ответил Жан-Марк. — Но у меня нет смокинга.

— Надень темно-синий костюм.

— Ты уверена, что он сойдет?

— Ну конечно! Какое это имеет значение!

Голос Кароль звучал ободряюще.

— Начало в девять, — сказала она. — Я велю подать обед для вас троих в половине восьмого, а пока буду собираться. Ну, я очень рада!

Кароль исчезла, оставив Жан-Марка в растерянности: ему очень хотелось послушать Вилленштейна, но он предпочел бы отправиться на концерт с кем-нибудь из приятелей. Во время недавней поездки в Шамони Кароль раздражала его полным отсутствием спортивного духа. Она почти не ходила на лыжах и целыми днями загорала в шезлонге на верхней террасе канатной дороги. Ее узкие брюки экстравагантных расцветок и моднейшие свитеры выглядели неуместными на фоне суровой и прекрасной природы. Жан-Марк с усилием вернулся к своим конспектам и снова взял в руки красный карандаш для выделения наиболее важных мест. Однако взгляд его лишь скользил по строчкам, мысли же были далеки от юридических терминов. Подумать только: ему уже двадцать лет, а у него до сих пор нет смокинга… Надо поговорить с отцом!.. Жан-Марк вытащил бумажник и проверил, сколько еще осталось карманных денег: сто десять франков, а до конца месяца 10 дней. Великолепно! Даже если в ближайшие дни не случится непредвиденных расходов, в конце месяца он сможет купить себе разве что галстук. Жан-Марк тут же устыдился, вспомнив, как скромно одевается Дидье Коплен. Можно ли быть мыслящим человеком и в то же время интересоваться покроем брюк, длиной пиджака, рисунком на шейном платке? Или в нем уживаются суетность и серьезность, угрюмость и пылкость воображения? Жан-Марк внушал себе то отвращение, то жалость. Как ему хотелось бы быть Дидье или Вилленштейном! Жан-Марк взглянул на часы — уже десять минут пятого! — и понял, что в этот вечер больше не сможет сосредоточиться на конспектах. С шести часов он занялся туалетом.

Он обедал вместе с Франсуазой и Даниэлем, чувствуя на себе недовольный взгляд Мерседес. Одетый к темно-синий костюм, легкий не по сезону, в белой рубашке и черном галстуке, Жан-Марк еще ощущал ласковое скольжение бритвы, но ел рассеянно и нервничал, сам не зная отчего. Вдруг открылась дверь и в комнату неторопливо вошла Кароль. Жан-Марка поразили красиво падающие складки ее черного шелкового платья, сверкание камней в немногих украшениях, блеск темных, необычно уложенных волос и какая-то беззащитность округлых и матовых плеч и рук. Видение остановилось, легкое и сияющее, словно дымка, пронизанная лучами. Даниэль воскликнул:


— Ну и красива же ты сегодня!

— Что-то я не помню у тебя этого платья! — заметила Франсуаза.

— Ну что ты! Я сшила его в прошлом году, правда, Одетта его немного подновила.

Она повернулась на каблуках, и в комнате запахло ее духами. Франсуаза — ах, как она сразу потускнела рядом с ослепительной Кароль! — искренне восторгалась мачехой. А в душе Жан-Марка боролись восхищение и досада. Он в своем синем костюме будет иметь глупейший вид около этой расфранченной дамы! Как всегда, она думает только о себе! Другая постаралась бы одеться попроще, чтобы не ставить в неловкое положение своего спутника. Этой же, эгоистичной, точно избалованный ребенок, даже в голову не приходит, что кто-то может страдать от ее неуемной жажды выставлять себя напоказ. Впрочем, скорей всего, она отлично все понимает — Кароль ведь далеко не дура! — но ее это мало трогает. Не удержавшись, Жан-Марк проворчал:

— Меня примут за твоего шофера!

— Не говори глупостей! — сказала она смеясь. — Ты чудесно выглядишь в этом костюме. Во всяком случае, лучше быть недостаточно нарядным, чем чересчур. И к тому же блистать полагается женщинам, не так ли? Но если тебя стесняет мой вид, я могу переодеться!

— Вот еще! — вмешалась Франсуаза. — Даже не думай!

— Не слушай Жан-Марка, он спятил! — с жаром заявил Даниэль. — Если ему не по вкусу твое платье, я готов идти с тобой как есть в этом свитере!

Жан-Марк резко встал из-за стола и обратился к Кароль:

— Если ты готова, мы можем ехать. Вызвать такси?

— Поедем лучше на нашей машине.

Открыв вышитую жемчугом сумочку, Кароль протянула ключ, который сразу примирил Жан-Марка с отведенной ему ролью.

* * *

Просторный зал театра Елисейских полей заливал яркий свет. Люди двигались и разноголосо гудели, словно вознаграждая себя заранее за молчание и неподвижность, в которых им предстояло провести вечер. Опасения Жан-Марка оказались напрасными. Кароль вовсе не выглядела слишком нарядной. Публика партера, бенуара, лож и бельэтажа блистала черными смокингами, обнаженными плечами, настоящими и поддельными брильянтами. На многих лицах лежала печать возраста и усталости. Большинство женщин почему-то имели холодный, царственный вид, внушающий смутную тревогу. Во взглядах мужчин читалось безразличие. Знакомые раскланивались. Молодежи не было видно, она, должно быть, теснилась на дешевых местах верхних ярусов. Рядом с великолепной Кароль Жан-Марк казался себе серым. Старательно разглядывая публику, он в конце концов обнаружил человек пятнадцать не в вечерних туалетах. Позади Жан-Марка сидела молодая женщина в очень простом зеленоватом платье; необычайно чистое, тонкое лицо ее было обращено к эстраде. Пока Жан-Марк любовался ею, Кароль шепнула ему на ухо:

— Сзади, налево от тебя, очень красивая девушка! Ты заметил?

— Да, — ответил он. — Она недурна.

Шквал аплодисментов заглушил его слова. Публика хлопала все сильнее и сильнее, пока невысокий человек, пересекая огромную сцену, приближался к рампе. Лысый, сухощавый, в мешковато сидящем фраке, он несколько раз поклонился залу и сел за рояль. Потирая одну о другую белые руки и опустив голову, он ждал, пока из шума и хлопков чудесным образом родится тишина. Но вот зал затаил дыхание, и пальцы Вилленштейна с дьявольской легкостью замелькали над клавишами. Он играл Итальянский концерт Баха. Каждый звук проникал в самое сердце Жан-Марка, словно только ему предназначался. Он был глубоко взволнован и сам не понимал, вызвано ли это совершенным исполнением или смятением, которое охватило все его существо. Жан-Марк бросил взгляд на Кароль: и она сидела как зачарованная. А между тем она вовсе не была меломанкой. Должно быть, притворяется, чтобы не выделяться! Эта мысль отвлекла Жан-Марка, и он с досадой заметил, что пропустил несколько тактов. Присутствие Кароль тут, рядом с ним, мешало ему сосредоточиться. Он невольно следил за ее дыханием и чуть заметными движениями… Однако стремительный финал концерта заставил его обо всем позабыть. Кароль хлопала вместе с ним, и, глядя в ее восторженно блестевшие глаза, Жан-Марк подумал, что ошибся.

Когда Владимир Валленштейн начал играть сонату Шопена, самозабвенный трепет охватил весь зал. Всякое сопротивление было сломлено, публика полностью отдалась во власть победителя. По мере того как пианист приближался к скерцо, восторг публики неудержимо возрастал: тысячу раз слышанный похоронный марш приобрел под пальцами музыканта трагическую новизну; никогда прежде Жан-Марк не ощущал с такой ясностью контраста между неотвратимой, чеканной поступью смерти и рыданиями тех, кто отказывается примириться с ней; в финале неистовые руки виртуоза унесли воображение публики в огненном вихре. Прозвучал последний аккорд, и слушатели словно обрушились с высоты, куда были вознесены; наступила короткая растерянная пауза. Потом зал разразился аплодисментами. Жан-Марк в неистовстве хлопал горящими ладонями и кричал: «Браво!» Двадцать раз вызывали Владимира Вилленштейна, и он выходил, низко кланяясь. Наконец устав, публика поднялась с сомнамбулическим выражением на лицах. Начался антракт. Кароль нагнулась к Жан-Марку.

— Это ужасно! Я никогда не могу дослушать до конца ни одного концерта!

— Что случилось? Тебе нездоровится?

— Нет, я словно перенасыщена музыкой… Она слишком прекрасна!.. Наступает какой-то предел, и затем у меня в голове все мешается…

— Но может быть, после антракта…

— Нет, Жан-Марк, я себя знаю. Ты уж извини, но мне придется уйти!

Он посмотрел на нее, онемев от досады. Потом, преодолев раздражение, сказал:

— Что ж, идем!

— Но ты мне вовсе не нужен! Я прекрасно могу вернуться одна!

— Об этом не может быть и речи!

Кароль благодарно улыбнулась ему, а Жан-Марк подумал с отчаянием, что после перерыва Владимир Вилленштейн будет исполнять «Ночные видения» Равеля. Кароль уже присоединилась к толпе, направлявшейся к выходу, и он понуро и нехотя следовал за ней.

В машине она оживилась, словно освободившись от необходимости казаться серьезной:

— Я здорово проголодалась!

Он с удивлением взглянул на нее.

— Ну да! Ведь я не обедала! Не заехать ли нам закусить к Раулю? Это прелестный бар, в двух шагах отсюда на улице Марбеф.

Итак, она заставила его уехать с середины концерта, чтобы «закусить» в «прелестном баре». Жан-Марк рванул машину с места.

В тесном баре, обитом войлоком шафранного цвета, около десятка посетителей, сидя за маленькими столиками, вполголоса беседовали друг с другом и лакомились изысканными кушаньями. Кароль попросила горячий сандвич, запеченный с сыром — фирменное блюдо этого бара, — и предложила Жан-Марку последовать ее примеру. Будто забыла, что он встал из-за стола в половине девятого! Опять то же, что с платьем: поглощенная собой, Кароль не сомневалась, что окружающие должны выполнять все ее прихоти.

— Я не голоден, и мне его не одолеть, — возразил Жан-Марк.

И заказал себе виски со льдом. Кароль заметила, что он не знает, от чего отказывается, и Жан-Марк чуть не напомнил ей, что она лишила себя гораздо большего, уйдя с середины концерта. Однако, когда принесли огромный ломоть хлеба, едва умещавшийся на тарелке и покрытый толстой подушкой расплавленного, румяного и душистого сыра, у него потекли слюнки. Кароль дала ему попробовать кусочек со своей вилки. Побежденный Жан-Марк знаком попросил официанта принести сандвич и ему.

— Я была уверена, что в конце концов ты сдашься! — засмеялась Кароль.

Сидя напротив нее за слишком маленьким и низким столиком, прижав локти к бокам и наклонившись вперед, Жан-Марк вдруг почувствовал, что скованность постепенно оставляет его. Плохое настроение испарялось, он сам не знал почему. Может быть, он слишком любил все красивое, чтобы долго дуться на изящную женщину. Тщательно продуманная гармония ее туалета и украшений, взглядов и жестов сильнее ощущалась в маленьком баре, чем в зале театра. Здесь Кароль сама превращалась в прекрасное зрелище. После трех недель парижской жизни от горного загара остался лишь золотистый оттенок. В мягком освещении бара ее треугольное личико казалось бархатистым, а взгляд более глубоким. Кароль стала объяснять Жан-Марку, почему ей никогда не удается дослушать концерт до конца, и ее доводы вовсе не были вздорными.

— Со мной и в музее происходит то же самое, — продолжала Кароль. — Сначала я увлекаюсь, жадно глотаю все подряд, потом мало-помалу мне становится не по себе, меня начинает тошнить от форм и красок. И тут я бросаюсь прочь!

— Ты не исключение, — сказал Жан-Марк, — и все же тебе следовало бы как-то бороться с собой…

— Я бы попыталась, не будь я такой беспамятной. Я все забываю. Сегодняшний концерт потряс меня, а завтра я не смогу сказать, какие вещи исполнялись. Позавчера в галерее на улице Мазарини мне очень понравилась одна картина, теперь же я не вспомню имени художника. Это ужасно, уверяю тебя!..

Кароль казалась по-настоящему огорченной.

— Что изображено на этой картине? — спросил Жан-Марк.

— Пейзаж, выжженная зелень под ярко-синим небом…

— Выбеленные известью домики на первом плане, дорога и прибитая ветром высокая трава по обочинам?

— Да.

— Я тоже заметил ее, — оживленно продолжал Жан-Марк. — Это Леопольд Нузиль, потрясающая вещь!

Глаза Кароль радостно, почти благодарно засветились, и это тронуло Жан-Марка, точно похвала.

— Я рада, что иногда наши вкусы сходятся, — сказала она, склонив голову набок. — Одно меня удивляет: как это при твоей любви к искусству и литературе ты пошел на юридический факультет?

— Но ведь, кроме того, я готовлюсь к экзаменам по филологии!

— Вот именно, «кроме того», как ты выразился. На первом месте у тебя все-таки право!

— Тут уж ничего не поделаешь, поскольку мне предстоит стать компаньоном отца!

— Да, конечно…

Чуть смежив веки, Кароль задумчиво смотрела куда-то вдаль. Оба помолчали.

— Жаль! — снова вздохнула она.

— Почему?

— Всегда обидно видеть одаренного юношу, которого жизнь заставляет выбрать узкую дорожку.

— Но я вовсе не намерен идти только по ней! — возразил Жан-Марк. — Я буду зарабатывать на хлеб юридическими консультациями, но это не помешает мне посвятить свободное время другому.

— Не так это легко, как ты думаешь: от Филиппа я никогда не могла этого добиться! Работа затягивает человека, поглощает без остатка.

— Ну, со мной этого не будет.

Официант переменил тарелки и подал меню.

— Вот чего мне хочется! — воскликнула Кароль. — Мороженого с вареньем и со взбитыми сливками. Даже если завтра я разболеюсь.

Жан-Марка забавляла Кароль в роли лакомки, и он тоже заказал мороженое, решив оставить ей половину своей порции. Взяв первую ложечку, она долго наслаждалась сладкой прохладой во рту. Потом черные ресницы Кароль поднялись, и она устремила на Жан-Марка спокойный и серьезный взгляд.

— У меня есть приглашение на вернисаж выставки примитивов в галерее Самюэль в следующую пятницу. Я заранее знаю, что Филипп откажется, а Олимпия и Брижитт терпеть не могут этой живописи. Хочешь пойти со мной?

Невольно польщенный вниманием Кароль, Жан-Марк пробормотал:

— Надо подумать… Может быть… У меня в пятницу очень важный семинар…

— В общем, предупреди меня накануне.

Кароль снова занялась мороженым; ее ложечка, следуя тактике окружения, нападала на шарик то с одной, то с другой стороны. Жан-Марк подумал, что сидящая перед ним женщина нисколько не походит на ту, которую он привык видеть дома, занятую только собой да бесконечной болтовней по телефону с Брижитт или Олимпией… Которая же из двух истинная Кароль? Ему нравилась эта: внимательная, тонкая, загадочная, не чуждая искусства. Отец любил говорить: «Женщина всегда в большей или меньшей степени является отражением мужчины, на которого она смотрит». И не потому ли Кароль так преобразилась сейчас? Жан-Марк вспомнил поездку в Бромей, несчастный случай на дороге, свое недомогание, отвратительную горечь во рту. С этим покончено! Он больше не испытывал стыда перед Кароль, перестал ее ненавидеть и относился к ней почти дружески. Во всяком случае, так казалось ему в этот вечер, и, возможно, не последнюю роль тут сыграло освещение, платье, необычная прическа Кароль, какое-то нежное сияние, исходившее от нее. Быть может, завтра, при свете дня, она снова станет для него чужой и неприятной. Некоторые люди, обычно уверенные в силе своего обаяния, умеют обворожить собеседника и на несколько часов внушить ложное представление о себе, но иллюзия эта длится недолго. Он услышал тихий голос:

— Я испортила тебе вечер, Жан-Марк?

— Ну что ты! — воскликнул он. — Напротив!

Собственные слова удивили Жан-Марка. Наступило молчание, словно им обоим больше не о чем было говорить. Жан-Марк испугался, как бы эта неловкая пауза, если она затянется, не разрушила прелести вечера. Может быть, и у Кароль мелькнула та же мысль, потому что она сказала, что уже поздно и пора идти. Жан-Марк уплатил по счету, и Кароль не пыталась этому помешать, за что он был ей очень признателен.

* * *

На следующий вечер, вернувшись из Сорбонны, где он слушал скучную и непонятную лекцию по филологии, Жан-Марк нашел на своем столе большой конверт, положенный на видное место. Вскрыв его, он увидел пластинку «Ночные видения» Равеля в исполнении Владимира Вилленштейна. Жан-Марк вспыхнул и радостно бросился к Кароль, чтобы поблагодарить ее за внимание. Они с Филиппом сидели в гостиной.

— Нужно же было искупить свою вину за то, что я увела тебя со второго отделения концерта.

Отец рассмеялся, значит, Кароль рассказала ему, почему они ушли и, может быть, об ужине у Рауля… Жан-Марк почувствовал какую-то непонятную горечь, словно болтливость Кароль испортила приятное воспоминание, которое ему хотелось сохранить об этом вечере.

— А ты не поставишь пластинку?

— Сейчас?

— Ну конечно.

Жан-Марк включил проигрыватель и уселся в кресле напротив отца и Кароль. На ней было домашнее бледно-розовое платье без украшений. Лицо почти не подкрашено. Кароль была не так красива, как накануне, и не так загадочна. Освещенное лампой под фарфоровым бананово-желтым абажуром, лицо ее дышало довольством и покоем. Лениво откинувшись на спинку дивана и положив ногу на ногу, Кароль чуть покачивала носком туфли. Ее маленькая округлая кисть покоилась на большой, смуглой, с набухшими венами руке мужа, сидящего рядом. Филипп только что вернулся из очередной поездки, будни снова вступали в свои права… Жан-Марка поразило самодовольство и сознание прочности семейных уз, откровенно написанные на лицах этой четы. Когда-то в детстве он видел в клетке зоопарка льва и львицу, спаянных привычкой, скукой, кормежкой и одинаковыми для обоих лишениями неволи. И теперь, вслушиваясь в бурное и блистательное колдовство музыки Равеля, думал об этих мирных хищниках.

XI

Франсуаза возмущалась: из всех студентов Института восточных языков только трое, кроме нее, потрудились прийти на лекцию Александра Козлова об истоках русской литературы, которую он читал для членов кружка «Искусство без границ». Небольшой зал, пыльный и ветхий, был наполовину пуст. От стеклянного потолка веяло ледяным холодом. Поскрипывали стулья. Из находящейся по соседству студии звукозаписи временами глухо доносилась музыка. Оба лектора, выступившие до Козлова, чуть не усыпили слушателей, пережевывая общие места анализа «Песни о Роланде» и «Песни о Хильдебранде». Как только заговорил Козлов, все изменилось. Его бледное, нервное лицо, сверкающий взгляд, ниспадающие на лоб черные волосы, звучный низкий голос захватили бы, пожалуй, даже самых равнодушных слушателей. Он говорил без конспектов, стоя, засунув руки в карманы, иногда в раздумье опускал голову, а потом, вдруг бросив четкую, оригинальную мысль, делал два-три шага, резко поворачивался на каблуках и продолжал. В его выговоре не было ни малейшего русского акцента, и лишь певучая интонация напоминала о его происхождении. За полчаса он дал блестящий анализ «Слова о полку Игореве» по яркости повествования и образности метафор приравняв эту эпопею XII века к таким шедеврам мировой литературы, как «Илиада» и «Одиссея». Затем слишком быстро, по мнению девушки, перешел к выводам. Раздались жидкие аплодисменты. Слушатели поднялись с мест. К Козлову подошли четверо его студентов. Он спрыгнул с возвышения на пол. Несколько пожилых дам с громкими возгласами бросились к нему:

— Дорогой мой! Ваша лекция великолепна!

Он отстранил их с неучтивой решительностью, поблагодарил своих студентов за то, что они не поленились прийти в воскресенье послушать его рассуждения, «столь же нудные, сколь бесполезные», и вдруг предложил зайти к нему поболтать за стаканом вина. Фредерик Массар и сестры Коринна и Мирей Борделе согласились. Франсуаза заколебалась: было уже десять минут шестого, а в шесть она назначила Патрику свидание.

— Я живу совсем рядом, на улице дю Бак, — сказал Козлов.

Это решило сомнения Франсуазы. Она столько раз пыталась представить себе квартиру этого загадочного человека, а теперь она может сравнить свои предположения с действительностью.

Разумеется, все оказалось вовсе не так, как она ожидала. Квартира Козлова состояла из тесной передней, большой комнаты, оклеенной желтыми выцветшими обоями, и кухни-ванной, которая виднелась за неплотно задвинутой занавеской. Мебели было мало, и стояла она как придется. Франсуаза увидела тахту, покрытую зеленым пледом, простой стол, крашенный коричневой краской, два соломенных стула, плетеное кресло и металлическую этажерку… На полках, на полу, на подоконниках и даже под диваном громоздились французские и русские книги. Воздух пропитался устоявшимся запахом крепких дешевых сигарет. В комнате было холодно, и Козлов зажег газовую печку, пригласив молодежь усесться вокруг нее. Потом он открыл шкаф, в левой стороне которого висела одежда, а правая служила буфетом, взял стаканы и две бутылки аперитива.

— У меня даже водки нет, — сказал он. — Придется обойтись без русского колорита!

Франсуаза согласилась выпить вина. Ее внимание привлекла висевшая над тахтой картина, на которой была изображена русская деревня: голая местность, несколько тонких березок, пшеничные поля вдали и надо всем этим лучезарное, синее, ослепительное небо.

— Эту картину ваши родители вывезли из России? — спросила она.

— Когда мои родители удирали оттуда, у них хватало других забот, им было не до картин!

— В каком году они приехали сюда? — спросил Фредерик Массар.

— Довольно поздно… Много лет спустя после революции… Году в двадцать пятом…

— Им, наверное, было нелегко освоиться в чужой стране!

— Да, конечно…

— А вы на их месте поступили бы так же?

— Нет. Думаю, я бы остался. Нельзя безнаказанно покидать родные места. Рвешь самые сокровенные связи с жизнью…

— А вас не тянет вернуться туда и увидеть все своими глазами?

— Для меня речь идет не о том, чтобы вернуться, а о том, чтобы поехать, — ответил Козлов. — Я родился в Париже почти тридцать два года назад. Все, что я знаю о России, я вычитал из книг. Убедиться во всем на месте — конечно, очень соблазнительно, но и страшновато. Не рухнет ли созданный мною образ России при соприкосновении с действительностью? Иногда, может быть, лучше оставаться с мечтой… И все же я обязательно когда-нибудь туда поеду!.. Возможно, даже в будущем году…

Полулежа на диване, он с печальной усмешкой вертел в руке стакан. Франсуаза снова взглянула на картину.

— Безобразная, правда? — спросил он.

— Вовсе нет, — ответила она. — Но в ней есть что-то странное…

— Еще бы! Когда я купил ее лет десять назад в антикварной лавчонке, над избами нависало серое небо, березы стояли без листьев, а на первом плане был грязный пруд с набегающей от ветра рябью. Я гордился своим приобретением и показал его матери. Незадолго до того умер мой отец, и я жил тогда с нею. Мать согласилась, что картина неплоха, но восторга не выказала. Как-то раз, вернувшись домой, я ахнул: картина совершенно преобразилась. Она приобрела свой теперешний вид: лазурное небо, золотистые поля и зеленая листва… В комнате пахло свежей краской. На мой вопрос мать сухо ответила: «У нас такого убожества и в помине не было, я просто восстановила истину!» В ее воспоминаниях в России всегда светило яркое солнце, а ласковая природа радовала глаз… Я сохранил эту картину в знак того, как упорно сопротивляется фактам память сердца. Теперь понимаете, почему я боюсь ехать в Россию? А вдруг в день моего приезда пойдет дождь?

Он засмеялся, чтобы его слова не приняли всерьез, и допил свое вино. Фредерик спросил, общается ли он с русскими эмигрантами. Козлов ответил, что очень редко; очевидно, он предпочитал одиночество. Судя по всему, его единственной привязанностью была мать, служившая экономкой у старика эмигранта, бывшего депутата Думы. Козлов отзывался о ней с ласковой иронией:

— Моя мать — единственный в своем роде пример человека, который из любви к прошлому полностью отрицает настоящее. Еще немного, и она начнет считать деньги на рубли!

Коринна и Мирей извинились и встали: им пора было идти. Франсуазе тоже следовало бы подняться, но она не могла двинуться с места: необъяснимое любопытство удерживало ее в этой комнате. Козлов налил ей еще вина.

— Пожалуй, больше не стоит, — возразила Франсуаза неуверенно.

Она чуть пригубила, сладковатый аромат вина показался ей приятным. Козлов же залпом опорожнил свой стакан и быстро налил себе снова. Надо полагать, в винах он не слишком разбирался, да и в еде, наверное, тоже, отдавая предпочтение духовным заботам. Во рту у Козлова дымилась сигарета, пепел он стряхивал куда попало: в блюдце, на пол. Лицо его оживилось, в темных глазах вспыхивали искры. Франсуаза спросила, кого из крупных русских писателей он ценит больше других, и он ответил, не задумываясь:

— Гоголя.

— Почему?

— Потому что никто лучше его не дает нам почувствовать таинственность самого заурядного с виду предмета и самого банальнейшего с виду существа! Его карикатурное ви́дение мира учит нас сомневаться во всем!

— А между тем он был глубоко верующим и ревностным приверженцем православия, — заметил Фредерик.

— Ничто так не побуждает честных людей к неверию, как общение с истинно верующими!

Это замечание задело Франсуазу.

— Разве вы неверующий? — тихо спросила она.

— Я скептик! Мне кажется, только очень наивный человек способен падать ниц перед непреложными истинами, будь то деизм, язычество или атеизм… Раз человеческий разум по самой своей природе не способен до конца разрешить ту или иную проблему, значит, все, что книги провозглашают истинным сегодня, может завтра оказаться ложным. Ложным было бы утверждение, что этот стол не одухотворен или что этот стул не может ненавидеть меня, что смерть есть начало или что смерть есть конец, и так же ложно утверждать, что все ложно!.. Человек живет на земле для того, чтобы прокладывать пути во всех направлениях, заранее зная, что ни один из них не приведет к истине… Самая большая ошибка церкви в ее неподвижности. Подумайте только, это единственный институт на земле, который почти не изменился за много веков. Поведение церкви перед лицом реальности столь же необъяснимо и искусственно, как поведение человека, который в наши дни захотел бы ездить только в дилижансе и освещать свою квартиру только свечами. Я же знаю, что я ничего не знаю. И с каждым часом погружаюсь все глубже в неизвестное и необъяснимое.

Потрясенная его бурной речью, Франсуаза, едва преодолев смущение, спросила неуверенно:

— Раз вы не верите в Бога, значит, для вас нет различия между добром и злом?

— Добро и зло — категории относительные, — ответил Козлов. — Нельзя противопоставлять Бога Дьяволу. Нужно либо отрицать того и другого, либо поклоняться обоим. А в моих глазах они — светлая и теневая стороны одного и того же явления. Мне кажется, так же глупо любить Бога и ненавидеть черта как любить правый бок этой бутылки, потому что он освещен, и ненавидеть левый, потому что он в тени. Тем более что стоит передвинуть лампу, и левый бок окажется на свету, а правый в тени. Нет! Все гораздо сложнее чем утверждают наши мыслители. Они создают различные системы, чтобы завладеть Вселенной. Однако Вселенная ускользает из сети их аксиом, как вода сквозь сито. Быть в гармонии с миром можно, только опираясь на истинкт, на интуицию. Единственное правило, которому нужно следовать, — это не делать зла другому. Причинять зло людям — это и есть единственное зло на земле!..

— Итак, по-вашему, все дозволено? — спросила Франсуаза.

— Да, если я не посягаю на свободу или жизнь ближнего!

Франсуаза чувствовала, что он неправ, но не знала, как это доказать.

— Простите, если я задел ваши религиозные чувства, — сказал Козлов более мягким голосом.

— Вы не задели меня, — ответила она.

— Но и не убедил?

Франсуаза взглянула ему прямо в глаза:

— Нет.

Откинув голову назад, Козлов засмеялся:

— Ну что ж, тем лучше! Я был бы в отчаянии, если бы сделал вас своей последовательницей!

— Почему же?

— Потому что не слишком весело быть таким, как я!

Он отпил еще глоток и поморщился:

— Ну и гадость! Слишком приторно!

Фредерик поднял с пола какую-то книгу и рассеянно перелистывал ее. Теологическая дискуссия явно не занимала его. Это был плотный, светловолосый и трудолюбивый юноша. Что, собственно, она делает с ними двумя в этой накуренной комнате, спросила себя Франсуаза. Она взглянула на часы — половина седьмого. А Патрик-то ждет ее! Она всполошилась:

— Мне нужно бежать!

Козлов не стал ее удерживать.

К счастью, Патрик все еще понуро сидел в кафе перед пустым стаканом. На его добродушном лице ясно читались все сорок пять минут ожидания. Франсуазе даже не пришло в голову обмануть его. Все между ними должно быть простым и ясным. Это было основой их отношений. Она извинилась за опоздание, он поцеловал ее в щеку, затем она устроилась на диванчике рядом с ним, заказала апельсинового соку и с веселым оживлением рассказала о лекции и о посещении Козлова.

— Как жаль, что ты не мог быть со мной! — воскликнула она.

— У меня завтра утром зачет, — сказал Патрик. — Видишь, я даже захватил конспект, чтобы подзубрить, пока жду тебя!

Она увидела тетрадь на столе и одобрительно кивнула:

— Молодец!.. И все же мне досадно, что тебя не было!.. Козлов был на высоте. Он и лекцию читал великолепно, но особенно интересно говорил дома… Конечно, понятия у него дикие, в Бога он не верит. Вернее, полагает, будто не верит, в то время как все его искания доказывают его близость к Богу.

— Это не так уж оригинально, — проворчал Патрик. — Их хоть пруд пруди, таких героев, которые отрицают Бога из гордыни.

— Но он вовсе не горд, скорее наоборот!

— Значит, он пытается обмануть других и самого себя.

— Нет, он искренен, в том-то и беда. Тебе нужно с ним познакомиться…

Франсуаза взяла его за руку и добавила:

— Я люблю, когда тебе нравятся люди, которые нравятся мне.

Патрик неопределенно улыбнулся и ничего не ответил. Франсуаза смотрела на него, но видела Козлова в клубах дыма и слышала его настойчивый голос… Какая скверная у него квартира! Кто ему готовит? Как трогательно, что мужчина в его возрасте так нежно привязан к матери! И как не вяжется скептицизм его речей с живым теплом, которое ощущаешь, когда общаешься с ним. А может, за его неверием, за его насмешливостью скрывается целомудрие? Любопытно, о чем они сейчас спорят с Фредериком, пока она сидит в этом кафе, чувствуя лишь привычный покой взаимной любви? Патрик протянул ей тетрадь.

— Проэкзаменуй меня немножко, ладно? От страницы пятидесятой до семьдесят пятой.

Тетрадь в черной клеенчатой обложке, мелкий почерк Патрика (он писал зелеными чернилами), две руки на столике — все это было так реально, что, казалось, на всем свете нет ничего реальнее! У Франсуазы появилось ощущение, будто, проблуждав по тропам, которые никуда не вели, она снова вышла на прямую дорогу. Ей захотелось нежности, тепла.

— Давай! — сказал Патрик. — Я готов.

На первый же ее вопрос он ответил без запинки, слово в слово по конспекту. Глаза его за стеклами очков выразили глубокое удовлетворение. Франсуаза похвалила его хорошую память и продолжала задавать вопросы прилежно и без всякого интереса.

XII

Сжимая авторучку затекшими пальцами, Жан-Марк старался писать как можно быстрее, но то и дело тонул в многословии профессора, бросал фразу на полуслове, подхватывая на середине следующую. В конце концов он смирился с тем, что не поспевает за лектором. К тому же, если и упустишь какой-нибудь абзац, его без труда можно восполнить по конспектам курса, размноженным на ротапринте. Поэтому он позволил себе минутную передышку. Сидя в последнем ряду амфитеатра, Жан-Марк видел уходящие вниз ровные ряды голов. Волосы всех оттенков напоминают клубки шерсти на полках галантерейной лавки. Юношей и девушек примерно поровну. В проходах портфели, книги, скомканные плащи. Лекции по гражданскому праву всегда привлекали многочисленную аудиторию. Было жарко, душно. Голос лектора, искаженный усилителями, звучал, точно глас пророка:

— Значение реального договора в современном французском праве отлично от того, которое существовало в римском праве…

Внизу на возвышении из белого камня, за огромным столом, который вполне подошел бы для пира вагнеровских героев, стоит преподаватель гражданского права Антонен Мериньяк; крохотного роста, одетый в черную тогу и красную мантию, он вытягивает шею, напрягает голос. Перед ним на гибком стебле, словно зачарованная змея, застыла головка микрофона. Электрический свет, льющийся с потолка через иллюминаторы, подчеркивает современные геометрические линии зала. В этом новом здании юридического факультета на улице Ассас, где читали лекции для второго курса, все было гигантским, надуманным и безликим. В глубине души Жан-Марк предпочитал старое здание с его темными коридорами и пыльными аудиториями, но не мог не признать, что здесь, как нигде, явственно ощущается будущее. Дидье Коплен, сидевший рядом с ним, откинулся назад и вздохнул:

— У меня больше нет сил! Он слишком быстро говорит!

Жан-Марк размял затекшие пальцы. Многие студенты тоже отказались от попытки поспеть за лектором. Некоторые читали газету или решали кроссворды, девушки оказались выносливее — ссутулившись, они проворно заполняли страницу за страницей, словно строчили на швейной машине.

— Черт знает что! — проворчал Жан-Марк. — Все равно девчонкам это ни к чему!..

Его слова прозвучали слишком громко. Несколько голов обернулось к нему, кто-то шикнул, но тут же все потонуло в потоке юридических терминов, льющихся с кафедры. Наконец динамики выплеснули заключительную фразу. Кое-где раздались жидкие аплодисменты. Антонен Мериньяк покинул кафедру и ушел вслед за хромым служителем. Стройные ряды аудитории сразу рассыпались. Зал наполнился гомоном и шарканьем ног, повсюду хлопали откидывающиеся сиденья.

Большинство студентов вышли в коридор и закурили в ожидании следующей лекции. Жан-Марк и Дидье остались, чтобы сохранить места. Перерыв длился десять минут. В проходах толпились, спорили, смеялись, обменивались конспектами, какая-то парочка стояла в конце ряда обнявшись и целовалась взасос при полном безразличии окружающих.

— Он ее лапал, не переставая, всю лекцию, — сказал Жан-Марк. — Была бы хоть смазливая, а то уродка уродкой!

— Ты находишь? Лицом — я согласен, но фигура…

— Да и фигура не лучше. Приглядись как следует.

Они разобрали девушку по всем статьям. Потом перешли к другим. После беспристрастного обзора они признали, что средний уровень не так уж плох. Во всяком случае, студентки юридического факультета оставляют далеко позади девушек с остальных факультетов. Вдруг Дидье спросил:

— Ты влюблен в Мики?

— Ты спятил! — воскликнул Жан-Марк. — Встречи с ней для меня вроде гимнастики!

— Слава богу! А то я испугался за тебя в тот вечер!

— Ты меня мало знаешь! — сухо усмехнулся Жан-Марк.

И тут же упрекнул себя. Какое право имеет он презирать Мики, если прибегает к ее услугам каждый раз, как его припечет? Впрочем, почему бы и нет? Отец одобрил бы его. Жан-Марк гордился тем, что мог хладнокровно, как отец, завязывать отношения с женщинами. Все разговоры между мужчиной и женщиной — бесполезная трата времени, если не ведут к физической близости.

Студенты повалили обратно в аудиторию, и через две минуты все уже сидели по местам. На ярко освещенном возвышении появился профессор административного права и, переждав не слишком бурные аплодисменты, приступил к лекции.

В течение часа перо Жан-Марка машинально скользило по бумаге. Профессор говорил об актах управления, которые «не имеют ни законодательного, ни юрисдикционного характера», а Жан-Марк думал о девушках, о товарищах, об отце, о будущем… Беспорядочный шум, возвестивший об окончании лекции, прервал его мысли. Влившись в поток сокурсников, он и Дидье вышли в главный вестибюль, где между черными квадратными колоннами сновали студенты. Некоторые со скучающим видом просматривали прикрепленные кнопками к щитам объявления с предложением работы или объявления студенческой корпорации и Национального союза студентов Франции. «Предлагается… Помощь во время каникул… Университетская столовая… Покупка подержанных конспектов… Социальное обеспечение…» На стенных электрических часах выскочили цифры: 11 часов 50 минут.

— Пошли в «Суффло»? — предложил Дидье.

Они пересекли открытую факультетскую стоянку. Владельцы мопедов и автомобилей суетились у своих машин перед строгим, из стекла и металла фасадом здания. Стояла холодная и сухая погода. Напрямик через Люксембургский сад до Бульмиша пять минут ходу. Приятно шагать бок о бок с товарищем по пустынным аллеям. Малышей нет, никто не путается под ногами. За облетевшими деревьями видны прямые дорожки, каменные балюстрады, круглый водоем, Люксембургский дворец… В кафе на улице Суффло Жан-Марк и Дидье окунулись в обычную сутолоку: полно молодежи, все болтают, курят, смеются, листают книги, пьют черный кофе или фруктовые соки. Студенческий заповедный мирок. Хотя Жан-Марк и притворялся, что презирает подобные сборища, он почему-то считал себя обязанным время от времени появляться в «Суффло». На диванчике в глубине зала сидели Жюльен Прела и Морис Нико, они знаками позвали к себе Жан-Марка и Дидье. Те стали пробираться, потревожив двух девушек за соседним столиком, которые не сразу согласились их пропустить. Девушки были бесцветны и вялы, как улитки, поэтому никто не обратил на них внимания. Жюльен Прела, прогулявший сегодня обе лекции, спросил:

— Интересно было?

— По административному праву — да, — ответил Дидье. — Нам объясняли теорию актов управления. Поразительно, любое беззаконие можно оправдать, прикрываясь государственными интересами!

Жан-Марк пожалел, что невнимательно слушал лекцию. Тем не менее он быстро понял, о чем шла речь, и смог уверенным тоном высказать свое мнение. Он стоял за строгую законность в любых обстоятельствах независимо от того, касается ли дело государства или частных лиц. Юноши обменялись горькими замечаниями о бездарности и легкомыслии государственных деятелей. Просто удивительно: стоит умному, трезвому и образованному человеку достигнуть власти, и он сразу теряет весь свой здравый смысл. Что и говорить, политика — отвратительное, грязное дело. Франция прогнила насквозь. Надо в корне изменить ее государственные устои. Чтобы развеселить собеседников, Морис Нико пересказал остроты из последнего юмористического листка. Жюльен Прела нашел их забавными и занес в свою записную книжку. Он даже не смеялся он ржал, он выл от восторга. Его непосредственность шокировала Жан-Марка. Славный малый, но уж больно низко летает, не в первый раз подумал он с дружеским осуждением. Хотя Жан-Марк очень проголодался, он согласился пойти вместе с приятелями в университетскую столовую, вместо того чтобы поесть дома. Все трое были прикреплены к «Мабийону».

После скудного и короткого завтрака, которого он почти и не почувствовал, все четверо вернулись в «Суффло» и заказали по сандвичу и по чашке черного кофе. В кафе появился разносчик с пачкой «Монд». Он приходил ежедневно, зная, что может рассчитывать здесь на почтительное отношение. Покупая эту газету, вы как бы демонстрировали высокий интеллектуальный уровень. Через несколько минут номера «Монд» распахнули крылья на всех столиках. Жан-Марк бросил скучающий взгляд на передовицу, пробежал глазами отдел зрелищ и заявил, что стоило бы посмотреть японский фильм «Шелковый шнурок», о котором уже полтора месяца говорит весь Париж. Сдублированный вариант еще идет в «Студии Медичи», но не сегодня-завтра программа переменится. Почему бы не отправиться всем вместе на четырехчасовой сеанс? Сейчас можно сходить в библиотеку и подготовиться к семинару, который будет во вторник, а оттуда… Морис отказался: у него свидание с девушкой. Жюльен и Дидье приняли предложение.

Ассистент, который вел практические занятия, рекомендовал изучить ряд постановлений об ответственности государственных уполномоченных. Светлый, хорошо натопленный, тихий зал библиотеки был наполовину пуст. Все трое заняли места за одним столом и заполнили листки требования. Через пятнадцать минут номера их мест загорелись на световом табло в глубине зала, и они пошли за книгами. Жан-Марк делал выписки из «Основных постановлений административной юриспруденции», сопоставляя их с тем, что Дидье извлекал из другого сочинения. Жюльен читал «Монд». Без десяти четыре он провозгласил:

— А теперь пора закругляться! Иначе «Шелковый шнурок» ускользнет у нас из-под носа!

И громко засмеялся собственной шутке.

Все трое ринулись к выходу, бегом, через четыре ступеньки поднялись по лестнице и выскочили на прозрачный и холодный воздух улицы.

— Пробирает! — сказал Жюльен, поднимая воротник плаща.

Они быстро зашагали, протискиваясь между прохожими, выходя на мостовую, чтобы опередить слишком медлительных, и, пускаясь бегом, едва оказывались на свободном пространстве. На площади Эдмона Ростана они попали в густую толпу. Несколько студентов Академии художеств играли на корнет-а-пистонах, окруженные ватагой смеющихся товарищей. Две машины не могли разъехаться, преграждая путь остальным. Водитель автобуса ругал с высоты своего сиденья таксиста, который высунулся в окошко машины и тоже не лез за словом в карман. За витринами кафе, словно сквозь стекло аквариума, смутно виднелись освещенные неоном молодые лица.

— Скорей, скорей! — повторял Жан-Марк. — Мы пропустим начало!

Когда они, запыхавшись, примчались к кинотеатру, кассирша успокоила их: еще не кончились мультфильмы. Билетерша ввела их в темный, битком набитый душный зал, весело бурливший, как кастрюля на плите. Нашлось свободное место у самого экрана и два откидных в середине зала.

— В перерыве вы сможете пересесть, — шепнула билетерша, беря чаевые.

Близорукий Жюльен предпочел первый ряд и скрылся в темноте, пока товарищи устраивались на откидных местах. Сидя за спиной Дидье, Жан-Марк рассеянно смотрел на головастого человечка, который разгуливал по самому краю пропасти. Вдруг человечек сделал прыжок и начал парить среди птиц, раскрыв пальто, как парашют. Вспыхнули лампы, Жан-Марку захотелось мороженого, и он откинулся в сторону, доставая мелочь из кармана. В тот же момент он заметил справа, через три ряда от себя, знакомый крепкий затылок и квадратные плечи. Отец? Не может быть, это кто-то другой, похожий на него! Нет, он! Но что он тут делает, один в этом зале? Жан-Марк привстал, и сиденье громко хлопнуло.

— Чего тебе? — спросил, оборачиваясь, Дидье.

— Ничего, — пробормотал Жан-Марк.

Он заметил рядом с отцом молодую женщину, которая что-то шептала ему на ухо. Ее лица Жан-Марк не мог разглядеть. Во всяком случае, это была не Кароль. В растерянности Жан-Марк сел на свое место. Дидье купил мороженое. Друзья ели молча, пока на экране сменяли одна другую сто раз виденные и уже никого не развлекавшие рекламы.

На миг стало темно, затем появились иероглифы японских титров. Когда Жан-Марк наклонялся вправо, в серебристой полутьме зала перед ним возникали два черных силуэта, таинственным образом связанные между собой. Он с трудом следил за развитием действия. Девушку с раскосыми глазами и фарфоровым личиком три ее брата задумали продать богатому, усатому и развратному вельможе, но сердце ее было отдано прекрасному юноше самураю. Актеры играли с торжественной медлительностью. Съемки поражали удивительной чистотой. Каждый кадр напоминал старинную гравюру. Щебет диалога, который время от времени переводился в субтитрах, придавал фильму еще больше необычности и лиризма. Жан-Марку хотелось бы полностью насладиться всеми нюансами столь редкого зрелища, но, следя за героями на экране, за их слезами, ломанием рук, сабельными ударами, погоней на лошадях, он каждую минуту помнил о паре, сидевшей в десяти шагах от него, которая переживала свой роман, неведомый ему. «Эта женщина — любовница отца! Иначе с какой стати он пошел бы с ней в кино? Мне лично, само собой, наплевать. По-моему, это даже занятно! Но каково Кароль… Интересно, давно отец изменяет ей? Все-таки он удивительная личность!» В конце концов самурай решился на самый достойный исход — на харакири. Глядя на его искаженное судорогой лицо, Жан-Марк ощутил тоскливый ужас, который всегда его охватывал при виде физических страданий. В зале зажегся свет, экран снова стал белым, словно смыл с себя все изображения, только что мелькавшие на нем; лишенное памяти полотно было готово отдать себя новым призракам. Кое-где раздались аплодисменты.

— Потрясающе! — сказал Дидье, вставая. — Как твое мнение?

— Да, — машинально ответил Жан-Марк.

— Великолепно!

Сначала он хотел выйти из зала как можно скорее, чтобы не столкнуться с отцом. Потом передумал. Его разбирало любопытство. Стоя у края своего ряда, он пропускал поток зрителей, направлявшихся к выходу. Наконец те двое поравнялись с ним. Женщина шла впереди. Она была очень молода, невысокая, рыжая, со вздернутым носом, тяжелым подбородком и туповатым взглядом. «Поразительно! — подумал Жан-Марк. — Кароль настолько привлекательнее ее!» В этот миг глаза его встретились с глазами отца. Их взгляды скрестились, и сердце Жан-Марка тревожно и сладко сжалось, точно коса вошла в грудь. Лицо Филиппа стало жестким.

— Вот как, ты тоже здесь? — проговорил он.

— Познакомься, пожалуйста, это мой друг Дидье Коплен, — сказал Жан-Марк. — Мой отец…

Жан-Марк ожидал увидеть хотя бы тень смущения на массивном розовом лице отца. Однако Филипп улыбнулся с привычной непринужденностью и бросил на ходу:

— Прекрасный фильм, не правда ли?

Он пошел вперед и нагнал свою спутницу у выхода. Жан-Марк следил за ним с невольным восхищением. «Даже вляпавшись в дерьмо, не теряет хладнокровия!» — подумал он. Жюльен присоединился к товарищам и буркнул:

— Тоска зеленая!

Они вышли последними. На противоположной стороне улицы Жан-Марк увидел отца, который дружески помахал ему и открыл дверцу своей машины. Женщина тотчас села в нее, и они отъехали. Дидье и Жюльен хотели было вернуться в «Суффло», но Жан-Марк пригласил их к себе выпить по стаканчику. Он вдруг заторопился домой, словно там его ждали какие-то перемены.

Но, переступив порог квартиры, Жан-Марк убедился, что все идет обычным ходом. В гостиной Кароль угощала чаем своих приятельниц: Брижитт и Олимпию. И лица их и позы выражали беспечную праздность. Жан-Марк представил своих друзей. С Жюльеном Кароль была уже знакома, но Дидье видела впервые.

— Не хотите ли чаю? — предложила она.

Оба неловко отказались, стоя в дверях и переминаясь с ноги на ногу. Стеснительность товарищей удивила Жан-Марка. Что смутило их — светская самоуверенность этих трех женщин или изысканная обстановка? Брижитт, когда-то окончившая юридический факультет, задала несколько вопросов о программе занятий и шутливым тоном припомнила несколько забавных эпизодов из своей студенческой жизни. Белокурая Олимпия еще более жеманно, чем обычно, рассказала о своем младшем брате, который поступил в Политехнический институт. После десяти минут пустой болтовни Жан-Марк увел приятелей в свою комнату и там угостил их виски — бутылку он прихватил в буфете. Жан-Марк включил проигрыватель и поставил сонату Франка для фортепьяно и скрипки. Развалившись в кресле с рюмкой в руке, Жюльен сказал:

— Зря мы ушли из гостиной! Блондинка — первый класс!

Жан-Марк не удивился. Жюльену могла понравиться только Олимпия, самая банальная из этой троицы. Жюльен продолжал:

— Интересно, сколько ей лет? Она молодо выглядит!

И ни слова о Кароль! Жан-Марк снисходительно усмехнулся и подумал, что заурядность Жюльена все больше раздражает его. «Мне нужно собраться с духом и просто порвать с ним», — решил он. И даже Дидье вдруг показался ему скучным. Он был рад, когда в семь часов оба поднялись и ушли.

Оставшись один. Жан-Марк бросился на тахту, закурил сигарету и устремил взгляд на трещинку в потолке, которая всегда располагала его к размышлениям. Недавнее открытие — отец и рыжая женщина! — привело его в замешательство. Итак, можно все время быть рядом с человеком и даже не подозревать, что от тебя скрыта, подобно основанию айсберга, самая важная часть его существа. Тысячи выработанных обществом условностей лишь прикрывают грубость, корысть, похоть, которые движут людьми. Только дурак может верить улыбке, обещанию, рукопожатию… «И в этих джунглях мне предстоит прорубить себе дорогу! Хватит ли у меня сил?» Он взял один из своих учебников и начал его перелистывать, подчеркивая некоторые фразы красным карандашом. Его светлая комната, оклеенная серо-голубыми обоями, обставленная строгой, несколько чопорной мебелью в стиле Карла X, дышала спокойствием. Печатные конспекты лекций аккуратной стопкой лежали на столе, книги в полном порядке стояли в шкафу, ни одна из них не валялась. Ему бы хотелось, чтобы и в жизни был такой же порядок, как в его комнате. Вдруг он убрал ноги с тахты и сел: кто-то шел по коридору. Дверь открылась. Вошел Филипп, взял стул и уселся на нем верхом. Положив руки на спинку, он выжидательно смотрел на сына.

— Ты занимался? — спросил он.

— Да, я читал… — ответил Жан-Марк.

— Как тебе показался фильм?

— Хорош, но скучен.

— Пожалуй, ты прав. Это большое искусство, но мы, европейцы, воспринимаем его с трудом. Да, между прочим: ты меня в кино не видел, понятно?.. Я на тебя рассчитываю!

Жан-Марк сдержал улыбку. Изображая на лице удивление, он злорадствовал, словно чем-то отплатил отцу, заставившему его смотреть на раненых, истекающих кровью на обочине дороги.

— Как не видел? — спросил он с подчеркнутым простодушием.

— Неужели не понимаешь? — буркнул Филипп. — Ты же заметил, что я был не один!

— Ну и что?

— Я не хочу входить в объяснения с Кароль.

— Ах вот в чем дело! — словно наконец сообразив, вздохнул Жан-Марк. — Раз так, я, конечно, ничего не скажу! — Он помолчал минуту и затем спросил напрямик: — А кто эта женщина, с которой ты был?

— Прелестная девушка, — ответил Филипп, вставая со стула. — Умом не блещет, но свежа, забавна, мила! А в наше время милые женщины редкость! С ней мне никогда не бывает скучно…

— А как же Кароль?

— Кароль — это Кароль! Она не имеет никакого отношения к этой истории!

— А если она узнает?

— Откуда ей узнать? Я уважаю ее и, конечно, принимаю все меры предосторожности!

— Только уважаешь?

— Уважаю и люблю.

— А ту, другую?

— Не путай любовь и наслаждение. Мы с Кароль женаты пять лет, и, естественно, она утратила в моих глазах прелесть новизны. Ты поймешь это, когда поживешь с мое. Каждый начинает жизнь с возвышенными понятиями о чести, доверии, преданности и очень быстро отдает себе отчет, что все это отступает перед плотью. Вспомни, что я говорил тебе в тот раз в машине: только дурак или полуимпотент ограничивает себя одной женщиной. Любящая женщина способна удовлетвориться одним мужчиной, в котором для нее воплощаются все мужчины на свете, но любящий мужчина должен переходить от одной женщины к другой, если хочет до конца насладиться женской прелестью. Так уж устроено, что красота одной только подчеркивает красоту другой. Поэтому, покидая женщину, в сущности, никогда не предаешь ее. Я вовсе не отворачиваюсь от Кароль, когда другая на время привлекает мое внимание. Наоборот, всякий раз, возвращаясь к ней, я как бы обогащаю ее светом, источник которого ей неведом. Я одариваю ее тем, что получил на стороне! Неверность вполне естественна у мужчин, у женщин же она извращение. Мужчина, изменяя, как бы берег отпуск, женщина совершает преступление против любви!

Убежденность этой речи сбила с толку Жан-Марка, он лишний раз признал, что отец способен внушить ему что угодно. Как бы Жан-Марк ни осуждал его за глаза, стоит отцу заговорить, и он пасует перед отцовскими доводами.

— В сущности, папа, ты не уважаешь женщин! — сказал он.

— Разве уважают то, в чем испытывают потребность? Можно восхищаться картиной, статуей, поскольку ими не воспользуешься в утилитарных целях. Но если бы вдруг они стали съедобными, а значит, необходимыми до нашего существования, мы бы бросили ими восхищаться и стали бы добиваться их. То же и с женщинами. Они фальшивы, слабы, пусты, лживы, болезненны, однако без них не обойтись. Лишь педерасты ценят в женщинах ум и душу. Но ведь мы с тобой не этой породы, верно?

И Филипп ласково приложил кулак ко лбу. сына Жан-Марк ощутил это твердое и теплое прикосновение, словно отец поставил свою печать. Он снова почувствовал уныние: все было так сложно, так непонятно. Мерседес постучала в дверь и объявила, что обедать подано.

За столом отец показался Жан-Марку оживленнее обычного. Может быть, он подавал сыну пример самообладания. Словом, урок продолжался: сначала теория, потом практические занятия. Кароль слушала мужа, который говорил о делах, о своих сегодняшних встречах, не подозревая, как тесно переплетаются в его речах правда и ложь. Доверчивость молодой женщины тронула Жан-Марка. Кароль казалась ему хрупкой, почти прозрачной в розовом пеньюаре. Широкие рукава, откидываясь, открывали ее руки до локтей. Жан-Марк чуть не поддался жалости, но потом решил: раз Кароль ничего не знает, то и жалеть ее нечего. Их общая с отцом тайна смущала его и в то же время льстила Жан-Марку, желая подчеркнуть свое вступление в игру, он спокойно заявил:

— Сегодня я видел «Шелковый шнурок».

— Это в самом деле так хорошо, как говорят? — спросила Кароль.

— Великолепно! Великолепно, но досидеть до конца трудно!

— Филипп, нам обязательно надо посмотреть этот фильм, — обратилась она к мужу.

— Ну нет! — отмахнулся он со смехом. — Терпеть не могу великие творения, внушающие священный трепет зрителю, который убеждает себя, что его скука — одно из проявлений эстетического наслаждения!

— Ну что ж, значит, мне придется сходить с Брижитт.

Филипп взял руку жены, прикоснулся к ней губами и спросил:

— Ты не сердишься?

Жан-Марк с таким вниманием следил за этой комедией, что забывал про еду на своей тарелке. Супружеский союз отца и Кароль казался ему ненадежным, построенным на песке. И лишь иллюзии, ложь, молчаливый сговор кое-как подпирали это шаткое здание. А между тем оно держалось уже годы и продержится, вероятно, до тех пор, пока с возрастом отец не пресытится и не утратит вкуса к авантюрам. И тогда он и его жена с высоко поднятой головой войдут в легенду о счастливых семейных парах.

— Почему ты не ешь? — спросила Кароль.

— Не хочется, — пробормотал Жан-Марк. — Я не голоден.

Он откинулся на спинку стула. Спазма сжала горло, во рту стоял горький вкус. Как отвратительна жизнь! Мерседес переменила тарелки и подала сыр. Звяканье ножей и вилок, бульканье вина, льющегося в стаканы, пустые слова:

— Еще немного?

— Вино превосходное!

— А по-моему, то было лучше… которое мы пили позавчера!..

Разговор гудел вокруг Жан-Марка, не доходя до его сознания. Франсуаза пыталась втолковать Даниэлю, что путешествие в СССР было бы для него гораздо полезнее и интереснее.

— Ну и дура же ты, старуха! — басил в ответ Даниэль. — Я еду на Берег Слоновой Кости, потому что хочу посмотреть первобытных людей, понимаешь?.. Настоящих!.. Насколько мне известно, их нет ни в Москве, ни в Ленинграде!

— Ну, а Греция тебя не соблазняет? — настаивала Франсуаза. Поехал бы с нами, вот было бы интересно!..

— Я не ищу интересного, мне нужно значительное!..

«Да, правда, у меня ведь есть брат и сестра, подумал Жан-Марк. Как все пошло и скучно!..»

За сладким Кароль и Филипп принялись обсуждать свои светские заботы. До конца месяца Кароль собиралась устроить по крайней мере четыре званых обеда в ответ на приглашения друзей. Филипп устало попросил ее растянуть приемы на более разумный срок. Но она настояла на своем, и он, ворча, уступил. Жан-Марк подумал, что в семье не всегда берет верх тот, кто кажется победителем.

XIII

В марте Филипп несколько раз ездил в Бельгию и Англию. Он уезжал всего на день или на два, но его отлучки и возвращения нарушали привычный порядок в доме. Жан-Марк был уверен, что любовница отца сопровождает его в этих поездках. Когда Кароль вздыхала: «Филипп надрывается на работе!» — ему было обидно за нее. Дважды он ходил с ней в театр и дважды на выставки. Но ни разу больше не устанавливался между ними тот волнующий контакт, который возник тогда в баре, после концерта. Может быть, потому что он знал об изменах отца? Жан-Марк невольно видел в ней жертву, и это принижало Кароль в его глазах. Однажды вечером, возвращаясь со спектакля в «Комеди Франсез», они зашли в кафе «Липп» выпить по стакану вина. Сидя рядом с Кароль, Жан-Марк пристально изучал ее. Она казалась вялой, темно-синее платье ей вовсе не шло. В тот вечер Кароль не надела никаких украшений — по забывчивости или из нарочитой скромности, — и совершенно напрасно! Чтобы пойти с ней в театр, Жан-Марк отказался от вечеринки у Дидье и сейчас жалел об этом. Общение с Дидье всегда обогащало его. Каждый спор был для обоих своего рода умственной гимнастикой, приносившей приятное чувство подъема и удовлетворения. С Кароль все обстояло иначе. Семейные взаимоотношения, разница в возрасте и сложившиеся привычки мешали им говорить свободно. Ни на минуту Жан-Марк не забывал, что Кароль жена его отца. Увидев себя и ее в зеркале кафе, он с неудовольствием подумал, насколько они не подходят друг другу. Он выглядел слишком взрослым, чтобы быть ее сыном, и слишком молодым, чтобы сойти за ее любовника. А между тем именно последнее должно было прийти в голову всем, кто их не знал. Жан-Марку казалось, что посетители «Липпа» смотрят на них. Кароль, однако, держалась непринужденно. Она болтала, смеялась по пустякам и уверяла, что ей совсем не хочется спать. Вероятно, не желая вводить его в расходы, она заказала только минеральной воды с ломтиком лимона.

Уже дома Жан-Марк пришел к заключению, что такие вечера больше развлекают Кароль, нежели его. Ему же с ней не по себе, только без толку теряет время. Сейчас же вспомнилась Валерия де Шарнере, которую он почти не видел последнее время. Жан-Марк позвонил ей, она была очень занята, но все же назначила свидание на следующее воскресенье около одиннадцати утра в манеже Легуве в Нейи, пообещав не слишком опаздывать…


Наездники вернулись около одиннадцати, запыхавшиеся, слегка подпрыгивая на рослых смирных лошадях. Валерия ловко спрыгнула на землю, потрепала своего коня по холке и отвела его в конюшню. Затем подошла к Жан-Марку, который ждал ее, опершись о барьер. В костюме для верховой езды Валерия казалась ниже ростом. Жокейская шапочка из черного бархата шла к ее светлым волосам, но бриджи ее толстили. Хлыстиком она хлопала себя по ноге, щеки ее раскраснелись, глаза блестели.

— Здорово! Тебе тоже следовало бы ездить верхом! Отец обещал купить мне молодую кобылу, когда мне исполнится двадцать один год. Но я постараюсь его уломать, чтобы он подарил мне ее к девятнадцати! Все-таки это вернее, правда?

Они вошли в бревенчатый домик, оборудованный под бар для клиентов манежа. Валерия развалилась в кожаном кресле, широко расставив ноги. «И почему это, едва девушка натянет брюки, ее так и подмывает принимать мальчишеские позы?» — с досадой подумал Жан-Марк. Валерия сняла шапочку, тряхнула волосами и стала обмахивать лицо. Они заказали по рюмке виски.

— Со льдом! — уточнила Валерия и повернулась к Жан-Марку. — Где ты пропадаешь? Отец говорил, что на прошлой неделе видел тебя, кажется, в театре с очень красивой женщиной!

Жан-Марк пожал плечами:

— Подумаешь! Это была моя мачеха!

— Ах, вот оно что!

— Что ты имеешь в виду?

— Да так… ничего…

Многозначительная мина Валерии разозлила Жан-Марка. Хватит, больше он с Кароль никуда не пойдет.

— И тебе не стыдно: как сквозь землю провалился!

— Я много занимался.

— И все же мог выбрать минуту и хотя бы позвонить. Несколько раз я хотела сама тебе звонить, позвать на интересную вечеринку, но потом решила: нет уж, пусть ему хуже будет. Я теперь часто вижусь с Мишелем Гатиньи!

— С этим теленком!

— Хорош теленочек! Ласковый, с нежной шерсткой!

Жан-Марк вспомнил толстого, угрюмого черноволосого парня, его грубые манеры и рассмеялся.

— Ты скажешь…

— Зато танцует как бог!

Валерия явно старалась вызвать в нем ревность, и Жан-Марк охотно шел ей навстречу, радуясь задору этой молодой игры.

— Словом, я тебе больше не нужен!

— Дурак!

Валерия показала ему кончик розового языка. Ее лицо сияло здоровьем, на ослепительно белой коже не было и намека на косметику. Разве что губы были чуть-чуть тронуты помадой, да и то Жан-Марк не был уверен в этом. Он подсел к ней поближе и вдохнул аромат ее духов, к которому примешивался чуть заметный запах конского пота. Когда губы их почти сблизились, девушка вскочила:

— Ты меня проводишь?

По ее собственному выражению, она мастерски умела «выключать ток». Такси вызвали по телефону. Валерия жила на улице Спонтини, она оставила Жан-Марка в гостиной с роскошными гобеленами на стенах и унылой мебелью, а сама ушла переодеться. Вернувшись, Валерия оказалась на четыре сантиметра выше — каблуки! — с замысловатой прической и в английском костюме горчичного цвета из грубой материи, который немного ее полнил. Они поставили джазовую пластинку, потанцевали без особого увлечения и наконец расположились в креслах один против другого.

— Ты свободен в будущую субботу? — спросила Валерия. — У Аллегра будет сногсшибательная вечеринка.

Жан-Марк сначала заявил, что подобное времяпрепровождение не в его вкусе, и это была правда. С тех пор как его стали интересовать сложные проблемы танцы утратили для него всю свою прелесть. И все же он согласился сопровождать Валерию, отчасти уступая ей, отчасти привлеченный перспективой повеселиться на прежний лад. Желая заранее ввести его в курс, Валерия стала перечислять наиболее примечательных людей, приглашенных на вечеринку. И ни одного из них не пощадил ее язычок. Остроты она сопровождала смехом и гримасами злого ребенка. Жан-Марку все меньше нравились она и ее горчичный костюм. Потом появилась госпожа де Шарнере, сухопарая, чрезмерно говорливая женщина, при одном виде которой Жан-Марка бросало в дрожь — настолько Валерия походила на мать. Стоя рядом, они казались двумя фотографиями одного и того же человека, взятыми из научного труда о старении организма. Целуя руку матери, Жан-Марк со сжавшимся сердцем мысленно склонился перед будущим дочери. К счастью, проговорив несколько светских фраз, госпожа де Шарнере удалилась. Было уже около часа. Валерия проводила Жан-Марка до дверей и на пороге спросила:

— Хочешь меня поцеловать?

Не ожидая ответа, она протянула губы. Было бы невежливо не откликнуться на этот жест. Пока Жан-Марк целовал ее, она, тесно прижавшись к нему, медленно поводила бедрами. Он знал, что ничего большего не дождется, и злился, потому что все равно испытывал бессмысленное, хотя и приятное волнение. Дверь за ними была полуоткрыта, и каждую минуту кто-нибудь мог появиться из квартиры или на лестнице. Но этот риск еще больше раззадоривал Валерию. Скоро Жан-Марку наскучил ее неумелый рот. И почему чаще всего именно девушки делают первый шаг? Видно, уж очень боятся, что их обойдут, если не дают мужчинам хотя бы иллюзорного наслаждения победой! Они так нетерпеливы, не успеваешь даже почувствовать к ним влечения! Жан-Марк оторвал от себя Валерию и держал ее в вытянутых руках. Она дышала тяжело, точно проплыла большую дистанцию. А может быть, эти поцелуи и были дня нее только спортом?

— До свидания, — сказал Жан-Марк.

И бросился вниз по лестнице.

Подходя к дому в двадцать минут второго, он был уверен, что семья еще за столом, и собирался извиниться за опоздание, но, к его большому удивлению, завтрак уже кончился. Отец, Кароль, брат и сестра сидели в гостиной, словно пассажиры на перроне вокзала. Все были одеты для загородной прогулки.

— Между прочим, мы ждем тебя! — сердито сказал отец.

— Зачем? — удивился Жан-Марк.

Кароль объяснила своим обычным ровным голосом:

— Погода как будто налаживается, и я подумала, что неплохо бы поехать на дачу. Мы можем переночевать там и вернуться завтра утром пораньше. Франсуаза и Даниэль едут с нами. Если ты не возражаешь…

— Но ведь он не завтракал, — вступилась Франсуаза.

— Подумаешь! — сказал Филипп. — Может перехватить чего-нибудь на ходу.

— В холодильнике есть ветчина! — добавил Даниэль. — Только поживее!

У Жан-Марка не было никаких планов на воскресенье, но перспектива семейного выезда ничуть его не соблазняла. Он хотел отказаться, но, встретив взгляд отца, прочитал в нем такую настойчивую просьбу, что сдался. «Если я не поеду, отец будет скучать. Только со мной он может говорить как мужчина с мужчиной», — не без гордости подумал Жан-Марк.

— Подождите меня, — сказал он. — Через пять минут я буду готов!

Он побежал к себе в комнату, разделся, натянул старые брюки, свитер и спортивную куртку. Пока он переодевался, Франсуаза принесла огромный сандвич с ветчиной и стакан вина.

— Спасибо, сестренка, — сказал Жан-Марк, надкусывая сандвич.

Франсуаза смотрела на него с нежной готовностью. По-прежнему незавитые волосы, туфли без каблуков. «И когда только она начнет следить за собой? Ничего в ней нет привлекательного, даже зло берет! Или все сестры такие?»

В машине, как обычно, Жан-Марк уселся на заднем сиденье — между Даниэлем и Франсуазой. Снова перед ним знакомое зрелище: головы отца и мачехи, такие непохожие и в то же время хорошо сочетающиеся, точно две японские вазы. Жан-Марку невольно вспомнились два затылка, которые он случайно увидел в кино. Стоит заменить одну голову другой, и вместо супружеской пары возникнут любовники. Уставившись как зачарованный перед собой, Жан-Марк не обращал внимания на кокетливый пейзаж по обе стороны дороги. И все же, когда проезжали место недавней катастрофы, сердце Жан-Марка сжалось. Нигде ни малейших следов. У природы нет памяти. Никто из сидящих в машине и словом не обмолвился о происшествии. «Те двое, наверное, уже умерли», — подумал Жан-Марк. Из приемника лились звуки аккордеона. Даниэль щелкал пальцами в такт и покачивался. «Как он меня раздражает, вечно он всем доволен! Должно быть, это возрастное! Впрочем, я в шестнадцать лет был не такой. Он не задает себе никаких вопросов, никого не судит. Он любит Франсуазу, потому что она Франсуаза, Кароль, потому что она Кароль, мать, потому что она мать, отца, потому что он отец, отчима, потому что он отчим, собак, потому что они собаки, кошек за то, что они кошки, негров за то, что они негры, меня, потому что я — это я. Отчего это — от глупости или от ума?»

— Да не мельтеши ты! — одернул он брата. — Голова кружится на тебя смотреть.

Жан-Марк сам почувствовал в своем голосе гувернерские нотки.

— Тебя тошнит? — спросил Даниэль.

Жан-Марк побледнел от бешенства. Влепить бы ему затрещину! А Даниэль простодушно улыбался. Он говорил без всякой задней мысли. Кстати, его слов не слышали ни отец, ни Кароль. А это было главное. Машина неслась на большой скорости. «Хоть бы с нами ничего не случилось!» — вдруг мелькнуло в голове у Жан-Марка. Он живо представил себе резкий удар, нестерпимую боль, лица, рассеченные осколками стекла, все в крови… «Да что это со мной, в самом деле?» Виски покрылись холодным потом, Жан-Марк с трудом взял себя в руки. Машина уже въезжала в Бромей. Вот наконец и «Феродьер».

В комнатах было холодно, сыро, стоял легкий запах плесени, как во всех домах, где давно не было людей. Филипп включил центральное отопление, женщины открыли окна. Мебель, разбуженная вторжением дневного света, будто насупилась. В свое время сюда свезли потертые английские кресла, простые диваны, колченогие крестьянские столы, лампы под деревенскими абажурами, и получилась забавная и, в общем, уютная обстановка. Прибежала соседка, госпожа Тьер, помочь Кароль и Франсуазе навести порядок в доме. Они вытерли пыль там, где она бросалась в глаза, поставили чайник на плиту, обсудили последние события в деревушке. Даниэль взялся чинить радиоприемник и, склонившись над ним, самозабвенно дергал один за другим разноцветные провода.

— Хочешь, пройдемся? — предложил Филипп Жан-Марку.

— Учтите, что через час мы будем ждать вас к чаю! — предупредила Кароль.

Они вышли из дому и зашагали по дороге, через просторные вспаханные поля. Земля вокруг была плоская, смирная, покорная воле человека. Над свежими бороздами поднимался голубоватый парок. Вдали каркали вороны. Шагая рядом с отцом. Жан-Марк радовался ощущению близости, особой мужской солидарности.

* * *

Франсуаза посмотрела на часы и огорчилась: как ни быстро отец вел машину, они не приедут в Париж раньше десяти. А значит, она опоздает на семинар Козлова. И все потому, что Кароль опять заснула после того, как прозвонил будильник! Вот Даниэль в восторге. Он прогуляет два урока математики. Но она… Ах, никому ее не понять! Уж лучше бы она совсем не ездила в «Феродьер». Все студенты, кроме нее, соберутся в аудитории № 5, Козлов задал стихотворение Жуковского, и она выучила его наизусть. Еще надо было выучить второе склонение существительных. Как родительный падеж от слова стол? А дательный? Она задавала себе вопросы и отвечала на них с легкостью, гордясь собой. «Хоть бы он спросил меня!» Но чем ближе они подъезжали к Парижу, тем медленнее двигались. Можно было подумать, что парижане сговорились возвращаться в одно время! И уже в городе, стоило им подъехать к перекрестку, светофоры будто нарочно зажигались красным светом. Было пять минут одиннадцатого, когда они добрались до дому. Выскочив из машины, Франсуаза помчалась на улицу Лилль. Десяти минутное опоздание не так уж страшно!

У входа в институт она наткнулась на группу студентов, которые разговаривали вполголоса. Все они учились вместе с ней. Франсуаза спросила, почему они не на занятиях.

— Козлов не пришел, — сказал Фредерик. — Говорят, у него умерла мать.

* * *

Это была крохотная православная церковь, устроенная в квартире жилого дома. В глубине гостиной — иконостас, по стенам — иконы. Повсюду в подсвечниках из кованого железа горели тонкие белые свечи. Потолок черный от копоти, паркет закапан воском. На отпевании присутствовало человек двадцать, каждый держал в руке зажженную свечку. Стоя в последнем ряду, Франсуаза с любопытством следила за высоким бородатым священником, его глухому голосу гнусаво вторил дьякон, помахивая кадилом, из которого струился дымок. Франсуаза не понимала их. Этот язык совершенно не походил на тот русский, который преподают в институте. Должно быть, старославянский. Сладковатый восточный аромат стоял в воздухе. В углу хор — двое скромно одетых мужчин и три женщины — пел с невыразимой печалью. Франсуаза никогда прежде не присутствовала на православном богослужении. Ее поразила торжественность обрядов. Время от времени Фредерик, который пошел вместе с ней, шепотом давал пояснения, из которых она понимала только половину. Еще из института пришли декан, секретарь, хранитель библиотеки и три преподавателя. Свечка, которую Франсуаза держала в руке, таяла, гнулась, капли воска застывали на пальцах. У гроба, опустив голову, стоял Козлов. Девушка смутно различала его профиль: издали Козлов казался небритым, усталым и бледным. Она вспомнила его рассказ о матери и представила себе всю глубину его горя. Он ни разу не преклонил колен. Неужели даже теперь, в постигшем его несчастье, он не хочет обратиться к Богу? Присутствующие потушили свечи и отдали их служителю, который, прихрамывая, пробирался между ними. Церемония шла к концу. Хор умолк, все по очереди подходили к Козлову, выражая соболезнования. При виде Франсуазы на лице Козлова мелькнуло удивление. Взгляд его на миг зажегся, но тут же погас. Он молча пожал руку девушки. Служащие похоронного бюро, приподняв края траурного покрова, ухватились за ручки гроба и, мерно покачиваясь, понесли его к выходу. На улице стоял погребальный фургон с открытыми дверцами. Гроб и цветы внесли через заднюю дверцу, родственники и друзья вошли через переднюю. За стеклом Франсуаза увидела Козлова, и он почему-то напомнил ей арестанта в тюремной машине. Фургон тяжело отъехал, оставшиеся на тротуаре осенили себя крестом.

— Вы не поедете на кладбище? — спросил Фредерик.

— Нет, — с сожалением ответила Франсуаза.

Она договорилась с Патриком встретиться в маленьком кафе на улице Жакоб.

* * *

Урок закончился анализом текста. Четко, медленно, подчеркивая ударения, Козлов читал несколько строчек, потом предлагал кому-нибудь из студентов прочесть тот же отрывок и перевести его. После красивой звучной русской речи раздавалось неуверенное бормотание, какая-то каша из гласных и согласных, в которой невозможно было узнать мелодию оригинала. Козлов терпеливо и снисходительно повторял текст снова и снова… Труднее всего чтение давалось Мирей Борделе. Она запиналась, едва шевеля губами.

— Вы произносите «о» как носовое, — сказал ей Козлов. — У русских же оно горловое. «А» у вас звучит слишком неопределенно, слишком вяло… Для французского языка характерны легкие фонетические оттенки, русский же язык более четкий, чеканный… Вам следовало бы поупражняться с магнитофоном.

Он взглянул на часы и дал задание к следующему уроку. Студенты стали понемногу выходить из белого и чересчур натопленного зала. Группа состояла из тридцати пяти девушек и шести юношей. В других трех группах первого курса была та же пропорция. Одни девушки ходили от нечего делать, другие надеялись впоследствии устроиться переводчицами в каком-нибудь учреждении; некоторые изучали русский язык для собственного удовольствия или потому, что происходили из русских семей, кое-кто отдавал дань моде или просто подражал подруге…

Франсуаза собрала тетради и вышла. Углубившись в свои мысли, она пересекла квадратный двор, ничего не замечая вокруг. На протяжении всего полуторачасового урока Козлов казался ей необычно возбужденным. Это было его первое занятие после смерти матери, и утрата, судя по всему, не прошла для него бесследно. Объяснения Козлова были одновременно и более блистательными и более сумбурными чем обычно, он говорил слишком быстро, бросался в неожиданные отступления, не скупился на парадоксы, словно находил удовольствие, сталкивая несовместимые понятия и слова. Резкий тон и сверкающий взгляд заранее пресекали любое сострадание. Вдруг девушка почувствовала, что он идет следом за ней, но не обернулась. У выхода толпились студенты: переговариваясь, они читали листочки, прикрепленные к доске объявлений; здесь можно было узнать обо всем, чем живет институт: кто-то сдавал комнату, кто-то продавал подержанные учебники, кто-то предлагал частные уроки армянского языка, китайского, мальгашского, арабского, русского, румынского… Обменявшись кое с кем несколькими словами, Франсуаза вышла на улицу. Она не прошла и трех шагов, как Козлов нагнал ее.

— Благодарю вас за то, что вы пришли в церковь.

Она смутилась.

— По-моему, это естественно!

— Нет, нет… это… словом, я был очень тронут!

Франсуаза была поражена: перед ней стоял совсем другой человек. Не было больше слушателей, и Козлов снова казался удрученным, измученным и разбитым. Представление окончилось, актер снял маску. Ей так хотелось помочь ему! Но как утешить неверующего? Они свернули на улицу Сен-Пер.

— Не хотите немного пройтись? — тихо спросила она.

— С удовольствием.

— На улице сейчас так хорошо!

— Вы уезжаете на пасхальные каникулы? — спросил Козлов, помолчав немного.

— Да, еду с родителями в Луаре, у нас там домик. А вы?

— Я?..

Козлов горько усмехнулся, и Франсуаза упрекнула себя за бестактность. Они спустились к набережной. Небо над городом сияло. На деревьях, уже покрытых блестящими зябкими почками, дрожали солнечные блики. Томились букинисты у своих ящиков, открытых всем ветрам. Франсуаза поняла, что не может не заговорить с Козловым о его недавней утрате. Нельзя исцелить рану, не прикасаясь к ней.

— Вы были очень привязаны к матери, правда? — спросила она.

— Да. Но виделись мы редко. Мне казалось, что мне не о чем с ней говорить. А теперь, когда ее нет, я не знаю, куда девать время. Мое детство ушло вместе с ней. Меня с матерью связывало столько воспоминаний, дорогих лишь для нас обоих!..

Они помолчали, потом Козлов сказал как бы про себя:

— У меня полны карманы монет, которые больше не имеют хождения.

Прохожие толкали их, от стремительного мелькания машин вдоль тротуара начинала кружиться голова. «Я ошиблась, — подумала Франсуаза с радостью, — он человечнее и теплее, чем хочет казаться». Крутая лестница вела с набережной вниз, к самой Сене. Не сговариваясь, они спустились. Внизу царили покой и провинциальная тишина. Деревья, чахлый газон, скамья, ленивая медлительность широкой серой реки. На палубе баржи, пришвартованной к самому берегу, лаяла собака.

— Ваша мать понимала, насколько серьезно она больна?

— В последнее время да. Но это не пугало ее. Она была очень набожна.

— Неужели? — вдруг оживляясь, переспросила Франсуаза.

Словно мостик лег через пропасть, которая казалась ей непроходимой.

— Она верила, как ребенок, — сказал Козлов. — Думала, что на том свете ее ждет нечто чудесное!

— Какое это счастье для нее!

— В минуту смерти, может быть… А потом?

— Как это потом?

Козлов остановился. Он был без шляпы, на этот раз буйные волосы его были коротко подстрижены. В глазах отражалась трепещущая рябь воды.

— А вдруг там все не так, как она себе представляла, — сказал он. — И вместо рая из папье-маше ее ждет, что гораздо более вероятно, бездонная черная яма. Какое разочарование для нее! Мне больно, но я почти уверен, что в последнюю минуту она почувствовала себя обманутой, словно ребенок, которому солгали.

— Вы сами себе противоречите! Если вы боитесь ее разочарования, значит, как и все христиане, допускаете бессмертие души…

— Я никогда не отрицал этого. Я отрицаю лишь глупую конкретизацию того, что ожидает душу в загробном мире. Любой знает об этом не больше меня, значит, нечего об этом и говорить. Почему вы жалеете неверующих? Скорее верующий достоин жалости! Атеист заранее готов ко всему, а верующие, чьи головы забиты катехизисом, в девяноста девяти случаях из ста обречены на муки в момент, когда им откроется последняя истина. И моя мать сейчас страдает, я это чувствую! Страдает оттого, что вынуждена признать мою правоту!

— А я убеждена, что не страдает, она счастлива, что видит вас оттуда!..

Франсуаза проговорила это не задумываясь, охваченная искренним порывом, и тут же устыдилась своего возбуждения.

— Какая вы славная! — сказал Козлов. — Вы помните русский холст у меня над диваном?

— Конечно.

— Вам, наверное, тоже захотелось бы перекрасить небо в голубой цвет! Да и возраст у вас для этого подходящий!

Волнение Франсуазы все росло. Дыхание ее почему-то стало прерывистым, щеки пылали.

— В общем, — продолжал Козлов, — самая живая, самая ценная для меня память о матери — именно эта картина с уродливым, нелепо лазурным небом…

Франсуазе так хотелось утешить его, но все слова звучали банально.

— Да, — наконец проговорила она. — Я уверена, что каждый раз, как вы взглянете на это небо, оно будет вселять в вас желание жить.

— А я и не терял его, Франсуаза! — ответил Козлов.

Впервые он назвал ее по имени. Они двинулись дальше. Франсуаза продолжала в смущении:

— Тем лучше… Вы мне показались таким подавленным и грустным.

— Нелегко потерять мать! Но таков уж удел человеческий, всем нам даны в этом мире: смерть, любовь, труд и иногда радость при встрече с прекрасным…

На другой стороне Сены виднелся благородный фасад Лувра из светлого пористого камня, его окна пылали в отблеске заката. Широким жестом Козлов указал туда, словно дарил девушке дворец, реку и небо. Потом повернулся к Франсуазе и внимательно посмотрел на нее.

— Вы сделали большие успехи в русском языке, — сказал он почти радостно. — Чем вы хотите заниматься в будущем?

— Еще не знаю. Может быть, устроюсь переводчицей в Министерство иностранных дел… Так или иначе, после окончания института я обязательно хочу работать. В наше время женщина, которая не работает…

Он прервал ее:

— Вы живете с родителями?

— Да.

— Расскажите мне о них.

Франсуаза посмотрела на него с удивлением.

— Вряд ли это интересно… Наша семья раскололась, как очень многие!.. Отец и мать развелись, и оба вступили в новый брак…

— Вы живете с матерью?

— Нет, с отцом.

— Жаль! По-моему, жить без матери очень трудно… особенно молодой девушке!

Франсуаза подумала и честно призналась:

— Да нет… Во всяком случае, я этого не чувствую.

— Вы часто видитесь с ней?

— Иногда, по воскресеньям.

— Наверное, это не самые приятные минуты.

— Почему же? У меня хорошие отношения и с отчимом и с мачехой. Я никого не осуждаю. Братья тоже.

— У вас есть братья? — живо спросил Козлов.

И Франсуаза подумала, что, страдая от одиночества в своем замкнутом мире, он инстинктивно тянется ко всему, что дает хотя бы иллюзию семейного тепла. Чужие заботы питали его душу, как питают они душу Маду.

— Да, двое.

— Похожи на вас?

— Ничуть.

— Какие же они?

Застигнутая врасплох, Франсуаза поняла, что слишком близка Даниэлю и Жан-Марку, чтобы описать их. В голове ее мелькало множество противоречивых деталей. Собираясь высказать какое-нибудь суждение о братьях, Франсуаза тотчас понимала его однобокость.

— Жан-Марку двадцать лет, он мечтательный, нервный, впечатлительный, скрытный, у него, мне кажется, есть тяга к искусству, — решилась она наконец. — Сам он никогда не будет художником, но очень восприимчив к чужому творчеству. Все переживает очень остро! А Даниэль еще совсем мальчишка! Ему всего шестнадцать! Но он очень упорный, бесстрашный, добрый, веселый и прямодушный! Я очень люблю их обоих! Вот и все!

— А что бы вы сказали о себе, Франсуаза?

— По правде говоря, я никогда не задумывалась над своим характером.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Я дал бы вам больше. Вы так рассудительны!..

Они повернули назад. Ветер усилился и посвежел. Вверх по течению шел буксир, таща за собой четыре тяжело груженных баржи. На последней махала платком девочка. Козлов поднял воротник пальто.

— В один прекрасный день вы выйдете замуж! — сказал он.

— Да. Через пять лет.

— Какая точность!

— Я обручена.

Козлов нахмурился и, прищурившись, взглянул на девушку:

— Вы невеста? Вот уж не подумал бы!

— Почему?

— Потому что вы не похожи на влюбленную.

Франсуаза готова была обидеться, но вместо этого рассмеялась:

— Я привыкла скрывать свои чувства!

— А чем занимается ваш жених?

Франсуаза рассказала о Патрике со сдержанной нежностью. Однако в своих словах она чувствовала фальшь. Патрик ничем не напоминал человека, о котором она говорила. Да и внимательный взгляд Козлова смущал ее. Франсуаза умолкла на середине фразы.

— Понимаю, — сказал Козлов. — Судя по всему, это стоящий юноша.

— Да.

— Ему очень повезло.

— Наверное, мне еще больше!

— Странно! Вы кажетесь человеком совсем другой эпохи!

— Я?

— Да. Вам чужды зависть, ненависть, презрение, увлечение дурацкой модой, вы любите всех, кто вас окружает!

— Я еще не рассказала вам о самом чудесном человеке! — воскликнула она. — О моей тете. Дома мы зовем ее Маду. Она нас вырастила, меня и братьев. А сейчас живет одна в провинции. Она антиквар. У нее тонкий вкус и проницательный ум…

Франсуаза опять заметила в глазах Козлова благодарность и одобрение, будто он получил от нее как раз то, чего желал. Он слушал ее, как меломан скрипку, исполняющую без единой фальшивой ноты любимую мелодию.

Они подошли к подножию каменной лестницы, ведущей на верхнюю набережную. Город окутывали туманные сумерки. Словно дым, смешанный с грифельной пылью, поднимался с земли навстречу вечеру.

— Мне пора домой, — сказала Франсуаза.

Козлов остановился. Лицо его снова застыло. Он пристально посмотрел на девушку и наконец произнес:

— Я никогда не забуду этой прогулки, Франсуаза.

— Я тоже, — тихо ответила она.

Он проводил ее и, прощаясь перед открытым подъездом, задержал руку Франсуазы в своей. На пороге своей квартиры стояла консьержка. Прохожие сновали взад и вперед по узкому тротуару. Франсуазу толкали со всех сторон, в любую минуту могли появиться отец, братья, Кароль. На душе у нее было тревожно и радостно.

— До свидания, — сказал Козлов.

Он отпустил ее руку. И вдруг она осталась одна. Козлов словно растаял в толпе. Мимо, рыча, проехал автобус, равнодушные пассажиры выглядывали из его окон.

XIV

Не вставая со стула, Жан-Марк обернулся и посмотрел, плотно ли закрыта кухонная дверь. Ему все время казалось, что плечи его и лодыжки стынут на сквозняке. Он то и дело сухо откашливался. Лучше всего помогал аспирин. Жан-Марк принял две таблетки до завтрака, запив их вином, и на целых три часа головная боль утихла. А теперь температура опять поднимается. Неужели все пасхальные каникулы грипп так и не отвяжется от него? И всегда-то в «Феродьер» не очень весело, а если еще придется сидеть дома!.. Озноб усиливался. Руки и ноги ломило, голова была словно в тумане. «У меня тридцать восемь и пять, не меньше». Нужно бы снова лечь в постель. Но ему было скучно одному в своей комнате. Здесь, на кухне, возилась у плиты Кароль, и это развлекало Жан-Марка. Она вздумала напечь к обеду блинов. Одно из деревенских развлечений. В Париже Кароль и близко не подходила к кастрюлям, но здесь, в Бромее, на нее вдруг напал кулинарный стих. Соседка, госпожа Тьер, приходила только утром, чтобы убрать комнаты. Весь день семья обходилась без прислуги, и Кароль твердила, что в восторге от этой свободы. Главным ее чтением стала поваренная книга, которая вся топорщилась закладками. Сейчас эта книга, открытая на главе о блинах, лежала на столе рядом с Кароль. Время от времени она заглядывала туда с поистине вдохновенным усердием. Кароль туго стянула вокруг бедер слишком широкий белый фартук и, чтобы не портить прическу, соорудила тюрбан из первой попавшейся под руку косынки. Изумрудный шелк на редкость удачно оттенял тонкость ее черт и янтарную прозрачность кожи. В этом необычном наряде она взбивала в большой миске жидкое светлое тесто, от которого исходил аромат ванили.

— Куда ты столько развела, — лениво проговорил Жан-Марк.

Не переставая орудовать веселкой, Кароль обернулась к нему, и глаза ее лукаво блеснули.

— Знаю я ваши аппетиты. Ты один съешь не меньше дюжины.

— Что-то сегодня мне не хочется.

— Потому что сейчас только пять часов!

— Нет, мне нездоровится.

Кароль окунула кончик указательного пальца в тесто, чтобы проверить его густоту, вытерла руку тряпкой и, приняв вид заботливой матери, подошла к Жан-Марку.

— У тебя и в самом деле неважный вид! — сказала она, приложив прохладную ладонь к его лбу.

Жан-Марк закрыл глаза. По его лицу разлилась приятная свежесть.

— Поди к себе и ляг, — настаивала она.

— Не хочу.

— У меня есть интересный детектив. Возьми его! Ты и не заметишь, как пролетит время!

Он помотал головой. Кароль, недовольно пожав плечами, сказала: «Ты упрям как осел!» — и вернулась к своему занятию. Жан-Марк посмотрел в окно: фруктовые деревья в саду окутала зеленоватая дымка, горизонт обложили серые облака, скоро будет дождь!.. Вот уже три дня, как семья в Бромее. Вся семья, кроме Филиппа! Ему как нарочно пришлось вылететь в Нью-Йорк. Дела задержат его там до конца апреля. Жан-Марк жалел, что отца нет с ними. Он не мог поболтать ни с Франсуазой, погруженной в учебники русского языка, ни с Даниэлем, который, едва рассветало, отправлялся с приятелями лазить по скалам в лесу Фонтенбло и появлялся только к вечеру грязный, усталый, весь в ссадинах. «Что за радость доводить себя до такого состояния?» думал Жан-Марк.

В кухню вошла Франсуаза. Она кончила заниматься и улыбалась с отсутствующим видом, словно все еще не оторвалась от книг.

— Ты печешь блины? Вот здорово! Только не забудь добавить в тесто вишневки!

— Уже добавила, сказала Кароль. — Боюсь даже, что перестаралась!

Не зная, за что приняться, Франсуаза покрутилась на кухне, открыла дверцы буфета и вдруг заявила:

— А хлеба-то у нас нет.

— Вот так история! — воскликнула Кароль. — Я совершенно забыла послать за ним!

— Подумаешь, обойдемся, — проворчал Жан-Марк.

— Ты-то, может, и обойдешься, — возразила Франсуаза, — но не Даниэль. Он, бедняга, вернется голодный как волк! Я, пожалуй, схожу в Пюизо. С удовольствием прогуляюсь, а то голова что-то тяжелая.

— Не хватает только, чтобы и у тебя начался грипп! — забеспокоилась Кароль.

— Что ты! Просто я с двух часов сидела над учебниками.

— Не забудь взять зонтик: наверняка пойдет дождь.

— Я люблю, когда дождь бьет в лицо!

— Ну хоть волосы чем-нибудь прикрой, Франсуаза! — посоветовала Кароль.

— А что с ними сделается, с моими волосами!

Когда Франсуаза ушла, Жан-Марк вздохнул:

— Просто удивительно! Неужели девушка может так мало интересоваться своей прической и платьем?

— А ты придаешь значение элегантности? — спросила Кароль.

— Еще бы! На мой взгляд, она отражает индивидуальность женщины, а ведь это больше, чем красота!

Кароль загадочно усмехнулась и положила веселку на стол.

— Ну все. По-моему, тесто готово.

Оба помолчали. Жан-Марк потянулся и зевнул.

— Что у тебя за книжка? — спросил он.

— «Гвоздь в клоуне».

— Ну и названьице! И можно читать?

— Еще как!

— Ладно! Поднимусь к себе, полистаю.

— Книга в моей комнате, на ночном столике. Немного погодя я принесу тебе грогу и аспирин.

— Да ну его!

— Ты хочешь в конце концов вылечиться или нет?

Кароль вытолкала его из кухни; Жан-Марк был выше ее на целую голову. На правой щеке у нее белела мука́.

Он поднялся по деревянной лестнице с широкими ступенями и перилами из кованого железа, вошел в комнату Кароль и минуту постоял в нерешительности. Ставни были полуприкрыты, поэтому здесь царил приятный полумрак. Прекрасная деревенская мебель отражалась в винно-красных плитках пола. Посреди комнаты изголовьем к стене торжественно стояла супружеская кровать на низеньких ножках, широкая, непристойно самоуверенная. Возле окна на туалетном столике теснились всевозможные баночки, тюбики, флаконы и прочие аксессуары женского кокетства. Очень сильно пахло духами Кароль. Прозрачная ночная рубашка валялась на стуле. С оконной задвижки свисал чулок. Жан-Марк глубоко вдохнул в себя воздух этой комнаты, словно хотел пропитаться им, взял с ночного столика книгу и вышел.

Забравшись в постель, он мысленно похвалил себя за то, что последовал совету Кароль. Под теплым одеялом его охватила блаженная истома. Озноб прекратился. Жан-Марк раскрыл книгу. В общем-то, не так уж плохо в деревне! Что бы он делал один в Париже? Дидье уехал в Перигор к родственникам, а Валерия укатила в Шотландию. Что касается Мики, то пока он не рвался встретиться с ней… Кроме того, Маду собиралась в «Феродьер» и сообщила, что будет послезавтра. Хоть бы к этому времени выздороветь! Он стал дожидаться грога, от которого недавно отказался. Взгляд его рассеянно скользил по строчкам: все персонажи изъяснялись на самом грубом жаргоне. Уже во второй главе наездница была обнаружена в своей актерской уборной с перерезанным горлом и клочком розовой промокательной бумаги, зажатой в кулаке. «Это прекрасное женское тело, изувеченное и простертое в луже крови, являло собой зрелище, одновременно зловещее и сладострастное». «Кароль наверняка забыла про грог!» — подумал Жан-Марк и прислушался. Снизу не доносилось ни звука. «Позвать ее, что ли?» — «Ну и грязная работа! — сказал Джим Хоулен. — Если б я знал ублюдка, который все это устроил…» Жан-Марк взглянул на часы: «Двадцать минут шестого. Потом будет слишком поздно…» — «Едва он произнес эти слова, в дверях появилась роскошная блондинка с крутыми бедрами и вызывающей грудью. Меллори восхищенно присвистнул». Жан-Марк приподнялся на локте. Теперь он был уверен: кто-то поднимался по лестнице. Вошла Кароль со стаканом красновато-золотистого дымящегося грога. Она все еще была в зеленом тюрбане.

— Пей сразу, — сказала Кароль, присаживаясь на край кровати.

Жан-Марк сделал глоток и откинул голову на подушку.

— Я не могу! Очень горячо!

— Заставь себя! Иначе не будет никакого толку. И вот тебе аспирин.

Он проглотил две таблетки одну за другой, запил большим глотком грога, сморщился и стал пить дальше. Кароль взяла у него из рук пустой стакан.

— Какая гадость! — простонал Жан-Марк. — Все горло как в огне!

— Ты, оказывается, неженка!

— Ничуть! Ты, наверное, подсыпала туда динамиту!

— Я положила то, что нужно. Немного погодя измеришь температуру. И если завтра тебе не полегчает, я приглашу доктора Тирегу.

— Врача не вызывают из-за простого гриппа!

— Не спорь! Ты болен и обязан слушаться!

За ее строгостью он чувствовал нежность и больше не возражал, прислушиваясь к странному смятению, поднимавшемуся в глубине души. «Ах, пусть она меня бранит, но пусть ухаживает за мной!» Он вспомнил, как болел в детстве, и всегда одна и та же картина вставала перед ним: слабый свет затененной лампы, микстуры, книжки с картинками, ласковые руки. Только тогда за ним ухаживала Маду… Жан-Марк поспешно отогнал это видение: теперь он взрослый мужчина.

— Я поправлю подушки, — сказала Кароль. — Да и переодеться тебе не мешает, ты весь мокрый!

Она встала, подошла к шкафу, достала чистую пижаму, полотенце, махровую рукавицу для массажа и вернулась к Жан-Марку, сидевшему на постели.

— А ну-ка, разденься, — приказала Кароль.

Он сбросил пижамную куртку, по влажной коже побежал неприятный холодок. Наклонясь вперед, Кароль уперлась коленом в кровать. Совсем близко от себя Жан-Марк увидел освещенное лампой тонкое лицо с внимательными темными глазами. Из открытой склянки запахло одеколоном. После минутного колебания Кароль принялась массировать Жан-Марка. Она С силой терла ему грудь, спину, даже затылок.

— А ты очень мил сейчас! — засмеялась она, взлохматив ему волосы. — Можно подумать, тебе лет двенадцать!

Но смех ее звучал неестественно. Вдруг она умолкла, рука ее замерла. В зрачках появилась мысль жестокая, точная. Взгляд скользнул по плечам Жан-Марка, его подбородку, рту. Как во сне, он взял руку Кароль, снял рукавицу и прижался губами к мягкой, теплой и слишком пахучей ладони. Когда Жан-Марк поднял голову, выражение лица Кароль не изменилось. Они долго молчали, глядя друг на друга. Потом, хотя ни он, ни она не сделали ни малейшего движения, губы их встретились. Жан-Марк ожидал, что она спохватится, оттолкнет его… Но Кароль не шевелилась, она становилась все податливее и бормотала, прижимаясь к его губам:

— Жан-Марк!..

— Я люблю тебя, Кароль! — шептал он точно в бреду. — Я люблю тебя! Люблю!..

Зловещее предчувствие, охватившее его, лишь усиливало остроту счастья. Все мысли Жан-Марка словно вихрь унес с собой. Пусть потом катастрофа, мрак — будь что будет!

— Я люблю тебя!

Кароль отстранилась от него со вздохом удовлетворения, как ребенок, выпивший залпом вожделенный стакан молока. Он снова обнял ее, но на этот раз она не протянула ему губ.

— Не надо, Жан-Марк… Послушай… Не нужно… Надень куртку… Ты еще больше простудишься…

А он покрывал ее шею мелкими быстрыми поцелуями, жадно вдыхая запах ее кожи. Сопротивление Кароль снова стало слабеть. Жан-Марк угадывал это по движению ее тела, которое то тянулось ему навстречу, то отстранялось. Вдруг она вскочила. Внизу хлопнула дверь, раздался голос Франсуазы:

— Кароль! Где ты?

— Я наверху у Жан-Марка. Иди сюда!

Она поправила блузку, юбку, и лицо ее обрело обычное выражение безмятежного спокойствия. Превращение было столь мгновенным, что Жан-Марк подумал, не почудилось ли ему то, что было минуту назад.

— Быстро ты управилась! — сказала Кароль, когда Франсуаза остановилась в дверях комнаты.

— Я встретила в Пюизо господина Винеза, и он подвез меня на своей машине. Что, Жан-Марк, плохо дело?

— Да, неважно…

— Бедняга!

— Я заставила его выпить стакан крепкого грога, — объяснила Кароль. — Обещай не вставать. Если тебе что-нибудь понадобится, позови нас!

— Неужели он не спустится пообедать с нами? — огорчилась Франсуаза.

— Спустится, если захочет! — разрешила Кароль. — Но сейчас ему необходимо полежать!

Обе ушли, и Жан-Марк откинулся на подушку. Устремив взгляд в потолок, он попытался осознать происшедшее, но чем больше старался навести порядок в своих мыслях, тем яснее понимал, что запутывается. За несколько минут перевернулся весь мир. Отношения в их семье изменились навсегда. Теперь невозможно выговорить ни слова, не солгав при этом. Стоило ему вспомнить, как Кароль стонала от наслаждения под его поцелуями, и сердце его наполнялось любовью, гордостью, властным желанием. Рассудок подсказывал, что было бы лучше, если б ничего этого не случилось, и Жан-Марк спрашивал себя, не стало бы ему легче, если б он узнал, что все это только сон. «Нет-нет! Она меня любит! Я уверен в этом! И я люблю ее!» Лицо его пылало. Он задыхался под одеялом и резким движением откинул его. Больше он не мог оставаться в постели. Пошел в ванную, умылся холодной водой, оделся, но вдруг закружилась голова и он присел на край кровати. Снизу донесся громкий смех. Вернувшийся Даниэль рассказывал о своих приключениях: «Ух и здорово было…», «Я три раза взобрался на самый верх!..», «В общем, мы влипли в такое!..» Жан-Марка нисколько не тянуло разделять спортивные восторги брата. Он снова прилег, не раздеваясь, и взялся за детектив. Но уже не понимал ни слова из того, что читал. От слабости его мутило, кровь лихорадочно стучала в висках. Он закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.

В восемь часов Франсуаза постучалась и спросила, будет ли он обедать. Жан-Марк спустился в столовую следом за ней. С Кароль произошло таинственное превращение. Она сняла свой тюрбан, темные шелковистые волосы лежали красивыми волнами. На запястье поблескивала золотая цепочка из крупных плоских звеньев. Она надела серые брюки и старый черный свитер, который удивительно шел ей, и, должно быть, поэтому она выбрала его среди десятка других, желая быть особенно привлекательной в этот вечер. Ее оживленное лицо светилось довольством, как у счастливой матери семейства. Неужели эта женщина всего два часа назад, потеряв над собой власть, металась, прерывисто дыша?.. Она смеялась шуткам Даниэля, обсуждала с Франсуазой рецепт приготовления блинов, но, когда эти двое не смотрели на нее, она бросала Жан-Марку взгляд, полный властной нежности. Несколько раз ему казалось, что сестра может понять этот быстрый, безмолвный разговор.

— Советую оставить место для сладкого! — предупредила Кароль.

Пока Франсуаза меняла тарелки, она принесла стопку облитых ликером блинов в кольце трепещущего синеватого пламени.

— Как жаль, что нет папы! — сказала Франсуаза. — Он так любит блины!

Сердце Жан-Марка сжалось на миг, он украдкой взглянул на Кароль. Та невозмутимо улыбалась.

— Я и ему напеку, когда он вернется! — сказала она. — Давайте ваши тарелки!

Блины оказались удивительно вкусными. К великому удовольствию Кароль и Франсуазы, Даниэль отдал им должное. А Жан-Марк силился изобразить, что веселится не меньше остальных, но слезы внезапно подступили к его горлу.

— Извини, Кароль, — сказал он. — Мне что-то нехорошо. Все-таки придется лечь!

Он быстро вышел, поднялся к себе, упал поперек кровати, зарылся лицом в подушку и разрыдался от пережитого волнения, слабости, угрызений совести и любви.

XV

Из окна своей комнаты Жан-Марк увидел, как Мадлен вылезла из машины, сутулясь под зонтом, который держал над ней Даниэль, и как, огибая лужи, побежала к крыльцу. Жан-Марку сразу стало легче, чему он немало удивился. Наконец-то она здесь, прямодушная, коренастая, надежная. Ребенком ему всегда казалось, что стоит Мадлен появиться, и сразу же воцаряется порядок. И теперь тоже: одним своим присутствием она поможет ему преодолеть эту любовь. Он услышал шаги и оживленные голоса в коридоре. Кароль, Даниэль и Франсуаза провожали Мадлен в комнату для гостей.

— Ну и потоп! — говорила Мадлен. — До сих пор перед глазами так и мелькают щетки дворников! Как у вас тут хорошо! А где Жан-Марк?

— У него грипп, он у себя, — ответила Кароль. — Наверное, спит.

Все заговорили тише.

— А мы-то расшумелись! — шепнула Мадлен. — Надеюсь, у него ничего серьезного?..

Голоса стали удаляться и вскоре совсем затихли. Немного погодя послышался скрип ступенек: семья спускалась вниз.

Жан-Марк взглянул в зеркало: бледный, глаза тусклые. Он машинально снял халат, натянул пушистый коричневый свитер, нашел в шкафу желтый шелковый платок, повязал его на шее. Все-таки странно, перед кем он собрался франтить? Потом провел рукой по чисто выбритому подбородку и вышел из комнаты.

Вся семья была внизу. В камине ярко пылали дрова. Жан-Марк поцеловал Мадлен, заверил ее, что почти здоров, и стал расспрашивать, как она доехала.

— Превосходно, — ответила Мадлен, — а вот выбраться было не так просто. На Пасху в Туке всегда появляются клиенты. Но к счастью, моя соседка, госпожа Гурмон, согласилась на несколько дней заменить меня в магазине…

Мадлен остановилась, чтобы закурить, с удовольствием затянулась, выдохнула дым через нос и продолжала:

— А как поживает госпожа Тьер?

— Ох уж эта госпожа Тьер! — пожаловалась Кароль. — He напоминайте мне о ней! Она теперь приходи только по утрам, и меня это вполне устраивает. Такая копуша! Если б она торчала тут до вечера, я бы этого не перенесла!

— А кто же готовит?

— Я. И совсем неплохо получается.

Кароль повернулась к «детям», как бы призывая их в свидетели. Глаза ее, обежав всех, остановились на Жан-Марке. Его точно обожгло. Зачем она смотрит так настойчиво? Да еще при всех! Разве она не решила, как и он, положить конец этому безумию? Как она хороша сегодня! Но безмятежное спокойствие, которым светилось ее лицо, страшило Жан-Марка. Вместо того чтобы помочь ему забыть о том, что было, Кароль тешится, соблазняя его все больше. Разве она не видит, как он страдает от этой жестокой и безысходной игры? В полной растерянности Жан-Марк слушал восклицания Даниэля и Франсуазы:

— Блины были потрясающие!.. А курица с грибами еще лучше!

К счастью, никто не заметил взгляда Кароль, даже Мадлен. Плотно усевшись в кресле, она с веселым оживлением наблюдала за племянниками, как всегда после долгой разлуки.

— А не закатить ли нам сегодня на обед наше любимое фондю?

— По-моему, на ночь это блюдо слишком тяжело, — возразила Кароль.

— Наоборот! Фондю всегда едят за обедом! Правда, Маду?

— Уж меня-то упрашивать не придется!

Мадлен оттопырила нижнюю губу с прилепившейся к ней сигаретой и щурилась от дыма.

— А что слышно у Филиппа? — спросила она, протягивая руки к огню.

— Все в порядке, — ответила Кароль. — Как раз сегодня утром я получила от него письмо.

— И ничего нам не сказала! — воскликнула Франсуаза.

— Просто забыла!

— Прочитаешь? — по-детски простодушно спросил Даниэль.

— Как тебе не стыдно! — проговорила Мадлен с упреком.

— Там нет секретов. Куда я его засунула? Ах да, на столике. Дай-ка мне его, Франсуаза.

Сидя на ручке кресла, Жан-Марк с болью и недоумением наблюдал, как Кароль разворачивала письмо. Тоном примерной супруги она стала читать:

— «…Вопреки обычным представлениям американцы на редкость медлительны. Нелепейшие совещания тянутся часами. Сегодня отвергается то, о чем договорились вчера, а назавтра пункт за пунктом разбирается все сначала. Иногда мне кажется, что этому вообще конца не будет!»

Замешательство Жан-Марка росло: он опустил голову, чтобы не выдать своих чувств. «По всей вероятности, просто путается с какой-нибудь американкой! Ну и свинство! За что мне его уважать?»

Кароль перевернула страницу.

— «…Ко всему, в Нью-Йорке стоит отвратительная погода, сплошные дожди и туманы. Передай Жан-Марку, что я помню про жилет из кашемира, который он просил купить. Они здесь еще лучше, чем в Лондоне, и я уже присмотрел один, очень оригинальный…»

Кароль сделала паузу.

— Видишь, Жан-Марк, он не забыл!

Она улыбнулась с невинным бесстыдством. Нервы Жан-Марка были так напряжены, что он почти не слышал Кароль.

— Так или иначе, — заключила она, складывая листок, — он не сообщает, когда вернется.

Мадлен бросила окурок в камин.

— Уже половина пятого, — сказал Даниэль. — Что мы будем делать?

— Что можно делать в такой ливень? — отозвалась Франсуаза.

— Жаль, что у нас нет телевизора. Надо будет попросить отца, пусть купит еще один, для дачи.

— Зато есть проигрыватель, — сказала Мадлен. — Неужели вам его мало?

— Мало, — ответил Даниэль. — Проигрыватель годится для танцев, и заниматься под музыку хорошо, но ничего нового с ним не узнаёшь. От музыки только размякаешь: ах. Боже мой, как это прекрасно! А с телевизором, наоборот, сам участвуешь во всем, что происходит на свете…

— И, одурев от сидения перед экраном, постепенно выживаешь из ума, — подхватила Мадлен.

— Последнее время программы как будто улучшились, — сказала Кароль. — Я лично не возражала бы против телевизора. А что ты скажешь. Жан-Марк?

Застигнутый врасплох, Жан-Марк смутился. Кароль смотрела на него, вопросительно изогнув брови, чуть приподняв верхнюю губу над влажно блестевшими зубами. Разве может он с ней не согласиться?

— Да, пожалуй, — пробормотал он.

Мадлен бросила на него удивленный взгляд: он так часто высмеивал любителей телевидения!.. Едва приехав, Мадлен заметила его озабоченный, мрачно романтический вид. То ли у него неприятности в университете, то ли он влюбился, а может быть, просто напускает на себя, за что она не раз его ругала. Дождется ли она, когда и этот придет к ней со своими секретами?

— Дождь уже почти перестал! — сказал Даниэль, и в глазах его запрыгали плутовские огоньки. — Мы могли бы проехаться в лес с нашей Маду. От безделья помру.

— И вовсе не остроумно! — бросила Франсуаза.

— Даниэль переживает сейчас очень тяжкую для окружающих каламбурную болезнь, — объяснила Кароль.

— А вы попробуйте сами что-нибудь придумать, — возразил Даниэль. — Просто вы лопаетесь от зависти, потому что у вас ничего не получается!

— Тебе, и правда, не мешало бы проветриться, — ответила Мадлен, постучав пальцем по голове племянника. — У тебя там так и бурлит!

— Поедем в Милли, — сказала Франсуаза. — Но при условии, что Даниэль перестанет острить.

— Ладно, обещаю, — сказал Даниэль. — Поедешь с нами, Кароль?

— А как же фондю?

— Да, верно! Ты остаешься на базе и готовишь еду для членов экспедиции. А ты, Жан-Марк?

Жан-Марк готов был ехать, так он боялся остаться наедине с Кароль. Но та поспешила вмешаться:

— У него температура, ему лучше не выходить!

— Но ведь мы будем в машине… — сказала Мадлен.

— Даже в машине не стоит.

Жан-Марк почувствовал малодушное облегчение от того, что все решается помимо его воли. Как шарик в игорном автомате, повинующийся клапанам и стрелкам, он двигался к неведомой цели.

Однако, когда брат, сестра и Мадлен усаживались в малолитражку, его охватил страх. Как только машина отъехала, Кароль поднялась к себе. Жан-Марк решил, что на время спасен, и поудобнее устроился в кожаном кресле перед камином.

Положив ноги на низенький столик, с конспектами на коленях, он смотрел на пламя, прихотливые отблески которого мешали ему сосредоточиться. «Что касается договоров, то при возникновении новых обстоятельств судья должен приспособить к ним прежний текст, не допуская, однако, его искажения… Государственный совет признает положение о непредусмотренном, но Кассационный суд неизменно его отклоняет… Чем это объяснить?» «Действительно, чем?» — спросил себя Жан-Марк и тут же понял, насколько ему это безразлично. Через десять минут Кароль вернулась. Она взяла со стола пачку сигарет, но пачка оказалась пустой. Кароль смяла ее и бросила в камин. Бумага сразу вспыхнула ярким пламенем, распрямившись от жара.

— Нет ли у тебя сигареты, Жан-Марк?

Она выкуривала не больше четырех-пяти сигарет в день и то лишь потому, что это у нее красиво получалось. Жан-Марк протянул пачку американских «Лаки-страйк», которые Кароль особенно любила. Она взяла, Жан-Марк поднес ей зажигалку. Наклонившись, Кароль прикурила, выдохнула дым, затем ногтем сняла табачную крошку, прилипшую к нижней губе, небрежно поблагодарила Жан-Марка и вышла в переднюю. Через открытую дверь он увидел, как она надевает черный дождевик, а на голову нахлобучивает смешную непромокаемую шляпу, похожую на рыбацкую.

— Куда ты? — спросил он.

— К Корбиу. У меня маловато сыра. Надо было попросить Мадлен!.. Не знаю, найду ли я здесь, какой нужно. Вот дурацкая рассеянность!..

— Я пойду с тобой… — нерешительно проговорил Жан-Марк.

— Ты не поехал с Мадлен, тем более ты не должен идти со мной. Тебе хорошо у огня, и сиди, а я скоро вернусь.

Кароль ослепила его нежной улыбкой, потушила в пепельнице почти целую сигарету и ушла, шелестя плащом. Жан-Марк подошел к окну: маленькая черная фигурка пересекала сад; в черном блестящем плаще, с перетянутой талией, она походила на воинственное насекомое. Опять начался дождь, Кароль скоро вернется, и что тогда? Снова ломать комедию друг перед другом? Сколько времени это будет продолжаться? И ради чего? Внезапно Жан-Марка охватило желание уехать, уехать немедленно. Ему будет хорошо одному в парижской квартире. И когда после пасхальных каникул Кароль вернется в город, он уже полностью совладает с собой. А Мики поможет ему забыться. Но что такое Мики, маленькая смешная потаскушка, рядом с загадочной Кароль? Он шагал от камина к окну, стараясь успокоиться, но желание все сильнее разгоралось в нем. Почему ее так долго нет? Ведь лавка в двух шагах. Жан-Марк вышел на порог и закашлялся от холода и сырости. В эту минуту в конце аллеи появилась Кароль.

— Что ты тут делаешь? — озабоченно спросила она.

— Мне стало душно в комнате.

Вошли в дом. Кароль сняла пальто и шляпу, слегка взбила слежавшиеся волосы и проследовала за Жан-Марком в столовую.

— Мне здорово повезло! У Корбиу нашелся подходящий сыр, и я его форменным образом обобрала. Где моя поваренная книга?

Взгляд Кароль скользил по комнате. Она никогда не помнила, куда клала вещи.

— Ты не видел поваренной книги, Жан-Марк?

Он посмотрел ей в лицо и с бьющимся сердцем сказал:

— Я больше не могу здесь оставаться, Кароль. Завтра же уеду в Париж.

Брови ее слегка сдвинулись:

— Это что еще за фокусы?

— Так нужно, Кароль!

— Почему?

— Неужели ты не понимаешь… Послушай… После того, что произошло между нами… Так не может продолжаться… Ты все время передо мной… Каждую минуту… Я сойду с ума, если останусь здесь!..

Кароль снисходительно улыбнулась:

— Ты просто ребенок и все драматизируешь!

— Я мужчина, Кароль. И я люблю тебя.

— Ну так и веди себя как мужчина!

— Это невозможно, Кароль!

— Почему? Вчера было возможно, а сегодня нет? Просто нужно уметь ждать!

— Чего? Чтобы я снова заболел и у тебя появился предлог войти в мою комнату? Может быть, ты всегда так лечишь от гриппа?

— Не будь вульгарным, Жан-Марк, — холодно сказала Кароль.

Он опустился в кресло и пробормотал:

— Прости! Я сам не знаю, что говорю!

Встав за спинкой кресла, Кароль положила руку на плечо Жан-Марка. Он схватил эту руку и прижался к ней щекой. И в то же время он ненавидел Кароль, он был в этом уверен!

— Я хочу знать, ты по-прежнему любишь моего отца?

Кароль усмехнулась:

— Странный вопрос.

— Отвечай.

Она хотела отойти, но Жан-Марк удержал ее. Он сжимал ее пальцы, и ему казалось, будто он держит в руке лишь клочок легкого тумана. Неуловимая, всегда ускользающая — ее не застанешь врасплох, не припрешь к стене неопровержимым доводом.

— Ответь! — повторил он.

Кароль высвободилась, мимоходом оглядела себя в зеркале, резко повернулась на каблуках.

— Что я могу сказать? Мы женаты уже пять лет. Вот и делай выводы!

— Я все же не понимаю!

— Я думала, ты проницательнее! Ты же видишь, как мы живем. И наверное, догадываешься, что любовь между нами уступила место привычке. Я уважаю Филиппа, привязана к нему. Он же поглощен делами, и ему не до меня. Но это не мешает нам дорожить друг другом…

— Сейчас отец в Нью-Йорке. Если бы ты узнала, что он тебе изменяет, как бы ты к этому отнеслась? Ревновала бы?

Кароль нагнулась к Жан-Марку, заглянула ему в глаза и, обдав дыханием, ответила:

— Нет!

— Удивительно! Значит, ты миришься с этим?

— Нет, просто не желаю об этом знать.

— Ну а он, если бы ты вздумала…

— Что?

Она швырнула вопрос, словно палку под ноги бегущему, и Жан-Марк, споткнувшись, умолк. Кончиком указательного пальца Кароль ласково провела по его бровям, улыбаясь какой-то своей мысли.

— Если бы я вздумала, как ты выразился, твой отец проявил бы точно такую же терпимость!

— Очень удобно!

— Вовсе не настолько, как ты думаешь! Подобные отношения требуют трезвости и выдержки! Хотя я и не люблю твоего отца, как прежде, он остается моим союзником, другом, человеком, чье имя я ношу!

— А кто же для тебя я?

Кароль окинула его чувственным взглядом. В пламени камина ее лицо стало розовым, в волосах играли медные блики.

— Ты, — медленно проговорила она, — ты — очарование, нечаянность, прихоть, без которой женщина теряет вкус к жизни.

— Понятно, милое развлечение, да еще на дому! — зло оборвал ее Жан-Марк.

— Ты ничего не понял, — вздохнула Кароль. — Почему ты непременно хочешь очернить чувство, которое влечет нас друг к другу? Если бы ты меньше думал, а просто поддался…

Жан-Марк вскочил. От обиды перехватило дыхание.

— Чему? Говори!.. Не бойся… Чего ты хочешь?.. Продолжать в том же духе: сегодня взгляд, завтра мимолетный поцелуй? Тебя, может быть, эта игра и забавляет, а я не в силах ее выносить! О том, что может за всем этим последовать, я думать не могу без ужаса! Так что, сама понимаешь, мне нужно отсюда сматываться! И чем скорее, тем лучше!

Жан-Марк бросился вверх по лестнице; вбежал в свою комнату, но не успел закрыть за собой дверь. Запыхавшаяся Кароль стояла на пороге. Впервые на ее лице, выражавшем обычно только изысканные чувства, он прочел откровенную тревогу.

— Ты не можешь уехать завтра, вспомни о Мадлен, — торопливо сказала Кароль. — Она огорчится. Подожди до послезавтра, заговори об этом за столом, придумай какой-нибудь предлог…

Жан-Марк тяжело опустился на кровать и закрыл лицо руками. Слезы подступили к горлу, но плакать он не мог. Он молча задыхался. Невыносимая тяжесть легла на сердце.

— Значит, договорились? Послезавтра, хорошо? — спросила Кароль.

— Да, — ответил он. — Послезавтра…

— Жан-Марк, мой милый…

Он почувствовал, что Кароль наклонилась над ним. Стоит протянуть руку, и она прильнет к нему. Жан-Марку захотелось сорвать с нее одежду, растрепать изящно уложенные волосы, взять ее, как уличную девку, и потом бить, пока она не запросит пощады. Все женщины достойны презрения. Они для того лишь и существуют на земле, чтобы толкать мужчин на бесчестье. Отец прав, что изменяет Кароль с первой встречной. «Если только она тронет меня, я ее ударю!» подумал он. Уже знакомым ему ласковым движением Кароль легонько провела по щеке Жан-Марка тыльной стороной руки. Он не шевелился, стыдясь своей слабости. Кости словно размякли, тело лишилось опоры. Кароль пошла к дверям.

— Куда ты? — смиренно спросил он.

— Готовить фондю.

Пока он переживал крушение мира, она думала о фондю! Может быть, даже гладя его по щеке, старалась припомнить точный рецепт. На пороге Кароль обернулась:

— Придешь поболтать ко мне на кухню?

— Нет.

* * *

Устав вглядываться в дорогу, не различимую за струями дождя на ветровом стекле, Мадлен предложила вернуться. Но Даниэль умолял доехать хотя бы до леса Дам-Жан. Несколько его одноклассников разбили у скал палаточный лагерь. Мадлен не могла устоять и свернула на узкий грязный проселок. Малолитражка запрыгала по ухабам. С грехом пополам они добрались наконец до приникших к земле мокрых палаток. Даниэль вышел из машины, пообещал вернуться через пять минут и побежал к лесу.

Мадлен закурила. Она ожидала, что Франсуаза воспользуется тем, что они остались наедине, и заговорит о Патрике. Но девушка молчала, уставясь перед собой отсутствующим взглядом. Удивленная Мадлен спросила:

— Как поживает твой Патрик?

Франсуаза подняла голову и сдержанно ответила:

— У него все в порядке.

— Наверное, невесело проводить пасхальные каникулы врозь?

— Время от времени надо расставаться. Патрик лучше занимается, когда меня нет рядом. Да и я тоже. У нас обоих скоро экзамены. Это очень важно.

— Для него, разумеется…

— И для меня тоже! Я обязательно хочу сдать все предметы за первый курс. И я этого добьюсь! У нас такие замечательные преподаватели!..

— Тот, который прислал тогда открытку?

— Да, Козлов, — ответила Франсуаза.

Лицо ее сразу оживилось и просветлело.

— Он ведет практические занятия, но дает нам гораздо больше, чем наш профессор господин Бержерон. Он вообще исключительный человек! Одержимый правдоискатель!..

Франсуаза умолкла и снова погрузилась в раздумье. У машины выросла чья-то мокрая фигура. Это был вернувшийся из леса взлохмаченный, смеющийся Даниэль.

— Они меня звали ночевать в палатке.

— А ты? — спросила Мадлен.

— Сказал, что свою тетку ни на кого не променяю!..

Он развалился на заднем сиденье и затянул студенческую песню, вставляя «пам-пам-пам» в особенно рискованных местах.

— Не обращай внимания, Маду, — сказала Франсуаза, — пусть поет, лишь бы не острил!

Мадлен смеялась: она знала все куплеты, что, конечно, и в голову не приходило ее племяннику. Через несколько лет, когда окончится трудный переходный возраст, Даниэль освободится от этой дурашливости. И все же на месте Кароль и Филиппа она внимательнее следила бы, с кем он водит дружбу. А так, что она могла сделать, живя в другом городе?

Минуты через две истощив свой запас, Даниэль замолчал. Мадлен спросила его о занятиях. Он ответил, что все в порядке, он надеется благополучно спихнуть июньские экзамены, но вот свинство: ходят слухи, что не сегодня-завтра экзамены на степень бакалавра отменят, пока же приходится забивать голову всякой ерундой. Потом Даниэль заговорил об экспедиции на Берег Слоновой Кости, которая должна быть очень интересной, Франсуаза говорила о поездке в Грецию, и Мадлен подумала, с какой радостью и она попутешествовала бы на яхте вместе с детьми. Конечно, можно намекнуть Филиппу, но ей тотчас представилось оскорбительное удивление или даже возмущение, с которым он на нее посмотрит. Нет уж, все что угодно, но не унизительный для нее отказ брата! Она прекрасно проведет лето в Туке, и никто ей не нужен! Машина ковыляла по рытвинам дороги.

— Опусти окно, Маду, давай подышим лесным воздухом! — попросил Даниэль.

Мадлен улыбнулась ему в зеркальце над ветровым стеклом.

Кароль они застали в кухне. Она нарезала сыр мелкими кубиками.

— Вы поспели вовремя! Очисти зубчик чеснока, Франсуаза, и натри сковородку. Не выношу, когда руки пахнут чесноком. А ты, Даниэль, принеси из погреба две бутылки шабли.

— А вишневка? — спросила Франсуаза.

Кароль, смеясь, надавила пальцем кончик ее носа.

— Далась тебе эта вишневка! Прямо навязчивая идея! Не беспокойся, она уже тут!..

Милое движение и смех Кароль пленили Мадлен своей естественной грацией. «Она и впрямь очаровательна, подумала Мадлен. Живая, веселая, красивая». И все же Мадлен не испытывала к невестке полного доверия. Она очень ценила женскую красоту, но считала ее несовместимой с некоторыми душевными качествами. Чем больше она восхищалась тонкими чертами и нежной кожей, тем больше подозрений вызывало в ней то, что скрывалось за этим совершенством. Бог, казалось ей, не может соединить в одном существе внешнюю прелесть и духовные достоинства. Мадлен приехала в семью, когда-то родную, но теперь другая женщина сменила ее у очага, и Мадлен чувствовала себя одновременно и дома и в гостях. Каждая вещь о чем-то напоминала, но ничто не принадлежало ей здесь. Мадлен сама себе казалась репатриантом, понявшим, что за годы изгнания родина изменилась, а он не в силах ни смириться с этими изменениями, ни быть счастливым в другом месте. Чтобы отогнать грустные мысли, она сказала:

— Ну, а я буду нарезать хлеб!

Наконец все было готово, стали звать Жан-Марка, и, когда он спустился, фондю дымилось на спиртовке. Кароль подала знак, и штурм начался.

Даниэль первым подцепил на длинную вилку кубик подсушенного хлеба, окунул его в булькающую ароматную массу, несколько раз повернул, вытащил вилку, разрывая упругие нити расплавленного сыра, и тотчас испустил вопль:

— Ух как обжигает!

— Так тебе и надо! — сказала Мадлен. — Нечего было торопиться.

— Когда фондю на столе, тут не до благородных манер!

— Ну тебе, положим, всегда не до них!

У Мадлен тотчас мелькнула мысль, что ее поучения должны показаться Даниэлю слишком старомодными. Однако Даниэль был толстокож и к тому же добродушен. Остальные оказались осторожнее и дули на каждый кусочек, прежде чем отправить его в рот. Все единогласно сошлись на том, что фондю удалось на славу.

— Даже в Шамони нам такое вкусное не подавали! — объявил Даниэль.

Он и Мадлен усерднее остальных работали вилками. Франсуаза, значительно отставшая от них, вздыхала, что больше не может, и опять с виноватым видом тянулась к сковороде. Один Жан-Марк, осунувшийся, с воспаленными глазами, жевал без всякого аппетита. Кароль отступилась раньше всех. Когда сковородка опустела наполовину, над фондю трудились только Мадлен и Даниэль.

— Мне стыдно! — уверяла Мадлен. — Но оторваться не могу!

В камине пылал огонь, дождь барабанил по стеклам: Жан-Марк выпил один за другим два стакана белого вина и сидел с таким видом, точно был зол на весь свет. «Должно быть, он здесь скучает!» подумала Мадлен. Потом она заметила, как томный взгляд Кароль, который рассеянно блуждал по комнате, ненадолго задержался на лице юноши: на миг затрепетали ресницы, и снова взгляд Кароль скользнул в сторону. «Она готова флиртовать с кем угодно! Ей лишь бы нравиться, нравиться во что бы то ни стало! В этом ее главный недостаток». Дождь забарабанил еще сильней. Хлопнул плохо прилаженный ставень.

— Еще день-два такой погоды, — сказала Кароль, — и нам останется только собрать вещи и вернуться в город.

В глазах Жан-Марка мелькнула растерянность.

— Конечно, — поддержала Франсуаза. — В ненастную погоду здесь невыносимо! А ты как считаешь, Маду?

— Я приехала, чтобы побыть с вами! Так что куда вы, туда и я!

И только Даниэль возмутился:

— Это свинство! Я хотел пожить в палатках со своими ребятами!

— Что ж, можешь оставаться, — сказала Кароль. — Но добираться до Парижа тебе придется самому.

— Если так, куда ни шло, — успокоился Даниэль. — Да и погода может улучшиться!

— А что показывает барометр?

— Падает, — признался Даниэль.

Кароль соскребла со дна сковороды и раздала остатки сыра. Франсуаза принесла фруктовый салат. Все уже наелись, но после острого фондю было приятно освежить рот. Когда посуду собрали и унесли на кухню, Кароль предложила сразиться в карты. Даниэль принялся тасовать колоду. Жан-Марк пошел спать.

XVI

Давно уже не случалось Мадлен проводить вечер в компании молодежи. Все приглашенные, кроме Патрика, учились в Институте восточных языков. Обещал прийти и Козлов, но его еще не было. Мадлен никак не ожидала, что племяннице удастся собрать столько народу в самый разгар пасхальных каникул. Мысль о вечеринке пришла Франсуазе, когда семья, наскучив ненастьем, вернулась в Париж, оставив Даниэля с его приятелями туристами. Кароль помогла падчерице все приготовить и затем, проявив удивительный такт, исчезла. Мадлен собралась было последовать ее примеру, но Франсуаза упросила тетку остаться, видимо для того, чтобы показать ей этого русского, о котором всегда отзывалась с таким восторгом. Франсуаза пригласила и Жан-Марка, он обещал прийти, но попозже. Мадлен, единственная представительница старшего поколения, чувствовала себя лишней в кругу зеленых юнцов. И все же было приятно окунуться в свежую атмосферу молодости, о которой она часто и с грустью вспоминала. Теперь к этому чувству примешивались любопытство, нежность, легкая ирония. В гостиной были зажжены все лампы. На двух передвижных столиках теснились рюмки, бутылки, блюда с сандвичами и крохотными пирожными. Каждый брал что хотел. Много курили. Патрик, стоя у окна, обсуждал с каким-то лохматым студентом перспективы сахарской нефти. Затем он подошел к Мадлен. Франсуаза, переходя от одной группы к другой, издали улыбнулась им. Мадлен решила воспользоваться случаем и получше узнать Патрика, заведя с ним разговор. В Туке он был настолько сдержан, что Мадлен и теперь не чувствовала себя с ним свободно. Желая придать Патрику уверенности, Мадлен снова стала спрашивать его, что он намерен делать после окончания высшей школы. Не изменились ли его планы? Патрик ответил, что ничуть не изменились, и описал свою будущую карьеру с леденящей душу точностью. Он уже сегодня знал, на какое предприятие поступит, каковы там возможности продвижения по службе и на какую пенсию он сможет впоследствии рассчитывать. Мадлен поняла, что даже головокружительный успех значил для него меньше, чем покой и обеспеченность. Должно быть, все феи Социального Обеспечения слетелись к колыбели этого юноши, когда он родился. И даже вера, о которой он так много говорил, очевидно, нужна была ему только затем, чтобы уберечься от соблазнов плоти. Патрик определенно не нравился Мадлен. Интересно, много ли среди молодежи таких, как он, кому будущее видится не широкой, манящей, полной опасностей дорогой, а тесной ячейкой, где под надежной защитой государства разместится застрахованное от неожиданностей семейство. Мадлен внимательно вглядывалась в юные лица, пыталась сравнить их с лицами друзей своей молодости, которые сохранила память. Разумеется, эти, теперешние, казались ей менее яркими. Но стоит ли полагаться на память? Нелепо осуждать настоящее из симпатии к прошлому. Ей захотелось примерить к молодым друзьям Франсуазы ярлыки, которые они будут носить потом: журналист, геолог, мать семейства, переводчица при посольстве, начальник отдела в Министерстве иностранных дел, министр, дипломат, библиотекарша… Для них все только начиналось, их судьба еще не была определена; что их ждет — успех или неудача? Они были только эскизами будущих людей, удивительным образом сочетая стремления, иллюзии, потаенные силы… Да, будущее станет таким, каким сделают его эти узкоплечие юноши и скромные, благонравные девицы. Смотреть на них — все равно, что склоняться над неведомой бездной грядущего, все равно, что приближаться к могиле, и в то же время самый их вид вселяет бодрость. Волнение Мадлен росло по мере того, как она все яснее понимала, что ее достояние — груз прожитых лет, а богатство этих подростков как раз в том и заключается, что они еще ничем не владеют. Она почти не слушала Патрика, толковавшего о технике бурения нефтяных скважин в море, и мало-помалу прониклась грустью по невозвратно уходящему времени. Еще несколько юношей кружком уселись возле нее. Разговор зашел об использовании кино в целях пропаганды, и все оживились. Большинство осуждало тенденциозность в искусстве, кроме Фредерика Массара, который не без пафоса доказывал, что пристрастность является необходимым условием искренности художника. Франсуаза подходила, присаживалась на ручку кресла, вставляла свое слово, притворялась, будто увлечена спором, но мысли ее, судя по всему, были далеко. Без четверти семь раздался звонок, и Франсуаза, сразу преобразившись, поспешила в переднюю.

В гостиную вошел высокий, сухощавый мужчина лет тридцати двух, с длинными руками и нервным матовым лицом, на котором сверкали большие, темные, как с византийской иконы, глаза. Мадлен тотчас угадала в нем Александра Козлова. Франсуаза познакомила его с теткой, он уселся среди юных гостей, взял предложенные ему сандвич и рюмку водки и произнес несколько обычных в таких случаях фраз… Вот он какой, этот необыкновенный человек, о котором столько рассказывала Франсуаза! Девушка не спускала с него глаз и ловила каждое его слово, точно изречения оракула. Мадлен пожалела Патрика, но сам он как будто ничего не замечал. Столь же уверенный в непогрешимости своего ума, как в том, что туфли его зашнурованы аккуратно, Патрик пустился рассуждать об отношении науки и морали. Должно быть, он прочитал недавно статью на эту тему и хотел блеснуть своими знаниями. Козлов слушал с утомленным и рассеянным видом, не мешая Патрику разглагольствовать. Этот монолог раздражал Франсуазу, и она несколько раз пыталась его прервать. Но напрасно: Патрик расходился все больше. Козлов наклонился к Мадлен и вполголоса сказал:

— Франсуаза много рассказывала о вас. Вы, кажется, антиквар?

— Это слишком громкое название для моего скромного дела!

— Так или иначе, вас интересует жизнь вещей. Жаль, что у меня нет времени ими заниматься!

— Вы любите красивые вещи?

— Я люблю всякие вещи за тайную жизнь, которая в них угадывается. Подчас то, что считается уродливым, говорит мне больше, чем общепризнанные красоты. Как видите, я не знаток в искусстве. Мне даже стыдно перед вами за свои скудные познания!

— Знание ничего не стоит. Все дело в чутье. А ваши слова доказывают, что чутье у вас есть!

— Во всяком случае, нельзя отрицать влияние на нас так называемого неодушевленного мира. Но ничто не наводит на меня такой тоски, — вы уж меня простите! — как витрина антиквара! Эта разрозненная мебель, кем-то брошенные безделушки, изнывающие от скуки в ожидании нового хозяина, который вдохнет в них жизнь! Зрелище столь же удручающее, как клетка торговца собаками, где породистые щенки плачут, чтобы кто-нибудь их купил!

Мадлен смеялась смущенно и весело. Низкий голос этого человека, темные, настойчивые, почти дерзкие глаза, худые руки с длинными пальцами, линия плеч все источало обаяние, которому невозможно было противиться, да Мадлен и не пыталась.

— Вы безжалостны к антикварам, — сказала она. — Но я вас понимаю. Я тоже терпеть не могу вещей, выставленных напоказ!

Патрик, на некоторое время замолчавший, снова ввязался в разговор:

— Однако страсть к вещам не должна нас отгораживать от людей. Жить надо ради людей, а не ради вещей. Одиночество среди себе подобных — тяжкий грех!

— Но разве возможно вообще уйти от людей? — спросил Козлов. — То, что мы называем одиночеством, всего лишь узкая полоса пустоты и безмолвия между нами и остальными. Даже те, кто считает себя одиноким, в действительности прикованы к человечеству тысячами невидимых звеньев.

— А цепь этих звеньев ведет к Богу, — наставительно заметил Патрик.

— Все мы уповаем на это, — с улыбкой ответил Козлов.

Патрик встал, положил руки в карманы, глаза его за стеклами очков выражали холодное неодобрение. Видно, со слов Франсуазы он знал, что Козлов атеист, и сейчас задумал переубедить его, посрамив при всех.

— Лично я не уповаю, сударь, я уверен! — заявил он. — Без Бога нельзя объяснить существование мира. Величайшие гении — Паскаль, Ньютон, Фарадей, Максвелл, Ампер, Пастер — все верили в Бога!

— Но каждый из них верил по-своему! — ответил Козлов. — И может быть, истинное объяснение лежит за пределами человеческого понимания?

— Бог дал нам разум для того, чтобы мы могли его познать!

Не удостоив его ответом, Козлов поднялся на свои длинные ноги и сделал несколько шагов, чтобы поставить пустую рюмку на стол. Франсуаза налила ему еще водки. Мадлен окинула взглядом обоих: стоя рядом, они о чем-то говорили; он — в небрежной позе, в расстегнутом пиджаке, засунув большой палец за ремень, она вся подавшись к нему, с необычным сиянием в глазах. Тем временем молодые люди развеселились, из разных концов гостиной слышались уже менее серьезные разговоры и громкие взрывы смеха. Коринна Борделе протянула руку к тарелке с сандвичами, стоявшей перед Мадлен, и со словами: «Вы позволите?» унесла ее.

— Сандвичи с сыром потрясающие, — заявил Фредерик.

— А с паштетом ты пробовал? — спросила Мирей, сестра Коринны.

Франсуаза издали, как хозяйка дома, улыбалась им.

Страдая оттого, что не успел высказать Козлову всего, что хотел, Патрик топтался возле Мадлен с сосредоточенным и нетерпеливым видом. Наконец, не выдержав, он разразился:

— Этот господин непоследователен в своих рассуждениях! Чтобы иметь мужество жить, человек должен верить во что-то определенное! Если он не чувствует ответственности, если он теряется в человеческой массе, не боясь наказания и не веря в награду, с какой стати он будет делать добро?

Патрик говорил нарочито громко, и Козлов обернулся к нему:

— Мы с вами стоим на разных позициях, дорогой мой. Вы утверждаете необходимость экзотерической доктрины ради поддержания народа в узде послушания и порядка, я же имею в виду доктрину эзотерическую, годную лишь для тех, кто не боится задавать себе вопросы.

— Но не может же быть двух религий, — воскликнул Патрик, — одна для посвященных, другая для толпы! Бога нельзя делить на части!

Мадлен призналась себе, что в этом споре ей ближе Патрик. Его взгляды были ясными, от них становилось покойнее на душе, взгляды же Козлова казались мрачными, циничными, внушающими тревогу, они ничего не давали, все разрушая… Набравшись духу, она спросила:

— Что же вас заставляет жить, если вы ни во что не верите?

— Может быть, сила, приобретенная за прожитые годы, — сказал Козлов с легким смехом, который не встретил ответа.

— Как это грустно! — по-детски огорчилась Франсуаза.

Козлов затянулся, глотнул дым и произнес медленно и многозначительно:

— Еще грустнее, по-моему, избрать путь добродетели только потому, что в конце его маячит рай, точно морковка для кролика.

— И вы можете заниматься своим делом, так логически обосновав безнадежность? — спросила Мадлен.

— Разумеется. Хорошо выполненная работа дает удовлетворение. Прекрасно сознавая, что после смерти ровно ничего не останется от моих речей и дел, понимая всю ничтожность моих занятий перед лицом вечности, которая поглотит меня в один прекрасный день, я тем не менее испытываю необъяснимую уверенность, что именно так мне и следует жить. Если бы я думал или действовал иначе, это было бы нечестно.

— По отношению к кому? — спросила Мадлен.

Козлов сделал неопределенный жест, и пепел с его сигареты упал на ковер.

— К себе самому, наверное, — ответил он. И, повернувшись к Франсуазе, добавил с чуть насмешливой улыбкой: — А может быть, к Богу…

— Вот видите, — радостно подхватила Франсуаза, — вы сами к нему приходите!

— Я никогда и не удалялся от него. Я только отказываюсь его определять. Для меня Бог — недоступная тайна, которая открывается в крике ласточки, проносящейся в полоске неба между крышами, или даже в хрупкой яичной скорлупе, проплывающей мимо меня по ручью…

Козлов потушил сигарету. Правой рукой с недопитой рюмкой, зажатой между двумя пальцами, он легко поводил в воздухе. В другом конце гостиной то и дело раздавались взрывы смеха. Мирей Борделе показывала фигуру какого-то танца.

— Короче говоря, — язвительно заметил Патрик, — вы отказываетесь сочетать здравый смысл и религиозное чувство.

Глаза Козлова сузились.

— Да, отказываюсь! Здравый смысл практичен и осторожен. Руководствуясь здравым смыслом, не совершишь ничего великого. Если поставить во главу угла здравый смысл, мы будем действовать только из корыстных побуждений, не станем поддерживать благородное, но заведомо безнадежное дело, жертвовать своим покоем и жизнью ради справедливости, не сможем преодолеть себя, бороться, ошибаться, начинать снова, иначе говоря, жить!

Он замолчал, переводя дыхание, и заключил более мягким тоном:

— Все очень просто! Традиционная религия помогает среднему человеку примириться с жизнью, и это естественно. Но человек развитый, если он мыслит хоть немного, должен искать цель своего существования в чем-то ином. Раз он наделен разумом, он должен развивать его, обогащать и пользоваться им. В этом долг мыслящего человека. Точно так же, как долг всякой женщины не скрывать, а подчеркивать свою привлекательность…

Козлов бросил дружелюбный взгляд на Франсуазу. Она смутилась, покраснела и стала обносить гостей напитками и сандвичами. Наступила долгая пауза, словно каждый обдумывал слова Козлова. Мадлен наблюдала за ним и не могла избавиться от неловкости. В его резкой, страстной проповеди ей чудилось позерство. Как это не по-французски! У окна рассказывали анекдоты. Девичий голос воскликнул:

— Брось, Ролан, это уж слишком глупо!

И тут в гостиную вошла Кароль. Ее появление произвело сенсацию: изящная, непринужденная, веселая, она сумела каждому улыбнуться и каждому сказать что-то приятное. В один миг все взоры устремились на нее. Молоденькие девушки сразу поблекли, пока Кароль щебетала: «Не беспокойтесь!.. Ну что вы… Я только на минутку!..» Даже Козлов наблюдал за ней с благосклонным любопытством, как если бы Кароль демонстрировала прекрасно отработанный номер. Мадлен подумала, что притворство, доведенное до такого совершенства, почти искусство. А Франсуаза меж тем предложила мачехе лучшее кресло, и Кароль опустилась в него, точно бабочка на цветок. Вокруг нее тотчас образовался круг. Она не произнесла ничего значительного, однако все слушали ее с удовольствием и даже с интересом.

Жан-Марк вернулся домой только в половине восьмого. Уже в коридоре, услышав громкие голоса, он почувствовал раздражение. А войдя в гостиную, сразу увидел Кароль и подумал бы, что это она собрала гостей, если б не знал, что вечеринку устраивала Франсуаза. Целый день Жан-Марк просидел над учебниками по гражданскому праву вместе со своим сокурсником; Юбертелю, конечно, было далеко до Дидье, но для зубрежки он оказался вполне подходящим напарником. Голова Жан-Марка трещала от юридических терминов, и он с удовольствием выпил рюмку виски, которую ему протянула Мадлен. Затем уселся на диван между двумя незнакомыми ему юношами.

Жан-Марк старался заинтересоваться друзьями сестры, но против воли смотрел только на Кароль. После возвращения из Бромея она не сделала ни одного шага к сближению, и это помогало Жан-Марку верить, что все кончено. Эта мысль его успокаивала. К тому же через три дня возвращается отец. А в понедельник возобновятся занятия на факультете… Он снова войдет в привычную колею домашних и университетских будней, и это, казалось Жан-Марку, охранит его от всех опасностей. А пока он смотрел, как, гибко изогнувшись, Кароль рассказывала Козлову о выставке старинных кукол, которую она посетила с приятельницей. Жан-Марк с досадой прислушивался к ее преувеличенно любезным интонациям. Это кокетство, думал он, просто недостойно ее. Пока он мысленно осуждал Кароль, та встала и подошла к нему за сигаретой. Жан-Марк почувствовал себя так, будто его вытащили из пропасти. Когда он щелкнул зажигалкой, Кароль слегка коснулась его руки. Огонек вспыхнул между ними, точно знак дружбы. Кароль выдохнула дым, улыбнулась и тотчас отошла. Жан-Марк хотел бы найти в себе силы подняться и уйти, но продолжал сидеть, очарованный, злой на самого себя, погруженный в мрачные мысли. Он молча тянул виски, пока Кароль не удалилась к себе. Гости сразу же разошлись, будто ничто больше их не удерживало. В опустевшей комнате, стоя среди грязных тарелок и рюмок, Франсуаза с сияющим лицом спрашивала Мадлен:

— Понравился тебе Козлов?

* * *

Жан-Марк снова зажег лампочку у изголовья кровати, взглянул на часы — был час ночи, — поднял с пола курс административного права и мутными от бессонницы глазами стал читать скучный текст: «Нравственный ущерб в административном праве должен рассматриваться как неимущественный ущерб, т. е. как такой, который может лишь произвольно получить денежную оценку… Государственный совет в течение долгого времени отказывал частным лицам в возмещении нравственного ущерба, по крайней мере praetium doloris, т. е. ущерба, нанесенного чувствам пострадавшего».

Обедать в этот вечер никому не хотелось: сандвичи и пирожные перебили аппетит. Мерседес была отпущена по случаю Пасхи, и Аньес одна убрала гостиную и вымыла посуду. Несмотря на протесты Франсуазы и Жан-Марка, Мадлен отправилась на ночь в гостиницу Моне. Ее упорное нежелание ночевать в квартире брата превращалось в навязчивую идею. Мадлен жила у него на даче — может быть, потому что поблизости не было гостиниц, — но только не в парижской квартире! И чем больше ее уговаривали, тем ожесточеннее упиралась Мадлен. Пожалуй, Жан-Марк даже любил ее за это смешное упрямство. Он тоже хотел бы иметь такую силу воли, чтобы никогда не отступаться от своих решений. Не сворачивать в сторону. Двигаться только вперед. На полной скорости, прямо к цели. А он колебался, вилял… Жан-Марк снова подумал о Кароль. Почему она так холодна с ним и лишь изредка награждает его взглядом или прикосновением руки? Уж не решила ли она вскружить ему голову просто так, из любопытства, пока не приехал муж? Жан-Марк убеждал себя, что не так уж она красива и выглядела просто смешной, выламываясь перед гостями Франсуазы. Но обидные слова, которые он мысленно говорил ей, били мимо цели. Поняв, что не заснет, он встал, прошелся по комнате, закурил сигарету и вспомнил Мики. Они виделись позавчера. И он заранее знал, каким будет это свидание: глупая болтовня в постели, объятия, затем привычная опустошенность и унылое возвращение домой… Жан-Марк погасил сигарету, снова лег и выключил свет. Главное — не позволять себе думать о Кароль… Он закрыл глаза. Потянулись долгие бессонные минуты. Чтобы отогнать назойливые мысли, он стал повторять про себя параграфы административного права. Способ оказался прекрасным. Мало-помалу его мозг словно пропитался чернилами. Praetium doloris. Моральный ущерб… Он почувствовал, что проваливается в темноту.

Разбудил Жан-Марка легкий шорох. Приподнявшись на локте, он увидел, как на стене против кровати расширяется полоска света. Кто-то медленно открывал дверь. Жан-Марк нащупал выключатель, и яркий свет залил комнату: Кароль! Белая полупрозрачная ткань сорочки падала легкими складками. Лицо Кароль было серьезно. Раньше, чем он успел вымолвить хотя бы слово, она поднесла палец к губам. Оцепенев, Жан-Марк смотрел, как она скользящей походкой приближается к его кровати. Под тонкой рубашкой угадывались округлости ее груди и бедер. Она остановилась перед ним — прозрачная, белая, неотвратимая. Две гибкие руки охватили голову Жан-Марка. Она наклонилась над ним, и он увидел совсем близко от себя незнакомое лицо. В глазах Кароль была мольба, смиренная и жестокая, и эта хищная нежность завораживала его.

— Жан-Марк, — прошептала она. — Я не могу больше!

И ему показалось, что сейчас его грудная клетка не выдержит бури, поднявшейся внутри. Едва удерживаясь от крика, он обнял прекрасное тело, обжигающее его своим жаром, и упал вместе с Кароль на склон горы, по которой они катились, борясь и смешивая дыхание, пока у подножия наслаждение не обрушилось на него, точно грозовой шквал.

XVII

Кароль взглянула на спидометр.

— Не так быстро, Жан-Марк.

— Надо поторопиться, если мы хотим быть в Париже к половине девятого.

— Будем, когда сможем, дорогой. По-моему, лучше что-нибудь сочинить, чем попасть в аварию.

Жан-Марк чуть не отрезал: «Но не по-моему», однако промолчал и сбавил скорость, усмиренный нежностью ее взгляда. По шоссе текла река огней, красных в одну сторону, ярко-желтых в другую. Сиреневое зарево в небе предвещало близость Парижа. Жан-Марк с неохотой посторонился, уступая дорогу более быстроходным машинам. Кароль обняла его за шею. Это она придумала съездить на полдня в «Феродьер». Конечно, там им было спокойнее, чем прошлой ночью в комнате Жан-Марка, когда малейший шорох заставлял их леденеть от страха. Укрывшись в загородном доме, они могли ни с кем не считаться хотя бы несколько часов. Здесь они были свободны, здесь ничто не угрожало их любви. Кароль привезла из Парижа три красные розы и поставила их в вазу. Жан-Марк развел в камине огонь; и каждый увидел, как в глазах другого загорается желание. Жан-Марк и теперь еще ощущал всем телом нежное тепло прижавшейся к нему Кароль. Ему казалось, что губы его стали иными после ее поцелуев. В его ушах звучали слова, которые она шептала в темноте. Неужели это правда, неужели она в самом деле говорила, что у него красивые глаза, что он стройный и сильный, что ей хорошо с ним? А он? Что он в ослеплении страсти кричал этой женщине? Он не мог вспомнить. Но в одном он был уверен: то, что он до сих пор считал любовью, было просто физической потребностью, чем-то для него унизительной, а с Кароль все было иначе. Ни одно ее движение не коробило его, ни одна поза не выглядела некрасивой. Ее обнаженное тело казалось ему чудом. Он сжимал ее в объятиях и каждую минуту изумлялся тому, что вся она — от головы до пят — оказалась живым воплощением самых сокровенных его мечтаний. Неужели они нашли друг друга только затем, чтобы тут же потерять? Жан-Марк снова прибавил скорость. Он почти желал катастрофы. Лучше погибнуть вместе с нею мгновенно, чем погрязнуть в позорных и неизбежных компромиссах.

— Ты опять за свое, Жан-Марк!

Жан-Марк обогнал две машины и с досадой проговорил:

— Стоит мне вспомнить, что через два дня…

— Не надо, дорогой. Завтра мы снова поедем в «Феродьер».

— А послезавтра ты отправишься встречать его в аэропорт!

— Это ничего не изменит.

— Ты так думаешь? Вернее, хочешь, чтобы я этому поверил? Но это же невозможно, Кароль! Когда он вернется, между нами все кончится!

— Почему?

— Я не выдержу… Знать, что в первую же ночь ты и он…

— Между мной и Филиппом уже давно ничего нет!

— Неправда! Ты лжешь! Впрочем, я сам все узнаю наутро по твоему лицу. Ох, Кароль, какое мучение! Что с нами будет?

В слабом свете приборного щитка он угадывал рядом с собой ее четкий профиль. В этой изящной фарфоровой куколке таилась устрашающая воля.

— Положись на меня, — сказала Кароль. — Думай только о нашей любви. Ничто другое не должно для тебя существовать.

— А для тебя?

— Я люблю тебя, Жан-Марк. Люблю как безумная. И знай, никто так не владеет собой, как обезумевшая женщина, которая знает, чего хочет.

Кароль потянулась к нему, и быстрые, горячие поцелуи побежали по его щеке, от уха к уголку рта. Волна желания захлестнула его. И снова Жан-Марк подумал, что лучше погибнуть, только не быть низвергнутым с вершины этого счастья. Но воспоминание о двух мужчинах, попавших в катастрофу, отрезвило его. Он увидел, как красная жидкость, скрытая от взглядов в бесчисленных сосудах, расползается огромным пятном, пропитывая одежду и землю; изуродованную Кароль, толпу свидетелей. Разразится скандал: да еще, может быть, он умрет не сразу… Холодная дрожь пробежала по спине Жан-Марка.

У первого парижского светофора Кароль сказала:

— Я сяду за руль, а ты поедешь на метро. Мы не должны возвращаться вместе.

Она помнила обо всем. Жан-Марк подчинился.

Машина отъехала, а он еще какое-то время растерянно стоял на тротуаре. Он вдруг почувствовал себя обобранным.

Когда без четверти девять он явился домой, вся семья сидела за столом: Кароль, Мадлен, Франсуаза и даже Даниэль, вернувшийся из Фонтенбло. Выразив всем своим видом неодобрение, Мерседес перестала подавать и застыла, ожидая распоряжений.

— Это уже слишком, Жан-Марк, — сказала Кароль вкрадчивым голосом. — С каждым днем ты приходишь все позже и позже!

В который раз она поражала его естественностью своей лжи. Жан-Марка даже немного злила тщательность, с которой Кароль оберегала их тайну. Может ли она, столь неискренняя со всеми, быть искренней с ним? Пробормотав извинение, Жан-Марк сел и положил что-то себе на тарелку. Даниэль продолжал рассказывать о пещере, куда он забрел с одноклассниками и где оказалось полно летучих мышей, висящих вниз толовой.

— Они ужасно потешные, ты не можешь себе представить! Мордочка, как у собаки, а шерсть гладкая…

— И ты их трогал? — спросила Франсуаза.

— Конечно!

— Какая гадость!

Их голоса слились для Жан-Марка в смутный гул, больше он ничего не слышал. Тысячи летучих мышей бились в комнате. Несколько раз, поднимая глаза, он ловил на себе настороженный взгляд тетки. Уж не подозревает ли она что-нибудь? Не может быть, он приписывает ей проницательность, которой у нее никогда не было. Жан-Марк успокоился, выпил стакан вина и сделал вид, будто заинтересован разговором. Но тут же вздрогнул, как от удара кнутом. Кароль сказала:

— Кстати, Жан-Марк, я совсем забыла, от отца пришла телеграмма. У него действительно ужасная профессия! Он сообщает, что задержится в Нью-Йорке до конца следующей недели. Я просто вне себя!

Она надула губы, точно капризный ребенок, и покачала головой. У Жан-Марка перехватило дыхание — он испугался, что выдаст себя, свою постыдную радость. Сколько же дней отсрочки он получил? Шесть, семь?

— Досадно! — пробормотал он.

И устыдился собственного голоса.

* * *

И вот снова Южная автострада, геометрически прямая и однообразная, протянулась в туманной дымке до самого горизонта. Но на этот раз Жан-Марк ехал не в «Феродьер». Один в дребезжащей малолитражке, взятой у Жюльена Прела, он мчался в Орли. Кароль отправилась туда раньше встречать Филиппа. Жан-Марк не сказал ей, что тоже поедет в аэропорт. Через несколько минут, затерявшись в толпе, он сможет без помех наблюдать за ней и попытается понять, лгала ли она, утверждая, что ее связывает с мужем лишь то, что давно стало условностью. Кароль не будет знать, что он следит за ней, и не станет скрывать своих чувств. Только бы не опоздать! Машина тащилась медленно, словно через силу. По расписанию, которое он заранее посмотрел, до посадки оставалось несколько минут. Правда, еще добрых полчаса уйдет на выгрузку багажа и таможенные формальности… Что бы ни случилось, он не обнаружит своего присутствия. Это испытание покажет, насколько он владеет собой. Ну а дальше? Об этом он боялся думать. Кароль не раз твердила ему: «Не думай о том, что будет потом, мой дорогой!» Как он был счастлив всю эту неделю! Шесть дней подряд они ездили в Бромей, и с каждым свиданием он любил ее все больше. «Кароль, Кароль!» — тихонько сказал он, радуясь оттого, что хотя бы произносит ее имя.

Следуя дорожным указателям, Жан-Марк свернул налево. По обе стороны шоссе замелькали высокие фонари, изогнутые вверху, точно шея жирафа. Совершенно ровная местность вокруг говорила о близости аэродрома. В небе с грохотом прочертил траекторию самолет. Гигантское сооружение из стекла вынырнуло из тумана. Жан-Марк оставил машину на стоянке и бегом ринулся к зданию аэропорта. Войдя внутрь, он на миг растерялся в суете безликого, необозримого, прозрачного зала. Ослепительный свет лился с потолка, и фигуры людей отражались в сверкающих плитах пола. Вкрадчивые женские голоса многозначительно объявляли по радио о прибытии самолетов со всех концов света. Жан-Марк обратился к девушке в форменном платье, сидевшей за огромным столом справочного бюро. Нет, он не опоздал: самолет из Нью-Йорка совершил посадку десять минут назад. Пассажиры пройдут через дверь номер 46. Жан-Марк купил перронный билет и на эскалаторе поднялся на второй этаж в громадный зал ожидания, выходивший прямо на летное поле. За стеклянной стеной в серой бетонной пустыне дремали, распластав крылья, могучие машины. Между ними сновали служебные грузовички, сердитые, точно овчарки. До смешного маленькие человечки суетились вокруг только что приземлившегося самолета. На летном поле царила деловая суета, здесь же, в зале, все точно оцепенело: светящиеся табло, автоматы для продажи конфет, марок, сигарет, прилавки с изделиями из кожи и парижскими сувенирами. Лишь в баре и возле газетного киоска виднелись люди. Позвякивание ложек о стаканы сливалось с тихой мелодией, доносившейся из репродуктора. Жан-Марк осторожно приблизился к полицейскому и таможенному посту у 46-го выхода. И те и другие уже заняли свои места под табличкой с номером. Узкие огороженные проходы вели к окошкам полиции и таможенников. Встречающие теснились по другую сторону барьера. Издалека Жан-Марк увидел Кароль в бежевом костюме, который он особенно любил. Ее туфли, прическа, тщательно и умело подкрашенное лицо — все говорило о желании понравиться мужу. Сколько бы она ни клялась, что больше не любит его, Жан-Марк не сомневался: Кароль радуется его приезду. Повернутое к дверям лицо, напряженный взгляд, нервное постукивание ногой — кто же не угадает во всем этом нетерпения? Одна неделя не перечеркнет сложившихся за пять лет супружеских привычек, общих тайн, взаимных обид, маленьких радостей, постыдных недугов, интимных причуд, обманов, которые объединяют мужчину и женщину крепче любви. Благополучную чету трудно сдвинуть с места, как мягкий и бесформенный мешок с грязным бельем.

Жан-Марк притаился за парфюмерным киоском, закрывшись газетой. В двадцати метрах от него стояла Кароль. Она не могла его заметить, он же видел ее такой, какой не видел еще никогда. Естественной, без всегдашней защитной маски. Он разглядывал ее с бесстыдством Бога, наблюдающего за нами даже сквозь стены. Минуты шли, а Жан-Марк все не мог оторваться от этого тайного узнавания. Дважды Кароль делала несколько шагов в его сторону и, ни о чем не подозревая, повернувшись на каблуках, равнодушно отходила. Оба раза он с трудом приходил в себя. Державшие газету пальцы костенели. Гул моторов временами заглушал «музыку для настроения» и звяканье посуды в кафе. «Рейс на Аяччо. Просьба пройти на посадку. Выход номер двадцать».

Вдруг толпа у дверей номер 46 всколыхнулась. Показались первые пассажиры нью-йоркского самолета. Держа документы в руках, они двигались по проходу, ведущему к кабинкам таможенной службы и полиции. Штамп в паспорт, беглый взгляд на содержимое толстого портфеля или слишком новой сумочки у дамы, путешествующей для развлечения, — и пассажиры, не оправдав подозрений таможенников, торопливо направлялись к выходу, сияющие, усталые и немного одуревшие. Те, кто недавно с нетерпением ожидал их, кидались навстречу с раскрытыми объятиями; повсюду слышались обычные в таких случаях восклицания.

Неподвижно стоя среди толпы, Кароль ждала появления мужа, но его все не было. «А вдруг он опоздал на самолет!» — подумал Жан-Марк с надеждой. И в тот же миг замер в растерянности. Прямо на него в потоке пассажиров шла рыжеволосая молодая женщина с крупными чертами лица. Та самая, с которой отец был в кино. Разумеется, и она прилетела этим самолетом. «Штатная любовница», — как говорили во времена Маду. Эта цветущая женщина производила впечатление заурядной и недалекой. Она шла вперед не оглядываясь и явно по уговору делала вид, будто не знает Филиппа Эглетьера, который летел тем же рейсом. А Кароль ни о чем не подозревает! Хорошо бы открыть ей глаза. Впрочем, она его предупредила, что подобные вещи ее не интересуют.

Жан-Марк еще не видел отца, но по радостному лицу Кароль понял, что она его заметила. Поднявшись на цыпочки, Кароль делала Филиппу знаки, шевеля в воздухе пальцами. Филипп подошел к жене, обнял ее, тихонько качнул из стороны в сторону и поцеловал в щеку и в шею.

Сердце Жан-Марка болезненно сжалось. Конечно, Кароль должна притворяться обрадованной, чтобы не вызвать подозрений у отца. Но разве отличишь в супружеских объятиях притворство от искренности? Может быть, прижимаясь к груди мужа, Кароль помышляла о том, чтобы надежнее укрыть свою любовь к Жан-Марку? А может быть, втайне смаковала щекочущую мысль, что из объятий сына она вновь переходит в объятия отца. Принадлежа им по очереди, она неизбежно будет сравнивать одного с другим! И разумеется, не далее как сегодня ночью… Кровь бросилась в голову Жан-Марка, залила горячей волной лицо, шею при мысли, что Кароль может принадлежать другому, так же страстно обнимать его, шептать ему те же слова, так же забывать обо всем на свете. Все в нем взбунтовалось, словно он приобрел на Кароль неоспоримое право. А они никак не могут оторваться друг от друга! Даже если это одно притворство, все равно и оно непереносимо! В душе Жан-Марка разом рушились и любовь, и доверие, и надежда. Если б она еще была женой кого-нибудь другого! Но Кароль жена его отца! Ну и пусть! Кем для него был до сих пор отец? Человеком, которого он знал, боялся, которым восхищался с самого раннего детства. Непогрешимый образец для подражания. И если он решил следовать этому образцу, он должен отбросить все угрызения. Отец столько раз твердил ему: «Думай только о себе… Лишь импотенты и идиоты довольствуются одной женщиной…»

Взяв Кароль под руку, Филипп направился к выходу. Жан-Марк, как нищий, следовал за ними на расстоянии. Всеми силами он старался освободиться от того, что связывало его с крепким, рослым мужчиной, шедшим впереди. Узы крови, сыновняя любовь — отжившие свой век условности! Нет ничего ни таинственного, ни святого в родстве, которое объединяет нас одним именем, под одним кровом. Подумаешь, в чреве женщины соединились две клетки. Семя по воле случая досталось этой женщине, а могло бы достаться другой. И подумать, это возвышается поэзией, философией, моралью? Нет, к черту!.. Я тебе ничего не должен, и ты мне тоже. «Каждый за себя» — ты сам говорил мне. «Тем хуже для неудачников» — это тоже твои слова. Охваченный яростью, Жан-Марк продирался сквозь джунгли. Но как ни чернил он отца, он не мог избавиться от привязанности и уважения к нему. Не мог сразу сбросить с себя детские одежды.

Они спустились вниз по эскалатору и направились к багажному отделению, Филипп исчез и вскоре появился вновь, разделавшись наконец с формальностями таможенного досмотра. Кароль подхватила его под руку, и оба удалились, болтая и смеясь, вслед за носильщиком, толкавшим перед собой тележку с чемоданами.

Жан-Марк отстал от них. Он увидел все, что хотел видеть. Высоко над его головой ангельские голоса по-прежнему называли города, где ему, по всей вероятности, никогда не доведется побывать.

— Самолет, прибывший рейсом из Абиджана… из Токио… из Каира…

Стоит ли забираться в такую даль, ему хватит и департамента Луаре, где расположен Бромей. И за добычей тоже не надо далеко ходить: она под боком, его мачеха. Что это на него нашло? Какая дикость! Прямо сцена из «Федры»! Весь класс ухмылялся, когда ее читали. А он сам влип в такую историю. Нежный Ипполит и ослепленный Тесей! «Венера целиком добычей завладела…» К черту! Глаза у Жан-Марка защипало. Отец и Кароль вышли через стеклянную дверь, которая сама отворялась, точно в раю. Носильщик с вещами уже ждал их на тротуаре. Кароль отправилась за машиной, оставленной на стоянке. На ходу она поигрывала ключами. По пути домой великодушный супруг, очевидно, уступит ей руль. Так удобнее будет любоваться ею, вдыхать ее аромат…

По-прежнему прячась, Жан-Марк наблюдал через стеклянную стену, как отец закурил сигарету, как, не снимая пальто, размял плечи, словно хотел вновь войти в роль, которую не играл целый месяц. Ему было сорок пять лет, и ему принадлежало все: и дом, и жена, и дети, и посуда, и картины, и машина… А Жан-Марку только двадцать, и у него нет ничего своего. Он живет в чужом доме, ест чужой хлеб, спит с чужой женой. Люди и вещи, окружающие его, даны ему во временное пользование. По первому требованию он обязан их возвратить. Нахлебник, во всем зависящий от расположения хозяина. И так будет, пока ему не исполнится двадцать пять или даже двадцать шесть лет и он не начнет зарабатывать. Жан-Марк ненавидел деньги; но теперь он решил заполучить их как можно больше, словно назло кому-то дал себе страшную клятву.

У тротуара затормозила машина. Носильщик уложил чемоданы в багажник. Филипп расплатился с ним, сел подле жены и захлопнул дверцу. Со своего наблюдательного поста Жан-Марк видел, как машина умчалась по роковому пути, и тотчас принял решение не обедать дома. Оказаться рядом с отцом, пожать ему руку, смотреть ему в глаза, полные мужского доверия, выслушивать дружелюбные вопросы было выше его сил. По крайней мере сегодня. Он должен свыкнуться со своим новым положением, овладеть собой, смириться… Жан-Марк вошел в телефонную будку, набрал свой номер и, услышав голос Аньес, сказал:

— Передайте, пожалуйста, мадам, что я очень огорчен, но не смогу прийти к обеду… Я останусь допоздна заниматься у товарища… И пусть отец не ждет меня сегодня… Мы увидимся завтра…

Жан-Марк повесил трубку. Как это малодушно оттягивать развязку, подобно игроку, который занимает деньги у одного, чтобы вернуть долг другому. Теперь надо убить время до ночи. Жан-Марк снова поднялся по эскалатору и стал бесцельно бродить по громадному залу второго этажа, безликая стандартность которого его успокаивала. Все здесь было искусственным и холодным, ничто не останавливало на себе внимания, и Жан-Марк чувствовал себя, точно в гигантском аквариуме среди косяков мелкой рыбешки. Усталость постепенно овладела им. От грохота, перемежающегося с тишиной, от сверкания стекла и металла голова шла кругом. За прозрачной стеной огромный самолет выруливал на взлетную дорожку, красный сигнальный огонь на его хвосте равномерно мигал. Жан-Марк дождался, пока самолет растворится в тумане, затем купил газету и бросил ее, не читая. В суетливой толпе пассажиров он один не знал, куда деваться.

В восемь часов Жан-Марк съел в баре безвкусный бутерброд, выпил кружку пива и пошел к машине. Дидье предупредил его, что будет весь вечер дома. Жан-Марк был рад посидеть с ним, поговорить о праве, о литературе, о политике. О чем угодно, только не о Кароль!.. Вынужденный молчать о том, что для него было самым важным, Жан-Марк стоически переносил это. Его удручало другое. Сейчас он подумал, что еще совсем недавно ценил дружбу превыше всего, а теперь она для него лишь средство избавиться от одиночества. Страсть губит все остальные чувства, если они пытаются ей противостоять. Даже сильный мужчина, попавший в плен к женщине, не найдет больше в дружбе чистосердечия и радости юношеских лет. Так началось для Жан-Марка падение, которое к зрелому возрасту превратит его в холодного себялюбца. Он жалел Дидье, который еще считал его способным на мужскую дружбу, не зная, что Жан-Марк уже принижен и раздавлен любовью.

Дидье радостно встретил приятеля. Вместе с родителями он смотрел телевизор. Простая, гостеприимная, заурядная семья собралась в гостиной, обставленной без всякого стиля. Родители Дидье не были в разводе, и Жан-Марк воспринимал это как аномалию и признак отсталости. Он привык к тому, что мужья и жены живут врозь, у обоих дети от второго брака, тетки моложе племянников, дядья сосут соску на руках у племянниц… Сложные отношения между родственниками требовали от подростков спокойствия, умения маневрировать и хладнокровно рассуждать. Закалившись с детства, они невозмутимо принимали все последующие удары судьбы. И все же достаточно было одной Кароль, и Жан-Марк стал ранимым, точно романтически настроенный мальчик. Раздраженный непритязательностью родителей Дидье, он с трудом поддерживал с ними любезный разговор. Они, конечно, из тех, кто справляет серебряную свадьбу. Дидье увел товарища к себе. Какая мука, что Жан-Марк не может поделиться с ним! А Дидье, сам того не подозревая, усугублял мучения товарища:

— Что с тобой, старик?.. Ты чем-то расстроен? Не могу ли я помочь тебе чем-нибудь?..

Святая простота! Жан-Марк готов был закричать, заплакать. Все нервы его трепетали, точно струны под пальцами музыканта-эксцентрика. Он немного успокоился, когда Дидье предложил ему разобраться в запутанной главе гражданского права, посвященной договорам в пользу третьего лица.

Занимались приятели до половины первого, расстегнув воротнички, потягивая кока-колу и куря американские сигареты. Потом Дидье заявил, что хочет спать. Жан-Марк посидел еще несколько минут и в конце концов поднялся, потерянный, нерешительный, с горькой складкой у рта, и потащился домой, точно к месту казни.

Подойдя к дому, он с облегчением увидел, что свет в окнах третьего этажа погашен. Все спали. Путь был свободен. Он прокрался в квартиру, как вор.

Не зажигая света, Жан-Марк ощупью добрался до своей комнаты. Что происходит сейчас в спальне Кароль? Лежит ли она тихонько, отодвинувшись на самый край кровати, или спит в объятиях мужа, устав от любовных утех? Вот что было бы интересно подсмотреть вместо пресной встречи в аэропорте! Да что там: темный угол, минимальный комфорт, и любая женщина становится самкой, решил Жан-Марк. А ведь только вчера в «Феродьер» она дремала, прижавшись к нему. Жан-Марк отбросил простыню и целых пять минут любовался ее обнаженным телом, замирая от восхищения и нежности. Наверное, и сейчас у нее на лице то же выражение обиженного ангела, так же нежно колышется ее грудь и слегка сжаты пальцы, словно они просеивает песок… Кароль тихонько дышит, смежив веки, и от нее исходит странный аромат свежескошенной травы и черного кофе… А рядом с нею отец. Отец с волосатой грудью. У Жан-Марка на груди волос не было, и это его огорчало, пока Кароль, проведя ладонью по его груди, не проговорила: «Какая чудесная у тебя кожа!» Ведь не приснилось ему это, Кароль действительно произнесла эти слова. А теперь… Жан-Марка подмывало подойти к двери их спальни, чтобы услышать вздох, слово, храп или просто сонную тишину. Но зачем? Того, что он знал, хватало с избытком, чтобы терзаться и днем и ночью.

Жан-Марк разделся, лег, укрыл одеялом свое никому не нужное тело. Мысль, что в десяти шагах от него мирно спит Кароль, а на ней покоится тяжелая мужская рука, не давала ему заснуть. Сжав зубы, устремив глаза в темноту, он задыхался от нестерпимой боли.

В половине седьмого утра Жан-Марк был уже на ногах. Наскоро побрившись и одевшись, он выскользнул из дому до прихода прислуги, зашел выпить чашку кофе в ближайшее бистро, где только открывали. Чтобы избежать расспросов по телефону, он оставил на столе записку, что днем не придет и позавтракает у товарища. Жан-Марк понимал, конечно, что нельзя без конца уклоняться от встречи с отцом. Это будет последняя отсрочка. Сидя за столиком, он обернулся и бросил взгляд на улицу. Площадь Сен-Жермен-де-Пре постепенно оживала. У подножия колокольни дремало стадо автомобилей. Мусорщики с грохотом опорожняли урны. Прохожие торопливо спускались в метро или выстраивались сонной вереницей на автобусной остановке. Время от времени чья-то тень проскальзывала в церковь, чья-то появлялась оттуда. Было в этом пробуждении что-то безгранично печальное. Посетитель за соседним столиком попросил стакан белого вина и крутое яйцо. В такую-то рань! А может, это вовсе и неплохо. Подошел, волоча ноги, официант и забрал поднос, вдруг сверкнувший, как солнце.

Через минуту Жан-Марк с отвращением почувствовал запах очищенного крутого яйца. Он расплатился и вышел.

XVIII

Кароль прислушалась: кажется, кто-то отпер и осторожно притворил их входную дверь. Нет, это этажом выше. Снова напряженное ожидание. Рядом с ней на широком диване сидел Филипп. Он рассказывал о Соединенных Штатах Мадлен, которая устроилась в кресле с сигаретой во рту и рюмкой в руке. Рассказы мужа ничуть не занимали Кароль, однако она тщательно следила за тем, чтобы ее лицо выражало живой интерес. Время от времени она вставляла слово и вновь погружалась в свои мысли. Скоро пробьет семь. Вчера Жан-Марк вернулся, когда все уже спали, утром он исчез ни свет ни заря, к завтраку не явился. Неужели и сегодня он позвонит, чтобы извиниться и опять не прийти к обеду? Что он делает? Где бродит? Почему не идет домой? Может, она задела его неловко сказанным словом? Нет, просто ему стыдно перед отцом. Конечно, только это и мучает его. Возможно, в эту минуту он бродит вокруг дома, собираясь с духом… Кароль сердилась на него за малодушие. Но не эта ли беззащитность и привлекала ее? Он такой юный! В груди Кароль поднялась теплая волна, от приятной слабости онемели ладони. Она заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть беспокойство. Рассеянный взгляд Кароль остановился на Мадлен. Их глаза встретились. Даже не глядя в зеркало, Кароль поняла, что платье ей к лицу. Она любила нравиться и без этого не могла жить. Если она чувствовала, что никому не нравится, она сникала, блекла. И поскольку сейчас одна Мадлен смотрела на нее, Мадлен предназначались и блеск глаз из-под полуопущенных черных ресниц и грациозная поза. Кароль до сих пор толком не знала, что думает о ней золовка. «Скорей всего, она меня не слишком жалует. Я заняла ее место около детей. Если бы она заподозрила, что я и Жан-Марк…» Зрачки Кароль совсем спрятались за густыми ресницами: так, почуяв опасность, юркие ящерицы ускользают в щели меж камней.

— Я была в Нью-Йорке всего один раз, в сорок шестом году, — сказала Мадлен. — Во Франции тогда почти ничего нельзя было купить, а там магазины ломились от продовольствия, тканей, сигарет, стиральных машин! Это и восхищало и огорчало меня. Я смотрела на эту роскошь, как нищая, ко всему придиралась и в конце концов уехала, полная недовольства, обиды и стыда…

— Еще бы! Ты меньше других способна оценить американский образ жизни, заявил Филипп.

— Верно, — поддержала Кароль. — Я не могу представить себе нашу Мадлен в раю gadgets, juke-boxes, drug-stores[2].

— Думаю, что и вы не прижились бы в Соединенных Штатах!

— Отчего же? — Кароль удивленно подняла брови.

— Не знаю… В вас есть какая-то ленивая грация и хрупкость, которые не вяжутся с грубостью тамошней жизни.

Кароль стало приятно от неожиданного комплимента. «Может быть, я ошибаюсь на ее счет?» — подумала она, и Мадлен сразу стала ей симпатичнее. Открытое лицо золовки, ее прямодушие выдавали одну из тех натур, которым охотно вверяют тайны, а женщины — дружбу. Но Кароль никогда не имела друзей и не нуждалась в них. Ее приятельницы — Олимпия и Брижитт были для нее лишь зеркалом, в котором она рассматривала собственное отражение.

— А вы, Кароль, в каком году ездили в Соединенные Штаты? — спросила Мадлен.

— Два года назад, по-моему, — сказала Кароль.

— Да, как раз два года, — подтвердил Филипп, — мы были там на Пасху…

— Я с удовольствием съездила бы туда еще, — задумчиво проговорила Кароль, откидываясь на подушки с продуманным изяществом. Чуть изогнув шею, она повернулась к мужу. Ее ноздри затрепетали, взгляд стал томным.

— Ну что ж, постараюсь это устроить, — сказал Филипп. И, обращаясь к Мадлен, продолжал увлеченно: — Нью-Йорк преображается с невероятной быстротой! Дома исчезают в одну ночь, и за какую-нибудь неделю вырастают новые шестидесятиэтажные здания. Город движется вперед гораздо скорее людей. Стоит сбавить темп, и тебя обгонят, ты окажешься в хвосте, устареешь…

Словоохотливость Филиппа раздражала Кароль. Она нарочно заговорила о поездке в Нью-Йорк, чтобы подразнить его. Кароль давно знала, что он ездит не один. Филипп вообще не отличался супружеской верностью. И сказать по правде, Кароль не очень тревожили его связи. Филипп так часто менял любовниц, что это превратилось в своего рода верность. Ревность нуждается в постоянном объекте, но к кому можно было ревновать Филиппа, который бегал от одной кормушки к другой, боясь упустить лакомый кусок. Стараясь оправдать себя в глазах жены, он надоедал ей своими теориями священной погони за наслаждением. Да, сначала он хотел оправдаться, хотя она ничего у него не спрашивала. У Кароль тоже были любовники, и он ни разу ничего не заметил. Филипп был слишком влюблен в себя и не мог допустить, что Кароль способна заинтересоваться кем-нибудь еще. Этого ли она ждала, выходя за него замуж? Пять лет назад она служила старшей продавщицей у Сюзанны Валуа. Дом моделей был на грани разорения, и юрисконсульт Филипп Эглетьер пытался спасти дело итальянскими капиталовложениями. Это ему удалось, как, впрочем, и все, за что он брался. В первый раз Кароль увидела его на коктейле после показа моделей… Она неохотно вспоминала об их внезапной и бурной любви, слишком уж мало сохранилось от нее теперь. После этой кратковременной страсти в ее сердце осталась неприязнь, холодная, постоянная, непреодолимая. Если бы Филипп только изменял ей; но он, казалось, вовсе перестал считать ее женщиной. Он проявлял нежность или простое внимание к жене только на людях. И пренебрежение мужа ранило ее гораздо больнее, чем его измена. Ибо своею холодностью он задевал самую сокровенную струну Кароль: неутолимое желание нравиться. Никакой ненависти не хватило бы ей, чтобы отплатить Филиппу за равнодушие. Укрывшись за маской своей еще свежей красоты, она с жестоким удовольствием разглядывала мужа и находила его отяжелевшим, самовлюбленным, черствым, прозаическим, пошлым. Ну кто не знает того, что он рассказывает о Нью-Йорке? А вдруг Жан-Марк и сегодня не придет к обеду? Из столовой доносилось негромкое позвякивание посуды. Мерседес накрывала на стол. И разумеется, эта дура взялась за дело на час раньше, чем следует!

— Надеюсь хоть сегодня увидеть Жан-Марка, — сказала Мадлен. — Завтра я собираюсь домой…

— Он, наверное, скоро будет, — сказала Кароль. — Иначе он позвонил бы.

— Да, конечно, — машинально согласился Филипп.

Кароль взяла рюмку виски, которую он только что поставил на низкий столик, и пригубила. Ей нравился вкус виски, но она почти никогда не пила, раз навсегда решив, что у женщин, злоупотребляющих спиртным, рано портится цвет лица.

— Франсуазы и Даниэля тоже еще нет, — сказала она.

— Да, — вздохнула Мадлен. — Молодежь все чаще оставляет нас.

Кароль вновь лениво откинулась на подушки. Хлопнула входная дверь. Кароль узнала шаги Жан-Марка. Тревожно и радостно сжалось ее сердце. «С каким лицом он войдет, — мелькнуло в голове. — Сумеет ли владеть собой? Он так беззащитен, так мало подготовлен к испытанию, которому я его подвергаю!»

Дверь отворилась. Вошел бледный, осунувшийся Жан-Марк и с притворной непринужденностью направился к отцу. Филипп протянул ему руку, широкая улыбка сияла на его лице.

— Привет, старик! — радостно проговорил он. — Очень рад тебя видеть!

— Жан-Марк в нашем доме как призрак, — смеясь сказала Кароль. — Точно молния мелькнет и тотчас исчезнет. Даже не успеваешь сообразить, он ли это был!

— Он много занимается! — вступилась Мадлен, всегда снисходительная, когда дело касалось племянников.

— Конечно, — шутливо отозвался Филипп, — но чем?

Жан-Марк наклонился к руке Кароль, расцеловал Мадлен в обе щеки, обнял отца. Кароль живо представила себе, что он сейчас переживает, и сердце ее дрогнуло.

— Удачно съездил? — спросил, усаживаясь, Жан-Марк.

— Как всегда! — ответил Филипп.

— И дела уладил?

— В общем, да, хотя не совсем так, как рассчитывал.

Жан-Марк закурил сигарету. Несмотря на все старания, он держался скованно. «Настоящий комок нервов!» — подумала Кароль, которой захотелось подбодрить его, утешить. Филипп начал подробно рассказывать о переговорах с фирмой Тейлор, чьи интересы собирался представлять в Париже. Он говорил быстро, не задумываясь, как всегда слишком поглощенный собой, чтобы почувствовать настроение окружающих. Это помогло Жан-Марку прийти в себя. Кароль видела по его лицу, как постепенно он овладевает собой, и удивлялась, настолько толковыми были его вопросы, но особенно ее трогало естественное изящество его позы, линии его пухлого рта, гибкая шея, тонкие руки. Ни внешне, ни характером он не походил на современных юношей. Изысканный, породистый, замкнутый в себе, он казался ей загадочным, тогда как большинство его сверстников — примитивными циниками. «Поколение автоматов», по определению Олимпии. Кароль взяла сигарету только ради того, чтобы Жан-Марк поднес ей огонь, то есть ради сладостного мгновения; глаза в глаза, пока голова не закружится. Жан-Марк первым опустил ресницы. Да, сомнения нет, они созданы друг для друга. Разве могла она подумать, что близость с ним принесет ей счастье? Сжимая Жан-Марка в своих объятиях, она наслаждалась, угадывая в юноше будущего мужчину. Она поможет ему утвердить себя, возмужать, покончить с детством — его тело было еще таким нежным, в голове сумбур. Он станет ее творением. «Ему двадцать, а мне тридцать два!» Эта мысль отравляла страхом ее гордость, и к нежному материнскому чувству примешивалась беспощадность первооткрывателя.

— Если тебя это занимает, сказал Филипп, то в общих чертах мы договорились вот до чего…

Он вытащил из внутреннего кармана бумаги, развернул их на низком столике. Жан-Марк наклонился, и отец положил руку ему на плечо. «Трогательная картина!» — насмешливо подумала Кароль.

— Разбираешься? — спросил Филипп, переворачивая страницу.

— Да, — ответил Жан-Марк, — теперь все зависит от того, кого они тебе пришлют.

— Вот именно. Если это будет Боденфельд, все в порядке, а если Кроуфорд…

Кароль невольно сравнивала отца и сына. «Подумать только: Филипп любит Жан-Марка больше остальных детей, считая, что старший похож на него! Какое заблуждение! Жан-Марк настолько лучше отца! И дело не только в возрасте. Они во всем разные. Впрочем. Филипп, в сущности, не любит Жан-Марка. Он никого не любит. Чтобы кого-нибудь любить, надо меньше любить себя, а на это он не способен!..» Теперь каждый из этих двух мужчин имел на нее право. Но тот, который страдал от ревности, не догадывался, что страдает напрасно. Даже в первую ночь после возвращения Филипп был более чем сдержан. Он твердил, что устал от поездки, озабочен упрямством американцев. Пустые отговорки! Кароль была бы рада отказать ему в своих милостях, но такой возможности ей и не представилось. Всей кожей ощущала она оскорбительное пренебрежение мужа. А сейчас, видя, как он гордится сыном, не подозревая, что обманут им, Кароль почувствовала себя отомщенной. В общем, роль рогоносца вполне ему подходит. Грубое слово развеселило Кароль. Оно венчало Филиппа шутовским колпаком. А тот расплывался в самодовольной улыбке, глупый в своем неведении и фатовстве. Кароль охватило какое-то странное возбуждение, злое веселье. Ей не терпелось вновь как можно скорей оказаться наедине с Жан-Марком, говорить с ним, касаться его… «Ей-богу, я влюблена! — сказала она себе. — Просто невероятно!» От этого открытия она словно стала моложе и удивилась — так много нежности обнаружила в себе, а ведь Кароль считала, что знает себя.

Приход Франсуазы и Даниэля прервал ее раздумья. О них Кароль совсем забыла! Они навещали мать, которая была нездорова, кажется, приступ печени. Кароль оставила всех в гостиной и поднялась к себе поправить прическу. Сегодня ей особенно хотелось быть неотразимой.

Как она и рассчитывала, через пять минут Жан-Марк прошел мимо ванной. Приоткрыв дверь, Кароль остановилась на пороге, стройная, в открытом платье, опустив обнаженные руки. Жан-Марк обернулся.

— Что случилось, мой хороший? — шепнула она, лаская его взглядом.

— Ничего, — пробормотал он.

— Я так беспокоилась!

Жан-Марк потупился:

— Я потом тебе объясню.

Помолчав, она спросила совсем тихо:

— Ты свободен завтра днем?

— А что?

— Мы могли бы съездить в «Феродьер».

Жан-Марк посмотрел на нее с испугом и мольбой. Кароль улыбнулась одними глазами.

— Ты думаешь, это возможно? — спросил он наконец.

— Ну, конечно!

— Хорошо. Я пропущу занятия…

Он направился к себе, вошел в ванную, повернул кран, подставил руки под струю. Он видел в зеркале свое лицо. Слишком яркая лампа слепила Жан-Марка. Точно зачарованный сверкающей белизной эмали, он забыл о времени. И снова и снова вспоминал, как целовал отца. Поцелуй Иуды. Как он мог? К глубокому отвращению, которое он сам себе внушал, внезапно примешалась жалость, безграничная, жгучая, нестерпимая жалость к человеку, которого с детства он привык любить и уважать и который отныне для него ничего не значил.

XIX

Филипп легко, не касаясь перил, сбежал с шестого этажа и оказался на улице, радуясь простору, солнцу, шуму улицы. После душной комнаты, где он провел с Одиль два часа, он жадно, почти с благодарностью вдыхал парижский воздух. Высокие, солидные, прочные дома на проспекте Поля Думера словно олицетворяли собой его преуспевание. Он взглянул на часы: двадцать минут шестого. Если пойти бодрым шагом, он поспеет к себе в контору на площади Франциска I как раз, чтобы подписать корреспонденцию. Время прогулки от квартиры любовницы до здания, где помещалась контора, было, пожалуй, для Филиппа наиболее плодотворным. В такт своим шагам он размышлял, вспоминал, оценивал, строил планы. Обычно в эти минуты настроение у него было легкое, приподнятое. Но сегодня, возможно по вине Одиль, он был настроен скептически. Свидание с ней несколько утомило Филиппа. У Одиль была аппетитная фигурка с тонкой талией и пышной грудью. Но ее густая рыжая шевелюра и неожиданно черные волосы на теле, ее плутоватые гримаски и птичье щебетанье больше его не забавляли. «В общем, пора рвать. Но кто вместо нее?» Как однообразна эта вереница женщин, столь похожих друг на друга, хотя каждая претендует на неповторимость! С годами Филипп все больше убеждался, что настоящий мужчина не может уважать женщин, раз он их любит. Он даже злился на женщин за то, что не в силах без них прожить. Чем сильнее влекла его любовница в начале связи, тем больше она его раздражала, когда наступало пресыщение. Едва голод был утолен, ему на смену приходила враждебность самца к самке, в погоне за которой он потратил столько времени и сил, враждебность глухая, извечная, темная. Однако презрение не мешало Филиппу разглядывать встречных женщин. Попадались молоденькие и прехорошенькие, юность всегда привлекала его. Одиль было всего двадцать два года… И все же она испортила поездку в Америку. Обычно Филиппу нравились пустые, легкомысленные женщины. Слушая их болтовню, он отдыхал после напряженного дня. Но глупость Одиль переходила все границы. Она так умоляла Филиппа взять ее с собой в Нью-Йорк, смотрела на него, как смотрит ребенок на игрушки в витрине, и у него не хватило духу ей отказать. Всякий раз, проявив великодушие, он жалел об этом. «С этой девочкой я впадаю в отеческий тон. Пора кончать!» — твердо решил Филипп. Он остановился на перекрестке, ожидая зеленого света. Впереди возвышалась белая геометрическая масса дворца Шайо, окутанная легкой дымкой. Между крыльями здания сновали туристы, некоторые фотографировали с эспланады Эйфелеву башню. Филипп вспомнил, как стоял перед самым высоким из нью-йоркских небоскребов, и подумал: «Пожалуй, лучше было взять туда Кароль!» Но тут же возразил себе: «Нет, с ней было бы нисколько не веселее, чем с Одиль, хотя по совсем иным причинам. С Одиль по крайней мере легко ладить, она всем довольна и ни к чему не придирается. А Кароль с ее умом и утонченностью — тяжкий груз! Ей надо постоянно оказывать внимание, восхищаться ее туалетами, делать комплименты, придумывать развлечения и приемы, где она могла бы блистать. Главный недостаток замужних женщин — их ненасытная жажда поклонения. Они не желают понимать, что муж может быть занят работой, делами…» Филипп вдруг заметил, что как будто оправдывается. Между тем по отношению к Кароль он не чувствовал за собой решительно никакой вины. Или вернее, они были квиты! Невозможно хранить верность женщине, которая ничем не пытается удержать мужа. Ее кокетство совершенно лишено секса, предприимчивость Кароль не шла дальше того, чтобы сменить прическу, набросить на плечи шарф экстравагантной расцветки, переколоть брошку на кофточке. Для супружеской жизни это было чересчур тонкой игрой. Мужчина, который день и ночь видит перед собой одну и ту же женщину, нуждается в более пряной кухне. Иначе его потянет на другие яства. И все же он питал к Кароль привязанность, уважал ее… Филипп упрекнул себя, что не завел отдельную спальню сразу после женитьбы. Возможно, тогда удалось бы дольше сберечь их отношения от обыденности, которая неизбежно гасит влечение. Во всяком случае, по возвращении из Нью-Йорка ему следовало проявить к Кароль больше нежности. Она, несомненно, ждала этого. Но стоило им войти в спальню, как он почувствовал, что его нисколько не влечет это до подробностей знакомое тело. Усталость ли была тому причиной? Или особое целомудрие, которое постепенно возникает между мужем и женой и в конце концов убивает чувственность. А может быть, страх, что Кароль потребует от него изысканных чувств, на которые он не способен? Он сделал вид, будто не понимает ее взглядов и изящных, небрежных движений, пока в прозрачной рубашке она расхаживала в полутьме спальни. Будь на ее месте любая другая женщина… Внезапно Филиппа охватил страх. А вдруг дело в нем, а не в Кароль! Он припомнил свои последние связи — невеселая арифметика. Какой-то молодой человек обогнал его. Филипп ускорил шаг и обогнал молодого человека. Это мальчишество вернуло ему веру в свои силы. Лицо разгорелось, мускулы работали отлично. Точно бравый военный, он шел упругим, чеканным шагом. Сорок пять лет — разве это старость?.. Он мог бы еще дать ребенка Кароль. Это бы ее несколько стабилизировало. Ну и выражение! Словно льешь свинец в подставку лампы, чтобы она не опрокидывалась! Но представить себе Кароль беременной! К счастью, она и сама этого не хотела. Боялась испортить фигуру. Филипп радовался, что Кароль не из тех племенных кобыл, для которых деторождение дороже любви. Как он ненавидел в своей первой жене это ненасытное материнство! Эту вечную потребность зачинать, вынашивать, кормить, нянчить. Когда она склонялась к ребенку, ее лицо было для него воплощением исступленного материнства. После первых родов Люси утратила в его глазах всякую привлекательность. Филиппу казалось, что он спит с фабрикой, производящей детей. И она умудрилась родить четвертого со вторым мужем! Надо полагать, она на этом не остановится. Как долго он провозился с разводом! Люси прекрасно знала, что он изменяет ей, но все же ныла, умоляла, угрожала, цеплялась за него из-за детей, как она уверяла. До тех пор, пока ей не попался этот болван Ив Мерсье. И тут она сразу потеряла голову. Идеальная мать бросила свое потомство и ринулась в объятия избранного ею самца. Она выкинула из своей жизни малышей, словно балласт из корзины воздушного шара. «Береги детей, Филипп! Я тебе доверяю!» В два счета развелась и свила новое гнездо. Филиппу была приятна мысль, что Жан-Марк разделяет его отношение к Люси. Думая о старшем сыне, он всякий раз испытывал гордость творца. Филипп расправил плечи.

На деревьях проспекта президента Вильсона топорщились свежие листочки. Да, Жан-Марк — доказательство того, что старомодный миф об отцовской любви все еще не отжил свое. Временами, глядя на сына, Филипп вновь чувствовал себя молодым. У него не было контакта с Даниэлем, грубоватым, непритязательным мальчишкой с упругими икрами и замашками спортсмена. Еще дальше от него стояла Франсуаза. А между тем, будь его дочь красивой и женственной, он относился бы к ней с нежностью. Гордился бы ее успехами у мужчин. И даже, может быть, ревновал, узнав, что она увлеклась. Но рядом с ним живет маленькая монашка, вроде Мадлен, только без ее ума. Филипп равнодушно целовал дочь. От нее пахло мылом, одеколоном — чем угодно, только не женщиной!

Филипп перешел улицу и сделал круг по площади Альма, чтобы оглядеть себя в витрине цветочного магазина. Эта проверка на ходу вошла у него в привычку. С притворной строгостью он бросал взгляд на узкое зеркало, оттуда на него смотрело крепкое, мясистое, со здоровым румянцем лицо, которое он не обменял бы ни на какое другое. Он знал, что излучает особое обаяние, флюиды, по выражению Одиль. Это обаяние исходит от его глаз, от свежего рта с белыми крепкими зубами. Встречаясь с его взглядом, женщины тянутся к нему, как сомнамбулы. Он прекрасно наладил свою жизнь. Еще шесть лет назад он не вылезал из рабочего кабинета, избегал длительных поездок, читал только правовые трактаты, специальные статьи и издания, старательно делал выписки из «Журналь офисьель» и даже уносил домой папки с документами, чтобы изучать их вечером после небольшого отдыха. Но уже тогда он готовил себе помощников, рьяных и исполнительных, прошедших выучку под его руководством. Теперь Виссо и Зюрелли прекрасно ведут всю подготовительную работу. Сам Филипп вступает в игру, лишь когда вся документация уже собрана. У него талант быстро вникать в сущность любого нового дела. Через несколько минут он обнаруживает все западни и знает, как их обезвредить. Клиенты не сомневаются, что он потратил недели на изучение их дел, между тем решение зачастую приходит к Филиппу тут же во время беседы. Он считал, что человек его профессии прежде всего должен обладать прекрасной памятью, хладнокровием, хорошо говорить и внушать симпатию. Дела не очень прибыльные он теперь целиком препоручает Виссо и Зюрелли. Это позволяет ему сохранять нужную дистанцию. В данный момент наиболее значительным клиентом был Уссон, в его запутанном деле никто, кроме самого Филиппа, не может разобраться. И все десять дней после возвращения из Нью-Йорка Филипп пытался найти конструктивное решение. Сегодня вечером у него свидание с финансовой группой. Уссон предлагал свой патент, но желал оставаться анонимом, так как был связан с конкурирующими фирмами, выплачивать же ему проценты от торговых операций без бухгалтерских документов было невозможно. Разве что… И Филипп пустился в самые невероятные предположения, которые были совершенно несостоятельны, зато развлекали его. Если это дело выгорит, он подарит Кароль какое-нибудь дорогое украшение. Например, ту брошь, о которой она говорила. Его умиляла собственная внимательность. Нет, он вовсе не эгоист. Начать с того, что вся семья на его шее. И разве не он придумал это путешествие по греческим островам? Поль Дюурион взял на себя организацию поездки его брат работает в туристском агентстве. Так что им будут обеспечены наилучшие условия. Яхта, синее небо, ослепительное греческое солнце — полтора месяца эстетических наслаждений и супружеской верности; Филипп не без удовольствия думал об этой поездке. Все, что он предпринимал, всегда удавалось. Снова его охватило приятное чувство, какое бывает, когда наведешь порядок в своем рабочем столе. Он один справляется со всем, он дает распоряжения, он устраняет препятствия, сильный, мужественный, независимый, с ясным, трезвым умом…

Унылая улица Жана Гужона покорно ложилась ему под ноги. На площади Франциска I издали была видна медная, хорошо начищенная и сверкающая на солнце табличка: «Контора Эглетьера». Филипп бегом поднялся по лестнице, покрытой темно-синей ковровой дорожкой, толкнул дверь и остановился в удивлении: в приемной напротив мадемуазель Бигарро, в чьи обязанности входило фильтровать посетителей, сидел, ожидая его, Жан-Марк.

— Ты что здесь делаешь, дружок? — спросил Филипп, взяв сына за локоть.

Он всегда радовался, если Жан-Марк заглядывал в контору. Во-первых, оттого, что мог показать сына сотрудникам. И во-вторых, показаться сыну на директорском посту.

— Я шел мимо, — ответил Жан-Марк. — Если у тебя есть свободная минута…

— Ну конечно! Заходи! Мадемуазель, пусть нас никто не беспокоит! Разумеется, если позвонит Уссон…

— А как с почтой? — спросила мадемуазель Бигарро.

— Давайте ее сюда.

Он повел Жан-Марка в свой кабинет, сел за большой рабочий стол, на котором не было никаких бумаг (таков был его принцип: ни документов, ни папок перед глазами), и положил подбородок на скрещенные пальцы. Справа от Филиппа был телефон, слева щиток с кнопками звонков. Бежевые обои, темно-коричневая дорожка, на стене абстрактная картина, подаренная одним не совсем нормальным клиентом. Мадемуазель Бигарро принесла бумаги на подпись и почтительно удалилась, незаметная как тень. Филипп открыл папку, бросил взгляд на первое письмо, подписал его и спросил, не поднимая глаз:

— Ну, что нового?

— Вот что, папа, — сказал Жан-Марк. — Мне бы хотелось переехать… словом, жить одному…

Филипп откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на сына. В делах он взял себе за правило никогда не показывать своего удивления. Впрочем, он и не был удивлен. Желание Жан-Марка казалось ему вполне естественным: едва у юношей начинаются романы, им не терпится отделиться от семьи. Но эта перемена в жизни не должна вредить занятиям.

— Все это очень мило, — сказал Филипп, — но где?

— Один из моих сокурсников возвращается к родителям в провинцию, и я могу занять его комнату на улице Ассас.

— Комната приличная?

— Вполне!

— Водопровод, отопление?

— Есть…

Филипп позволил себе просмотреть и подписать еще два письма и неторопливо продолжал:

— В свое время я был такой же, как ты, старик! В двадцать лет я тоже захотел жить отдельно, и у моих родителей хватило благоразумия не препятствовать мне. Так что и я не буду вставлять тебе палки в колеса. Однако я прекрасно понимаю, что ты собираешься жить один вовсе не для того, чтобы зубрить юриспруденцию! Ты по-прежнему влюблен в эту девушку?

У Жан-Марка округлились глаза.

— В какую?

— Не помню, как ее зовут… Ну, та девушка из хорошей семьи.

— Ты о Валерии де Шарнере? Ну что ты!

— Тогда слава Богу! Потому что, если бы ты привел к себе эту девицу, ты бы от нее не отвязался. Во всяком случае, такой она выглядела в твоих рассказах, вообще берегись назойливых девственниц, этих бескорыстных подружек: они так охотно предлагают помочь по хозяйству, убрать постель, а потом их оттуда не вытащишь! Меняй их почаще! Перемена залог безопасности!..

Филипп засмеялся, взглянул сыну в лицо и не увидел на нем ответной игривой улыбки, наверное, Жан-Марк от любви впадает в меланхолию, как иные от вина. Среди современной молодежи эта вялая тоска в отношениях с женщинами стала обычной. Философия отчаяния, бесполое панибратство между юношами и девушками, танцы без прикосновений, лишенная изящества мода — все это, полагал Филипп, стирает разницу между полами и убивает желание. Филиппу захотелось встряхнуть этого юнца, только вступающего в жизнь и уже во всем разочарованного.

— Есть у тебя сейчас роман?

— Нет, — ответил Жан-Марк.

В его голосе звучали стыд и раздражение, взгляд ускользал от взгляда отца. Вцепившись пальцами в колени, он словно удерживал себя на месте.

— Ладно, — рассмеялся Филипп. — Не буду нескромным. Когда ты намерен переехать?

— В начале следующего месяца.

— А Король ты предупредил?

Жан-Марк бросил на отца пристальный взгляд.

— Еще нет. А зачем?

— Ради приличия, дружок. Твой отъезд ее огорчит, я уверен. Она очень любит тебя. Женщины вообще не всегда понимают такие вещи. Что же касается питания…

— Я буду ходить в студенческую столовую, — быстро сказал Жан-Марк.

— И глотать на ходу всякую дрянь? Нет, ты будешь обедать дома, если только тебе это не противно.

— Нисколько, но…

— Так что мы все-таки будем видеться.

— Да, конечно…

— Аньес сможет приходить к тебе убирать два-три раза в неделю…

— Ну нет! — воскликнул Жан-Марк. — Если я переезжаю, то для того, чтобы быть по-настоящему независимым!..

Возмущение сына понравилось Филиппу. На его месте он ответил бы то же самое. Горделивая усмешка тронула его губы.

— Остается один вопрос, — сказал он. — Сколько тебе придется платить за эту комнату?

— Сущие гроши.

— Ну а все-таки?..

— Я устроюсь! Буду давать уроки…

— Я не хочу, чтобы это шло в ущерб твоим занятиям. Я все равно собирался давать тебе на расходы больше прежнего.

Жан-Марк ссутулился. Щедрость отца доконала его. Итак, даже собственную свободу он вовсе не завоевал, а получил словно в подарок.

Филипп подписал все письма, позвонил секретарше, отдал ей папку и, повернувшись к сыну, спросил:

— А как там насчет мебели?

— Самое необходимое есть.

— У нас на чердаке найдется все, что нужно. Ты сам выберешь. А Кароль с удовольствием возьмется обставить твою комнату!

— Не стоит, папа.

— Ты не хочешь, чтобы она тебе помогла?

— Нет.

— У нее прекрасный вкус.

— Знаю… Но… не надо… Уверяю тебя… Мне хотелось бы самому… самому все сделать, понимаешь?

— Хорошо, — сказал Филипп. — Но надеюсь, ты пригласишь нас на новоселье?

Жан-Марк вымученно улыбнулся. От напряжения у него даже кожа на лице заболела. Еще немного, и он не выдержит.

— Ну конечно!

Зазвонил телефон. Филипп снял трубку, и сразу его взгляд, весь его вид приобрели значительность. Прижав трубку к уху, он продолжал глядеть на сына; пока слушал, хмурил брови, отвечал. Собеседник Филиппа, господин Уссон, судя по всему, не соглашался с его доводами. Но мало-помалу вкрадчивые интонации Филиппа становились все более настойчивыми и уверенными, фразы все длиннее, и господин Уссон уже не прерывал отца. «Отец его охмурит», — подумал Жан-Марк. В эту минуту вошел господин Виссо, извинился и попятился было к дверям, но Филипп знаком велел ему остаться, черкнул несколько слов в блокноте и протянул листок, не прерывая беседы с клиентом. Господин Виссо тотчас вызвал господина Зюрелли. И этому Филипп тоже отдал какие-то распоряжения сначала на бумаге, а потом вполголоса, прикрыв трубку рукой. Прежде Жан-Марк пришел бы в восхищение от властной непринужденности отца, но сейчас он терзался, словно все это было для него упреком в слабости. Не давала покоя мысль, что во всех затруднениях ему помогает человек, которому он так мучительно завидует. Отец подавлял его своим авторитетом, возрастом, даже присутствием. Тон Филиппа между тем делался все более уверенным. Состязание подходило к концу.

— Ну да, — говорил Филипп. — Это единственное решение… Я обеспечиваю гарантии… Да, я их увижу сегодня в семь часов. Поставлю их в известность… Хорошо, завтра ровно в шестнадцать в моем кабинете…

Филипп повесил трубку. Он весь сиял — дело было улажено. Виссо и Зюрелли удалились, немые от восхищения.

— Так вот, — сказал Филипп, снова обращаясь к сыну. — Набросай мне свой месячный бюджет. Я заранее с ним согласен. В семь часов у меня деловое свидание, но оно будет недолгим. Если ты меня подождешь, мы вместе пойдем домой.

Жан-Марк отказался, ему нужно было зайти к товарищу за книгой… Эта отговорка выглядела такой неловкой, а тон был таким виноватым, что он сам на себя разозлился. От собственной лжи Жан-Марк даже покраснел, покрылся испариной. Но отец с рассеянным видом проводил его до двери. В приемной тихо стучала пишущая машинка. Мадемуазель Бигарро подняла взгляд от клавиш и с умилением посмотрела на эту мифическую личность — хозяйского сына.

XX

«Придет? Не придет?» — гадал Даниэль, погружаясь в сладкие мечтания. Вчера он провел вечер в семье своего товарища Лорана Совло, танцевал с Даниэлой, и она пообещала прийти как-нибудь подождать его около лицея. «Как-нибудь» — это слишком неопределенно! Расписание занятий она знает от брата и может прийти к четырем, поскольку учится по соседству в лицее Фенелон. Даниэла осталась на второй год в предпоследнем классе, она отлично танцует, да и брат ее, Лоран, славный парень. Поразительно, до чего они не похожи друг на друга! Она хорошенькая блондинка, а он темноволосый, с густыми бровями, тяжелым подбородком и большими торчащими ушами. Но вовсе не зубрила. Интересуется литературой. Собирается стать журналистом. Сейчас он сидит во втором ряду, подперев голову рукой, и делает вид, будто внимательно слушает, а сам читает детективный роман, лежащий у него на коленях. Для Даниэля все эти двояковогнутые линзы, действительные и мнимые фокусы, фокусные расстояния тоже лишь сумма абстрактных истин, далеких от реальной жизни. То, что выражалось на классной доске линиями и цифрами, всегда приводило его в уныние. Конечно, придется зубрить и физику и химию, раз это надо для экзаменов на степень бакалавра, однако попробуй сосредоточиться, если каждую минуту помнишь, что все это для тебя пустая трата времени. А тут еще этот Мушино, такой нудный, он совершенно не способен увлечь своими предметами. Коротконогий, с застывшим взглядом, подвижным ртом и усами в виде двух запятых, Мушино ко всем своим достоинствам брызгал слюной, когда разговаривал.

— Возьмем бесконечно удаленный источник света, например звезду. Исходящие от него лучи параллельны между собой; после рефракции эти лучи представляются нам исходящими из точки А' на воображаемой фокусной плоскости Р'…

Даниэль принялся было записывать, но тут же бросил. Мушино из года в год повторял одно и то же. А у Даниэля были конспекты брата… Вот кому повезло! Отдельная комната на улице Ассас, в двух шагах от факультета! Отец — молодчина, позволил Жан-Марку переехать… Позволят ли и ему жить самостоятельно после поступления в университет? Разумеется, позволят! Правда, ему и дома неплохо, он очень любит свое черно-красное логово, луну-рыбу под потолком, афиши, книги, но все-таки семья, и если бы он вздумал привести к себе девушку… Например, Даниэлу!.. «Ну до этого еще далеко!» — пришлось признать со всей объективностью. Жан-Марк — другое дело, девчонки, надо думать, сами к нему липнут. Он хорошо сложен, у него отличные манеры, знает, что где сказать… Даниэлю хотелось бы, чтобы они с братом были друзьями. Но Жан-Марк упорно обращается с ним как с мальчишкой, хотя старше брата всего на три с половиной года. Позавчера, когда он переезжал, он едва согласился принять помощь Даниэля. Отец Жюльена Прела, подрядчик в строительной конторе, дал им грузовичок. Даниэль вспомнил, как поднимался по лестнице с креслом на голове: он шутя взбежал со своей ношей на шестой этаж. Потом приволок два ящика с книгами и даже не запыхался. А Дидье, Жюльен и Жан-Марк расставляли по местам мебель и книги. В просторной мансарде пахло свежей краской. Жан-Марк решил поселиться дня через три, потому что в комнате работал водопроводчик, который устанавливал в углу душевую кабину с металлическими стенками. Что еще за дурь — мыться с ног до головы каждое утро! Словом, было очень здорово. Жюльен принес три литра красного вина. Через каждые десять минут кто-нибудь восклицал: «Ну и жарища!», и все наполняли стаканы… Водопроводчик тоже с ними чокался. Из всех приятелей брата Даниэль предпочитает Жюльена. Дидье корчит из себя интеллектуала, а Жюльен держится просто и естественно. Ему нравятся каламбуры Даниэля, даже когда они не первой свежести. Он и сам их придумывает и часто от души хохочет. Как и Лоран Совло. Правда, у Лорана семья покультурнее. Интересно, какую мину он состроит, если увидит сестру около лицея? Да не придет она, уж сегодня, во всяком случае! Она гордая и, конечно, выждет два-три дня, поманежит его немного… Мушино начертил на доске геометрические фигуры, заштриховал косыми линиями треугольник. Даниэль прилежно скопировал чертеж. Деревянный пюпитр, на котором лежала его тетрадь, бы испещрен изречениями. Например: «Здесь я погубил свои лучшие годы и утратил все иллюзии…» Эта надпись принадлежала Даниэлю. Он вырезал ее месяц назад. Экзамены, вечно экзамены, когда же наконец он сможет думать о чем-нибудь другом? Даже на Берег Слоновой Кости, с его девственными зарослями, первобытными жителями, порожистыми реками, обезьянами, антилопами, — даже на этот вольный и дикий мир мрачной тенью легла угроза провала на экзаменах. «А главное — от них нет никакого прока, даже правительство это признает!» — вздохнул Даниэль, переворачивая страницу. Справа от него сидел Дебюкер и, ссутулившись, писал, писал с таким видом, будто все понимает, все запоминает… Этому малому с рождения суждены все награды и отличия! И притом одноклассники прекрасно к нему относятся. Если есть на свете человек, которому Даниэль завидует, то это Дебюкер. В неизменно ровном расположении духа и до блеска начищенных ботинках Дебюкер служил примером успеха, которого может добиться на нашей нелепой планете человек с живым умом, настойчивый и трудолюбивый. И почему это вчера, когда в квартире Совло собралась целая компания, Даниэла почти не обратила на него внимания? Чудные эти девчонки! Внимание! Мушино кончил объяснять. Даниэль насторожился. У Мушино была неприятная привычка спрашивать в конце урока, а не в начале, как это делают другие учителя. Прямо садизм какой-то. Чуть только он увидел, что ученики, убаюканные его голосом, успокоились и готовы задремать, он прерывал поток красноречия, выпрямлялся во весь свой маленький рост и вызывал тех, кто, по его мнению, не знал урока. «Только бы не меня! Я едва заглянул вчера в учебник… Так и есть!»

— Эглетьер, к доске.

— Черт! Я ровно ничего не знаю, — шепнул Даниэль Дебюкеру, вставая с места.

Он спускался по ступенькам амфитеатра очень медленно, чтобы выиграть хоть несколько секунд.

— В чем дело? Поторопитесь! Вы переставляете ноги, точно водолаз в скафандре! — сказал Мушино.

В группе подхалимов раздался угодливый смешок.

— Я задавал главу о двояковыпуклых линзах. Начертите изображение предмета, помещенного перед такой линзой, и объясните ваш чертеж.

Даниэль сосредоточенно нахмурил брови, но в памяти всплывали только переплетения сплошных и пунктирных линий, а также лишенные смысла буквы и цифры.

К счастью, в этот момент Лоран Совло щелкнул пальцами и с восхитительной находчивостью поинтересовался:

— Скажите, пожалуйста, это правда, что микроскоп и оптическая труба исключены в этом году из программы экзаменов?

— Кто вам сказал этот вздор? — воскликнул Мушино, поворачиваясь к Лорану.

— Знакомый моих родителей, он инспектор учебного округа.

— Первый раз слышу! Над вами просто подшутили!

— Уверяю вас…

— Это правда, — вмешался Дебюкер, разгадавший замысел Лорана. — Я тоже слышал.

— И я! — поддакнул толстяк Зулейбос.

А в это время Лувье, сидевший в первом ряду, показывал Даниэлю учебник физики, раскрытый на нужной странице. Даниэль сразу вспомнил чертеж. Утихомирив класс, учитель обратился к нему:

— Итак, я слушаю вас, Эглетьер!

Даниэль начертил на доске предмет А В перпендикулярно оси, линзу О, перевернутое изображение А' В' рассказал о действительном и мнимом изображении, немного сбился, попросил извинения, с притворным интересом выслушал замечания Мушино и вернулся на место с огорченным видом и ликуя в душе. Мушино поставил ему 12 по двадцатибалльной системе.

— Чуть не поймал меня, сукин сын! — пробормотал он, садясь. — Спасибо, ребята!

Даниэль меньше бы радовался своей удаче, если бы выучил урок и не дал товарищам возможности оказать ему дружескую поддержку. Он благодарно подмигнул тем, кто помог ему в трудную минуту. Мушино успел спросить еще двоих, третьего спас пронзительный звонок, возвестивший конец занятий.

Даниэль, Дебюкер и Совло переждали бурный поток одноклассников, устремившихся в коридор. Они вышли последними, словно были уже студентами, чужими в шумной толпе школьников. Шагая рядом с товарищами, Даниэль снова спросил себя, придет ли Даниэла.

На миг его отвлекли ясное небо, нежный воздух, веселые лица прохожих. Полицейский остановил движение, чтобы лицеисты могли перейти улицу. Можно подумать, что здесь начальная школа!

— Смотри-ка, моя сестра! — удивился Совло. — Чего она тут околачивается?

Даниэла стояла на тротуаре против лицея. Все трое подошли к ней. Она сказала, что гуляла неподалеку и забрела сюда «просто так». Лорана это объяснение удовлетворило, Даниэль же едва не лопался от гордости. Он предложил для разнообразия не ходить сегодня в забегаловку близ лицея, а отправиться в бистро на улице Бонапарта в двух шагах от его дома, где обычно бывали студенты Академии изящных искусств. Компания неторопливо зашагала туда. Дебюкер рассказывал девушке, как весь класс отвлекал внимание Мушино, чтобы Даниэль смог собраться с мыслями, а заодно заглянуть в учебник. Даниэла смеялась, обнажив мелкие и очень белые зубы. Ее сияющий взгляд обратился на Даниэля, и он вдруг вообразил себя лет на десять взрослее, с атлетической мускулатурой и лицом, как у киноактера. Девушка показалась ему еще привлекательнее. Невозможно определить цвет ее глаз. А ведь это очень важно. Мужчина должен знать, какие глаза у женщины, которую он любит. У нее… Да, серо-голубые с золотистыми крапинками… Раньше он мечтал о женщине с зелеными раскосыми глазами. Какая глупость! Таких и не бывает. Впрочем, у Даниэлы глаза как будто чуть-чуть раскошены… Особенно это заметно, когда она опускает голову… Надо же, ее зовут Даниэла! Такое и нарочно не придумаешь! А может быть, это судьба? Девушка рассказывала о «потрясающем» американском фильме, который только что видела на Елисейских полях. Даниэль, тоже успевший его посмотреть, утверждал, что фильм этот — жалкое подражание старым ковбойским боевикам, которые теперь можно увидеть только в фильмотеках. Зато они сошлись в оценке последней «шикарной» пластинки Фреда Барлоу. Даниэль даже стал напевать вполголоса, прищелкивая пальцами. Даниэла подхватила мелодию нежным высоким голосом, покачиваясь в такт музыке и искоса поглядывая на Даниэля.

— А ты здорово поешь, — заметил он.

— Правда?

Он держал ее под руку. Даниэла доставала ему до плеча. Дебюкер и Совло пустились в политический спор. Убеждения Совло странным образом зависели от его отметок. Если преподаватели достаточно высоко оценивали его знания, он охотно склонялся вправо и находил в существующем порядке немало хорошего; если же его контрольная работа оказывалась неудачной, возмущенный Совло переходил на крайне левые позиции и проповедовал необходимость коренного переворота. В настоящий момент, заняв по математике предпоследнее место в классе, он считал, что только китайский коммунизм с его догматической нетерпимостью способен возродить старый, насквозь прогнивший мир. Даже «Юманите», по его мнению, была реакционной газетой. Даниэль нашел, что Совло преувеличивает, и решил высказать свое мнение. В пылу спора мальчики забыли про Даниэлу. Все трое жестикулировали, кричали, перебивали друг друга. Прохожие, недовольно морщась, сторонились приятелей, но те не обращали на них внимания, этот квартал принадлежал школьникам. Так они дошли до угла улицы Бонапарта.

И вдруг Даниэль заметил Франсуазу. Она шла домой. Удивительное дело, всякий раз, как он гуляет с приятелями, он обязательно натыкается на сестру! Даниэль был привязан к сестре, но не любил встречаться с ней при посторонних, будто уже одно ее присутствие мешало ему чувствовать себя взрослым. А избежать встречи нельзя. Он посмотрел на Франсуазу с досадой. Какая-то она странная сегодня. В чем дело? Волосы! Они шелковистые, блестящие и как будто пышнее, чем обычно. Но лучше от этого она не стала, сама на себя непохожа. С чего это она вздумала переменить прическу? Ах да, сегодня званый обед: Дюурионы, Эрмелены, Шалузы. Вот занудство! У Кароль прямо мания приглашать гостей! Придется мыться, переодеваться, манерничать за едой, вежливо молчать, пока разговаривают гости. Из-за стола встанут часов в десять, после того как в сотый раз обсудят все подробности поездки в Грецию.

Франсуаза с улыбкой шла навстречу брату. Он неловко познакомил ее с Даниэлой, Дебюкером и Совло, и Франсуаза догадалась не слишком задерживаться около них, объяснив, что очень спешит. После двухтрех фраз сестра исчезла в подъезде. Двор был забит машинами. Консьерж вечно пускает кого попало!

— Ну как, идем мы в твое бистро или нет? — спросил Совло.

Компания двинулась дальше. В бистро оказалось полно народу, страшно накурено, но ни одного художника не было видно.

— Наверное, сменили штаб-квартиру, — сказал Даниэль.

— И все-таки здесь неплохо, — откликнулась Даниэла.

Все четверо с трудом разместились за маленьким столиком и заказали кока-колу. Даниэль сидел напротив девушки и, рассматривая ее, повторял про себя: «Она любит меня, я люблю ее!» Но при этом никакой бури в его душе не поднималось. Впрочем, учитывая предстоящие экзамены, это, пожалуй, было к лучшему. У стойки он заметил могучего негра с блестящей кожей. Пена от пива белым кружевом осела на его толстых лиловатых губах.

— Он наверняка с Берега Слоновой Кости.

— Откуда ты знаешь? — спросила Даниэла.

— Я настолько изучил их по фотографиям, что могу узнать издалека!

— Так ты едешь, это решено?

— Да, теперь совершенно точно! Я получил подтверждение от комитета Зелиджа, что мой проект принят. Они дают мне четыреста пятьдесят франков, рекомендательные письма ко всяким важным типам в Африке и устраивают протекцию в пароходных компаниях…

— И ты в самом деле доволен?

Он улыбнулся, закурил сигарету и принялся с воодушевлением рассказывать об экспедиции. Глаза Даниэлы погрустнели, и, угадав ее чувства, Даниэль обрадовался.

* * *

«Дорогая тетя Маду!

Мне не хотелось бы рассказывать о том, что случилось, но это выше моих сил! Ты должна знать. Как ужасен мир! Никогда бы не поверила, что в самом близком человеке можно обмануться, как в постороннем! Четыре дня назад я пошла в парикмахерскую. Волосы у меня стали совсем невозможными, нужно было с ними хоть что-то сделать. Получилось как будто неплохо. Я вернулась часам к пяти и побежала показать Кароль свою прическу. В спальне ее не оказалось. Тогда я решила зайти к Жан-Марку. Я постучалась в его комнату, вошла, не дожидаясь ответа, и застала их врасплох. Они обнимались. И, увидев меня, отскочили друг от друга. Я не поверила своим глазам и убежала. Жан-Марк пришел ко мне, пытался что-то объяснить. Я отказалась его слушать. А вечером у нас обедали Дюурионы, Эрмелены, Шалузы. Какое мучение! Только бы папа ничего не заподозрил! Он такой добрый, прямодушный, доверчивый, он столько работает для всех нас, а в это время за его спиной… Эта женщина — чудовище! Я ненавижу ее! А Жан-Марк просто тряпка, она вертит им, как хочет. Вчера он переехал на улицу Ассас, снял там комнату, так что теперь я буду видеть его реже и только за столом, уже хорошо. Разумеется, это она вбила ему в голову поселиться отдельно. Теперь им будет удобнее назначать свои гнусные свидания. А папа так гордится своим сыном, помогает ему вести, как он выражается, независимую жизнь! Боже мой! Я задыхаюсь под грузом своей тайны, но не в силах заставить Жан-Марка порвать с этой женщиной. Я не знаю, что предпринять, и не сплю по ночам. Приезжай, Маду! Поговори с Жан-Марком. Вырви его из этого кошмара. Может быть, он тебя послушает. Надо положить этому конец! Хорошо еще, что Даниэль не догадывается о том, что у нас творится; и я молю Бога, чтобы этого никогда не случилось. Когда папа дома, я изо всех сил стараюсь держаться естественно ради его спокойствия. Но мне это дается с трудом. Десять раз на дню я готова разрыдаться, броситься ему на шею, все рассказать и умолять его прогнать эту женщину. Видишь, Маду, тебе обязательно нужно приехать. И скорее! Как можно скорее! Прости меня. Целую тебя еще нежней, чем всегда.

Франсуаза»

Мадлен сняла очки, сложила письмо и села в кресло у догорающего камина. Она была глубоко подавлена, но не удивлена. Во время последней поездки в Париж она почуяла какую-то неясную опасность, хотя и не могла бы сказать почему. Семья брата казалась все еще прочной, однако она уловила легкий запах тлена. Необычная рассеянность Жан-Марка, откровенное кокетство Кароль, многозначительные паузы в разговорах между ними. Тогда Мадлен с возмущением отбросила мимолетное подозрение, едва не обвинив себя в желании видеть повсюду зло. Но значит ли все это, что Жан-Марк любовник Кароль? Франсуаза застала их, когда они целовались, остальное — всего лишь предположения. Однако ясно, что если тридцатидвухлетняя женщина виснет на шее у двадцатилетнего юнца, то вряд ли она остановится на поцелуях. При одной мысли об этом Мадлен бросало в жар и дух у нее перехватывало. Она не жалела брата. Изменяя Филиппу, Кароль платила ему той же монетой. Но избрать партнером пасынка было дьявольской затеей. «Он рос у нее на глазах, она привила ему свои вкусы, и теперь, когда он достаточно созрел…» Франсуаза права: эта шлюха может погубить Жан-Марка, превратить его в жалкую тряпку. В отместку мужу или просто забавы ради. Бедный мальчик! А как страдает Франсуаза, как оскорблены ее честность, ее любовь к отцу, ее возвышенные представления о семье! Интересно, что она не побоялась написать обо всем этом прямо, тогда как полгода назад, сообщая о своем увлечении Патриком, она изъяснялась обиняками и малопонятными намеками. Кстати, она ни словом не упомянула о своем женихе. Во всем письме только посещение парикмахерской касалось лично Франсуазы. И тут Мадлен не могла не удивиться: Франсуазу интересует прическа! Почва уходила из-под ног. За надежными стенами дома Мадлен рычал мир чужих страстей, алчности, слез, чувственных наслаждений и кар, более страшных, чем муки ада. Опасности эти ужасали Мадлен и в то же время влекли. Нужно спасти Жан-Марка, поддержать Франсуазу! Но как? Этого она еще не знала. Но она придумает. Она явится в Париж как снег на голову! Конечно, это скажется на ее делах. Нельзя все время бросать дом, лавку… Мадлен пыталась убедить себя, что, прежде чем пускаться в путь, нужно принять какое-то решение, кое-что уладить, но тут же с грустью призналась себе, что ничто ее не держит в Туке, и поднялась наверх уложить чемодан.

* * *

В квартире стояла тишина. Даниэль сидел за столом и уже час мучился над задачей по тригонометрии. На два вопроса он уже нашел ответ, но к третьему не знал даже, как подступиться. Жан-Марк мог бы помочь ему, но, к сожалению, он не придет сегодня к обеду. Неплохо он устроился на улице Ассас! Даниэль посмотрел на часы — уже двадцать минут четвертого. Неужели единственный раз в неделю, когда у него есть несколько свободных часов, он должен корпеть над функциями и кривыми? Ему еще нужно дописать сочинение на тему: «Прокомментируйте строку из стихотворения Альфреда де Виньи „Люблю величие людских страданий“». Потом приготовить физику. Нет, ему никогда не справиться со всем этим! Разве что… Вдруг Даниэля осенило, он схватил тетрадь и ринулся в гостиную: «Позвоню-ка я Дебюкеру. Уж он-то наверняка знает».

Даниэль не ошибся. Охотно и чуть снисходительно Дебюкер продиктовал ему решение задачи:

— Ты же знаешь, старик, что направление изменения функции зависит от знака производной…

— Так!

— А тогда все очень просто. Вырази у и найди знак его производной у'. Получаем у' = косинус х-синус х. Усек?

— Так… так…

Через три минуты узел был распутан. Даниэль поблагодарил товарища, повесил трубку, еще раз просмотрел записанное и вздохнул с облегчением. На радостях решил позвонить Даниэле. Он не знал, о чем будет говорить с ней, но приятно было бы услышать ее голос, прежде чем он снова засядет за уроки. Впрочем, ее, наверное, нет дома. Если к телефону подойдет ее мать, он повесит трубку. Однако ответила Даниэла:

— Алло!

Словно в груди задели струну, и нежная нота задрожала в душе Даниэля.

— Алло! Это ты, Даниэла? Говорит Даниэль. Как дела?

— Да ничего.

— Что нового?

— Как будто ничего. А у тебя?

— Ничего особенного, — ответил он, усаживаясь в кресло и перебрасывая ноги через подлокотник.

Даниэль закурил сигарету и почувствовал, как его охватывает приятная истома. Он словно парил в облаках.

— Лоран дома?

— Нет.

— Ты одна?

— Да.

— Знаешь, нам сегодня столько задали! Лоран, наверное, говорил тебе! Задача по тригонометрии, сочинение, глава по физике! Просто одуреть можно!

— У меня только сочинение. Но зато такое занудное!

— На какую тему?

— Стиль Мольера в «Жеманницах» и «Мизантропе». Сравнить, объяснить… Словом, представляешь эту канитель…

Оба помолчали. Даниэль любил эти паузы. Он слышал далекое и в то же время такое близкое дыхание Даниэлы и представлял себе ее на другом конце провода, в углу дивана, видел ее прекрасные серо-голубые, почти раскосые глаза.

— Алло! Ты слушаешь? — сказал он наконец.

— Да.

— О чем ты думала?

— Ни о чем. А ты?

Даниэль чуть не ответил: «О тебе!», но удержался. Слишком глупо это звучит!

— О задаче по тригонометрии, — сказал он. Если нам закатят такую на экзамене, мне каюк!

— Да ты паникер!

— Совсем нет! Но тут поневоле струсишь…

Опять наступило молчание. Оно захлестывало Даниэля, как черная мягкая волна с пенистым гребнем. И когда волна эта накрыла его с головой, стало больно и сладостно. Даниэль пробормотал вдруг охрипшим голосом:

— Больше ничего не скажешь?

— Да нет, пожалуй.

— Ничего нового не видела, ничего не слышала?

— Слышала! Совсем забыла тебе сказать! Только что появилась пластинка — старые блюзы, ну действительно по-тря-сающие!

Даниэль расцеловал бы ее. Так мило она произносила это слово.

— Погоди! Не клади трубку!

Он услышал, как она возится, двигает что-то, затем зазвучала медленная торжественная мелодия, полная печали. Женские голоса, рыдая, вливались в хор низких мужских голосов.

— Нравится?

— Что?

— Да пластинка же, дурак!

— Очень.

— По-тря-сающая! Правда?

— Да, потрясающая, — сказал он, чувствуя комок в горле.

Следующая мелодия была в более быстром темпе. Устремив взгляд к потолку, держа кончиками пальцев дымящийся окурок, Даниэль весь отдался наслаждению. Вдруг на пороге появилась Кароль. Он и не знал, что она дома.

— Ты скоро кончишь разговаривать? Я жду уже добрый час!

— Да, да… Сейчас кончаю, — смутился Даниэль.

Он надеялся, что Кароль уйдет, но та не трогалась с места и разглядывала его с шутливым возмущением. Даниэль нехотя спустил ноги на пол, прижал трубку к губам и сказал, прикрывшись ладонью:

— Алло! Даниэла… Я больше не могу говорить. Подожди меня около лицея как-нибудь на днях… Ладно… Ну, пока…

Когда он положил трубку, Кароль улыбнулась:

— Ее зовут Даниэлой?

— Да.

— Как это мило!

Даниэль покраснел и тотчас рассердился на себя за это.

— Извини, я пойду к себе — мне сегодня столько задали!

Но Кароль уже не слушала его и, завладев телефоном, набирала номер. Через минуту он услышал:

— Алло! Это ты, Олимпия?.. Здравствуй, милочка!

Даниэль вернулся в свою комнату. Он переписал начисто решение задачи, на двух страницах не очень четко изложил философские взгляды Альфреда де Виньи и принялся зубрить физику. На прошлой неделе Мушино не сумел загнать его в угол, значит, обязательно вызовет завтра. Даниэль хотел ответить как следует. Получить бы 16 или 17! Просто так, для собственного удовольствия. Или чтобы поразить Даниэлу. Он все еще был во власти их недавнего разговора. И пока занимался, ему все время казалось, что она где-то рядом. Шагая по комнате с учебником физики в руке, Даниэль слышал, как бьется его сердце, пока вполголоса твердил: «Если соединить две тонкие линзы, это сочетание будет вести себя так же, как одна тонкая линза, оптическая сила которой равна алгебраической сумме оптических сил сложенных линз…»

XXI

Коридор шестого этажа, куда выходили комнаты для прислуги, был чистенький. Одна из дверей в глубине сияла свежей бутылочно-зеленой краской. Ошибиться было невозможно. Но дома ли Жан-Марк? А если дома, то один ли? Вдруг там Кароль… Ну, ничего не поделаешь. Мадлен подошла к комнате Жан-Марка как зачарованная, не сводя глаз с блестящей темно-зеленой двери. Что ее ждет за этой хрупкой преградой? Стоит переступить порог, и ничего уже не поправишь. Она остановилась, прислушалась. Ни звука. Согнутым пальцем Мадлен легонько постучала.

— Сейчас, — раздался голос Жан-Марка.

Он открыл дверь, протянул руку, и на лице его появилось затравленное выражение.

— Ах, это ты, Мадлен! — с трудом сказал он. — Я думал, консьержка с почтой. Не знал, что ты собираешься в Париж.

— Да и я этого не знала четыре часа назад, — ответила Мадлен, посмотрев ему прямо в глаза.

— Тебе дома сказали, где я живу?

— Да.

Жан-Марк пропустил ее. Мадлен вошла в просторную мансарду с белыми стенами и старой мебелью. Каждая вещь ей о чем-нибудь напоминала. Диван, стол, этажерка, стул, комод, кресло — все они были верными слугами, свидетелями многих лет жизни Эглетьеров. На столе лежали раскрытые книги — Жан-Марк занимался. Слава Богу, он один. Мадлен с облегчением вздохнула и, усевшись в кресло, закурила. Едкий вкус дыма вернул ей самообладание. Жан-Марк закрыл дверь.

— Тебе здесь нравится? — спросил он.

В ответ Мадлен резко спросила:

— Почему ты переехал?

Жан-Марк стыдливо усмехнулся. Он опустил плечи, потупился и промямлил:

— Ну, Мадлен, сама подумай… Мне двадцать лет… Вполне естественно, мне хочется немного свободы…

— Не очень-то она красивая, твоя свобода, Жан-Марк.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Ты и Кароль…

Жан-Марк поднял голову. Его глаза сузились, взгляд блеснул, как стальное лезвие.

— Ах вот что! Ты виделась с Франсуазой! Представляю, что тебе наплела эта мещанка и святоша!

— Франсуаза только подтвердила то, что я угадала в свой прошлый приезд!

Жан-Марк схватил сигарету, бросил пачку на стол, щелкнул зажигалкой и вдохнул дым, стараясь выиграть время.

— В твой последний приезд? — произнес он, саркастически усмехаясь. — Видно, ты не очень-то проницательна, потому что в твой прошлый приезд ровным счетом ничего не было!

Нелепость его лжи рассердила Мадлен.

— Стало быть, теперь что-то есть! — отпарировала она.

Жан-Марк растерялся на миг.

— Вовсе нет! Ничуть не больше, чем тогда! Такая глупость! Франсуазе взбрело в голову…

— Но она же видела вас, Жан-Марк!

— Видела! Видела! А что это доказывает? Предположим, я на секунду выпустил вожжи… Ну да… Выпустил вожжи!.. И Франсуаза влетела именно в эту секунду!..

Пока он говорил, Мадлен осматривала комнату. Разумеется, Кароль побывала здесь, это она косо поставила маленький столик у окошка, она выбрала занавеси из сурового полотна, она купила у букинистов на набережных эти наивные эстампы. Со спинки одного из стульев свешивался женский шелковый платок с узором из сухих листьев и петушиных перьев. В прошлом году Мадлен подарила его невестке. Не выпуская изо рта сигареты, она встала и медленно направилась к этому платку.

— Я попытался объяснить Франсуазе, что произошло, — продолжал Жан-Марк, — но она заткнула уши. Откровенно говоря, я рад, что ты приехала, ты хотя бы немного образумишь ее. И когда только она перестанет разыгрывать трагедии по каждому поводу!

Мадлен взяла платок кончиками пальцев и спокойно произнесла:

— А это, по-твоему, не трагедия?

Он нахмурил брови, взгляд его растерянно заметался:

— Подумаешь! Да, Кароль приходила сюда! Ну и что? Она помогала мне устроиться…

Мадлен бросила платок на стул:

— Кажется, ты принимаешь меня за дуру!

Жан-Марк глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки. Потом шагнул к Мадлен с серьезным и решительным видом.

— Я тебя очень люблю, Мадлен, — проговорил он. — Ты для меня больше чем мать. Но я не желаю, чтобы ты вмешивалась в мои личные дела.

— Боишься, что запачкаю руки?! — крикнула она.

Жан-Марк пожал плечами. Дрожащими пальцами Мадлен потушила окурок.

— Не знаю, Жан-Марк, отдаешь ли ты себе отчет в своих поступках. Ведь это гнусность! Умоляю тебя, опомнись! Ты должен порвать с Кароль!

— Ну, — сказал он, сразу принимая холодный вид, — на это ты можешь не рассчитывать!

Лицо его стало недобрым и в то же время жалким, а сам он напоминал злобно огрызающегося мальчишку. Мадлен стало жаль его до слез. Ничего не скажешь, Кароль неплохо поработала! Заглушая в себе растущую нежность, которая грозила совсем обезоружить ее, Мадлен процедила:

— Ты просто подлец!

— Пусть! — взорвался он. — И даже вполне законченный! А мне плевать! Я здесь у себя! Я вправе делать что хочу! Уходи!

— Ты действительно хочешь, чтобы я ушла? — спросила она мягко.

— Я хочу, чтоб ты ушла и чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Мадлен поняла, что, настаивая на своем, она лишь усилит эту вспышку. В детстве у Жан-Марка случались иногда приступы яростного гнева, едва не доходившие до истерики. Самое лучшее сейчас — выждать, пока буря утихнет сама собой.

— Если я тебе понадоблюсь… — сказала она, направляясь к двери.

— Ты мне никогда не понадобишься! Ни ты, ни кто-либо другой! Уходи! Да уходи же! Чего ты торчишь здесь? В конце концов, все вы мне осточертели!

Мадлен вышла, вслед ей неслись вопли. На лестнице она вдруг почувствовала глубокую усталость. Она вела себя бестактно! Наверно. Во всяком случае, задачу свою не сумела выполнить. Оторвать Жан-Марка от Кароль будет нелегким делом, думала Мадлен. Она еще не виделась с Франсуазой, но по телефону они договорились встретиться в шесть часов в гостинице Моне. Стоит ли рассказывать ей про встречу с Жан-Марком? Там будет видно! Мадлен пожалела, что оставила машину в гараже. Жан-Марк поселился гораздо дальше, чем ей казалось. Она двинулась в путь широким солдатским шагом.

Войдя в холл своей гостиницы, она увидела какую-то девушку, поспешно вставшую с кресла. Мадлен не сразу узнала племянницу. Лицо Франсуазы было слегка подкрашено, каштановые волосы золотились на солнце.

— Милая моя! — воскликнула Мадлен, целуя ее. — Я едва тебя узнала! Ты очень похорошела!

Но Франсуаза перебила тетку. Глаза ее выражали тревогу и растерянность.

— Наконец-то ты здесь! Ты даже не представляешь, как это важно… Я так нескладно тебе написала…

— Пойдем ко мне, — сказала Мадлен.

Они поднялись в номер. На столе стоял еще не распакованный чемодан. Мадлен села на край кровати. Франсуаза — в кресло напротив нее. Они обменялись долгим взглядом, потом Франсуаза заговорила будто надтреснутым голосом:

— Что с нами всеми будет, Маду? Я боюсь! Я боюсь себя, ее, Жан-Марка, папы! Ты не представляешь, каким страшным стал для меня наш дом! Эта женщина… Она настоящий дьявол!.. Кокетничает с отцом… ласкается к нему… При мне, при мне, которая все знает!.. Как она смеет!

Мадлен решила нарочно преуменьшить значение случившегося, чтобы Франсуаза не впала в отчаяние.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, дорогая.

— Но если бы ты видела их, как я!..

— Не станешь же ты уверять, что минутная слабость…

— Ты называешь это минутной слабостью? Ты просто ничего не понимаешь, Маду! Они… любовники!..

— Откуда ты знаешь?

— Стоит посмотреть на Кароль! Она встречается с Жан-Марком каждый день, а вечерами приходит домой сияющая. И папа отпускает ей комплименты!.. Словом, ужасно!.. Это должно кончиться!.. Ты должна поговорить с Жан-Марком…

— Я уже говорила с ним, — спокойно сказала Мадлен.

— Когда?

— Только что.

Франсуаза придвинулась к ней, все ее тело напряглось.

— И что он сказал?

— Мы долго говорили. Я пришла к убеждению, что серьезного чувства между ним и Кароль нет. Он сделал глупость и, не признаваясь в этом, уже жалеет о ней. И переехал он, чтобы быть от нее подальше.

— Он тебе так сказал? — вскричала Франсуаза. — Но он врет! Он врет! Она научила его лгать! Она сделала из него чудовище!..

Франсуаза закрыла лицо руками. Усадив девушку рядом с собой, Мадлен нежно, как мать, обняла ее за плечи.

— Ты повсюду видишь чудовищ! И рассуждаешь как маленькая девочка. Я уверена, эта глупая история скоро кончится. Кому из нас не случалось терять голову?

— Но всему есть предел! Будь ты на месте Кароль, ты бы никогда ничего подобного себе на позволила!

— Нет, конечно… И все же, кто может за себя поручиться? Иногда могучие инстинкты, глубоко скрытые в нас, о которых мы и не догадываемся, вдруг прорываются наружу.

— Но ведь мы все-таки не животные!

— Внешне как будто нет. Но кто знает, что таится внутри нас?.. Теперь главное, дружок, чтобы все вошло в обычную колею прежде, чем отец что-нибудь заметит. И тебе надо — хотя, откровенно говоря, это и не слишком приятно — поддерживать в доме дружелюбную, спокойную атмосферу. Я же берусь образумить Жан-Марка. Если мы будем действовать вместе, мы добьемся успеха.

Франсуаза постепенно успокоилась, дыхание ее стало ровнее. Она высморкалась и еще теснее приникла к Мадлен.

— Я так рада, что ты приехала. Мне было трудно бороться одной! Господи, хоть бы Патрик ничего не узнал…

— Откуда же?

— Не знаю… Но если это случится, он придет в ужас и с отвращением отшатнется от нас, как от зачумленных…

Обе помолчали. Мадлен курила. Франсуаза задумчиво смотрела в окно.

— Знаешь, Маду, с прошлого твоего приезда у меня были и радости и огорчения… В голове все перепуталось, и я еще не могу разобраться… У меня такое чувство, будто раньше время едва плелось, а теперь несется во весь опор… Мне приходится много работать. Я непременно хочу сдать экзамен по русскому языку и уговорила Мирей Борделе брать вместе со мной частные уроки у Козлова. Мы платим ему пополам, занимаемся у нас по вторникам и пятницам. Папа очень доволен. За один час мы узнаем больше, чем за неделю занятий в институте! Козлов такой образованный, так тонко все понимает! И кажется, мы становимся друзьями.

— Вот как?

Не показывая своего удивления, Мадлен улыбнулась с выражением живого интереса.

— Позавчера после занятий мы с ним зашли посидеть в кафе «Два Маго». Мы очень увлеклись разговором, и вдруг на меня что-то нашло — я обо всем ему рассказала!

— О чем?

— Насчет Жан-Марка и Кароль.

— Не может быть! — прошептала ошеломленная Мадлен.

— Да, все рассказала.

Мадлен тоже усомнилась, Франсуаза ли перед ней. Или целый год пролетел за одну минуту?

— И знаешь, он реагировал в точности как ты, — продолжала Франсуаза.

— Ну, вот видишь!..

— Я рассказала ему и о Патрике… Это нехорошо?

— Нет, отчего же?

Справившись с изумлением, Мадлен удовлетворенно отметила, что Франсуаза уже как будто забыла о своих страхах. Молодежь наделена поразительной способностью выбираться из тьмы отчаяния. Ее жизнелюбие всегда побеждает, подобно пламени, прорывающемуся сквозь клубы черного дыма. Гладя племянницу по волосам, Мадлен сказала:

— Ты молодец, что изменила прическу и перестала презирать косметику! Глаза у тебя стали еще красивее. Ты удивительно похорошела, Франсуаза! Это Патрик тебе посоветовал?

— Ну что ты!

— А что он сказал?

— Он даже не заметил! Он ничего не видит или не хочет видеть! Он только и думает о занятиях, карьере да еще сколько он будет зарабатывать и сколько сможет откладывать ежемесячно. Это не человек, а бюро профессиональной ориентации!

Франсуаза задумалась, нахмурив брови, и добавила тихо:

— Как странно, Маду: мне с ним стало скучно! Он, может быть, и умен, но не слишком тонок…

Мадлен обрадовалась. Ее уже давно подмывало открыть Франсуазе глаза на безнадежную серость Патрика. Еще несколько мгновений, и от бедного малого ничего не останется.

— Как это печально! — продолжала Франсуаза. — А ведь я не сомневалась, что мы с Патриком созданы друг для друга. Теперь я уже не уверена, стоит ли мне выходить за него замуж!

— Если не уверена, значит, не стоит.

— А как же обещание, которое я дала?

— Ничего не поделаешь, дорогая. Лучше сейчас расстаться, чем потом быть несчастными из-за того только, что когда-то вы решили пожениться. А теперь я могу признаться: твой Патрик с самого начала мне не понравился! Жизнь с ним была бы для тебя несчастьем. Поверь мне, уже от одного общения с ним ты стала тускнеть.

— По-твоему, я должна порвать с ним?

— Говоря откровенно — да.

— Для Патрика это будет полной неожиданностью. Он очень огорчится. Я постараюсь сохранить с ним хотя бы дружбу…

— Да, конечно…

— Хотя, наверное, он будет переживать меньше, чем я воображаю. Когда он перестанет встречаться со мной, у него останется больше времени для зубрежки. А ведь главное для него — сдать экзамены. Подумать только, я была влюблена в него! Сейчас в это невозможно поверить.

— Тебе только казалось, что ты влюблена, Франсуаза, настоящего чувства у тебя и в помине не было! И теперь не торопись влюбляться.

— Да что ты! Мне вовсе не до этого!

— А твой преподаватель русского языка? — Мадлен лукаво взглянула на племянницу.

Закинув голову, Франсуаза громко рассмеялась.

— Козлов? Ты с ума сошла, Маду! Да ты знаешь, сколько ему лет? Уже тридцать два!.. Я очень горжусь тем, что он дружески ко мне относится и охотно болтает со мной после занятий, но разве это значит, что я ему нравлюсь?.. Ничуть! Кстати говоря, я вовсе не хотела бы этого!.. Это было бы просто смешно!..

Оживление Франсуазы вдруг исчезло, и она загрустила, словно все ее тревоги опять обступили ее.

— Ах, Маду, если бы ты знала, как мне трудно! Я хотела бы жить с тобой в Туке. Здесь все так уродливо, фальшиво, все причиняет мне боль. Как подумаю, что сегодня я снова сяду за стол рядом с Кароль!.. Хоть бы ты пришла к нам обедать!

Мадлен отказалась: сейчас лучше быть в стороне от всех них, чтобы сохранить свободу действий.

— Тогда давай пообедаем где-нибудь вдвоем, — предложила Франсуаза.

— Нет, — ответила Мадлен. — Ты должна идти домой, должна быть по-прежнему приветливой и естественной в присутствии отца… Никто не должен знать, что мы с тобой виделись.

— Кароль узнает от Жан-Марка.

— А может быть, и нет.

— Ты думаешь, он от нее скроет? — с надеждой спросила Франсуаза.

— Меня бы это не удивило. Ну, а теперь помоги мне разобрать чемодан.

Без десяти восемь Мадлен выпроводила Франсуазу, предварительно договорившись встретиться с ней на следующий день. Затем она отправилась обедать в ближайший ресторан.

* * *

Не взглянув даже на меню, которое ей протянул метрдотель, Мадлен сказала:

— Дайте мне балтийскую сельдь, кислую капусту и пива.

Метрдотель улыбнулся. Неужели узнал ее? Вряд ли! Прежде она часто бывала в ресторане «Липп» сначала с Юбером, а потом одна. Ничто тут не изменилось. Ни обстановка, ни официанты. Мадлен закурила и сквозь дымок сигареты стала рассматривать залитый ярким светом зал семидесятых годов прошлого столетия, разноцветные фаянсовые плиты облицовки, высокие и мутноватые, как водная глубь зеркала, панели красного дерева. С обеих сторон она чувствовала локти соседей. После всех волнений Мадлен отдыхала среди посторонних людей, которым от нее ровно ничего не нужно. А между тем то одно, то другое лицо казалось ей знакомым. Этот похож на антиквара-венгра с улицы Жакоб. Конечно, он и есть! Здорово постарел! А там подальше мужчина в очках. Кажется, известный журналист. Как его имя? Как будто… Нет, забыла. Один посетитель рисовал что-то в записной книжке. Наверное, художник… За столиком напротив светловолосая женщина, быстро управившись с сардельками в остром соусе, подкрашивала губы; ее муж ел спагетти, изо рта у него бахромой свисали белые нити, двое серьезных на вид мужчин с аппетитом поглощали классическое рагу из телятины…

Было половина девятого, час наибольшего наплыва посетителей. Официанты сбивались с ног, наконец один из них, пожилой, очевидно страдающий плоскостопием, в черном костюме и белом переднике, принес балтийскую сельдь и пиво.

Мадлен была голодна, но, проглотив два-три куска, стала жевать без всякого удовольствия. Мрачные мысли одолели ее. При каждом вздохе неприятно покалывало в сердце. Непрестанное движение входящих и выходящих посетителей напоминало прибой в подводном гроте. Официант переменил тарелки и принес второе блюдо. Взглянув на желтоватую ароматную горку нашинкованной капусты, Мадлен сдалась и начала есть. Она нарезала ветчину, отхлебнула глоток крепкого пенистого пива и подумала о Франсуазе, которая в эту минуту, преодолевая отвращение, обедала вместе с Кароль. Бедная девочка, она не создана для лжи! Хорошо еще, что собственные сердечные дела хоть немного заслоняют боль, которую причинил ей брат. Главное, чтобы она справилась со своими увлечениями — Патрик, Козлов, а может, еще кто-нибудь! И все же не Франсуазу сейчас жалела Мадлен. Мысли ее то и дело возвращались к Жан-Марку. Он стоял перед ней в вызывающей позе, с ненавистью в глазах. Могла ли она предположить, что когда-нибудь он будет так смотреть на нее? Как пес, у которого хотят отнять плошку с едой. «Уходи, и чтобы ноги твоей здесь больше не было!» Она потеряла сына. Хуже того, стала для него врагом. «Как он живет? Хватает ли ему денег? Где ест? Что делает вечерами? Я не успела ни о чем его расспросить! Для Кароль он игрушка, а мальчик совсем потерял голову. Прикажи она, и он меня убьет. Нет, скорее себя». Мадлен словно споткнулась, от дурного предчувствия сжалось сердце. Сознание, что она бессильна помочь Жан-Марку, приводило Мадлен в отчаяние. Она даже не знала, как снова увидеться с ним. После всего, что они сказали друг другу, всякая ее попытка к сближению может обернуться против нее же. Зачем торчать в Париже? Она пробудет здесь еще дня два ради Франсуазы. А потом вернется в Тук. Запах кислой капусты вдруг показался ей отвратительным. Мадлен отставила тарелку. А что будет с Филиппом? Сколько бы Мадлен ни осуждала брата, мысль о том, что произойдет, если он узнает о связи жены с Жан-Марком, внушала ей ужас. Какой удар по его отцовской любви и мужскому самолюбию! Если одним махом выбить у него оба эти костыля, он как подкошенный рухнет лицом в грязь.

Рядом с Мадлен кто-то рассчитался и ушел. Метрдотель подвел к освободившемуся месту другого посетителя. Мадлен едва не вздрогнула, узнав Козлова. Он был один и выглядел усталым и озабоченным. Сделав заказ, Козлов развернул газету и углубился в чтение. Время от времени он поднимал глаза. Взгляд его рассеянно скользил по Мадлен, но не замечал ее. Когда он принялся за свой обед, ей стало удобнее наблюдать за ним. Козлов ел, не отрываясь от чтения. Лицо его светилось умом и энергией. «Как он одинок», — с сожалением подумала Мадлен, забыв, что сама живет одиноко и ничуть не страдает от этого. Она представила себе Франсуазу рядом с этим мужчиной. Нет, пары из них не получится. В его глазах Франсуаза еще ребенок. А она Бог знает что себе нагородила.

— Желаете что-нибудь на сладкое, мадам? — спросил официант.

Мадлен удержалась от соблазна заказать сладкое и мужественно ограничилась черным кофе. Козлов продолжал читать. Вдруг она испугалась, что он узнает ее и заговорит. Сегодня Мадлен не была расположена к светской беседе. Она заторопилась и уплатила по счету. Козлов поднял голову, когда она, вставая, задела стол. Их взгляды встретились. Мадлен неопределенно улыбнулась. Он ответил на приветствие, явно не узнавая ее. Мадлен вышла на улицу с чувством смутной досады.

Фонари подсвечивали снизу еще прозрачные кроны деревьев. На фоне освещенного луной неба вырисовывались контуры средневековой церкви Сен-Жермен-де-Пре. Ярко освещенные кафе были переполнены, но на террасах народу было мало. Стремительно проносились машины. Стоял безветренный теплый вечер. Странное ощущение пустоты охватило Мадлен. Скорее вернуться в гостиницу. Забыть обо всем. Взять детектив. Выкурить сигарету. Заснуть.

Портье протянул ей ключ и, достав из ящика конверт, сказал:

— Вам письмо, мадам.

Мадлен вскрыла конверт. Почерк Жан-Марка.

«Дорогая Маду, я заходил в восемь часов и не застал тебя. Зайду еще раз попозже. Мне непременно нужно с тобой поговорить. Крепко тебя целую. Жан-Марк».

«Крепко тебя целую»! Слава Богу! Она не знала, что ей скажет Жан-Марк; но он снова был с ней, а на это она уже не надеялась. Мадлен поднялась в свою комнату и стала прислушиваться к шагам в коридоре. Когда раздался стук в дверь, она призвала Бога на помощь.

Вошел Жан-Марк. Он показался ей еще более бледным, чем днем. Глаза воспаленные. С темными кругами. Губы влажные. Мадлен едва не бросилась к нему со словами нежного участия, но побоялась сдаться слишком быстро. Как бы он не решил, что она уже обо всем забыла.

— Садись, — холодно сказала Мадлен.

Но Жан-Марк продолжал стоять, засунув руки в карманы.

— Я вел себя гнусно, Маду, — пробормотал он, — и прошу у тебя прощения. Но это сильнее меня, я уже говорил, что не терплю, когда вмешиваются в мою личную жизнь!

— Ты полагал, что я поддержу тебя?

— Что ты меня поймешь, Маду!

Он так редко называл ее Маду, она была тронута.

— Ты хочешь невозможного, Жан-Марк. Кароль жена твоего отца…

— Но он изменяет ей с кем только может! — воскликнул Жан-Марк. — Как изменял был любой другой женщине! И ты хочешь, чтобы этого человека я уважал? С тех пор как мне стало кое-что известно, я — представь себе! — чувствую себя свободным от всяких обязательств по отношению к нему! К тому же отец сам без конца внушал мне, что в любви все дозволено и ни одна женщина не должна мешать мужчине искать наслаждений как можно больше, как можно чаще. Он хотел воспитать меня по своему образу и подобию и добился своего! На что же ему жаловаться? Что посеешь — то пожнешь!

Жан-Марк замолчал, тяжело переводя дыхание. Мадлен предпочла не отвечать, чтобы он немного успокоился. И действительно, через минуту он заговорил уже более мягко.

— Это ужасно, Маду… Но Кароль необходима мне, понимаешь? Если хотя бы день я ее не вижу, я заболеваю, не могу заниматься, не нахожу себе места.

— И все-таки тебе придется с этим покончить.

— Я уже пытался. Думал, когда перееду, все пойдет по-иному. Ведь Кароль не хотела, чтобы я переезжал. Она даже рассердилась!

— А теперь?

Жан-Марк покачал головой.

— Теперь еще хуже. Мы поняли, что чем больше мы стараемся отдалиться друг от друга, тем больше нас друг к другу тянет. Но страшнее всего то, что и она меня любит!

— Она любит тебя, как такая Кароль вообще может любить, — Мадлен пристально посмотрела на Жан-Марка.

— Нет, Мадлен, ты не понимаешь. Кароль необычайно тонкий, умный, чуткий человек, она удивительно женственна. Мы с ней созданы друг для друга. Это… просто какое-то чудо!.. И перед этим чудом все остальное меркнет!

Щеки его пылали, взгляд вдохновенно горел. Откровенность племянника смутила Мадлен. Словно он привел ее в свою спальню и поставил у постели. И все же Мадлен против воли залюбовалась его юношеским безрассудством.

— Ты счастлив и не замечаешь зла, которое сеешь вокруг, — сказала Мадлен.

— Я стараюсь свести его к минимуму. Отец ничего не знает… и никогда не узнает…

— Но ведь ты пожимаешь ему руку, Жан-Марк…

— Я стараюсь не встречаться с ним. Даже прикрепился к университетской столовой. Я с трудом высиживаю за столом, когда мне приходится завтракать или обедать дома. Особенно из-за Франсуазы. И нужно же было, чтобы она узнала об этом! Что она тебе говорила?

— Ничего особенного, — тихо ответила Мадлен.

— Она такая сентиментальная! Я знаю, что внушаю ей отвращение, она меня ненавидит…

— Она тебя жалеет. Как и я, Жан-Марк. Как у тебя с учебой?

— Завтра коллоквиум по практическим работам.

— И ты, конечно, не готов?

— Нет… Но коллоквиум не очень важный…

— А филология?

— Я ее бросил.

— О Жан-Марк, это обидно!

— А я не жалею. Я посещал лекции в Сорбонне просто так… для удовольствия… Все равно я не смог бы учиться на двух факультетах сразу… Поэтому я решил полностью переключиться на юриспруденцию… К тому же скоро экзамены…

— Но если ты не будешь как следует заниматься, ты провалишься.

— Я буду заниматься…

— Мне трудно поверить. Эта женщина будет мешать. А я так хотела бы тебе помочь, милый.

— Мне никто не может помочь!

— Разреши, я поговорю с Кароль?

В глазах Жан-Марка мелькнул испуг.

— Нет, Маду! Не надо! — крикнул он и, опустив голову, добавил: — Я не хочу, чтобы это кончилось!

— Но ты же сам сказал, что переехал, чтобы отдалиться от нее.

— Это неправда! Я действительно так думал, но я ошибся. Я сам не знаю, чего хочу! Ах, Маду, если бы я заболел, если бы я сошел с ума, ты не стала бы винить меня в этом, я уверен. Так не осуждай меня за то, что я влюблен в Кароль. Это сидит во мне глубоко, как неизлечимая болезнь! Чем больше ты будешь пытаться оторвать меня от нее, тем сильней я буду к ней тянуться. Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это вернуться в Тук. Я обещаю тебе писать. И не отворачивайся от меня.

Жан-Марк взялся за ручку двери.

— Уже уходишь? — спросила Мадлен взволнованно.

— Да.

— Ну что ж, до свидания.

— До свидания, Маду. Спасибо тебе.

В глазах его была такая тоска, что Мадлен решила: «Я вызволю тебя, чего бы мне это ни стоило; я пойду к Кароль!» Жан-Марк закрыл за собой дверь. Мадлен слушала, как шаги его постепенно замирают в коридоре.

XXII

Мерседес вернулась в переднюю и объявила:

— Мадам просит подняться к ней. Пожалуйста, я проведу вас…

— Я знаю дорогу, — сказала Мадлен.

Она прошла мимо горничной, которая, по своему обыкновению, смерила Мадлен презрительным взглядом. Однако в спальне, обитой блеклым розовым шелком, никого не оказалось. Кровать была застлана шкурой перуанской ламы. Складки балдахина поддерживал деревянный ангел. Два глубоких мягких кресла в стиле Наполеона III стояли у изящного инкрустированного столика, на котором благоухали чайные розы. Из полуоткрытой двери ванной комнаты послышался неторопливый мелодичный голос:

— Каким добрым ветром вас занесло в наши края, Мадлен? Через минуту я буду к вашим услугам.

Кароль появилась в белом махровом халате, стянутом в талии шнуром, рукава были засучены выше локтя. Грудь открыта ровно столько, чтобы была видна нежная впадинка посередине. На волосах легким облачком лежали тончайшие кружева. Под бабушкиным чепцом сияло еще не тронутое косметикой тонкое и наглое лицо. «Как же двадцатилетнему юнцу устоять против этого тщательно продуманного обольщения?» — спросила себя Мадлен с восхищением и досадой. По комнате распространился запах свежего сена.

— Я не целую вас, — сказала Кароль. — У меня лицо в креме!

И послала Мадлен воздушный поцелуй. Потом она пригласила золовку сесть и уселась сама, положив ногу на ногу; полы ее халата разошлись, открыв взгляду Мадлен гладкие икры без единого волоска.

— Мне совестно принимать вас в таком виде! Но я просто падала от усталости после беготни по городу и решила принять ванну, чтобы прийти в себя. Дети очень вам обрадуются! Надеюсь, что хоть на этот раз вы останетесь у нас подольше!

— Сомневаюсь, — отрезала Мадлен. — Я приехала из-за Жан-Марка.

Кароль взглянула на нее с невозмутимым простодушием.

— Из-за Жан-Марка? А что с ним?

Спокойствие Кароль на миг обескуражило Мадлен. Потом гнев горячей волной захлестнул ее. Стук сердца отдавался в мозгу, мешая собраться с мыслями.

— Я все знаю, — сказала Мадлен.

Губы Кароль чуть изогнулись в улыбке.

— Вот как? Ну и что же?

— Вы не должны упорствовать в этой мерзкой прихоти, Кароль! Я могу понять Жан-Марка. Он мальчишка, потерял голову! Но вы…

Чем больше нервничала Мадлен, тем спокойнее держалась Кароль, словно эта сцена забавляла ее. Ее лицо, поза, продуманная небрежность туалета выдавали сильного и хитрого противника.

— А я не понимаю вашего волнения, — произнесла она с ядовитой вкрадчивостью. — То, что здесь происходит, не имеет к вам никакого отношения.

— Неправда! Хотите вы того или нет, но это моя семья!

— Разве вы мать Жан-Марка или жена Филиппа?

— Я вырастила Жан-Марка. Для меня он как сын! И когда я вижу, во что вы его превращаете…

— В мужчину. И мне думается, счастливого.

— Но при этом он предает родного отца!

Мадлен с неудовольствием уловила в своем голосе театральные нотки.

Взгляд серо-зеленых глаз дал ей понять, что криком Кароль не запугаешь.

— Не горячитесь, милая Мадлен. Вот так люди ссорятся насмерть, сами не зная почему. Я думаю, вы этого не хотите!

— Я хочу, чтобы вы оставили Жан-Марка в покое!

— Но хочет ли этого он?

— Вы прекрасно знаете, что нет!

— Так почему же в таком случае я должна отказываться от удовольствия любить его? Уж не из привязанности ли к Филиппу, который изменяет мне с первого дня нашей совместной жизни?

— Из уважения к семейным устоям.

— Вы слишком многого от меня требуете! Самоотречение не в моем вкусе!

— Если Филипп узнает…

— Обещаю вам сделать все возможное, чтобы он не узнал.

Наглость Кароль парализовала Мадлен. Больше она не могла найти ни единого довода. Наконец, собравшись с духом, она сказала, отчеканивая каждое слово:

— Мне кажется, Кароль, вы не совсем представляете себе, на что я способна, когда хочу добиться чего-нибудь.

— Вы угрожаете? — прищурив глаза, тихо спросила Кароль. — Как это неразумно!

— Приходится, если вы не хотите понимать другого языка.

— Но и этот меня не пугает. Вы бессильны против меня и Жан-Марка!

В ответ на этот вызов Мадлен решила сыграть ва-банк.

— Вы никогда не думали, что вас ждет, если Филипп узнает правду?

— А кто возьмется просветить его? Франсуаза? Или вы?

— Не все ли равно? Он потребует развода.

— Это не самое большое несчастье для меня.

— Вы сразу окажетесь в отчаянном положении!

Лицо Кароль словно озарилось изнутри. Но заговорила она рассудительно и мягко, даже с некоторым снисхождением.

— Не волнуйтесь за меня, милая Мадлен. Когда Филипп решил на мне жениться, я настояла, чтобы между нами не было брачного договора. В то время он был влюблен в меня и согласился. Словом, наш брак заключен на условиях общности имущества. В случае развода все делится пополам, включая и доходы с его дела. А если Филипп пожелает сохранить его для себя, ему придется возместить стоимость моей части. Это очень большая сумма. Я достаточно знаю Филиппа, он предпочтет закрыть глаза на мою измену!

Мадлен не знала, на каких условиях был заключен брак между ее братом и Кароль. Непредусмотрительность Филиппа поразила ее. Итак, эта женщина умудрилась провести даже его, умудренного опытом, холодного дельца. Охрипшим голосом Мадлен пробормотала:

— Вы низкий человек!

— Просто трезвый, — возразила Кароль.

— Вам нет оправдания.

— Есть. Я люблю Жан-Марка.

После бурной вспышки гнев Мадлен стал остывать. Разве можно возмущаться чудовищем? В Кароль словно соединились хрусталь и металл: под обольстительной маской — ложь, эгоизм и жестокость. Наступило долгое молчание, как передышка в бою. Кароль открыла ларчик с американскими сигаретами. Мадлен уже взяла свою, дешевую и крепкую. Обе курили, сидя лицом друг к другу, и каждая прикидывала, скоро ли иссякнут силы противницы. Не лишенная спортивного духа, Мадлен честно признала, что проиграла первую партию. Однако чутье подсказывало ей, что она не должна рвать отношения с Кароль. Выход один: пойти на мнимые уступки, только тогда у нее останется хоть какая-то возможность изменить создавшееся положение. Мадлен скрестила руки и до боли стиснула их.

— Ах, Мадлен, — вздохнула Кароль. — Сколько я вам причиняю забот! Но позвольте заметить, что все шло бы гораздо лучше, если бы вы не вмешивались! Мне известно, что вчера вы виделись с Жан-Марком…

— Он сказал вам об этом?

— Разумеется!

Задетая за живое, Мадлен поняла, что Кароль одерживает верх.

— Еще он сказал мне, что дал вам точно такой же совет, — продолжала Кароль. — Стоит ли теперь упорствовать?

Мадлен удрученно опустила голову. Что делать? Она словно барахталась в густом тумане.

— Что же дальше? — вдруг спросила она.

— Мы с вами не так молоды и наивны, чтобы верить в вечные чувства. — Кароль сделала изящный жест. — Когда-нибудь Жан-Марк пресытится мною или же он наскучит мне. Мы расстанемся, обогащенные чудесными воспоминаниями. И тогда вновь водворится порядок, тот унылый порядок, который вы как будто цените превыше всего. Как видите, я не тешу себя иллюзиями. Это должно вас успокоить.

— Это удручает меня.

— Самое главное, чтобы это не удручало Жан-Марка. Он очарователен! И так вас любит! Еще немножко, и я начну ревновать!

Улыбнувшись, Кароль стряхнула пепел с сигареты. Халат ее распахнулся, обнажив круглое золотистое плечо. Мадлен вынуждена была признать, что женщина эта очень хороша, и именно поэтому ей хотелось сейчас ударить Кароль, унизить ее. Смеркалось.

— Совсем темно становится, — сказала Кароль.

Она протянула руку и зажгла лампу.

— Вы, конечно, остаетесь обедать с нами.

— Нет, — ответила Мадлен.

Ее мучало опасение, которое она не решалась высказать, чтобы не признаться в своем поражении. Наконец, пересилив себя, Мадлен выдавила:

— Жан-Марк умолял меня не заходить к вам. Я пообещала ему, но не удержалась… и…

— И вы не хотите, чтобы я говорила ему о вашем посещении? Ну, конечно, я вас понимаю!..

Мадлен явилась в этот дом как судья, а оказалась в унизительном положении просительницы. Все, что бы она ни предпринимала в последнее время, оборачивалось против нее. Она встала.

— Уже уходите? — спросила Кароль. — Хотя да, Филипп должен скоро вернуться. Так что, если вы не желаете с ним встречаться…

XXIII

Франсуаза повесила трубку и задумалась, стоя в гостиной: госпожа Борделе сказала, что Мирей заболела желтухой и не придет на урок русского языка. Желтуха — болезнь тяжелая. Уже вчера Мирей выглядела осунувшейся, лицо ее было землистым… Франсуаза решила на днях зайти ее проведать. Она легко ладила с Мирей, веселой, простой и бесхитростной. И все же сблизиться с ней по-настоящему не хотелось. У Франсуазы вообще не было подруг — только знакомые. И Маду не раз упрекала ее за это. В чем же причина? В необщительности Франсуазы? Застенчивости? Стремлении к одиночеству? Она чувствовала, что непохожа на сверстниц, живет как бы в другом измерении. Франсуаза взглянула на свои часики: двадцать минут пятого. Козлов придет около пяти. Она поспешила в свою комнату.

Почти тотчас появился Даниэль с папками, где хранил переписку, связанную с предстоящей поездкой. Эти приготовления так много для него значили, что Франсуаза не решилась огорчить брата и согласилась посмотреть его бумаги. Получив от Фонда Зелиджа подтверждение, что его проект одобрен, Даниэль написал в посольство Берега Слоновой Кости в Париже и в другие представительства этой страны, сообщая, что намерен выехать в июле. Франсуаза печатала эти письма, копии которых лежали в одной из папок. В другой были копии писем в различные фирмы, производящие фотоаппараты и кинокамеры. Даниэль не сомневался, что эти крупные предприятия соблазнятся рекламой, которую им сулила его экспедиция, и снабдят его всем необходимым. Однако до сих пор никто не ответил.

— Я еще написал фирме «Кодак». Посмотри и скажи свое мнение.

Даниэль сунул под нос Франсуазе письмо, которое она прочитала, дивясь предприимчивости шестнадцатилетнего корреспондента. На его месте она никогда не решилась бы писать о своих «будущих успехах», просить «ответить возможно скорее» и, «надеясь на положительное решение», заверять директора в «самых искренних чувствах».

— По-моему, ты хватил через край! — сказала Франсуаза.

— Если они не почувствуют, что я верю в свою затею, они в нее тем более не поверят.

— По-моему, они бросят твое письмо в корзину.

— Тогда я пойду к директору. Я часами буду торчать у его кабинета. В конце концов он меня примет…

Франсуаза вернула брату письмо.

— Что ж, может быть, ты и прав.

— Ты мне его отпечатаешь?

— Только не сейчас. Скоро у меня урок.

— Ладно! В таком случае я удаляюсь в свои апартаменты. Можно взять машинку? Конечно, получится хуже, чем у тебя, но черт с ним, сойдет!

Даниэль взял пишущую машинку и, насвистывая, вышел из комнаты. Франсуаза бросилась к зеркалу: она забыла причесаться. Волосы висели как пакля, лицо было болезненно бледным. А уже без двадцати пяти пять! Она причесалась, попудрила нос и щеки. Разглядывая себя то в фас, то в профиль, она пыталась найти в своем лице хоть немного привлекательности, и ей хотелось плакать. Сегодня она впервые будет заниматься с Козловым наедине. Какой он странный! После вечеринки на пасхальных каникулах они уже трижды прогуливались после занятий, и с каждым разом Козлов казался ей все непостижимее. Он шагал рядом с ней по набережным. Листал книги на лотках букинистов, смотрел на баржи и катера, рассуждал о смерти, политике, искусстве, точных науках. Потом вдруг, словно сбрасывал с себя что-то, делался моложе, уверял, что самая прекрасная литература — это полицейские романы «Никелированные ноги» или «Арсен Люпен», восторгался ковбойскими фильмами и мечтал о кислой капусте с пивом. Тогда Франсуазе казалось, что перед ней сверстник Даниэля. Но это продолжалось недолго, и Козлов снова вовлекал ее в водоворот своих парадоксальных суждений. О чем бы он ни говорил, он никогда не думал о том, что уже было сказано по этому поводу. И это неприятие сложившихся взглядов придавало его высказываниям особую искренность и убедительность. Он ненавидел всякие ограничения, социальную иерархию, мундиры, условности, традиции, законы, брак, чинопочитание. Он без труда мог бы получить ученую степень и профессуру, но вовсе не стремился к этому. Франсуаза знала, что должность ассистента в Институте восточных языков очень низко оплачивается. Переводы, которые, помимо своей основной работы, он время от времени выполнял для каких-то издателей, не могли его обеспечить. Его потребности были невелики, но честолюбие еще меньше. Материальная сторона жизни не интересовала Козлова. Он говорил Франсуазе, что она для него — неизведанный мир, недоступная планета, подчиняющаяся каким-то таинственным законам, и заклинал девушку хранить самое ценное, что в ней есть, — искренность, независимость и простоту. Когда Франсуаза слушала эти слова, она чувствовала себя взрослой. Он учил ее понимать себя самое и впервые вызвал у Франсуазы интерес к себе.

Звонок в передней заставил ее вздрогнуть с головы до ног. Это он.

Чувствуя слабость в коленях, она вышла в переднюю и увидела Козлова, который отдавал Мерседес пальто.

— Я очень огорчена: Мирей заболела. Она не может сегодня прийти…

На ходу они обменялись обычными в таких случаях фразами, и вдруг до Франсуазы дошло, что они в ее комнате, около ее стола, среди ее книг, безделушек и сувениров. Счастье, охватившее Франсуазу, было столь острым, что она не стала задумываться над его причинами.

Глубоко усевшись в кресло, так что плечи пиджака поднялись, и свободно вытянув ноги, Козлов курил, перелистывая книгу в синей обложке. Франсуаза открыла тетрадь, взяла ручку и приготовилась слушать. Обычно он немного диктовал, а потом просил Франсуазу или Мирей прочитать и перевести. Но на этот раз Козлов сказал, что выбранный на сегодня текст, стихотворение Пушкина «Пророк», слишком сложен и что сначала он сам прочитает его вслух. Франсуаза решила поразить Козлова своим усердием и вся превратилась в слух. Низкий неторопливый голос отдавался в самом ее сердце. Стихи, разумеется, были слишком трудны для первокурсницы, и с самого начала Франсуаза почувствовала, что содержание от нее ускользает. Она понимала отдельные слова, но не смысл стихотворения. Отказавшись от попыток уследить за содержанием, она стала наблюдать за движением губ Козлова. Красив он или уродлив? Эти понятия ровно ничего не говорят, когда видишь его нервное лицо, сверкающий взгляд, порывистые движения. Он держался небрежно и так же небрежно был одет: серый свитер, грубошерстный коричневый пиджак, мягкие мокасины… Курил много, как тетя Маду. Сигарета, которую Козлов отложил во время чтения, тлела в пепельнице. Франсуазе хотелось, чтобы стихотворение никогда не кончалось, чтобы она часами слушала русскую речь Козлова и он не задавал ей вопросов. Вдруг ей вспомнились слова Маду: «Будь осторожна и не торопись полюбить по-настоящему». Ах, Маду старомодна и романтична, как и все ее поколение. Козлов замолчал, и Франсуаза словно провалилась в глубокий колодец.

— Вы уловили смысл стихотворения? — спросил он, вставая.

— Сказать по правде, нет, — пробормотала девушка, густо краснея.

— Оно показалось вам слишком трудным?

— Да…

— Тогда я не стану диктовать, а попытаюсь растолковать вам «Пророка». Это одно из лучших стихотворений Пушкина. Он написал его в 1826 году в Михайловском во время ссылки. Только что взошедший на престол император Николай Первый вернул поэта в столицу…

И опять Франсуаза не слышала слов Козлова. Широко открыв глаза, она задумалась бог весть о чем.

— Что с вами, Франсуаза? — мягко спросил Козлов.

Девушка вздрогнула:

— Нет, нет… ничего…

Она чувствовала, как его медленный и внимательный взгляд изучает ее лицо: лоб, глаза, рот и подбородок. Это было и приятно и страшно.

— Я давно наблюдаю за вами, — сказал он. — Вы где-то витаете…

Козлов положил руку на ее запястье, и это прикосновение потрясло Франсуазу. Секунды бежали, а Франсуаза, не в силах справиться с собой, чувствовала, что Козлов приобретает над ней все большую власть. И когда он нарушил затянувшееся молчание, каждое его слово звучало весомо и страшно, как приговор.

— Франсуаза, милая Франсуаза, — он улыбался, — а ведь вы затеяли опасную игру!

— Но… я вовсе не играю!

— Тогда это еще серьезнее!

Не отрывая от нее взгляда, он взял голову Франсуазы обеими руками. Она ощущала на щеках тепло его ладоней, в голове шумело, как в час прибоя. Козлов ласково покачивал ее застывшее лицо. Его тяжелый взгляд проник в душу Франсуазы, словно камень, упавший в водную глубь. Стараясь высвободить голову, Франсуаза коснулась губами его ладони: запах табака, мужской запах ударил ей в ноздри. Словно подхваченная какой-то могучей волной, Франсуаза поднялась. С грохотом опрокинулся стул. Это была уже не она, и не она сделала шаг вперед и тихо прильнула к его груди. Шершавая ткань пиджака царапала ее щеки. Две руки сомкнулись за ее спиной. Уткнувшись лицом в плечо Козлова, Франсуаза ничего не видела и, затаив дыхание, ждала, охваченная радостью и ужасом. Теплые губы прикоснулись к ее виску. Как это чудесно! Если бы руки Козлова не держали ее, она бы упала. Но второго поцелуя не последовало. Прошло несколько долгих мгновений, и Козлов отпустил ее. Франсуаза растерянно отстранилась. Он улыбнулся ей с грустной нежностью. Франсуаза ничего не понимала.

— Я буду ждать вас у себя завтра в пять часов. Подумайте хорошенько, прежде чем решиться. Или вы придете, заранее зная, что я никогда не даю никаких обещаний, или же предпочтете благоразумие и наши отношения останутся прежними. А теперь сядьте. Я все-таки хочу обяснить вам содержание «Пророка». Я перевел его, как сумел. Вот мой перевод…

Ошеломленная Франсуаза села, не спуская с Козлова глаз. Помолчав, он прочитал по-французски:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутьи мне явился;

Перстами легкими, как сон.

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы,

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон…

Неужели это Пушкин? Франсуаза была готова принять стихотворение за импровизацию, высмеивающую ее волнение.

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход…

Больше, до конца урока, Козлов ни разу не взглянул на нее ласково. Он диктовал отдельные фразы, разъяснял смысл того или иного выражения, обращал внимание на смелые синтаксические обороты или на изысканность стиха. Франсуаза безучастно записывала все подряд. Ровно в шесть Козлов объявил, что должен идти. Она испугалась, не забыл ли он того, что сказал, выпустив ее из объятий. Но уже в дверях Козлов тихо напомнил:

— Завтра я буду ждать вас, Франсуаза.

Не в силах вымолвить ни слова, она молча кивнула головой. Сейчас ей казалось, что она глупа, некрасива, неуклюжа, плохо причесана. В передней они наткнулись на Кароль, которая будто нарочно вышла в эту минуту из гостиной. Лицо мачехи тотчас просияло, как всегда при посторонних. Зрители были ей необходимы, как усталой актрисе, которая, выходя на сцену, сразу преображается и очаровывает зал. Улыбаясь, она повела Козлова и Франсуазу в гостиную, поинтересовалась темой сегодняшнего урока, заявила, что выставка художника Юго Теокопа, где она сегодня побывала, полностью провалилась, и, предложив виски, попросила горничную принести льда. Франсуазе так хотелось, чтобы Козлов остался холоден к обаянию Кароль, однако он уже как будто не торопился уходить. Она пожалела, что рассказала ему об отношениях Кароль и Жан-Марка. Достоин ли он такого доверия? Зная о связи этой женщины с пасынком, он должен был бы презирать ее, а между тем Козлов преспокойно брал стакан из ее рук. И вероятно, Кароль казалась ему прелестной! Ему неважно, что душа у нее грязная! Зато она красива. Чего бы не отдала Франсуаза сейчас, чтобы быть такой же соблазнительной, как мачеха! Козлов потягивал виски и говорил что-то Кароль, которая слушала его с подчеркнутым интересом. Они оба уже многое повидали на своем веку, были ровесниками и понимали друг друга с полуслова. Франсуаза почувствовала себя школьницей в обществе взрослых. «Она отнимет его у меня!» — подумала Франсуаза и от внезапной боли прикусила губу.

Наконец Козлов ушел. Франсуаза с облегчением закрыла за ним дверь и повернулась, чтобы идти к себе, когда услышала голос Кароль:

— В следующий раз, если твоя подруга не придет, советую заниматься в гостиной.

— Почему? — с вызовом спросила Франсуаза.

— Потому что не очень прилично постороннему мужчине находиться у тебя в комнате!

От гнева у Франсуазы потемнело в глазах.

— На твоем месте я бы не стала учить других приличию! — сказала она.

Губы Кароль слегка дрогнули, прежде чем сложиться в улыбку.

— А у тебя, наверное, совесть нечиста, раз ты дерзишь!

— У меня-то чиста… И ты это прекрасно знаешь! Но ты… ты…

— Что я?

— После того что ты натворила, тебе остается только молчать.

Никогда Франсуаза не подумала бы, что решится произнести эти оскорбительные слова. Надо же — она заткнула мачехе рот. И это только начало! Сладость мести пьянила ее. Но Кароль, помолчав немного, медленно произнесла:

— И все же молчать будешь ты, Франсуаза, и молчать ровно столько, сколько понадобится.

Кароль небрежно оперлась о столик. Лицо ее дышало безмятежным спокойствием. Франсуаза хотела было ответить в том же тоне, но на этот раз не нашлась. Выразив взглядом всю свою ненависть к мачехе, она выбежала из передней, заперлась у себя и ничком упала на кровать. Что с ней происходит? В несколько минут она стала женщиной, способной защищаться и нападать. Злоба и радость бушевали в душе Франсуазы, мысли беспорядочно проносились в мозгу. Ее превращение должно завершиться каким-то чудом. Приподнявшись, Франсуаза разглядывала кресло, в котором сидел Козлов, ковер, по которому он ходил своей стремительной походкой, пепельницу, где осталась его недокуренная сигарета. Как могла она его отпустить? Ждать до завтра? Какая нелепость! Зачем так долго раздумывать, ей и без того ясно: она любит его, любит всем сердцем, всей душой. К тому же она не может больше жить в доме, где хозяйничает Кароль. Снова сидеть с ней за столом, смотреть, как она щебечет и улыбается отцу, словно ни в чем не бывало? Нет, с нее хватит! Ни за что на свете! Франсуаза вскочила. Ураган в ее душе все еще бушевал, она причесалась перед зеркалом, прошла через пустую гостиную и постучалась к мачехе.

— Кто там?

Кароль читала, сидя в кресле. Взгляд, который она подняла на Франсуазу, был вполне миролюбив.

— Сегодня я не буду обедать и не приду ночевать, — сухо сказала Франсуаза. — Я иду к матери.

Кароль положила книгу на столик и вполголоса сказала:

— Я запрещаю тебе, Франсуаза…

— Ты не можешь ничего мне запретить!

Лицо Кароль стало жестким.

— Я запрещаю тебе уходить до возвращения отца, слышишь? Ты должна попросить у него разрешения!

В ее голосе была чуть заметная растерянность, и Франсуаза поняла, что Кароль испугалась. Глядя в рассерженное, тревожное лицо мачехи, девушка с вызовом крикнула:

— Ты сама поговоришь с ним! Сама объяснишь ему, почему я ушла, если у тебя хватит смелости! И вряд ли он найдет, что ты права!

Франсуаза с силой хлопнула дверью. А вдруг Кароль бросится за нею и попытается ее задержать? Но все было тихо.

Опьяненная непривычным чувством свободы, Франсуаза шла по улице. Козлов, наверное, уже дома. Что он скажет, когда увидит ее? Она крупно шагала по улице Бонапарта, прохожие толкали ее, но Франсуаза их не замечала. Было тепло и тихо. В машине с откинутым верхом смеялись какие-то мальчики. За витриной антикварного магазина, свернувшись в клубок, грелась на солнце кошка. Узкая улица выходила на площадь, залитую солнцем. Церковь Сен-Жермен-де-Пре возникла перед Франсуазой как олицетворенный упрек. Сколько раз она сюда приходила, точно дары, принося горести, сомнения и радости своего детства, а потом и отрочества. И уходила, неизменно успокоенная прохладной тишиной храма. Может быть, и сейчас толкнуть дверь, скользнуть в умиротворяющие сумерки нефа, помолиться… Но Франсуаза поборола искушение. Она знала, что, уступив религиозному порыву, уже не сможет пойти на улицу дю Бак. Козлов прав: у каждого тот Бог, которого он достоин. У одних суровый, старый, придирчивый, с ним встречаются в церкви на воскресной мессе. У других иной Бог — обитающий за пределами церкви, с более широкими взглядами. Именно к нему теперь взывала Франсуаза. Он поймет ее, поддержит. Ибо он любит молодых, бескорыстных, щедрых. Франсуаза оторвала взгляд от серой каменной колокольни и посмотрела на небо. Светлый простор ослепил ее. Машины остановились. Франсуаза перешла дорогу. За спиной у себя она еще ощущала громаду церкви, но, пройдя мимо кафе «Флора», забыла о ней.

Свернув на улицу дю Бак, Франсуаза пошла медленнее. Она не хотела прийти запыхавшейся. Козлов жил на третьем этаже. Франсуаза поднялась по лестнице, постояла у двери, потом протянула руку и позвонила. Никто не ответил. Значит, Козлов еще не вернулся. Она спустилась по деревянным, стершимся от времени ступеням, не прикрытым дорожкой. Приподняв занавес за стеклянной дверью, консьерж посмотрел ей вслед.

Франсуаза немного отошла от дома и остановилась на углу улицы Варенн. На перекрестке полицейский регулировал движение. Она попыталась заинтересоваться магазинами. Десять шагов вправо, десять шагов влево. И очень скоро Франсуаза изучила все витрины. Тогда она расширила поле действий и стала прохаживаться от аптеки до колбасной. Каждые две секунды она бросала взгляд на подъезд Козлова, боясь пропустить его. Прошел час. Чего только не передумала Франсуаза за это время! Непрерывное мелькание незнакомых лиц утомило ее. Но она знала, что сможет ждать еще долго. Очень долго. Всю ночь, если понадобится… Постепенно темнело. Зажглось одно окно, потом другое…

И вдруг радость охватила Франсуазу. Среди толпы прохожих наконец мелькнул он! Он шел, поглощенный своими мыслями, с газетой под мышкой, с половинкой батона в руке. О чем он думал?

Франсуаза проводила его глазами, выждала время, нужное, чтобы подняться по лестнице, и еще пять минут и вошла в дом. На этот раз, позвонив, она почти тотчас услышала шаги. Необъяснимый страх вдруг охватил ее, захотелось убежать, но ноги не слушались, точно одеревенев. Сердце отчаянно стучало. Открылась дверь.

— Что произошло, Франсуаза? — спросил Козлов.

— Я не могла ждать до завтра, — тихо ответила она.

Он улыбнулся, взял ее за обе руки и ввел к себе.

XXIV

В щель между небрежно задернутыми шторами пробивался бледный свет. Франсуаза протянула руку, взяла с полу свои часики и очень осторожным движением поднесла их к глазам; пять минут шестого. Рядом с ней спал Козлов; он лежал, приоткрыв рот, неподвижно, как убитый. Но от этого безжизненного тела исходило ровное тепло. Одна его рука покоилась на голом бедре Франсуазы. Девушка вспомнила все, что было, и отвращение снова поднялось в ней. Как могло случиться, что их чистые отношения, возвышенные беседы завершились дикими движениями, хриплым дыханием, осквернением ее тела. Франсуаза думала, что любовь приблизит ее к Богу, а вместо этого она была низведена до уровня животного. Сможет ли она после такого падения вновь обрести уважение к себе? И как он, человек с высокими духовными запросами, мог испытывать от этого наслаждение?.. Неужели все это было? Он говорил ей «ты». Благодарил. Просил прощения. Твердил: «Не бойся… Ты будешь счастлива… я тебе обещаю…» Но теперь, сколько она ни повторяла себе эти слова, она не ощущала ни гордости, ни надежды, только смертельную печаль. Она испытала счастье, но не то, о котором мечтала. Это счастье мешало ей оставаться собой. По щекам и горькому рту потекли слезы, скопившиеся в сердце Франсуазы. Она не могла их унять. Она закрыла лицо руками, потом кончиками пальцев провела по своим голым плечам. Прикосновение к собственному телу, гладкому и горячему, было ей неприятно. Она снова вспомнила непроизвольные судорожные движения и стиснула зубы. Какая гадость! Значит, от этой мерзкой гимнастики, если будет угодно Богу, рождаются дети! Как объяснить такое? Как допустить! Во всяком случае, ее поступка Бог не одобрял. Иначе на душу ее снизошло бы спокойствие. Она совершила преступление против самой себя и против Бога.

Франсуаза выскользнула из постели, собрала со стула одежду и стала одеваться, стараясь двигаться как можно меньше и не спуская глаз с Козлова. Она уже застегивала блузку, когда он вдруг повернулся на другой бок, отпихивая во сне одеяло. Франсуаза испуганно застыла: неужели проснется? Но Козлов продолжал крепко спать, с открытой грудью, повернув голову к подушке. Он дышал мерно и глубоко, как ночью. Франсуаза взяла туфли, отворила дверь и на цыпочках вышла на лестницу.

Ее встретило холодное, мутное утро. Перед закрытыми подъездами выстроились полные с краями мусорные урны. Она знала, что рано или поздно вернется к Козлову. Хотела она того или нет, он был ее судьбой. Но сейчас даже мысль об этом ужасала Франсуазу. Куда идти? Что делать? Перед ней расстилалась каменная пустыня. В огромном городе не было никого, кто мог бы понять ее и утешить. Словно в чужой стране, где говорят на непонятном языке. Франсуаза взглянула в зеркало витрины: на нее смотрело бледное, усталое, несчастное лицо. Это жалкое выражение она уже видела — у Жан-Марка. Какой суровой она была с ним! И вдруг Франсуазе неудержимо захотелось увидеть брата. Она торопливо зашагала к улице Ассас, иногда пускаясь бегом. Франсуаза еще не была в новом жилище брата, но знала, как его отыскать: Мадлен описала свежевыкрашенную зеленую дверь в конце коридора…

Франсуаза постучалась. Долго никто не отзывался. Должно быть, Жан-Марк еще спал. Франсуаза постучала снова. В комнате что-то двинули, потом зашлепали босые ноги. Дверь открылась. На пороге стоял Жан-Марк, заспанный, лохматый, в шелковом фиолетовом халате. При виде сестры он удивленно отпрянул. Не в силах произнести ни слова, Франсуаза бросилась к нему на шею. Рыдания сотрясали ее, она захлебывалась, будто чья-то рука держала ее голову под водой. Жан-Марк с трудом оторвал сестру от себя и, заглянув ей в лицо, спросил:

— Что случилось, Франсуаза?

— Я не ночевала дома, — с трудом выговорила она.

Изумление в глазах Жан-Марка немного успокоило Франсуазу. Больше она не была одинока. Словно опять поднялись надежные стены их детской.

— Где ты была? — коротко спросил он.

— У Козлова.

Жан-Марк нахмурился:

— Козлов? Это твой преподаватель, что ли?

— Да.

— Ты спала с ним?

— Да, Жан-Марк.

— Не может быть! Кто угодно, только не ты, Франсуаза! Да я сейчас пойду и набью ему морду!

— Я сама этого захотела.

Но Жан-Марк, сжав кулаки, повторял:

— Ах, сволочь! Ну какая же он сволочь!

— Он не сволочь, Жан-Марк. Он мужчина. Мужчина, как и ты. Он меня любит…

Но Жан-Марк отмахнулся.

— Этот старик?

— Ему тридцать два года.

— Я и говорю!

— А Кароль?

Жан-Марк на секунду смешался, затем с сердцем возразил:

— Кароль — другое дело… Она женщина… И она… красива…

— Он тоже красив!

От удивления глаза Жан-Марка округлились:

— Ты находишь?

Взяв сестру за руки, он усадил ее на кровать рядом с собой.

— Послушай, сестричка, — мягко сказал Жан-Марк, — ты сделала невероятную глупость, но все девчонки, каких я знаю, рано или поздно проходят через это. До сих пор ты была исключением. Я смотрел на тебя и не мог понять, из какого теста ты сделана. Говоря откровенно, в отчаяние приходить не от чего, если, конечно, ты возьмешь себя в руки. Вряд ли этот тип намерен на тебе жениться, да и правду сказать, не слишком-то вы подходите друг другу.

Сквозь пелену слез Франсуаза с отчаянием взглянула на брата.

— Но я люблю его, Жан-Марк! Я люблю его так же, как ты любишь Кароль!

Она снова расплакалась от утомления, нервного напряжения, горя, отвращения. Жан-Марк схватил полотенце, намочил его конец и вытер Франсуазе лицо. От непривычной заботливости брата она совсем ослабела. Прижимаясь лицом к приятно холодящей мохнатой ткани, Франсуаза всхлипывала и еле слышно говорила, говорила, не в силах остановиться.

— Нет, Жан-Марк… Не требуй, чтобы я ушла от него… Я этого не сделаю… Так же, как ты не уйдешь от Кароль, сколько бы я тебя ни просила… Я была груба и несправедлива к тебе… Я ничего не понимала… А тебе, наверное, так тяжело!.. Прости меня!

— Будет тебе, помолчи! — сказал Жан-Марк, садясь рядом и неловко обнимая ее за плечи.

Франсуаза вспомнила, как однажды, еще детьми, они просидели так всю ночь, пока бушевала гроза. И сегодня они тоже прижались друг к другу, но стоило ей пошевелиться, и небритый подбородок брата царапал щеку.

— То, что произошло с нами обоими, ужасно, — вздохнула Франсуаза. — Мне стыдно! Почему Бог допустил это? И мы ничем не можем помочь друг другу! Мы постарели, теперь мы взрослые! И сделаемся такими же гнусными, как все они!

— Не говори столько, Франсуаза! Перестань… Отдохни…

— Гнусными! Именно гнусными! Другого слова я не нахожу. Неужели нельзя взрослеть и оставаться чистым? Я была уверена, что не испачкаюсь в этой грязи! Я любила одного студента… Патрика… Ты его не знаешь… Хотя нет, ты видел его на той вечеринке. Через пять лет, когда мы закончим учебу, я собиралась выйти за него замуж… И вот… Завтра я скажу ему… Я должна сказать ему правду, грязную правду!

— Значит, ты была влюблена и я ничего не знал? — удивился Жан-Марк. — Невероятно!

— Он мне нравился, но, видно, я его не любила по-настоящему, раз пошла к Козлову!

Франсуаза ссутулилась, понурив голову. Не зная, что делать, как утешить сестру в ее первом женском горе, Жан-Марк стал тихонько гладить ее волосы. Его рука ласково скользила по склоненной голове сестры, по ее пылающей щеке.

— Мне хорошо с тобой, — тихо сказала она.

Они долго молчали. Потом Жан-Марк осторожно отстранился и, спросив: «Можно, я закурю?», взял сигарету. Запах дыма наполнил комнату. Франсуаза снова подумала о Козлове. Может быть, он уже проснулся, ищет ее, беспокоится. Нежность к нему вновь захлестнула Франсуазу. Подняв голову, она увидела, что Жан-Марк стоит перед ней босой, засунув руки в карманы халата..

— Бедняжка моя, — сказал он с грустной улыбкой. — Вот уж действительно «мы с тобой и трех шагов не сделаем, не расквасив себе носа…»

Последние слова он произнес с овернским акцентом. Так говорила когда-то их старая няня Альбертина. Франсуаза кивнула головой. Это воспоминание детства было как пароль. И хотя в горле у нее еще стоял комок и на сердце было тяжело, Франсуаза немного успокоилась. Собственная исповедь и отрезвила ее и притупила остроту горя.

— Папа и Кароль, должно быть, волнуются, что ты не ночевала дома, — заметил Жан-Марк.

— Не беспокойся, я предупредила Кароль, что останусь у мамы.

— Но теперь-то ты вернешься?

Франсуаза покачала головой:

— Нет, не смогу. Я ненавижу Кароль. Жить рядом с ней и папой — выше моих сил. Особенно сейчас.

Жан-Марк встревожился.

— Послушай, Франсуаза… Ты не можешь так поступить!.. Ты обязательно должна вернуться домой… Иначе не миновать скандала, начнутся бесконечные расспросы…

Он, конечно, боялся, что неуместный бунт сестры поставит под угрозу его отношения с Кароль. Милый Жан-Марк! Как он был жалок! И как они в этом походили друг на друга!

— Не волнуйся, — сказала она. — Я перееду к матери.

Франсуаза и сама не знала, когда эта мысль пришла ей в голову. Но, высказав ее, она обрадовалась, как это бывает, когда после бесплодных поисков вдруг случайно находишь выход из трудного положения. Все прояснилось, на душе стало легче.

— Папа ни за что не согласится! — сказал Жан-Марк.

— Согласится! Кароль его уговорит. Это настолько устроит ее, что хотя бы раз она будет на моей стороне.

Жан-Марк наморщил лоб и нерешительно проговорил:

— Кстати, насчет Кароль… Ты плохо ее знаешь… Она вовсе не такая, как ты думаешь…

Встав, Франсуаза поцеловала брата. Среди полного крушения у нее оставалась только эта надежная, проверенная временем привязанность, уходящая корнями в далекое детство. Жан-Марк взглянул на часы.

— Черт! Уже без двадцати восемь! А у меня лекция в половине девятого! Я едва успею собраться!

— Ничего, если я еще немного здесь побуду? — спросила она.

— Конечно! Отдыхай. Я вернусь в половине двенадцатого. Хочешь, позавтракаем вместе?

— Нет, Жан-Марк, я должна пойти к маме и позавтракаю у нее.

— Так когда же я тебя увижу?

— Может быть, часов в пять?

Он поморщился.

— Нет, сегодня не выйдет. Я занимаюсь с товарищем.

Франсуаза решила, что у него свидание с Кароль. И конечно, в этой комнате. Она чуть не вспыхнула, но сдержалась. Она уже не имела права кого-либо осуждать.

— Ну, а завтра днем ты свободен?

— Прекрасно! Заходи за мной в половине первого. Я тебя поведу в потрясающий ресторанчик, он недавно открылся около сквера Монж. Там за гроши можно поесть по-королевски.

Жан-Марк ушел за тонкую перегородку, послышался плеск воды он мылся под душем. В полном изнеможении Франсуаза сбросила туфли, растянулась на кровати и уткнулась лицом в подушку. От подушки исходил знакомый запах брата. Франсуаза постепенно успокоилась. Мысли в усталом мозгу начинали путаться. Когда Жан-Марк, одевшись, подошел к ней, она уже спала. Он посмотрел на сестру, улыбнулся и на цыпочках вышел из комнаты.

* * *

Бурно выразив свой восторг новой прической дочери, Люси увела ее в бельевую, где гладила кофточку.

— Понимаешь, я не могу доверить свои блузки Мари. Последнее время она стала все портить. Я послала ее погулять с Лики. Их видно отсюда. Смотри…

Франсуаза перегнулась через подоконник и увидела внизу в садике с цементными дорожками десятка два женщин, которые сидели, наблюдая за разноцветными бегающими шариками — детьми из этого дома.

Было половина одиннадцатого. Мягкое солнце ласково грело плоские фасады, зелень на газонах.

— Видишь?

— Нет, — ответила Франсуаза. — Отсюда я не могу ее узнать.

Утюг за ее спиной шипел на влажной ткани.

— Лики в розовом костюмчике, который ты ей подарила! Она скоро придет. Ты, конечно, позавтракаешь с нами?

— Если хочешь…

— Конечно! Ивон тоже будет очень рад! Интересно, что он скажет о твоей прическе. На мой взгляд, удачно. И подкрасилась ты очень хорошо. Только на твоем месте я бы оттенила веки. Это придает глазам выразительность.

Франсуаза обернулась и взглянула на мать — слишком моложавую, слишком белокурую. Опустив утюг на подставку, Люси расправляла на столе блузку. Комнату для гостей она превратила в бельевую: кругом громоздятся всевозможные картонки, на металлическом столике новенькая швейная машина, на полу набитая битком корзина с неглаженым бельем. В щелях паркета блестят булавки.

— Никто мне не звонил? — спросила Франсуаза.

— Нет. А что?

— Может быть, позвонит Кароль. Я вчера сказала дома, что буду ночевать у тебя. Но я солгала. Я ночевала у подруги…

Люси удивленно выпрямилась, вытаращила глаза с ресницами, густо намазанными черной тушью, и пролепетала:

— Но ведь это очень плохо, доченька! Почему ты так поступила?

— Я поссорилась с Кароль…

— Из-за чего?

— Да так, пустяки!

Люси схватила утюг и снова принялась водить им. Гладила она очень умело.

— Она с тобой дурно обошлась? А я думала, вы ладите!

— Прошу тебя, мама, не задавай мне вопросов.

— Ну, ладно, ладно! — Люси старательно склонилась над столом. — Но только… Чего же ты хочешь?

Она явно не стремилась узнать больше. Двери дома ее бывшего мужа были для нее закрыты, и Люси не желала заглядывать туда даже мысленно. Смиренный вздох всколыхнул ее чересчур подчеркнутые формы.

— Это было неизбежно, моя дорогая. Я вообще удивляюсь, как вы с этой женщиной не ссорились раньше. Как бы она ни старалась, она всегда останется для вас чужой. Бедные мои крошки! Но нужно быть благоразумной. Такова жизнь! В конце концов, тебе уже восемнадцать, скоро ты выйдешь замуж…

Она тщательно разглаживала рукав кофточки. Носик утюга зарывался в бледно-сиреневый шелк. Собравшись с духом, Франсуаза сказала:

— Знаешь, мама, я очень много думала в эти дни. Я хотела бы жить здесь.

Лицо матери вытянулось.

— Здесь? Как же так?

— Я хочу сказать… жить с тобой, у вас…

В глазах Люси мелькнула растерянность, почти страх. Она поставила утюг на попа.

— Но это невозможно!

— Почему же, мама?

— Но… у нас… нет лишней комнаты!

— А эта? Уверяю тебя, мне в ней будет очень хорошо!

— Ну сама подумай, Франсуаза, это же бельевая! Она мне очень нужна. А потом… здесь будет спать Анжелика… И вообще все это очень сложно… Уже не говоря о том, что твой отец будет недоволен!.. А я вовсе не хочу портить с ним отношения!

Люси говорила быстро, виноватым и раздраженным тоном. Она будто сердилась на дочь, ставящую ее в такое неловкое положение. Франсуаза подавленно слушала, чувствуя, как вокруг нее ширится пропасть, которую уже ничем нельзя будет заполнить. Один за другим все, в кого она верила, показали свое истинное лицо. А ведь, в сущности, подумала Франсуаза, во всех несчастьях, которые сейчас переживает семья, виновата мать. Не разведись она с отцом, не было бы сегодня драмы ни у Жан-Марка, ни у самой Франсуазы… Они по-прежнему жили бы дружной, счастливой семьей. Люси сложила кофточку и аккуратно перенесла ее на стул. Губы ее были недовольно поджаты. Впервые в жизни Франсуаза с горечью и раздражением смотрела на эту чересчур накрашенную женщину, которая бросила детей ради другого мужчины и теперь больше всего боялась, как бы не пошатнулось ее эгоистическое счастье. Да, во всем виновата она. Даже Кароль можно было как-то оправдать, но не ее!

— Кроме того, надо считаться и с Ивоном! — продолжала мать. — Что он скажет, если я приведу в дом такую взрослую дочь?..

Ее жеманство было отвратительно. Франсуазе оставалось только поддакивать.

— Да… Ты права… Я не подумала…

Но в душе она переживала мучительное унижение: Франсуаза привыкла считать этот дом своим, и вот ее отсюда гонят. Она страдала, видя, как мать изо всех сил старается подсластить пилюлю. Ее так и подмывало сказать: «Довольно, мама. Не трудись!..» Когда Люси взяла дочь за руку, Франсуаза резко вырвалась. В эту минуту раздался телефонный звонок. Франсуаза сжалась от страха.

— Это Кароль, я уверена! — воскликнула она.

И вслед за матерью выбежала из бельевой. Телефон был в гостиной. Люси сняла трубку, шепнула: «Так и есть, она!» и сделала дочери знак взять отводную трубку. Франсуаза услышала любезный голос Кароль.

— Здравствуйте, мадам. Простите, что я беспокою вас…

— Ну что вы, мадам, — с приторной любезностью возразила Люси.

— Скажите, пожалуйста, не у вас ли Франсуаза?

Люси бросила на дочь заговорщический взгляд и торопливо ответила:

— Да, конечно! Со вчерашнего вечера! Она здесь ночевала. Хотите с ней поговорить?

Она так и распиналась перед Кароль. Воплощенная светская учтивость! Франсуаза взяла трубку, которую протянула ей мать, и тут же голос Кароль изменился:

— Вот что, Франсуаза, — жестко проговорила она. — Хватит ломать комедию! Я сказала отцу, что ты обедала у знакомых и поздно вернулась. Словом, он считает, что ты ночевала дома. Если ты немедленно вернешься, он тебя ни о чем не спросит. Если же нет, мне придется сказать ему, что ты ночевала у матери, и он очень огорчится. Выбирай!

Франсуаза молчала. Силы ее иссякли, в ней поднималось отвращение ко всему на свете.

— Ты меня слышишь? — раздраженно переспросила Кароль.

— Да, — тихо ответила Франсуаза. — Я сейчас приду.

Она положила трубку. Мать посмотрела на нее с удивлением.

— Я думала, ты позавтракаешь с нами!

— Нет, мама, — грустно ответила Франсуаза. — Меня ждут дома. Я должна идти…

XXV

Франсуаза склонилась над тетрадью, но записывала она мало, слушала плохо и жалела, что пришла на занятия. Человек, который читал лекцию перед внимательной аудиторией, ничем не напоминал того, кто обнимал ее прошлой ночью. Франсуаза не могла поверить, что это спокойное волевое лицо она видела вчера искаженным от страсти, что этот наставительный голос, объяснявший сейчас сложные конструкции русского языка, шептал слова, воспоминание о которых жгло ее. Увлекшись темой, Козлов смотрел на Франсуазу не больше, чем на любого другого студента. То, что для нее стало главным, для него, очевидно, было приятным приложением. Он предложил Шантали Огустини перевести басню Крылова, а Жильберу Моро проспрягать несколько глаголов. Франсуаза опасалась, как бы он и ее не спросил. Сейчас она ни на один вопрос не смогла бы ответить. Но он ее не трогал, и Франсуаза сидела в своем углу, полная тоски и нежности.

Завтрак, которого она так боялась, прошел спокойно, в обществе отца, поглощенного делами, брата, занятого предстоящей поездкой, и приторно ласковой мачехи. Ни малейшего намека на ее вчерашнее бегство. Кароль подготовила почву, и благодаря ей любая ложь приобретает видимость истины. Жан-Марк обещал сегодня прийти к обеду. Он удивится, увидев сестру: ведь утром она говорила, что переедет к матери. Она все ему объяснит. Теперь она может довериться лишь ему одному. Строгий голос Козлова прервал ее размышления.

— Вы плохо подготовлены… А экзамены на носу… если вы не приналяжете как следует…

Это строгое замечание ее не касалось. Она вообще больше не считала себя студенткой этой группы и необъяснимым образом вдруг утратила всякий вкус к учению. Неужели ее чувство к Козлову стало столь всепоглощающим, что вытеснило все остальное? Во всяком случае, русский язык совершенно перестал ее интересовать. Никогда она его не одолеет, и экзаменов ей ни за что не сдать… Ну и пусть! Единственно важным для Франсуазы было то, что произойдет между ней и этим человеком сегодня, завтра, послезавтра… Вдруг загрохотали отодвигаемые стулья, зашаркали ноги. Урок кончился. Девушки окружили Козлова, наперебой задавая вопросы. И что только им от него нужно! Да и он слишком охотно пускается в разговор с некоторыми студентками. Может быть, у него что-то было с какой-нибудь из них? Нет, она бы знала, догадалась бы. К тому же среди них не было ни одной красивой. Ну и что? Он и не искал красавиц. Иначе бы… Зал пустел. Франсуаза вышла последней. Козлов задержал ее и шепнул:

— Почему ты ушла тайком?

— Я не могла остаться, — с трудом проговорила она. — Мне надо было домой…

— Напрасно ты меня не разбудила!

— Зачем? Я знала, что увижу вас днем в институте…

— Ты сейчас занята?

— Нет.

— Хочешь прийти ко мне через час?

Он смотрел ей прямо в глаза мягко и настойчиво, и Франсуазе вдруг захотелось снова прижаться к нему. Чувствуя внезапную слабость в ногах, она прошептала:

— Хорошо.

Козлов ушел. Для отвода глаз Франсуаза забрела на несколько минут в библиотеку и затем тоже вышла.

На улице она столкнулась с ожидавшим ее Патриком. Какая досада! Она совсем забыла, что назначила ему свидание. И какие у него маленькие глаза за очками! Как это она раньше не замечала?

— Ну, наконец-то! — сказал Патрик. — Я так давно тебя не видел!.. Что у тебя происходит?

— Я была очень занята последние дни.

— В этом я и сам убедился, сколько раз звонил, никак не мог застать!

— Ну, вчера-то я подошла к телефону.

— Да, к моему удивлению…

Они шли по направлению к Сене.

— Давай посидим где-нибудь, — предложил он.

— Не могу… видишь ли… я тороплюсь, — сказала Франсуаза.

— Как же так? Ведь мы с тобой условились на четыре часа?

— Так уж вышло… В последний момент оказалось, что я не могу освободиться… Мне очень жаль!

— У тебя совсем нет времени?

— Да нет… Несколько минут есть… Мы можем поговорить… Я как раз хотела тебе сказать, Патрик… Мне кажется, мы оба заблуждались… Я тобой очень дорожу… Я к тебе привязана, но этого недостаточно, чтобы вместе строить жизнь…

И вдруг Франсуаза поняла, что порвать с ним ей легко, доводы являлись сами собой, неоспоримые и ясные. Патрик поднял голову. Удивление придало ему глупый вид.

— А моим мнением ты поинтересовалась? Я не могу с этим согласиться! Мало ли что на тебя нашло! У женщин это бывает! Но у меня-то голова на плечах…

Франсуазе скучно было слушать эти протесты, расспросы, увещевания. Он хочет знать, что случилось. Может быть, она полюбила другого? Или он чем-нибудь рассердил ее? Ведь так просто, без причины, не уходят! А как же все их планы?.. Неужели она от всего отречется из-за какого-то каприза?.. Ведь он ее любит, он нисколько не изменился!.. Франсуаза отвечала уклончиво и холодно. Чем больше Патрик настаивал, тем спокойнее она держалась. Его огорчение не вызывало жалости. Франсуаза любила другого, и для Патрика в ней не нашлось даже сочувствия. Нельзя же быть таким назойливым! Он попросту мешал ей. Да, любовь жестока! В пять часов она обещала быть у Козлова, а уже двадцать минут пятого. Когда они вышли на набережную, Франсуаза круто повернула назад по улице Сен-Пер.

— Почему ты идешь этой дорогой? — спросил Патрик.

Вместо ответа Франсуаза со вздохом сказала:

— Милый Патрик, напрасно ты споришь. Я не изменю своего решения. Нам нужно расстаться.

— Значит, ты отказываешься от данного мне слова? — спросил он с пафосом, который показался Франсуазе смешным.

— Пусть так…

— Ну, а я от своего слова не отказываюсь. К тому же я убежден, что ты совершаешь ошибку. И я буду ждать, сколько понадобится.

Такая верность тронула Франсуазу. Он не стал предаваться отчаянию, зато трезво обдумал, что делать дальше. В этом он весь.

— Ты хочешь, чтобы мы остались друзьями?

— Ну, конечно.

— Я позвоню тебе на днях. Не раньше субботы, мне нужно подготовиться к зачету. Но после этого…

— Хорошо!

— Могу я проводить тебя еще немного?

— Не надо, Патрик.

Франсуаза протянула руку. Патрик вяло пожал ей пальцы, бросил ничего не выражающий взгляд, повернулся и ушел.

Франсуазу не оставляло неприятное чувство, будто она совершила дурной поступок. Но едва она завидела дом на улице дю Бак, все ее угрызения рассеялись. Было десять минут шестого. Франсуаза с сожалением подумала о потерянных десяти минутах. А вдруг Козлов рассердится на нее за опоздание? Она поднималась по лестнице, и сердце ее билось боязливо и радостно.

* * *

Даниэль шел к выходу по пестрой дорожке коридора, ступая осторожно, словно по цветочной клумбе. То, на что здесь понадобилось каких-нибудь десять минут, превзошло самые смелые его мечты. Вместо того чтобы отправить отпечатанное им вчера письмо по почте, он, выходя из лицея, вдруг решил пойти прямо в фирму «Кодак-пате» и просить приема у директора. Если ему откажут, он попросит принять его в другой день. Для таких дел необходим личный контакт. И все прошло как по маслу. Разумеется, его принял не сам директор, а другой господин, тоже, как видно, начальство. Старикан лет сорока, не меньше, в очках. Он курил маленькую едкую сигару. Вначале Даниэль оробел. Но потом, ободренный улыбкой собеседника, рассказал о своей экспедиции непринужденно, как товарищу. Кончилось тем, что старикан, не переставая улыбаться, позвал секретаршу, продиктовал письмо и подписал его…

Выйдя на улицу, Даниэль снова прочитал это письмо, волнуясь, словно приказом по армии ему объявили благодарность.

«Сударь,

В соответствии с нашей сегодняшней договоренностью мы обязуемся вручить Вам 1 июля с. г. оборудование по прилагаемому списку. Все материалы будут предоставлены Вам во временное пользование для осуществления кино- и фотосъемок на черно-белой и цветной пленках в период летней экспедиции на Берег Слоновой Кости, которую Вы предпринимаете на средства, выделенные Фондом Зелиджа. Вы со своей стороны обязуетесь посвятить нашей фирме одну из частей вышеозначенного фильма, а также предоставить нам возможность отобрать в целях рекламы двадцать фотографий из числа тех, которые Вы сделаете на предоставленной нами пленке. Поскольку Ваше возвращение намечено на 15 сентября, мы будем рассчитывать на возврат выданного Вам оборудования до конца означенного месяца.

Желаем Вам успеха. С искренним уважением».

Даниэль приосанился. Ему поверил человек, который видел его впервые. Ему предоставляют оборудование, стоящее не одну тысячу франков. С ним разговаривали, как с профессиональным репортером, называли «сударем», «желали успеха», словом, он еще удивит мир! Даниэля так и распирало от гордости, губы его сами растягивались в блаженной улыбке. Ему казалось, что все прохожие улыбаются ему в ответ, видя, какой он славный малый, что все люди на земле довольны и счастливы. Теперь, когда он раздобыл пленку и кинокамеру последней модели, все нужное для репортажа у него есть. Оставалось уладить вопрос с транспортом. До отъезда Даниэль не хотел трогать свои четыреста пятьдесят франков. Это и так немного. Еще удастся ли на месте подработать на еду? Лучше заранее предусмотреть возможные трудности. Завтра четверг, вторая половина дня свободна — надо будет заглянуть в несколько пароходных компаний и попробовать договориться о проезде до Абиджана на грузовом судне по сниженной цене (а может, и бесплатно?). Даниэль сложил письмо, сунул его в бумажник и с радостью подумал о том, как удивится вся семья, когда за обедом он расскажет о своих успехах. Кстати, Жан-Марк собирался сегодня прийти. Да они просто ахнут от удивления! Даниэль готов был пуститься в пляс. Он вскочил на мопед, нажал на стартер, с наслаждением прислушиваясь к тарахтению мотора. Шум всегда представлялся ему высшим проявлением силы, здоровья, жизни. Неужели можно любить тишину? Даниэль рванул машину с места, ощущая письмо у самого сердца.

* * *

Письмо передавалось из рук в руки, пока не обошло всех сидевших за столом. Даниэль торжествующе следил за лицами родных: Кароль удивилась больше всех, глаза ее так и блестели. Она повернулась к Франсуазе, как всегда погруженной в свои мысли, и шепнула:

— Нет, ты только почитай! Это поразительно! Вот так Даниэль!

— Просто ему неслыханно повезло! — возразил Жан-Марк.

— Вот еще! — крикнул Даниэль. — Я сам всего добился!

— Ты, должно быть, попал на очень сговорчивого человека!

— Вовсе нет, просто я сумел его уговорить. На моем месте ты бы наверняка мямлил!

— Да, уж конечно! — ответил Жан-Марк, снисходительно усмехаясь.

Даниэль взглянул на отца. У Филиппа был довольный вид, хотя мнения своего он еще не высказал. Отец снова взял письмо, перечитал его.

— Все это оборудование следует застраховать.

— Да? — спросил Даниэль. — А зачем?

— А вдруг ты испортишь его или потеряешь…

— Правда!

— Но поскольку ты несовершеннолетний, мне придется, по-видимому, застраховать его на свое имя. А как ты думаешь ехать?

Даниэль преисполнился важности. Ему льстило быть в центре внимания. Пока Мерседес меняла тарелки, он неторопливо сообщил, что с завтрашнего дня начнет обходить пароходные компании. Отец прервал его.

— Бесплатного проезда ты не добьешься. Гораздо проще купить билет третьего класса на обыкновенный пароход, который курсирует между Марселем и Абиджаном.

— Но такой билет стоит очень дорого, папа!

— Не больше шестисот франков.

— А у меня всего четыреста пятьдесят.

— Я покрою разницу. А когда ты доберешься до Абиджана, обратишься к одному из моих клиентов господину Томасену. Я напишу ему. Он даст тебе денег, сколько понадобится, в пределах разумной суммы, которую мы установим вместе.

— Но как же я их верну?

— Об этом не думай. Имею же я право, как отец, помочь тебе?

Даниэль помрачнел.

— Ты не понял, папа! По правилам все расходы я должен оплатить сам деньгами, которые заработаю на месте.

Филипп снисходительно усмехнулся:

— В принципе так. Но кто станет тебя проверять? Никто! Поэтому с твоей стороны было бы очень глупо не воспользоваться маленькой поддержкой, которую я тебе предлагаю. Я уверен, твои товарищи поступят так же!

— А я уверен, что нет! — воскликнул Даниэль, густо покраснев.

— Почему?

— Потому что они такие же, как я. Весь интерес в том, чтобы играть честно.

— И выиграть!

— Но не жульничая, папа! Если жульничать, затея теряет всякий смысл…

Оба замолчали. Даниэль поднял взгляд. Отец с иронией смотрел на него. Кароль дружелюбно улыбалась. Бледный и рассеянный Жан-Марк думал о чем-то своем. Франсуаза сидела потупившись и нервно крошила хлеб.

— Ладно, — сказал Филипп. — Поступай как считаешь нужным.

Мерседес принесла фрукты. Даниэль спрятал письмо в карман, положив его между кусочками картона, чтобы не помять.

— Завтра я приглашаю Франсуазу позавтракать, если вы не возражаете!

— Что ты, пожалуйста, — сказала Кароль.

Даниэль надеялся, что пригласят и его. Но по-видимому, Жан-Марк и Франсуаза не очень дорожили его обществом. Он утешился мыслями о борьбе, которую ему предстоит выдержать в конторах пароходных агентств. В июле уезжать! Нужно по крайней мере две недели, чтобы добраться до Абиджана. Открытое море, бортовая качка, переход на другое время, летающие рыбы, ночи на палубе, звезды южного полушария над головой… Даниэль уже был далеко в море, когда услышал озабоченный голос отца: Филипп объявил, что на будущей неделе ему снова придется лететь в Лондон.

— Опять? — воскликнула Кароль.

— Я сам огорчен, дорогая, — сказал Филипп, поднося к губам руку жены, — но никому не могу доверить переговоры с группой Гопкинса, ты это прекрасно знаешь…

У Кароль был удрученный и раздосадованный вид. «По-своему она права, — подумал Даниэль, — какой женщине понравится, если ее муж вечно где-то шатается?» И все-таки, когда он женится, он тоже, наверное, будет часто и подолгу путешествовать. Бедная Даниэла! Но разве он женится на ней? Кто это может знать? Во всяком случае, он поживет в свое удовольствие, прежде чем остепенится.

— И надолго ты уезжаешь? — недоверчиво спросила Кароль.

— На два-три дня.

— Ты всегда так говоришь, а стоит тебе туда попасть, сразу находится тысяча дел и ты застреваешь!

Филипп благодушно засмеялся:

— Уверяю тебя, я не задержусь.

Уступив, Кароль тоже засмеялась и бросила на мужа нежный и снисходительный взгляд. Даниэль залюбовался их согласием. Не часто встретишь столь дружную чету, да еще в таком возрасте! А Жан-Марк и Франсуаза, уткнувшись в свои тарелки, будто и не подозревали, как им повезло с родителями.

После обеда Даниэль ушел к себе и сел готовиться к контрольной работе по истории, которая была совсем некстати, если учесть, что экзамены начнутся через полтора месяца. Но ребята договорились между собой написать не больше десяти строк. Ведь это просто немыслимо, форменное избиение младенцев. Преподаватели будто нарочно задались целью внушить ученикам отвращение к наукам, и даже правительство в этом году настроено против молодежи. Однако Даниэль был слишком поглощен предстоящей поездкой, поэтому возмущался скорее по привычке, так же, как делал по утрам зарядку. Едва он уткнул нос в тетради, дверь открылась и в комнату стремительно вошла Франсуаза. Лицо ее было какое-то странное, щеки в пятнах, глаза полны слез. Она поцеловала брата и сказала:

— Ты был совершенно прав, когда дал отпор папе! Никогда не жульничай! Не жульничай, Даниэль, умоляю тебя!

И тут же убежала. Даниэль ничего не понял. В общем-то, все девчонки чокнутые. Но до сих пор он считал, что сестра — счастливое исключение. Неужели она такая же, как остальные? И все же он очень любил ее, с ее неуклюжестью, трудолюбием и покладистым нравом. Даниэль включил проигрыватель и попытался повторить новый танец, который ему показала Даниэла. Правда, он никак не мог вспомнить, когда нужно подпрыгивать — после того, как сделаешь два шага вперед и два в сторону или же после каждого шага. Впрочем, какая разница. Только дураки могут ради танцев забывать обо всем на свете. Нельзя быть исследователем и в то же время поспевать за всеми новинками моды. Даниэль потоптался минуты две, сбился с такта, затем, разочарованный, уселся под рыбой со светящимся животом и стал зубрить историю, мерно покачивая головой и прищелкивая пальцами.

XXVI

С потолка свешивались бутылки из-под кьянти, разноцветные стеклянные шары, связки сухого перца, бутафорские окорока. Рыбацкая сеть служила занавесом, наполовину скрывая вход. На зеркале белой краской было написано меню. Звуки мандолины доносились из усилителя. А в глубине длинного зала хозяин с багровым лицом, хмельной от жары, усталости и марсалы, один за другим совал в печь противни с лепешками из светлого теста.

Ставя на стол два дымящихся блюда, официант обжегся и выругался. Франсуаза заказала пиццу с ветчиной и помидорами, а Жан-Марк — с морскими моллюсками. Каждый дал попробовать другому кусочек от своей порции. Трудно было определить, у кого вкуснее. Франсуаза так радовалась встрече с братом, что почти забыла о своих горестях. А он заставил ее выпить целый стакан темного, душистого и терпкого вина. Вино сразу ударило Франсуазе в голову, и она закачалась на волнах красного океана. Вдруг захотелось смеяться. Все вокруг было так чудесно: итальянская экзотика, шум, толкотня. Какие-то девушки входили, надменно оглядывали сидящих, неторопливо пробирались между тесно стоящими столиками, по-приятельски целовались со знакомыми, затем как бы нехотя соглашались отведать болонского спагетти или лимонного шербета. Как это просто у них получалось! О, если бы и она могла так. К их столику подходили товарищи Жан-Марка. С братской гордостью он представлял их Франсуазе, и ее это трогало. Один из них, Дидье Коплен, посидел минут десять. У него было открытое, застенчивое и умное лицо. Разговаривая, он все время смотрел на Франсуазу.

— Это мой лучший друг, — сказал Жан-Марк, когда Дидье ушел. — Понравился?

— Очень.

Но это было не так. Никто не мог ей нравиться с тех пор, как она полюбила Козлова. У всех этих юношей были какие-то младенческие, слишком гладкие и невыразительные лица. Они будто еще и не родились на свет. Неужели можно влюбиться в двадцатилетнего?

— Если хочешь, мы как-нибудь проведем вечер с Дидье, — продолжал Жан-Марк.

— Ладно… Когда-нибудь…

Уж не задумал ли брат излечить ее этим жалким средством? Это было и смешно и трогательно. А ведь его болезнь куда серьезней! Да, ничего не скажешь, брат и сестра представляли собой печальную пару: каждый силился спасти другого, но не мог спасти себя. Слепой и паралитик! Мало-помалу смятение снова овладело Франсуазой. Чуть только она позволяла себе расслабиться, отвращение к жизни наполняло ее, проникая через каждую пору кожи. Точно грязная стоячая вода, которую нельзя остановить, оно захлестывало Франсуазу своими тяжелыми, мутными волнами. И все же собственное падение казалось ей не таким страшным, как падение брата. Полюбив Козлова, она причинила горе только себе, связь же Жан-Марка с Кароль — самое отвратительное кощунство. С какой притворной досадой эта женщина встретила вчера известие о предстоящем отъезде мужа! Ликуя в душе, подсчитывая дни, сулящие наслаждение, она изображала из себя обиженную, заброшенную жену. Да и Жан-Марк, наверное, на седьмом небе, дождаться не может, когда уедет отец…

— Будешь доедать пиццу? — спросил он.

— Нет, — ответила Франсуаза, вдруг помрачнев, — если хочешь, бери…

Жан-Марк взял тарелку, и Франсуазу покоробила жадность, с которой он стал есть.

— Вкусно!

Франсуаза кивнула. Горло у нее горело. Проходящий мимо официант подлил вина, и Франсуаза выпила залпом. Снова шум в голове, красное марево вокруг; горячая волна залила ей лицо и шею. Неожиданно она сказала:

— Жаль, что папа уезжает на будущей неделе…

Жан-Марк взглянул на нее исподлобья и пробормотал:

— Да.

Франсуаза смотрела на брата с вызовом, ей хотелось ударить его, выбить из седла.

— Конечно, я понимаю, жаль не всем. Ты и Кароль, наверное, в восторге! Как ты только можешь, Жан-Марк?

Он поднял голову. Глаза его от бешенства сузились. Словно из двух бойниц сверкал ненавидящий взгляд.

— Дура несчастная! Ты что ж думаешь, он в одиночестве отправляется в свой Лондон?

До Франсуазы не сразу дошел смысл этих слов. Один или с коллегой, какая разница? Потом, вглядевшись в искаженное лицо брата, она поняла, что он имеет в виду, и задохнулась от возмущения.

— Он изменяет Кароль направо и налево, — продолжал Жан-Марк. — И уже давно. Всякий раз, как он уезжает, он берет с собой какую-нибудь кралю!

— Неправда! — едва прошептала Франсуаза.

— Нет, правда! Я видел собственными глазами. Впрочем, от меня он и не скрывает. Он делится со мной своими мужскими тайнами! И уж поверь мне, они не очень красивы!

Франсуаза повторила:

— Неправда!

Но чувствовала, что брат не лжет, разве только немного преувеличивает эту гнусную истину. Проказа все больше и больше разъедала все вокруг. Кому же верить, кого уважать, за кем идти, если и отец не лучше остальных?

Жан-Марк продолжал наступать:

— Поверь, я никогда бы не решился на это, если бы не знал, что отец уже не любит Кароль и что у него есть любовница!

Франсуаза удрученно потупилась. Перед ней в жутком хороводе закружились голые тела. Здесь были не только они с Жан-Марком, но и отец. И всех их подхлестывала низменная похоть! Сегодня в пять часов у нее свидание с Козловым. Как ей хотелось бы иметь достаточно мужества и не пойти. Но теперь голос разума умолк в ней, затворила плоть. Жадная, нетерпеливая, бесстыдная, презренная. Казалось бы, какая связь между любовными похождениями отца и ее переживаниями? И все же Франсуаза уже не могла не усомниться и в своей любви к Козлову, и в своем уважении к отцу, и в привязанности к брату, и даже в Боге.

— Какая мерзость! — Франсуаза тяжело вздохнула.

— Да, — неуверенно согласился Жан-Марк, — я предпочел бы не посвящать тебя в эту историю, но я не мог больше видеть, как ты обожаешь папу, который так мало этого заслуживает! — В его взгляде были тревога и сожаление, словно он просил сестру простить его за причиненную боль. — Открой же глаза, Франсуаза, отбрось наконец свои детские понятия.

Официант принес меню. Франсуаза покачала головой: ей не хотелось сладкого. Жан-Марк заказал два кофе.

— Он здесь отличный, увидишь!

Франсуаза тяжело вздохнула. Все было кончено. Ее бунт угас, на смену пришла апатия. Франсуаза метала кофе, не чувствуя больше ни грусти, ни радости, ни страха. Все, чем она жила до сих пор, уходило от нее куда-то далеко. Страдала ли она сейчас? И отчего? Жан-Марк сделал несколько попыток развлечь сестру, рассказав забавные случаи из своей студенческой жизни. Франсуаза невпопад улыбалась и не отвечала. Только одно на свете имело для нее значение: сегодняшняя встреча с Козловым…

Наконец Жан-Марк расплатился и встал, ему было пора. А ей надо было чем-то занять целых три часа. Стояла прекрасная погода. Франсуаза вышла из ресторанчика и по улице Дез-Эколь медленно побрела к Сене. Немного спустя она вдруг обнаружила, что сидит на скамейке в Зоологическом саду, напротив вольера с обезьянами, и устало смотрит, как они дерутся, тянут друг друга за хвост, злобно верещат, скаля зубы, качаются на ветках, грызут орехи, дают затрещины своим мохнатым и визгливым младенцам, ищут друг у друга блох и с философским видом чешут блестящие, красные зады.

* * *

С большим трудом она заставила себя опоздать на десять минут. На лестничной площадке Франсуаза в замешательстве остановилась. К дверям Козлова кнопкой был прикреплен конверт. Поперек белого четырехугольника одно слово: «Франсуазе». Она вскрыла конверт, вынула письмо и прочла: «Девочка моя, я должен был уйти. Может быть, ты придешь раньше меня. Ключ под ковриком. Входи и приготовься. Я скоро вернусь».

Франсуаза замерла, охваченная каким-то неясным стыдом. «Приготовься». Вот что ее покоробило. Но почему? Не могла же она сердиться на Козлова за то, что он называет вещи своими именами. И все же то, ради чего она пришла, было так далеко от ее мечты! Впрочем, глупо искать поэзию там, где нет ничего, кроме животного инстинкта. Козлов по крайней мере не лжет. Он мужчина, настоящий мужчина, такой же, как ее отец, как Жан-Марк… Уйти? Или остаться? Франсуаза нагнулась, приподняла край коврика, уколов пальцы его щетиной, вдохнула запах перепревшей веревки и пыли. Ключ насмешливо поблескивал на полу. Этажом выше раздались детские голоса. Она открыла дверь.

XXVII

Сорняки все заполонили: Мадлен очистила половину дорожки и, распрямившись, замерла: поясницу ломило, перед глазами плясали блестящие мухи. А впереди лежала освобожденная от булыжника черная полоска земли, густо поросшая травой. Нет, до вечера ей ни за что не кончить. Не выпуская старого ножа, которым она выковыривала пырей, Мадлен вытерла пот тыльной стороной руки. Запах перегноя ударил ей в ноздри, и она вспомнила, с каким удовольствием работала прежде в своем садике. А теперь так быстро стала уставать. Возраст, курение, сидячая жизнь… Может, позвать на помощь деда Мартена? Он работал поденно у Ферреро и в свободное время без труда управился бы с прополкой. Сначала Мадлен малодушно обрадовалась возможности переложить на чужие плечи работу, которая была ей уже не по силам, но самолюбие взяло верх. Нет, скорей она надорвется, чем признает себя старухой. Мадлен с яростью всадила нож в мягкую землю и с корнем выдернула роскошный куст пырея. Рядом с ним торчал другой куст, еще более пышный. Капельки пота выступили на лбу Мадлен. «Вытащу его и закурю». В этот момент, приглушенный расстоянием, раздался телефонный звонок. Мадлен чертыхнулась и побежала к дому. Было жарко. На бегу Мадлен кинула взгляд на колокольню заброшенной церкви. Серая и строгая, она четко выделялась на синем в белых облаках небе. «Какая красота!» — умилилась Мадлен. После яркого солнечного света она ничего не различала в полутемной комнате, ощупью нашла трубку и услышала голос Жан-Марка. Странно охрипший, он доносился издалека.

— Алло! Мадлен…

— Да! Это ты, Жан-Марк? У тебя все в порядке?

Жан-Марк не ответил. После небольшой паузы сквозь далекий шум снова раздался его голос:

— Маду… Послушай… Франсуазу только что поместили в клинику.

Мадлен едва устояла на ногах. Предчувствуя, что сейчас услышит что-то страшное, она собралась с силами и спросила:

— В клинику? Что случилось?

— Она сделала глупость.

— Какую глупость? Да говори же!

— Приняла очень большую дозу снотворного.

С трудом поборов дурноту, Мадлен все еще отказывалась верить в то, что говорил Жан-Марк.

— Снотворного? — повторила она, словно не понимая. — И что же?

— Она хотела покончить с собой, Маду.

— Боже мой!

— Доктор Мопель сказал, что не может лечить ее дома. Он вызвал Скорую помощь. Ее отвезли в клинику в Нейи. Там у них, сама понимаешь, есть все, что нужно.

— Но она уже вне опасности?

— Нет, Маду, состояние очень тяжелое. Я думаю, тебе нужно приехать.

Теперь, бросившись в другую крайность, Мадлен вообразила самое худшее: ее обманывают. Франсуаза уже умерла. Ужас охватил ее.

— Ты говоришь правду, Жан-Марк? — осипшим голосом спросила она. У нее перехватило дыхание.

— Клянусь тебе. И все же Мопель очень встревожен.

— Хорошо. Сейчас выезжаю.

Мадлен положила трубку и хотела подняться в свою комнату, но ноги подкосились, и она рухнула в кресло, хватая ртом воздух. Мутными от слез глазами она разглядывала свои руки, испачканные землей.

* * *

Хотя окно было открыто, в маленькой приемной царил характерный больничный запах. Мадлен курила, сидя на никелированном стуле. Напротив нее на таком же стуле молча сидела мрачная Кароль, почти не накрашенная. Положив ногу на ногу, она оперлась локтем о колено и, поддерживая рукой подбородок, пристально и тупо рассматривала пол. Узкая замшевая туфля без каблука мягко покачивалась на весу. Справа от нее лежала золотисто-коричневая сумка из крокодиловой кожи, с косынкой, привязанной к ручке. Жан-Марк стоял около двери, прислонившись к стене, засунув руки в карманы. Его небритое лицо осунулось, веки набрякли. Он ни разу не взглянул в сторону мачехи. У обоих был такой вид, словно они ждали вызова в кабинет следователя. Мадлен бросила окурок в переполненную пепельницу на низком столике, где лежали истрепанные журналы, и посмотрела на Даниэля, стоявшего у окна. Судя по всему, он не понимал, что произошло с сестрой. Но был подавлен и тщетно пытался придать своему мальчишескому лицу решительное и мужественное выражение. Время от времени нижняя губа Даниэля начинала дрожать, он испускал глубокий вздох. Мадлен посмотрела на свои часики: двадцать минут пятого. Еще никогда ей не удавалось так быстро добраться из Тука в Париж. Она сразу отправилась в клинику. Семь лет назад в этой клинике Даниэля оперировали по поводу аппендицита… Она все узнала — и маленький садик вокруг раскидистого багряника, и коридор фисташкового цвета, и тесную приемную с блестящей металлической мебелью. Как она тогда волновалась! Ее пустили к Даниэлю сразу после операции, он еще и не проснулся. Почему же сейчас такие строгости? «Посещения запрещены впредь до нового распоряжения». И вот Мадлен ждет уже целых сорок пять минут. Два раза, желая подбодрить родственников, к ним подходила медицинская сестра: ухудшений нет, врач-реаниматор не отходит от больной… Мадлен полезла в сумку за сигаретой и увидела письмо, оставленное для нее Франсуазой на ночном столике. Это письмо ей передал Жан-Марк, извинившись, что вскрыл его: понимаешь, она могла написать, что приняла. И мы тогда сказали бы врачу… Больше Франсуаза никому не написала. Мадлен вспомнила содержание записки: «Прости меня, Маду, за горе, которое я причиню тебе, но я поняла, что не гожусь для жизни. Все мне отвратительно. Я должна уйти. Знаю, мое решение чудовищно, но я надеюсь, Бог простит великий грех, который я совершаю, отказываясь от жизни, данной мне. Несмотря ни на что, я ухожу к нему, полная доверия…»

По словам Кароль и Даниэля, накануне она обедала с ними, потом пожаловалась на усталость, в половине десятого ушла к себе и легла в постель. Она не казалась ни подавленной, ни озабоченной. Утром Мерседес хотела войти в ее комнату, но дверь была заперта. Франсуаза не отвечала на стук, позвали консьержа, и он взломал замок. Филипп был в Лондоне, его ждали дней через пять. За это время, размышляла Мадлен, все образуется… Не уляжется только отчаяние Франсуазы. И как она, такая религиозная, решилась на самоубийство? Отвращение, которое внушала ей связь Жан-Марка и Кароль, не могло объяснить этот безумный шаг. Тут виновато другое чувство, более сильное. Но какое? Разочарование в любви? Патрик? Преподаватель русского языка?.. Не может быть, совсем недавно они с Франсуазой говорили о нем: похоже было, что она слегка увлечена Козловым, но не больше…

— Ах, как долго! — вырвалось у Мадлен. — Надеюсь, сегодня нас впустят к ней.

— Не думаю, — сказал Жан-Марк. — Когда явился доктор Мопель, она уже умирала. Он немедленно вызвал реаниматора, доктора Коруса, и тот потребовал, чтобы ее поместили сюда. Она до сих пор дышит с помощью аппарата, ей делают уколы стрихнина и других возбуждающих средств, но сознание не возвращается…

Даниэль обернулся. Он был бледен, губы его дрожали. Мадлен испугалась, что он сейчас закричит, но Даниэль сдержался и опустил глаза.

— Доктор Мопель был на редкость внимателен! — произнесла Кароль своим мелодичным голосом. — К сожалению, ему пришлось уехать, теперь Франсуазой занимается доктор Корус. Он тоже прекрасный специалист! Молодой, энергичный…

Светские интонации Кароль раздражали Мадлен, она достала из сумки сигарету и сунула ее в рот. Жан-Марк щелкнул зажигалкой. Мадлен прикурила и затянулась едким дымом, в упор глядя на племянника. В глубине его темно-синих глаз она увидела растерянность, страдание, мольбу. Жан-Марк был в полном смятении. Даже если сестра о нем и не думала, решаясь на самоубийство, он все равно чувствовал себя виноватым. Выпрямившись, Жан-Марк спрятал зажигалку в карман. Кароль не шевелилась. Трудно представить себе, что между ними что-то есть. Кароль уже начинает едва приметно увядать, у нее усталые веки, кожа на шее чуть дряблая, рот зрелой, опытной женщины. А Жан-Марк сама юность. «Чувствительный, нервный, избалованный мальчишка, с нежной и ранимой душой. И рядом с ним циничная, себялюбивая кокетка, которая держит его в узде. Он и пикнуть не смеет. Сейчас ему стыдно, потому что он увидел осуждение в моих глазах. Да нет, наплевать ему. Просто потрясен несчастьем, которое произошло с сестрой. Но это пройдет. У молодых короткая память, их раны быстро заживают». Мадлен откинулась на спинку стула. Тишина этого светло-зеленого зала действовала как наркоз. Четыре человека затаили дыхание от страха за тлеющую жизнь пятого, а сказать друг другу им было нечего. Заговор лжи во имя общего удобства. В атмосфере искренности тревогу и страх было бы легче перенести, чем среди этой фальши. Все помнили о присутствии Даниэля. Мадлен почувствовала, что задыхается, и поднесла руку к горлу… В коридоре послышались шаги. Все четверо разом повернулись к застекленной двери. Нижние стекла были матовыми, а за прозрачными верхними мелькнула белая косынка сестры.

— По-моему, о нас забыли, — сказал Жан-Марк.

— Может быть, тебе следует пойти туда, — предложила Кароль.

— Меня не пустят.

Мадлен вдруг показалось, что сестра не появляется так долго потому, что Франсуазе хуже. Ее охватил ужас, который она была не в силах побороть. С молчаливой мольбой Мадлен обратилась к бледно-зеленым стенам, опаловому плафону, металлической дверной ручке, словно навек застывшей в горизонтальном положении. «Нет, нет, этого не может быть, этого не будет, это было бы слишком несправедливо, только не Франсуаза, только не она!..» Даниэль вытащил платок из кармана и высморкался. Насморк? В такую теплынь? Кароль приоткрыла сумку, заглянула внутрь, щелкнула замком и положила сумку рядом с собой. Ее нога в бежевой замшевой туфле снова стала покачиваться. Из кухни донесся запах еды. В это время? Ах да, в клиниках подают обед раньше обычного. Кстати, после восьми посетителей просят не задерживаться. Уйти, не повидав Франсуазу? Ну, нет!.. Жан-Марк встал, посмотрел сквозь стеклянную дверь и сказал:

— Идет доктор Корус.

Сердце Мадлен сжалось. Вошел мужчина лет тридцати в белом халате, с румяным лицом и светлыми, коротко подстриженными волосами. Очки в черепаховой оправе висели у него на груди. Замирая от страха, Мадлен поднялась. Кароль тоже встала. Даниэль и Жан-Марк подошли поближе. Врач устало улыбнулся.

— Ну вот, у нее появились реакции. Я думаю, она выкарабкается.

Напряженные мускулы Мадлен расслабились. Жизнь возвратилась к ней, как и к Франсуазе, сильная, горячая, драгоценная, неповторимая. Тихим от счастья голосом она спросила:

— Она действительно вне опасности, доктор?

— Надеюсь. Завтра я скажу с большей определенностью…

— Можем ли мы повидать ее?

— Не раньше чем через двое суток.

— Но ведь ей лучше…

— Для нас, но еще не для вас, — сказал врач, повернувшись к Кароль. В его глазах она была главной фигурой среди Эглетьеров. Обратив к нему лицо, полное материнской тревоги и в то же время доверия, Кароль и не пыталась его разубеждать. «Просто смешно!» — с раздражением подумала Мадлен.

— В настоящее время, мадам, — продолжал доктор Корус, — необходимо по возможности изолировать вашу дочь. И даже потом, когда вам будет позволено навещать ее, я прошу вас обращаться с ней очень бережно. В течение некоторого времени остерегайтесь говорить с ней о чем-либо, что может напомнить о ее безрассудном поступке, старайтесь не огорчать ее, помогите ей переменить обстановку, отвлечься, заинтересоваться чем-нибудь новым… У некоторых больных остается навязчивая идея самоубийства. Не встречая понимания и сочувствия, они снова пытаются покончить с собой…

— Боже мой, это ужасно! — простонала Кароль. — Неужели вы действительно думаете…

— Нет, я надеюсь, что с вашей дочерью все обойдется благополучно, но мой долг предостеречь вас.

— Нужно будет следить за ней?

— Следить не надо. Но вы должны убедиться, что она не чувствует себя заброшенной, не чувствует вашего осуждения. Не оставляйте ядовитых лекарств в пределах ее досягаемости…

Пока врач говорил, Кароль прикладывала маленький платочек к носу и хлопала ресницами. В лице Жан-Марка вновь появились краски, он спросил:

— Что сейчас с ней делают, доктор?

Все то же самое: внутривенные вливания глюкозы с добавлением других лекарств.

— Но ей действительно лучше? — спросил Даниэль с упрямой подозрительностью.

— Да, конечно.

— Ах, спасибо, спасибо вам, доктор! — вздохнула Кароль. — Мы так благодарны и вам и доктору Мопелю!

«Слава Богу, опасность миновала, все хорошо, — думала Мадлен. — Надо ни о чем не думать, надо успокоиться, прийти в себя… Я была уверена, что все обойдется. Иначе не могло быть…»

Когда доктор Корус ушел, Даниэль сказал:

— Ну и перепугался же я!

Он огляделся вокруг так, словно все они только что одолели трудное препятствие. Взъерошив ему волосы, Мадлен поцеловала племянника.

— Мы все перепугались!

Кароль, улыбаясь, обмахивалась косынкой.

— Какое свинство, что они запрещают посещения! — продолжал Даниэль. — В общем, папа вернется как раз, когда уже можно будет ее навещать!

— Да, — сказала Кароль. — Я очень надеюсь, что к этому времени мы привезем Франсуазу домой. Если отец узнает, что она натворила…

— А ты не хочешь, чтобы он узнал?

— Ни в коем случае! — заявила Кароль.

Мадлен бросила на нее саркастический взгляд. Жан-Марк отвернулся. Оба они увязли в грязи по самые уши.

— А почему? — спросил Даниэль.

— Ну подумай сам! — быстро заговорила Кароль. — У отца и так хватает забот! Он не поймет, рассердится на Франсуазу! А ты слышал, что сказал врач — ее нельзя волновать! Нет, мы что-нибудь придумаем… например, что она отравилась консервами, что от этого у нее разболелась печень и ей нужно несколько дней полежать… Ведь так будет лучше, Мадлен?

Мадлен с усилием ответила:

— Да.

— Ну ладно, — буркнул Даниэль. — А маме мы тоже ничего не скажем?

— Я не вижу никакой нужды болтать об этом. Ты против?

— Нисколько.

— Тогда в чем дело? Почему такое мрачное лицо?

Кароль засмеялась и коснулась его щеки тыльной стороной ладони. Став поневоле ее сообщницей, Мадлен нервно полезла в сумку за сигаретой, но пачка оказалась пустой. Мадлен смяла ее и швырнула на стол.

— Хочешь американскую? — спросил Жан-Марк.

— Нет, — резко ответила она, — терпеть их не могу.

XXVIII

— Почему ты здесь? — тихо проговорила Франсуаза.

— Я хотела тебя видеть, дружок, — сказала Мадлен, усаживаясь возле кровати. — Я как раз была в Париже и…

— Неправда.

— Ну, что ты!

— Неправда.

Голос Франсуазы был слабый, без малейшей интонации. Устремленные на Мадлен глаза смотрели как бы сквозь нее, на что-то, что находилось за пределами палаты. Мертвенно-бледное лицо выражало полнейшее безразличие. В вене левой руки торчала игла капельницы, прикрепленная липким пластырем. Тонкая трубка соединяла эту иглу с высоко подвешенным сосудом, откуда в кровь Франсуазы вливался раствор. Время от времени блестящий пузырек поднимался со дна капельницы на поверхность прозрачной жидкости. Мадлен оглядела маленькую, чистую и безликую палату, окрашенную голубой масляной краской, затем обратила взгляд на племянницу, опутанную сложным сплетением трубок, и сердце ее сжалось. Ей не пришлось долго уговаривать Кароль и Жан-Марка, что для первого раза ей лучше одной войти к Франсуазе: она позовет их позже, если та выразит желание их видеть. Прошло уже двое суток после ее попытки покончить с собой. Жизнь Франсуазы была спасена, но ее замкнутое, равнодушное лицо говорило о пережитом потрясении. По-видимому, все ее существо было ранено так тяжело, что она уже сама не знала, кто ей дорог, кто ненавистен. Приход тетки, казалось, совсем ее не обрадовал. Для Франсуазы Мадлен была из мира тех, кого она хотела покинуть и к кому ее вернули насильно.

— Хочешь пить? — спросила Мадлен, чтобы нарушить молчание.

Не глядя на нее и почти не пошевелив губами, Франсуаза выдохнула:

— Нет.

— Врач сказал, что с завтрашнего дня тебя перестанут мучить вливаниями.

— Да.

— Он очень симпатичный…

— Да.

— Принести тебе что-нибудь из дома?

Вместо ответа Франсуаза спросила:

— Который час?

— Десять минут четвертого.

— Какой сегодня день?

— Среда. Почему ты спрашиваешь?

— Так.

Последовала долгая пауза. Франсуаза лежала на спине, с иглой капельницы в вене. Ее взгляд ничего не выражал, дыхание было спокойным. Вдруг она спросила с тревогой:

— Ты пришла одна?

— Ну, конечно! — ответила Мадлен.

— А остальные?

— Кто?

— Ну, Жан-Марк, Даниэль, папа, мама…

— Они придут позже, если ты хочешь.

— Нет! Ни за что!.. Никого не хочу видеть!.. Никого!

Красные пятна выступили у нее на щеках. Она повернула голову к Мадлен, и вдруг глаза ее наполнились слезами.

— Когда ты уедешь? — шепотом спросила она.

— Когда ты поправишься.

— Возьми меня с собой.

— Хорошо, родная моя.

— Ты только так говоришь, а сама…

— Да нет, уверяю тебя…

— Увези меня, увези меня немедленно, Маду…

— Нужно, чтоб врач разрешил.

— Ну, тогда позови его… Объясни ему… Скорее! Скорее! Мы будем вдвоем… И никого больше…

Она замолчала. Слезы текли по ее щекам. Мадлен наклонилась поцеловать ее, но Франсуаза судорожно дернулась и отвела глаза.

— Нет, оставь меня…

— Послушай…

— Оставь меня, Маду… Не трогай…

Мадлен откинулась на спинку стула и пристально всмотрелась в племянницу: как человек, с которого содрали кожу, Франсуаза готова была кричать от малейшего прикосновения. Вероятно, никто из них так и не узнает никогда, что толкнуло ее на самоубийство. Выздоровев, Франсуаза еще больше замкнется. Уехать вдвоем в Тук? Да, пожалуй… Это лучший выход из положения. Франсуаза как будто задремала, лицо ее стало мягче. Она лежала с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль узенького тела. А пузырьки по-прежнему поднимались со дна капельницы. Из глубины клиники доносились приглушенные звуки, словно из переполненной гостиницы. Мадлен мучалась оттого, что нельзя было курить. Она вытащила из сумки ментоловые леденцы, высыпала несколько штук на ладонь, подхватила их губами и поморщилась.

— Противно, да? — все тем же бесцветным голосом спросила Франсуаза, почти не поднимая век. — Ты кури, если хочешь…

— Нет, нет, ничего со мной не случится, если потерплю.

Снова наступила долгая пауза. Медицинская сестра зашла проверить, работает ли капельница, сказала несколько ободряющих слов, улыбнулась и вышла.

— Кажется, она славная, — сказала Мадлен.

— Да, — прошептала Франсуаза, — а ночная сиделка мне не нравится… Я бы хотела, чтобы ты осталась на ночь вместо нее. Тебе поставят кровать рядом с моей, и ты будешь спать здесь… Ведь ты дежурила около Даниэля, когда его оперировали, помнишь?

От волнения Мадлен задохнулась. Придя в себя, она порывисто встала. Надо немедленно что-то делать! Ее силы вдруг снова воскресли, перед ней снова стояла цель — спасение Франсуазы, и Мадлен устремилась к ней.

— Я немедленно займусь этим!

Мадлен направилась к двери, забыв встать на цыпочки. В коридоре она наткнулась на доктора Мопеля, который шел к Франсуазе.

* * *

Кароль усадила Мадлен на диван и устроилась рядом, отставив ноги вбок и сложив руки на коленях. С выражением самого искреннего участия она спросила:

— Ну как вы ее нашли?

— Она очень спокойна.

— Она не сказала вам, почему она это сделала?

— Нет. Впрочем, я и не хочу этого знать.

— Вы правы! Главное, чтобы она выздоровела.

— И чтобы не попыталась снова…

— Ну, конечно! Ах, какое несчастье! Бедняжка Франсуаза! Завтра утром я заеду к ней…

Мадлен, закуривая, мотнула головой.

— Я прошу вас не делать этого.

— Почему?

— Она еще очень слаба и не оправилась от потрясения…

— Я побуду у нее минут десять, не больше…

— Она никого не хочет видеть.

— Как никого? А вас?

— Я — другое дело.

Лицо Кароль стало жестким. Она прищурилась, глаза ее потемнели.

— Не понимаю… — ядовито заметила она. — По-моему, Франсуаза со мной достаточно близка… Так же, как и с вами… После того что произошло, было бы естественно, чтобы я навестила ее, выразила свою заботу, привязанность…

— В этой истории очень мало естественного, Кароль, и вам это хорошо известно, — ответила Мадлен, глядя ей в глаза.

Через открытые окна, выходившие в сад, в гостиную лились последние лучи солнца, на деревьях щебетали птицы, сквозь их нестройный гомон доносился приглушенный шорох шин проезжающих по набережной автомобилей. Будто и не слышав слов Мадлен, Кароль озабоченно продолжала:

— …Кроме того, нужно все подготовить к возвращению Франсуазы… Многое обдумать. Филипп приезжает послезавтра, и я не знаю, понимаете ли вы…

— Я настолько все понимаю, что забираю Франсуазу к себе в Тук, — ответила Мадлен.

Кароль передернуло.

— С какой стати?

— Это необходимо.

— Вы могли бы по крайней мере посоветоваться со мной!

— Я предпочла посоветоваться с доктором Мопелем.

— И он, разумеется, с вами согласился?

— Не только согласился, но считает, чем скорее это произойдет, тем будет лучше. Мы поедем в пятницу утром прямо из клиники.

— Послезавтра? — вскричала Кароль. — То есть как раз в тот день, когда Филипп возвращается?

— Ну и что? Тем более!

— Он захочет ее повидать.

— Я же вам сказала, что Франсуаза никого не хочет видеть!

— Но это ребячество!

— Нет, Кароль.

Солнце падало на Кароль, и она немного отодвинулась.

— Я нахожу недопустимым, Мадлен, ваше постоянное вмешательство в дела этого дома. Этот вопрос должен решать Филипп…

— Как же он может решать, если вы от него все скрываете? — с издевкой спросила Мадлен.

И удовлетворенно отметила, что хоть как-то расквиталась с противником, который так долго одерживал над нею верх. Она спокойно наблюдала, как Кароль в растерянности подыскивает слова.

— Право, не знаю, как я объясню Филиппу, почему Франсуаза уехала, не дождавшись его! — наконец недовольно проговорила Кароль.

Мадлен не удержалась от удовольствия подчеркнуть свой перевес.

— Вы же сами придумали объяснение: Франсуаза отравилась консервами, врач предписал ей строгий режим и полный покой…

— Для этого не нужно уезжать из Парижа!

— Конечно, но Франсуаза предпочла Тук.

— Филипп рассердится! Кроме того, если даже она и уедет с вами, ей все равно придется скоро вернуться сдавать экзамены.

— Подумаешь, экзамены! После всего что мы пережили, стоит ли о них говорить!

— В июле мы собираемся в Грецию…

— И неужели вы думаете взять ее с собой?

— А как же иначе!.. Об этом мы давно договорились. Путешествие будет ей очень полезно!

— При том, что с утра до вечера у нее перед глазами будет отец, брат и вы между ними? Очень сомневаюсь! Нет, Кароль, чем меньше вы будете заниматься Франсуазой, тем лучше будет для нее.

— Дорогая Мадлен, вы, кажется, забываете, что я не одна. И что Филипп еще не сказал своего слова. Когда я сообщу ему, что Франсуаза отказывается ехать с нами…

— Да не выставляйте вы поминутно Филиппа, как огородное пугало! — взорвалась Мадлен. — Он будет сердиться и шуметь лишь настолько, насколько вы его науськаете. Но мне кажется, это не в ваших интересах!

Кароль взяла с дивана подушку, смяла ее, снова взбила и проговорила очень мягко:

— Почему вы все время твердите о моих интересах? Сейчас я забочусь только о Франсуазе.

От такого лицемерия у Мадлен перехватило дух. Ослепленная гневом, она, и не пытаясь овладеть собой, накинулась на невестку:

— Нет, Кароль! Хватит! Вы забываете, что из-за вас и Жан-Марка атмосфера в этом доме стала непереносимой для девочки! Она слишком чиста и не способна терпеть такую грязь! Именно поэтому она потеряла голову! Именно поэтому она хотела умереть!..

Пока Мадлен говорила, лицо Кароль озарялось все более злорадной улыбкой. В сумерках ее глаза и зубы блестели, черты выражали елейную жестокость и презрение. Когда Мадлен, задохнувшись, умолкла, она спокойно сказала:

— Я вижу, Мадлен, вы отстали от событий. И даже очень! Неужели Франсуаза что-то скрывает от вас? Во всяком случае, она совсем не так чиста, как вы воображаете. И ее безрассудный поступок вызван только неудачей в любви.

— Вы готовы придумать что угодно, лишь бы обелить себя!

— Если бы я хотела выдумывать, я бы сочинила что-нибудь пооригинальнее истории о том, как девчонка спуталась со своим преподавателем.

— Что?

Мадлен приняла удар и сразу, еще не испытав боли, почувствовала, как глубока нанесенная ей рана.

— Если вы мне не верите, спросите у Франсуазы, — продолжала Кароль. — Кстати говоря, этот мужчина, которого я видела в тот же вечер, что и вы, весьма недурен. Правда, он староват для Франсуазы, да и склад ума у него не тот. Обидно, что в столь юном возрасте она нарвалась именно на него!..

Кароль продолжала улыбаться, спокойная, наглая, уверенная в себе. Из последних сил борясь с очевидностью, Мадлен едва выдавила из себя:

— Она сама вам об этом сказала?

— Нет. Но это не существенно. Она не ночевала дома, провела ночь с этим человеком и потом в пять утра в слезах прибежала к Жан-Марку и все ему выложила. Он, конечно, пытался успокоить ее, но вы же знаете Франсуазу, она принимает все так близко к сердцу!..

Несколько секунд Мадлен боролась с удушьем. На этот раз приходилось признать: соперница положила ее на обе лопатки. Да еще ехидничала, выражая сочувствие. Как же настрадалась Франсуаза, прежде чем прийти к этому ужасному решению! Потерять уважение к себе для человека ее склада было страшнее, чем потерять уважение к окружающим. Ну, а он? Неужели он не почувствовал, что для нее может стать катастрофой то, что для другой девушки прошло бы бесследно. Впрочем, на что ему такая щепетильность? С его-то острыми зубами? С его волчьим аппетитом к жизни. Как у Кароль. И Франсуаза попала в этот зверинец! Так стоит ли удивляться, что ее там унизили, оскорбили, осквернили!

Солнце уже скрылась за домами в глубине сада. Стало прохладнее. После долгого молчания Кароль, с любопытством наблюдавшая за золовкой, сказала:

— Я не советую вам относиться к Франсуазе чересчур снисходительно — вы окажете ей плохую услугу.

— А я вам не советую быть с нею суровой — это может снова вызвать у нее приступ отчаяния. И уж тогда она не промахнется!

— О какой суровости вы говорите? Если она не хочет никого видеть, передайте ей, что я все устрою и отец ни о чем не догадается. Чем меньше она будет волноваться, тем скорее поправится. Когда вы ее увидите?

— Сегодня. Я получила разрешение ночевать в ее палате.

Кароль наклонила голову в знак того, что признает себя побежденной.

— Она действительно вас любит!

— Я хотела бы взять кое-что из ее вещей.

— Пожалуйста.

Обе поднялись с дивана. Выходя из гостиной, Кароль посторонилась, пропуская золовку. «Странно, — думала Мадлен, — но я не могу по-настоящему ненавидеть эту женщину. Каждый раз, как я обрушиваюсь на нее с самыми страшными обвинениями, она чем-нибудь обезоруживает меня. Может быть, дело в ее красоте? Нет, скорее в той откровенности, с которой она добивается своего. А может быть, и в предчувствии, что не так долго ей, Кароль, осталось быть счастливой». Мадлен пошла по коридору и толкнула дверь в комнату Франсуазы. Все было в полном порядке — мебель, книги, тетради. Тишина комнаты, ее нежилая пустота производили тягостное впечатление. Мадлен открыла шкаф, где на вешалке аккуратно, как после покойницы, висели платья Франсуазы.

XXIX

Невозможно заниматься в такую жару. Через открытое окно снизу доносится запах бензина и непрестанный глухой гул большого города, от которого раскалывается голова. «Неосновательное обогащение». Жан-Марк трижды прочитал эту главу, но так и не усвоил ее главных положений. Он не успевал дойти до конца, как все прочитанное улетучивалось словно дым. А ведь до экзамена оставалось всего две недели. Если он не возьмется как следует, определенно провалится. Ну и что? Ну и провалится. Подумаешь! В конце концов не для одних дипломов живешь на свете. Пускай занимаются те, чья жизнь так пуста, что они не ощущают ее груза на своих плечах, те, чей покой не тревожат ни женщины, ни мучительные вопросы, словом те, которые, как водолазы в скафандрах, пассивно наблюдают за проплывающими мимо чудовищами, но поймать хоть одно из них не могут. А у него голова занята другим — его жизнь полна острых переживаний, трудностей, преград. Франсуаза уехала, так и не согласившись повидаться с братом. Рассердилась? Обвиняет его во всем случившемся? Но ведь накануне самоубийства она так тепло с ним говорила! Да чего тут гадать! Совершенно ясно, что причиной всему этот мерзавец Козлов. Кто знает, какую комедию он разыграл, соблазняя Франсуазу! Сегодня утром Жан-Марк опять звонил в Тук. И опять Мадлен ответила ему, что последние три дня Франсуаза выглядит лучше, но по-прежнему замкнута, печальна и молчалива. Кароль уверяет, что все это «девичьи капризы» и что через две недели Франсуаза обо всем забудет. Однако Жан-Марк подозревал, что Кароль умышленно, для успокоения собственной совести преуменьшает значение случившегося. Филиппу она объяснила, что Франсуазе уже давно нездоровилось («печень, как всегда»), к тому же она вдруг увлеклась каким-то парнем, и Кароль, желая пресечь это, отправила ее в деревню к тетке. Филипп попался на удочку и, как обычно, одобрил все ее действия. Легковерность отца удивляла Жан-Марка. Очевидно, он слишком дорожил своим покоем, чтобы вникать в дела детей и жены. Больше всего озабоченный тем, как бы ему не помешали в его привычных развлечениях, он охотно принимал удобный обман, боясь неприятных истин, которые заставили бы его заняться кем-нибудь, кроме себя. Поэтому кошачья мягкость Кароль его вполне устраивала. Жан-Марк поневоле вовлекался в эту игру. А тот, кого они должны были уважать и бояться, не только не мешал им, но облегчал их задачу. Вчера, например, Филипп хотел добавить сто франков к сумме, которую давал Жан-Марку ежемесячно. Тот отказался. А между тем эти деньги очень бы пригодились. В новую квартиру надо было покупать то одно, то другое. Если говорить откровенно, заниматься здесь хуже, чем дома. Меньше воздуха. И очень шумно… Зато Кароль любит эту комнату. Он ждет ее к четырем часам. Сегодня их первое свидание после попытки Франсуазы покончить с собой. Это потрясло обоих и на время прервало их отношения. Только теперь они вновь почувствовали прежнее влечение друг к другу. Двадцать пять минут четвертого… Почти без двадцати четыре. «А я еще ни черта не сделал! Просто немыслимо! Впрочем, вряд ли на экзаменах будут спрашивать о неосновательном обогащении: об этом спрашивали два года назад…» Виски его словно сжимало обручем. Чем больше Жан-Марк старался вникнуть в прочитанное, тем меньше понимал. На лбу выступил пот. Он пошел за ширму, ополоснул руки над слишком маленьким умывальником с урчащим краном, надел чистую рубашку, включил электробритву и провел ею по подбородку и щекам. Пчелиное жужжание наполнило комнату. Он всегда брился в последний момент перед приходом Кароль. Когда кожа стала безупречно гладкой, Жан-Марк протер лицо слегка вяжущим, душистым лосьоном, подарком Кароль. Она не опоздает, она так пунктуальна. Во всяком случае, в любви. Жан-Марк закурил и облокотился о подоконник. Если Кароль почему-либо не придет, он будет зубрить дальше, выиграв на этом три часа. Но что толку, когда у него решето вместо головы? В худшем случае экзамен придется пересдавать в сентябре. Но тогда пропали лето и поездка в Грецию… Разумеется, после этой истории Франсуаза не поедет с ними, но для остальных ничего не изменилось. Жан-Марк еще не был в Греции, однако заранее знал, что будет очарован. Мертвая белизна камней, нестерпимая синь неба, мудрость точного расчета в сочетании с мифологической стихией — светлое, радостное мироощущение, столь отличное от мистического христианства… И вместо всех этих чудес ему, видно, в самые жаркие летние дни предстоит увязнуть по уши в скучных юридических науках. Глупо! Но как избежать этого? Может быть, заниматься по ночам? Дидье Коплен уже пытался, но безуспешно. Однако то, что не удалось Дидье, может удаться ему, Жан-Марку. Он подсчитал, сколько страниц еще осталось проглотить, разделил их на пятнадцать, нет, на тринадцать: нужно оставить по крайней мере два дня, чтобы просмотреть весь материал. Ежедневная порция оказалась внушительной. Но если ничем другим не заниматься!.. Жан-Марк вернулся к столу, взял лист бумаги и добросовестно составил план: «Суббота — с девяти до двенадцати — уголовное право; с двух до семи — административное. Ночью — политическая экономия… воскресенье — весь день гражданское…» Сколько раз он уже составлял расписание и сколько раз его менял! Однако все эти ухищрения, которые раньше успокаивали его, сейчас казались жалкими. Словно он собирался сдвинуть огромную гору. Вдруг Жан-Марк вспомнил, что у него кончился чай. А между тем они с Кароль обязательно выпивали по чашке чаю во время свиданий. Он открыл шкаф, где держал продукты. На дне металлической коробки оставалось несколько ароматных чаинок и как раз китайского сорта, который она так любит… Жан-Марк поставил чайник на плиту и вернулся к окошку. Теперь им овладело нетерпение, и он нарочно пугал себя, что Кароль не придет.

Ровно в четыре часа она легонько поцарапалась в дверь. Открывая ей, Жан-Марк едва сдерживал свою радость. Кароль была в полотняном костюме соломенного цвета и держала в руках большой пакет. Жан-Марк хотел было взять его, но Кароль подставила щеку. Он слегка прикоснулся к ней губами и был рад, когда Кароль отстранилась.

— Я столько всего принесла, — оживленно заговорила она. — Апельсины, бананы, варенье, масло, сухари, чай…

— Ты подумала о чае! — воскликнул он. — Ну, ты гений!

— Нет! Я просто эгоистка и хочу, чтобы все было, как я люблю!

— Немного у меня все-таки осталось.

— Ложечка чайной крошки? Нет уж, спасибо! Я люблю ароматный и крепкий чай, он бодрит меня.

— Ты устала?

— Я полумертвая. Вздумала зайти в универсальный магазин во время завтрака, чтобы не толкаться, и попала в адскую давку! Наверное, все парижские хозяйки вместо завтрака ходят за покупками! Я только оттуда и, как ты понимаешь, ничего из того, что искала, не нашла!..

Кароль села в кресло, расстегнула жакет, под которым оказалась белая шелковая блузка.

— Ладно, ты сам все приготовишь! Мне сейчас уж очень не хочется. Кстати, чай ты завариваешь лучше меня! Да, я принесла еще настоящий английский кекс.

Пока Жан-Марк суетился у столика, Кароль закурила и блаженно вздохнула:

— Какая тишина! Как у тебя хорошо!..

Жан-Марк налил кипятку в маленький чайник. По комнате разлился терпкий аромат. Кароль наслаждалась покоем, с удовольствием оглядывая столик, на котором стояли чашки, тарелки с фруктами, ломтиками кекса. Между ними все было просто и ясно, им не в чем было упрекнуть друг друга, через час-два они разойдутся, полные нежности и уважения друг к другу. Разлив чай, Жан-Марк уселся против Кароль и стал смотреть, как она, полуприкрыв глаза, жадно пьет, смешно вытягивая губы.

— Ох! Я просто воскресаю! — простонала она между двумя глотками.

Напившись, Кароль спросила, как двигаются занятия.

— Ни с места!

— Ах ты бедняга!

— Хочу попробовать работать ночью.

— Как это ночью? А днем что ты будешь делать?

— Тоже заниматься.

— Да ты надорвешься!

Кароль положила ему кусок кекса. Он попробовал: кекс был приятно вязкий, пах жженым сахаром, сушеными фруктами и медом…

— Как вкусно!

— Правда?

Кароль подняла улыбающееся лицо. Жан-Марк смотрел на нее, и ему казалось, что он видит ее впервые. Незнакомка пришла к нему в гости. На холеном женском лице сияли глаза молодой девушки. Почему здесь, в его комнате, она всегда казалась ему еще красивее? Если бы она сейчас потянулась к нему, он, вероятно, отстранился бы. Но Кароль наслаждалась чаем в его обществе и ни о чем другом не помышляла. Жан-Марк постепенно успокоился, скованность его проходила, уступая место желанию. Пока Кароль ела кекс, он представил ее себе без кофточки и, когда она поставила тарелку на стол, коснулся ее пальцев. Он был уверен, что Кароль отодвинет руку, улыбнувшись с мягким упреком. Однако Кароль не шевельнулась. Она взглянула на него, и в ее глазах он увидел радостное, требовательное, так хорошо знакомое ему пламя.

* * *

Кароль еще лежала, Жан-Марк сел на кровати, голый по пояс. Обычно после объятий он умиленно рассматривал ее, сонную, усталую. Но сегодня, глядя на это пресыщенное ласками тело, он думал только о том, что опять проявил слабость. Поддавшись соблазну, он упустил возможность установить иные отношения с Кароль. И именно теперь, когда Кароль считала, что еще теснее привязала его к себе, Жан-Марк со страхом сознавал, что связь их кончается. Приоткрыв потайную дверь, в их жизнь проскользнула Франсуаза. Он и не заметил, как это произошло. После ее отчаянного поступка он понял меру собственного безумия. Напрасно Жан-Марк твердил себе, что здесь они с Кароль одни, он чувствовал в комнате присутствие беспощадного судьи. От него ничего нельзя было скрыть, и гнев его Жан-Марк не мог не признать справедливым. Но так же не мог он обойтись без Кароль. Бороться со всем этим у него больше не было сил. Он слишком ее любит и должен уйти. Внезапно Жан-Марк понял, что поездка в Грецию для него невозможна. Он не выдержит этого месяца в обществе отца и Кароль, даже в солнечной Элладе. Дидье Коплен собирается в Соединенные Штаты. Это путешествие организовано для студентов на льготных условиях. Ему ничего не стоит присоединиться к группе. И там, в Америке, быть может, ему удастся забыть Кароль. Он вернется, излечившись от любви к ней. Мысль об этом вселила в него какую-то жестокую радость. Жан-Марк с удивлением понял, что думает о Кароль, как о враге. Убить ее и перешагнуть через ее труп. Красивый труп, закутанный в простыню, из-под которой выглядывает золотистое плечо. На белой подушке разметались темные волосы. Умиротворенная Кароль дремала, не подозревая о его коварных планах. Стараясь не потревожить ее, Жан-Марк закурил. Кароль открыла глаза.

— О чем ты думаешь?

Жан-Марк вздрогнул, словно чья-то тяжелая рука схватила его за плечо. В щель между портьерами падал солнечный луч, в котором кружились пылинки. Воздух в комнате словно загустел от жары.

— Об экзаменах.

— Ты действительно опасаешься за результат?

— По-моему, у меня восемь шансов из десяти с треском провалиться.

— Но ведь можно пересдать в сентябре?

— Это не очень весело.

Повернувшись на спину, Кароль спросила слегка обеспокоенно:

— Надеюсь, тебе удастся поехать с нами в Грецию, даже если ты провалишься?

— Вряд ли. Мне придется очень много заниматься.

— Но ведь это всего полтора месяца!

Жан-Марк отрицательно покачал головой.

— В таком случае, тебе обязательно надо выдержать, — сказала она, взяв у Жан-Марка сигарету и поднеся ее к своим губам.

Целую минуту он призывал на помощь всю свою волю. Кароль курила, не догадываясь о том, что с ним происходит. Когда она бросила сигарету в чашку, стоявшую у кровати, Жан-Марк собрался с духом. Он должен быть безжалостным. Один удар, но точный и решительный.

— Даже если я выдержу, Кароль, я не поеду.

Лицо Кароль сразу приняло настороженное и выжидательное выражение. Устремив неподвижный взгляд в потолок, она приготовилась слушать объяснения. А Жан-Марк, увязнув в долгом, томительном молчании, не знал, с чего начать. Он втайне надеялся, что Кароль бросит ему спасательный круг. Наконец прерывающимся голосом он сказал:

— Я много думал, Кароль. Мне кажется, и для тебя и для меня лучше расстаться на некоторое время. Тогда мы оба сможем разобраться в себе.

— Да, конечно, — ответила Кароль спокойно.

Жан-Марк осмелел.

— Ты, наверное, и сама понимаешь, что поездка в Грецию с тобой и отцом для меня невозможна. Если я провалюсь, я останусь в Париже и буду заниматься, а если сдам экзамен благополучно, поеду в Соединенные Штаты с Копленом. Он недавно предлагал мне…

— Что ж, отличная мысль.

— Ты согласна со мной?

— Конечно.

Лицо ее оставалось спокойным. Темно-серые глаза по-прежнему смотрели в потолок. Жан-Марк не мог не восхититься ее выдержкой. Скрывала ли она свои чувства из гордости или ее и вправду не трогала возможная разлука? Во всяком случае, своим тактом она облегчила его задачу. В благодарность он чуть не сжал Кароль в объятиях. Порыв ветра шевельнул портьеры. Солнечные блики замелькали на стенах комнаты. Кароль взяла со стула халат Жан-Марка и, вставая, накинула его на плечи так ловко, что он едва успел увидеть голую ногу и округлую смуглую грудь. Она пошла за ширму одеваться. А было всего шесть часов. Может быть, Кароль уходит раньше из-за того, что он ей сказал?.. Он не посмел спросить и тихо лежал на кровати, заложив руки за голову. Кароль появилась в своем светло-желтом костюме, причесанная, тщательно подкрашенная.

— Насчет Греции, — сказала она мягко, — я сама поговорю с твоим отцом, скажу ему, что мне не хочется, чтобы ты ехал с нами.

— Почему? — спросил он удивленно.

Кароль обратила на него непроницаемый взгляд, усмехнулась и ответила:

— А тебе не кажется, что так будет приличнее?

* * *

Филипп откинулся на спинку кресла, посмотрел на жену, сидящую перед ним на диване среди разбросанных подушек и, стараясь выиграть время, сказал:

— Надо признаться, это для меня неожиданность!

— Ты действительно огорчен, что дети не поедут с нами? — спросила Кароль.

— Нет, но…

— Мы так редко бываем наедине!

— Но мы не будем наедине, даже если не поедут Франсуаза и Жан-Марк! Остаются Жорж с Марианной. Адриен с Луизой, Дюурионы…

— Только супружеские пары, Филипп!

— Да, это верно!

— Мне бы хотелось, — сказала она, потупившись, — чтобы и мы хоть изредка были парой.

Филиппа поневоле тронули эти слова, произнесенные тихим голосом. Как она к нему привязана! Последнее время он слишком отдалился от жены. Близость между ними исчезла незаметно для него. Чужие под одной крышей. Она уже давно перестала его интересовать. Но сегодня… В бледно-желтом костюме с открытой шеей, немного грустная, она показалась ему привлекательной, особенно в этой гостиной, выдержанной в мягких тонах, которые так удачно гармонировали с красками ее лица и даже с ее манерой говорить, двигаться… И все же Филипп жалел, что в угоду Кароль он вынужден отказаться от общества Жан-Марка в Греции. Он уже представлял себе, как они будут бродить по выжженным холмам, среди благородных, полных древней мудрости руин, говорить об античной архитектуре, о смысле истории, цивилизующей роли торговли, о достоинствах и недостатках молодого поколения. Никто не поймет его лучше сына. Филиппа нисколько не тронуло то, что Франсуаза раздумала ехать, другое дело — Жан-Марк. Он и сам не ожидал, что просьба Кароль так огорчит его. Бедный мальчик, как он мечтал об этой поездке! Впрочем, растрогавшись, Филипп тут же спохватился и стал убеждать себя, что прихоть красивой женщины значит для него больше любого желания сына. Для мужчины в расцвете сил легче поступиться отцовской привязанностью. Настоящий мужчина зачинает детей, но не подставляет им свою шею. Для него только женщина что-то значит. Жена или любовница — не все ли равно? Женщина есть женщина! Однако не следует слишком быстро уступать Кароль. Он пробурчал:

— Мне неприятно за Жан-Марка. Ведь мы ему обещали… Он, должно быть, расстроится!

— Напрасно ты так думаешь! — возразила Кароль. — Молодежь трудно понять! Родители часто идут ради детей на лишения и жертвы, пока не замечают, что те мечтают об одном: чтобы их оставили в покое. По-моему, Жан-Марку гораздо больше хочется поехать со своим приятелем Копленом в Америку.

— Коплен собирается в Соединенные Штаты?

— Да, как будто. Сразу после экзаменов.

— И Жан-Марк хочет ехать с ним?

— Я так заключила из некоторых наших разговоров, но, может, я и ошибаюсь…

Вдруг просветлев, Филипп поднял голову. Он уже загорелся новой идеей:

— А знаешь, ему полезно съездить в Америку!

— Ну, конечно! — согласилась Кароль.

— Я поручу Кроуфорду заняться им. Мальчик усовершенствуется в английском языке, поездит по стране, познакомится кое с кем из наших клиентов… Но, насколько я его знаю, он вряд ли захочет менять свои планы!

— Спроси его сам.

— А если он ответит, что предпочитает поехать в Грецию?

— Ну уж ты-то сумеешь его убедить! — ответила Кароль, ласково коснувшись руки мужа.

Филипп засмеялся, расправив плечи и выпятив грудь. В такие минуты ему казалось, будто он стоит на носу корабля. Ветер бьет в лицо, а он напряженно вглядывается в линию горизонта.

— Значит, вся семья разбредется в разные стороны. Даниэль на Берег Слоновой Кости, Жан-Марк — в Соединенные Штаты, Франсуаза — в Тук… Да, кстати, я бы все-таки хотел, чтобы она вернулась к экзаменам!

— Не слишком рассчитывай на это, Филипп, — сказала Кароль, вставая.

— Почему?

— Сейчас объясню. Но пойдем, я хочу переодеться перед обедом.

Филипп последовал за женой в спальню. Кароль сняла костюм, надела легкое домашнее платье цвета чайной розы и уселась перед туалетным столиком, чтобы поправить прическу. Стоя за ее спиной, Филипп в зеркало наблюдал за ней. Он уже забыл про Франсуазу. О ней заговорила Кароль.

— Да, так насчет Франсуазы… Она пережила серьезную драму!

— Подумаешь, девичьи увлечения!

— Но это увлечение зашло довольно далеко, Филипп!

— Что?! Все же, надеюсь, она не спуталась с этим типом? — вскричал он.

Собственная горячность удивила Филиппа. На его взгляд, Кароль слишком медлила с ответом. Наконец она сказала:

— Не думаю, хотя от нынешней молодежи всего можно ожидать.

Филипп вдруг рассердился на Франсуазу за то, что она тоже всего лишь самка. То, что он ценил в других чувственность, слабость, легкомыслие, — претило ему в дочери, словно порок.

— Комедиантка! Вспомнить только, какой у нее всегда вид — этакая святоша, примерная ученица…

— Не нападай на нее. Повторяю, по-моему, между ней и этим юношей не произошло ничего серьезного.

— Кто он такой?

— Студент, кажется.

— Как его зовут?

— Не все ли равно! Она дала мне понять, что больше его не увидит…

— Ну, так я сам хочу от нее услышать это. В воскресенье мы поедем в Тук и заберем ее. Нечего ей торчать у Мадлен!

Кароль покачала головой.

— Не стоит, Филипп. Увидев тебя, она может разволноваться. А врач сказал мне…

— Врач? Какой врач? Да что тут у вас было?

Кароль со вздохом повернулась к мужу и проникновенно посмотрела ему в глаза.

— Ну что ж, придется тебе все рассказать… Франсуаза пыталась покончить с собой.

Филиппа будто ударили, резкая боль сжала его сердце, но тут же он сказал себе: «Она жива, это главное!» И едва пробормотал:

— Что это еще за история?!

Кароль согласилась, хоть и нехотя, как ему показалось, сообщить кое-какие подробности. Слушая ее, Филипп то жалел дочь, то возмущался ею. Франсуаза поступила как форменная дура. Еще счастье, что вовремя спохватились! Он разжигал в себе гнев, чтобы не поддаться запоздалому испугу. Когда до него дошло, что Франсуаза едва не умерла, Филипп похолодел и тотчас же передернул плечами, словно отгоняя от себя подступивший страх.

— Только никогда не нужно с ней об этом говорить, Филипп! — заключила Кароль. — Это очень важно и для ее будущего и для нашего…

Умоляющий взгляд делал Кароль еще более трогательной. Филипп подумал, что просьба жены вполне его устраивает. Раз Франсуаза жива и здорова, ему незачем вмешиваться в историю, о которой он мог и не знать. Ему вполне хватало собственных дел, чтобы еще лезть в чужие. И вообще расстраиваться вредно. Невозмутимость и рассудительность Кароль должны служить ему примером. Сегодня она нравилась ему, и он вовсе не скучал в ее обществе. Это было необычно, и вскоре он забыл о досадной выходке дочери.

— Ты обещаешь мне, что этот разговор останется между нами? — спросила Кароль.

— Обещаю, — ответил он с чувством.

— Я боялась причинить тебе боль и поэтому вначале скрывала от тебя правду.

Филипп растрогался.

— И все это ты вынесла на своих плечах, ни разу не пожаловавшись?

— Я была не одна!

— Да, верно! Я забыл про Мадлен! Без нее не обходится ни одна катастрофа! Воображаю, как она бесила тебя своими советами, своим безапелляционным тоном…

— Я привыкла…

— Будь я тут, она бы через два часа убралась восвояси!

— Бедная Мадлен! Ты слишком суров к ней. Уверяю тебя, она очень надежный человек. И Франсуаза у нее совсем оправится. Она так привязана к тетке!

— Хватит о Франсуазе! — раздраженно оборвал жену Филипп.

Роль заботливого отца кончилась, и Филипп с облегчением расставался с ней, словно устал от неудобной позы и теперь разминал затекшие члены с приятным чувством выполненного долга. «Пусть сами разбираются в своих неурядицах. Меня это не касается».

— Завтра я предупрежу Дюурионов, что мы поедем вдвоем. Они все устроят…

— Ну, конечно, — отозвалась Кароль. — Они пригласят Лемерсье с женой, как и хотели сначала!

Филипп подошел к жене. Она сидела в кресле не шевелясь. Какая у нее матовая кожа! Губы приоткрыты, ровные белые зубы блестят. В больших серых глазах покорность и робкая мольба. Упругая нежная грудь угадывается под тонкой тканью домашнего платья. Филипп вспомнил другое лицо и другие формы, менее привлекательные: он обещал Одиль зайти часов в десять. А может, остаться с Кароль? Уж давно он не обнимал ее… А забавно будет изменить любовнице с женой! Он разглядывал плечи Кароль, ее грудь в вырезе платья и удивлялся, чувствуя, как давно забытое желание снова поднимается в нем.

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Сижу дома, — ответила Кароль. — А ты?

— Тоже.

— Ты как будто после обеда собирался в контору.

— Не пойду.

Он наклонился к ней. Сначала Кароль удивилась. Потом лицо ее осветила трепетная радость, дыхание замедлилось, и она почти незаметно потянулась к мужу. Их губы встретились в поцелуе, искусную нежность которого он не мог не оценить. Филипп с трудом сдерживался, чувствуя, как тело его наполняется удивительной силой. Но поцелуй продолжался, становясь все более страстным. Под легким пеньюаром Филипп ощущал тепло ее тела, вдыхал аромат ее кожи. Кароль тихонько отстранилась, не высвобождаясь, однако, из его объятий, и спросила шепотом:

— Что с тобой сегодня?

— Я люблю тебя, Кароль, — сказал он, поддаваясь неожиданному порыву.

Она засмеялась, прижавшись к нему, глаза ее насмешливо блеснули, и этот бесстыдный смех заставил его вздрогнуть всем телом. Он и не думал, что Кароль еще может так сильно возбуждать его. Филипп все крепче прижимал ее к себе, пока она не выскользнула из его объятий.

— Ты помнешь мне прическу, к тому же с минуты на минуту явится Мерседес звать нас к обеду!

— А тебе хочется есть? — спросил Филипп охрипшим голосом.

Вместо ответа она метнула на него взгляд, столь откровенный, что Филипп опешил. Потом нажала кнопку звонка, скрытого в деревянной панели. Опустив руки, он смотрел на нее, едва владея собой. Мерседес постучала.

— Войдите, — сказала Кароль и томно продолжала, обращаясь к горничной, остановившейся у порога: — Я немного нездорова. Мы с месье не будем обедать. Подадите месье Даниэлю и попросите его не беспокоить нас.

Когда Мерседес удалилась, Кароль заперла дверь на ключ и повернула к Филиппу похорошевшее от нетерпения лицо. Обнимая ее, он еще успел спросить себя, кто из них первый пожелал другого, но очень скоро забыл обо всех вопросах, целиком отдавшись наслаждению раздевать это мягкое, податливое, знакомое тело.

* * *

Надо же, он в столовой совершенно один! Сидя в конце стола, Даниэль с удовольствием приступил ко второму яйцу всмятку. Он густо намазывал маслом ломтики хлеба, потом макал их в жидкое яйцо: они прямо таяли на языке. Даниэль с наслаждением жевал, и в его воображении вставала деревенская ферма: кучи соломы на скотном дворе, запах молока и свежего сена… Перед ним, прислоненный к графину с вином, стоял раскрытый учебник географии. Десятый раз он читал одну и ту же страницу. Дурацкая унылая фотография: «Образец сланцевых скал мезозойской эры в районе Плугастеля». Как можно интересоваться Плугастелем, когда существует Берег Слоновой Кости? Из гостиной доносилась громкая музыка: «Рапсодия в стиле блюз» Гершвина. Даниэль поставил пластинку, прежде чем сесть за стол. В отсутствие отца и Кароль он воображал себя хозяином дома. Этакий богатый холостяк, живущий на широкую ногу и обедающий в одиночестве. Преданная горничная обслуживает его. Пока он ложечкой выскребал остаток яйца, появилась Мерседес. Она принесла тарелку, на которой сиротливо лежали три листика салата.

— И это все? — спросил он разочарованно.

— Да, месье.

— А овощей нет?

Лицо Мерседес перекосилось, словно она глотнула уксуса.

— Есть, если желаете, тушеная морковь, которую я собиралась подать мадам!

— Давайте хоть ее, — пробурчал Даниэль.

— Салат вы тоже будете есть?

— Конечно!.. И хотел бы к нему английский соус!

— Какой вам угодно?

— Томатный… и другой тоже. «Уорчестер».

Музыка Гершвина поднимала настроение. Легкая, современная. У него сегодня волчий аппетит. А на обед всего два яйца! Кароль меряет аппетиты других по своему. А что они там делают в спальне? Непонятно!.. Ссорятся, наверное… Из-за Франсуазы… Но это же не причина лишать себя обеда!..

Мерседес принесла тушеную морковь. Даниэль размял ее вилкой, обильно полил острыми соусами и посыпал перцем.

— Татарский бифштекс для вегетарианцев! — подмигнул он прислуге.

Мерседес поджала губы и ушла. На тарелке возвышалась горка красного от соуса пюре. Когда Даниэль попробовал, ему обожгло язык, но он решил, что никогда не ел ничего вкуснее. Выпив стакан воды, он принялся уничтожать морковь. Голод постепенно утихал. Снова вспомнилась Франсуаза. Она так напугала его, что по сей день он не может прийти в себя от удивления. Что общего между его уравновешенной, трудолюбивой, застенчивой сестрой и этой героиней отдела происшествий, которую увезли на Скорой помощи в больницу. Дома избегали говорить об этой истории. Уж конечно, не обошлось без амуров. Если только замешаны нежные чувства, девчонки всегда теряют голову. И что им за охота играть со своим сердцем, забрасывать его как можно выше, под самые облака, а потом, когда оно разобьется, впадать в отчаяние? Как бы и Даниэла не выкинула чего-нибудь в этом роде, когда он уедет на Берег Слоновой Кости. Ведь и она может, как Франсуаза, «совершить безрассудный поступок». Ну и переполох поднимется в семье Совло! А между тем ему не в чем себя упрекнуть! Хотя и жаль! Он был бы не прочь до поездки в Африку сделать Даниэлу своей возлюбленной. Морское путешествие становится еще заманчивее, если мужчина оставляет на берегу рыдающую любовницу. Впрочем, время у него еще есть. Мысль, что Даниэла может не пожелать этого, даже на минуту не явилась ему. Даниэль думал лишь о том, что могут помешать проклятые экзамены и еще то, что до сих пор он не знал женщины. Ведь насколько он был осведомлен о физической стороне любви — а знал он о ней немало! — нужно, чтобы хоть один из двоих имел какой-то опыт. Уже не раз Даниэль хотел пойти за проституткой, но в последнюю минуту его неизменно отталкивал вульгарный вид этих жриц любви. Да и дорого они берут! Не станет же он тратить накопленные деньги на то, чтобы провести десять минут с совершенно посторонним человеком! Уж лучше дождаться более приятной и менее разорительной оказии. А вдруг в пути ему встретится подходящая девушка? Молодая, хорошенькая, воспитанная, ничем не связанная… Говорят, во время путешествий по воде даже самых сдержанных женщин тянет на любовные приключения. По-видимому, морской воздух, широкие просторы возбуждают их. У него, правда, скромное место в общей каюте третьего класса. Но вечером он обязательно проберется на палубу первого класса. И там познакомится с девушкой без предрассудков. Ее легкое белое платье будет трепетать на ветру. Она влюбится в него с первого взгляда. Опершись о борт, они будут болтать вполголоса и любоваться звездами. Потом, никем не замеченные, скользнут в спасательную шлюпку и там будут страстно обниматься. За время плавания она отдастся ему двадцать раз, нет, сто. Но он вовсе не собирается из-за нее забывать Даниэлу. Незнакомка на пароходе сделает из него мужчину, а в Дакаре или Абиджане они, сдерживая слезы, простятся навсегда. И когда, после нескольких месяцев в джунглях, он вернется во Францию и придет к Даниэле, гордый и независимый, по его глазам она поймет, что он уже достаточно возмужал, чтобы любить и защищать ее.

В тарелке уже не осталось ни кусочка моркови, а Даниэль все сидел за столом, положив локти на стол и подперев голову кулаками. Он блаженно улыбался. Яблочное пюре, которое Мерседес подала на сладкое, было таким пресным, что он съел только половину. Зато выпил полстакана красного вина «для мужественности», как выражаются его одноклассники. Он не любил вина, но хотел приучить себя к нему, чтобы не ударить лицом в грязь, если случай сведет его с африканскими выпивохами. Ах, если бы он мог готовиться к экзаменам с таким же удовольствием, как к поездке! Мысль об экзаменах кружила над ним, как хищная птица. Если задача по математике окажется не очень запутанной, а тема французского сочинения не слишком заумной, он, может быть, вывернется. Господи, какая гора свалится у него с плеч! Наконец-то с него снимут узду и он, почуяв свободу, будет бить копытом от нетерпения на пороге новой жизни. Это тоже поможет ему стать мужчиной. Он начнет готовиться ко второй, гуманитарной, части экзаменов на степень бакалавра, сделает Даниэлу своей возлюбленной или, уж во всяком случае, зайдет с ней достаточно далеко, станет курить вдвое больше и возьмется за серьезные книги. Музыка замолкла. Наступившая тишина вернула Даниэля на землю. Перед ним неподвижно и осуждающе высилась сланцевая скала в Плугастеле. Даниэль взял учебник, зевнул и, волоча ноги, вышел из столовой.

В своей комнате он тщательно выбрал пластинку, под которую особенно хорошо было заниматься: «Морскую птицу», медленную и, мрачную мелодию Южной Каролины. Развалившись за письменным столом, он купался в ее звуках. Лампа-рыба парила над его головой. Негритянка улыбалась со стены огромным распяленным ртом. После географии надо приниматься за математику. Сколько скучных и бесполезных вещей ему приходится учить. А время идет, время уходит… Когда же наконец корабль поднимет якорь?

XXX

— Эглетьер, Даниэль, при снисхождении комиссии допущен ко второй части экзаменов на степень бакалавра.

Голос преподавателя прозвучал в ушах Даниэля, как гонг, и он тотчас почувствовал, как расслабляются его напрягшиеся мускулы, как приятное тепло разливается по всему телу. Повернув голову, он увидел остальных: с тревогой в глазах, затаив дыхание, они слушали решение комиссии.

— Фаволь, Арман, допущен; Ублон, Шарль, не допущен: Юбер, Морис…

В длинном списке значилось около сорока имен. После упоминания некоего Ивето, который «не был допущен», в зале поднялся разноголосый гомон. Одни с трудом сдерживали радость, другие с еще большим трудом скрывали огорчение. Даниэль не знал никого из этой группы и поспешил к дверям.

Выйдя из лицея Карно, где принимали устный экзамен, Даниэль удивился синему небу. Когда в два часа дня он шел сюда, погода хмурилась, собирался дождь. Солнце будто нарочно выглянуло, чтобы поздравить его. Подумать только, еще сегодня утром он лихорадочно листал конспекты по физике и математике! Разумеется, на письменных экзаменах он еле-еле получил средний удовлетворительный балл. И все-таки в глубине души верил, что ему повезет и что он проскочит… Он не усомнился в этом, даже когда увидел в коридоре зеленых от страха товарищей по несчастью, ожидавших очереди, со школьным табелем в руках. На юношах были галстуки невыразительных расцветок, девушки одели унылые, словно из сиротского приюта, платья, ни одна не подкрасилась, дабы показаться серьезнее в глазах экзаменаторов. Все ходили взад-вперед по коридору, торопливо повторяя что-то по учебникам, шепотом сообщались последние новости, некоторые подпрыгивали перед дверью, чтобы увидеть через верхнее прозрачное стекло математика или англичанина, которые экзаменовали первых лицеистов. Кое-кто уже выходил оттуда, одни с расстроенным, другие с сияющим видом. Их тотчас окружали: «Ну, что? Не слишком придираются?» У Даниэля экзамен начался с французского. Молодой и симпатичный с виду преподаватель предложил ему прочесть стихотворение Леконта де Лиля и попросил сравнить романтиков и парнасцев. Пустяки. К тому же эту тему долго долбили в классе. Даниэль сразу выпалил все, что знал. Зато решительно ничего не мог ответить по математике и физике и без толку топтался у доски. К счастью, он сумел выправить положение за счет истории и английского… Нет, никогда ему не забыть сегодняшнего дня. Пожалуй, произошло самое значительное событие в его жизни. Рухнула гора, заслонявшая от него горизонт. Свободный, преодолевший все трудности, он слушал, как бьется его сердце в ритме победного марша… Раз, два… Повернув на бульвар Мальзэрб, он ускорил шаг. Скорее домой, надо всем рассказать, всем позвонить. Еще вчера Кароль и отец не слишком верили в его успех. То-то удивятся! А две недели назад и Жан-Марк благополучно выдержал экзамен. Двойная удача в семье Эглетьер. Можно украсить флагами дом на улице Бонапарта! И дом матери в Севре! И теткин дом в Туке! Франсуаза так близко все принимает к сердцу, что успехи братьев наверняка ускорят ее выздоровление. Ведь настроение для женщин — самое главное! Он представил себе, как раскраснеется от удовольствия Даниэла, как восхищенно засияют ее раскосые глаза! Здорово, когда можешь обрадовать сразу стольких людей! Вокруг него шумел город, пыльный, солнечный, дружелюбный. Мимо шло такси. Даниэль поднял руку. К черту скупость! В такой день поехать в метро — все равно, что плюнуть в ладонь Господа Бога!

Как и следовало ожидать, дома никого не оказалось, кроме Аньес и Мерседес: скудная аудитория! Тем не менее обе его поздравили: Аньес от души, а Мерседес через силу, словно сама провалилась на тех же экзаменах. Кароль не было дома, и никто не знал, где она. Значит, узнает новость только вечером. Тем хуже для нее! Разве что позвонит, чтобы спросить о результатах… Впрочем, это маловероятно.

Даниэль пошел в гостиную, уселся в лучшее кресло и закурил сигарету: он собирался звонить многим. Первым делом отцу в контору. Реакция была именно такая, какую он ожидал:

— Молодец, старик! Ты и не подозреваешь, как я рад!..

Даниэль был на верху блаженства и стал рассказывать обо всех перипетиях экзамена. Он припомнил все вопросы и ответы, подробно описал, как он избежал западни одного преподавателя, как поразил другого своими познаниями о войне 1870 года, обрушился на «последовательных ретроградов и подлецов» из комиссии… Отец лишь иногда восклицал: «Да?.. Вот как!..» Потом вдруг прервал Даниэля:

— Погоди, старина! У меня сейчас люди. Остальное доскажешь вечером…

И повесил трубку. Даниэль пожалел отца, которого какой-то зануда оторвал от столь увлекательной беседы, и позвонил матери, никуда не торопившейся. Однако она ушла из предпоследнего класса лицея и потому не могла понять волнений экзаменационной страды. Для нее он несколько сократил свой отчет. Мать оглушила его бурными восторгами и заявила, что немедленно позвонит Ивону, вот кто обрадуется! Даниэль пообещал зайти в следующее воскресенье в четыре часа.

После этого он взялся обзванивать приятелей. Дебюкер прекрасно выдержал письменный экзамен, Зулейбос вчера провалился на устном. Лувье сдает завтра… С каждым разом рассказ Даниэля обрастал все более красочными подробностями. Он говорил, курил и сочинял, сочинял в упоении, словно летел с горы.

Потом набрал номер Даниэлы и долго ждал, пока снимут трубку. Лоран выдержал экзамен еще вчера. Она обрадуется, узнав, что и он… Но услышав голос девушки, Даниэль решил разыграть ее и проговорил мрачным тоном:

— Знаешь, я засыпался!

— Ах, какая досада! — вздохнула она. — Как же так?

— Я на все отвечал невпопад.

— Даже по французскому?

— Даже по французскому.

Даниэль ликовал, прислушиваясь к огорченному голосу Даниэлы. Но разве можно долго выдержать этот тон, если в тебе так и кипит нетерпеливая радость. Его прорвало:

— Да нет! Это я нарочно! Я сдал!

— Дурак! — крикнула она.

И засмеялась одновременно с ним. Потом она заговорила более сдержанно.

— Ты не одна?

— Ага.

— Около тебя Лоран?

— Нет.

— А кто?

— Мама.

— А, ну ладно… Тогда я кончаю…

Они условились встретиться завтра, в три часа, у станции метро Сен-Жермен-де-Пре.

Поговорив со всеми парижскими знакомыми, Даниэль позвонил в Тук. К телефону подошла Мадлен. От ее восторгов Даниэль загордился еще больше.

— Ты и не мог провалиться!.. Я-то знаю, на что ты способен, когда всерьез возьмешься за дело!..

Он спросил о Франсуазе. К сожалению, ее не было дома.

Положив трубку, Даниэль стал думать, чем бы заняться до обеда. Если бы он только знал, где найти брата! Теперь, когда Жан-Марку не нужно зубрить юриспруденцию, он, наверное, целыми днями шатается. Не заглянуть ли в «Суффло»… Даниэль вскочил на ноги. Ну, конечно, он в «Суффло»! Сломя голову Даниэль помчался туда.

В «Суффло» было не протолкнуться. Среди множества незнакомых лиц Даниэль сразу нашел брата. Сегодня ему решительно везет! Жан-Марк сидел на террасе с Дидье Копленом. Увидев Даниэля, он тотчас встрепенулся.

— Ну как?

Даниэль позволил себе ответить не сразу. Он подошел к их столику, пожал руку Дидье и Жан-Марку и только тогда небрежно кинул:

— Ну, вот и все!

— Что? — спросил Жан-Марк. — Сдал?

— Сдал.

Глаза Жан-Марка засветились радостью.

— Поздравляю, старик. Присаживайся.

Даниэль уселся между братом и Дидье с таким чувством, будто его только что повысили в чине, и заказал пива. Они потребовали подробностей, и он в десятый раз приступил к рассказу, присочиняя на ходу. Дидье и Жан-Марк слушали с интересом. Потом они заговорили о предстоящем путешествии в Соединенные Штаты. Дидье (он тоже выдержал экзамен!) вытащил из кармана письмо от американского студента, с которым познакомился в прошлом году.

— Неужели ради этого типа мы поедем в Бостон? — пробурчал Жан-Марк.

— Почему же нет? Он химик и замечательный парень! Кроме того, Бостон, говорят, самый любопытный город в Соединенных Штатах…

Они забыли о Даниэле и его экзаменах… А он вновь и вновь воскрешал в памяти все, что пережил сегодня. Классная доска, кусок мела, раздавленный на полу, полосатые брюки экзаменатора. «В прямоугольном треугольнике каждый катет равен произведению гипотенузы на… на… На косинус прилежащего острого угла или на синус противолежащего…» Ну, конечно! Если бы он так ответил, он, возможно, был бы принят и без «снисхождения комиссии». «Но что это меняет? Самое главное — экзамены позади!» Даниэль старался веселиться, однако испытывал необъяснимую усталость. Надежда и страх, мучившие его весь год, исчезли, оставив после себя безмолвную, головокружительную пустоту — своего рода пресыщение успехом. Столько трудиться ради нескольких минут! Значит, это и есть «быть допущенным», но ведь «допущены» миллионы людей! Рано или поздно все к чему-нибудь «допускаются»… Дидье встал и протянул им руку.

— Ну, я побежал…

Жан-Марк как будто никуда не торопился, и Даниэль был рад этому. До чего же здорово сидеть вот так, с братом, на террасе кафе. Они заказали еще по кружке пива.

— Ну и жара! — сказал Жан-Марк.

— Да. В лицее Карно мы просто запарились!

Жан-Марк протянул ему пачку американских сигарет. Даниэль с удовольствием взял одну, постучал ею по ладони и только потом сунул в рот. Он заметил, что этот жест очень нравится Даниэле. Щелкнула зажигалка. Даниэль потянулся к огоньку. Сидя рядом, братья курили, разглядывали прохожих, потягивали пиво и молчали. Примчавшись сюда, чтобы отвести душу в долгих и горячих разговорах, Даниэль понемногу впадал в какое-то грустное оцепенение. Ему казалось, что Жан-Марк скучает. Ему нечего было сказать брату, да и Жан-Марку, пожалуй, тоже. Они слишком хорошо знали друг друга, слишком часто виделись. К тому же он был младше. И хотя три недели назад ему исполнилось семнадцать лет, разница между ними была огромной: три с половиной года! Какая-то девушка с узкими бедрами прошла мимо них, внимательно оглядывая сидящих. Она заискивающе улыбнулась Жан-Марку: тот едва ответил на ее улыбку. На месте брата Даниэль был бы польщен. «Он избалован», — с завистью подумал Даниэль и вдруг почувствовал себя одиноким. Ему пришло в голову, что через неделю, когда он уедет из Франции, чувство это станет еще сильнее. Вокруг него будут белые или черные, но только незнакомые лица. Африка, селения, затерявшиеся в зарослях, случайная больница, забитая чахоточными или прокаженными, не там ли его ждет настоящий экзамен?

— Ну, мне пора. Сегодня ты обедаешь дома?

— Нет, старик, — ответил Жан-Марк. — Я занят.

По дороге домой Даниэль повторял точно заклинание: «Я выдержал, выдержал…» Но он уже свыкся с этой мыслью, и она больше не вызывала в нем ни малейшего волнения.

XXXI

Было около восьми утра, когда Мадлен и Франсуаза вылезли из машины и пошли по пляжу. В такую рань туристов наверняка не встретишь. Закрытые кабинки тянулись вдоль плоской пустыни с небольшими блестящими озерцами. Сердитый ветер гнал песок по дощатой дорожке. Отлив еще не кончился, и зеленое, мутное море волновалось под белесым небом. Один только вид этого безбрежного простора вызывал у Мадлен желание броситься в воду, колотить по ней руками и ногами до изнеможения. Она не раз предлагала Франсуазе искупаться вместе с нею, но девушка отказывалась… Можно было подумать, что она боялась хотя бы на миг обрести вкус к жизни. Отгородившись от всех, она казнила себя за то, что у нее есть тело, лишая его малейших радостей. Тут могли помочь только терпение, мягкость и такт. За истекшие пять недель Мадлен ни разу не рискнула спросить племянницу о причинах ее подавленного настроения. Они жили бок о бок, снедаемые одной заботой, но говорили только о пустяках. Как долго еще продлится эта игра в жмурки? Неужели Франсуаза навсегда утратила способность радоваться жизни? Даже семейные события ее не интересовали. Она равнодушно приняла известие о том, что Жан-Марк выдержал факультетские экзамены, а Даниэль благополучно миновал первую ступень бакалаврских. Оба они звонили, чтобы поделиться этими новостями, но Франсуаза не пожелала взять трубку. Теперь Жан-Марк собирался в Америку, а Даниэль на Берег Слоновой Кости, оба написали ей. Она рассеянно прочла эти письма и бросила их. Выбросила она и вызов на экзамен по русскому языку. Целый учебный год пропал даром! И все потому, что она влюбилась в человека, для которого была лишь развлечением! Но только ли поэтому?.. Сквозь нагромождение облаков проглянуло солнце.

— У меня это просто физическая потребность, — сказала Мадлен, — я обязательно должна войти в воду.

— Ну так иди! — сказала Франсуаза, останавливаясь.

— А ты не надумала?

— Нет, не хочется.

Они уселись на сухой песок. Мадлен расстегнула свое полотняное платье и сняла его, оставшись в купальном костюме. Она всегда стыдилась показываться в этом виде. Кусок жира. Неужели у нее так и не хватит мужества сесть на диету? Она провела руками по бедрам и вздохнула:

— Если бы я могла хотя бы не пить вина за едой! Ты должна отбирать у меня бутылку.

— Но ведь это доставляет тебе удовольствие! — возразила Франсуаза с бледной улыбкой.

— Только на минуту, а потом я ругаю себя. Мне нужно спустить десять, нет, пятнадцать кило…

— Кого ты собираешься соблазнять?

— Это нужно для меня самой! Мне кажется, если б я похудела, я бы чувствовала себя моложе, проворнее, веселее…

Мадлен растерла плечи и руки. Потом побежала к воде. Господи, какая она грузная, тело как кисель! Ледяная вода обожгла ее ноги. В упоении Мадлен вдохнула морской воздух. Вода была спокойной. Ее зеленое однообразие нарушала только белая кайма пены. Мадлен нырнула в набегающую волну. И сразу ослепла, потеряв всякую связь с землей. Потом воскресла в соленой прохладной стихии, которая лишает тело веса и легко несет его на себе. Освободившись от собственной тяжести, Мадлен поплыла кролем, широко, по-мужски взмахивая руками. Плечи ее плавно двигались, руки с размаху резали волну, ноги равномерно ударяли по воде. Однако Мадлен разучилась дышать, и метров через тридцать пришлось остановиться. Она совсем задохнулась, кровь стучала в висках. Мадлен легла на спину и неподвижно отдыхала на воде, которая то вздымалась, то опускалась, сверкая на солнце. Повернув голову, она увидела вдали, на пустынном, голом берегу, Франсуазу. Девушка сидела, обхватив руками колени. Хрупкая фигурка, отчетливо выделяющаяся на фоне огромного пляжа, казалась такой одинокой и беззащитной, что у Мадлен сжалось сердце. Не дав себе отдохнуть как следует, она поплыла к берегу.

— Вода великолепная!

Мадлен упала на купальную простыню и, мало-помалу переводя дух, приняла более свободную позу. От горько-соленого вкуса во рту захотелось курить. Она с наслаждением затянулась. Франсуаза подняла голову и, затравленно озираясь, проворчала:

— Ну вот! Уже идут!

И действительно, какие-то отдыхающие шли по дощатой дорожке мимо «Солнечного бара».

— Они нам не помешают! — успокоила ее Мадлен. — До девяти часов пляж, можно сказать, пустой.

Они долго сидели неподвижно, зажмурив глаза и подставив лицо солнцу, которое грело все сильнее. Даже не оборачиваясь, Мадлен чувствовала, как у них за спиной постепенно пробуждается Довиль: служащие пляжа раскрывают зонты, прислуга богатых отелей прогуливает породистых собак, на кортах отеля «Нормандия» теннисисты уже перебрасываются мячами. Вдали показалась группа всадников, скачущих галопом вдоль самой воды.

— Пора домой! — сказала Франсуаза.

Мадлен вытерлась, надела платье. Каждый раз повторялось одно и то же: едва Франсуазе представлялся случай увидеть новые лица, уйти от самой себя, отвлечься, она обращалась в бегство. Когда они сели в малолитражку, Мадлен предложила проехаться в Онфлер по Грасской дороге. Сиденья в машине были горячими от солнца. Сидя рядом с теткой, Франсуаза машинально теребила пальцами обрывок веревки. Видела ли она хоть что-нибудь вокруг себя? Мадлен вела машину медленно. Соленые после моря руки неприятно липли к рулю. Она не знала, о чем говорить. Между Мадлен и племянницей все чаще воцарялось молчание, тяжелое оттого, что ни одна не могла быть откровенной. Мадлен опустила окно, струйка ветра, обдав ее щеку, затерялась в волосах. Рокот мотора убаюкивал ее. Мадлен уже давно привыкла относиться к своей машине, как к зверьку, преданному и отважному. «Да, и к машине можно питать симпатию и благодарность. Вы только посмотрите, как бодро она карабкается по склону! Дороги здесь спокойные. Какой чудесный край! Теперь я уже не могла бы жить в другом. Даже в Париже!»

Добравшись до эспланады, Мадлен с материнской заботливостью выбрала место для машины в тени могучих раскидистых деревьев у часовни Нотр-Дам-де-Грас. Они с Франсуазой дошли до высокого и крутого обрыва и, едва преодолевая головокружение, посмотрели вниз — там, в туманной дали, смутно вырисовывалось устье Сены. Пока они оглядывали приветливые и тщательно возделанные просторы, подъехал автобус с туристами. Эспланаду, холм с распятием, площадку у обрыва сразу заполнили шумные люди, которые хотели прежде всего размяться и очень мало думали о красоте открывающегося отсюда вида. Франсуаза заторопилась к машине, но Мадлен решила затащить ее в часовню.

— Внутри она прелестна!

— Знаю. Мы с тобой уже были там.

— И ты не хочень еще раз посмотреть?

— Нет.

Это «нет» прозвучало так резко, что Мадлен взглянула на Франсуазу с удивлением. Лицо девушки выражало раздражение и страх. С тех пор как Франсуаза укрылась в Туке, она ни разу не посетила церковь. Воспоминание ли о самоубийстве мешало ей приблизиться к Богу, или отдаление от Бога толкнуло ее на этот шаг? Кто возьмется распутать клубок в душе верующего человека, впавшего в отчаяние? Колеблясь между смирением и бунтом, между дерзостью и боязнью, знает ли тот, чья вера в Бога пошатнулась, когда в нем зарождается безумное желание покончить счеты с жизнью? Мадлен взяла Франсуазу под руку и сказала бодрым голосом:

— Ты права! Раз привезли этих туристов, туда лучше не ходить.

Ничего нельзя было поделать: контакт между ней и Франсуазой никак не налаживался. Чем сердечнее старалась держаться Мадлен, тем более бесплодными и неловкими выглядели все ее усилия. Вместо того чтобы вернуть племянницу к жизни, она своим вмешательством лишь усугубляла ее равнодушие и враждебность к окружающему миру. Сколько раз она была готова разозлиться на племянницу, однако тотчас вспоминала предупреждение врачей о том, что возможен новый кризис. И от всех ее упреков не оставалось и следа. Мадлен снова налегала на канат, не давая тяжелому грузу скользить вниз. Медленно и осторожно перебирая руками, она в конце концов вытащит Франсуазу из этой ямы. И кто еще станет этим заниматься?

— Ладно! — решительно продолжала она. — Если принесла их сюда нелегкая, мы проедемся до Онфлера, хорошо?

Они сели в машину. В Онфлере Мадлен купила журналы мод, надеясь, что Франсуаза захочет полистать их, и несколько романов в дешевом издании. Потом они зашли в кафе у Старого Дока, и там Мадлен позволила себе стакан сухого белого вина. Франсуаза выпила минеральной воды. Солнце стояло уже высоко, но небо быстро затягивалось тучами. Июльские грозы налетают внезапно. В один миг небо потемнело, словно кто-то выплеснул на облака фиолетовые чернила. Под тяжестью многих туч, обложивших горизонт, земля будто осела. Ветер закружил в танце бумажки, солому, пыль. Зал кафе осветила яркая молния. Грянул гром, и Мадлен почувствовала, как дрогнул воздух, прохладный, словно металл. Хлынул дождь.

Он все еще лил, когда Мадлен и Франсуаза сели в машину. Капли дробно ударяли о крышу. Это скорее напоминало плавание в бурном море, чем езду по дороге.

В Туке они поставили машину у церкви и бегом бросились к дому, держа над головой газеты. Наконец-то они у себя.

— Как хорошо дома! — воскликнула Мадлен.

В их отсутствие приходил почтальон, он сунул под дверь несколько рекламных брошюр и два письма для Франсуазы. Осторожно поглядывая на племянницу, Мадлен протянула ей письма. Девушка взяла оба конверта и тотчас возвратила один из них Мадлен:

— Пожалуйста, Маду, вскрой это письмо, прочти его и порви.

— Ты хочешь, чтобы я прочитала его вслух? — удивилась Мадлен.

— Нет. Почти про себя и потом уничтожь.

— Зачем?

Франсуаза не проронила больше ни слова, но взглядом ответила: «Чтобы ты поняла меня».

Мадлен надела очки, распечатала письмо и взглянула прежде всего на подпись: Александр Козлов. Мелкий, нервный почерк, торопливо исписанные страницы.

«Что случилось, Франсуаза? Вот уже несколько недель, как от тебя нет никаких вестей. Ты даже не явилась на экзамен. Это глупо! Я позвонил тебе. Твоя мачеха сказала, что ты была больна, а теперь поправляешься у своей тетки в Туке. Правда ли это?.. Мне почему-то кажется, что ты уехала, чтобы не видеть меня. Напрасно! Наши отношения могли быть очень приятными при условии, конечно, если ты согласишься понимать счастье так же, как я. Я ведь говорил тебе, что я живу реальностью, а не мечтами, живу сегодняшним днем. Вероятно, ты слишком многого ждала от нашей встречи. И тем не менее, уверяю тебя, между нами существует физическое и, может быть, даже духовное согласие, какое не часто встретишь. Если ты хочешь, чтобы у нас все стало по-прежнему, напиши мне, я буду по-настоящему счастлив. Если нет, не будем больше говорить об этом, что бы ты ни решила, между нами не должно остаться и тени недоразумения. Я очень дорожу твоей дружбой. Надеюсь увидеть тебя здоровой и бодрой в институте, когда начнутся занятия. Желаю хорошо провести каникулы. Занимайся понемногу русским языком, чтобы наверстать упущенное. Мне часто чудится твое лицо в полумраке…»

Мадлен сложила письмо. Ничто в нем не поразило ее. Трудно обвинить этого человека в нечестности. Виновата одна Франсуаза. Она слишком наивна и нетерпима, так стоит ли удивляться, что первое же столкновение с жизнью оказалось для нее роковым? Вероятно, она всегда будет жертвой собственной потребности кем-то восхищаться, кому-то беззаветно верить. Вряд ли можно излечиться от идеализма.

Минуту поколебавшись, Мадлен протянула письмо:

— Мне кажется, тебе следует прочитать его, Франсуаза. Оно полно самого теплого чувства…

Франсуаза схватила письмо и разорвала его. Глаза ее потемнели от гнева.

— Ты так ненавидишь его?

— Не спрашивай меня ни о чем, Маду, прошу тебя!

— Почему? Ты мне не доверяешь? С тех пор как ты здесь, ты молчишь, избегаешь меня, едва меня переносишь! Но что я могу одна, если ты не поможешь мне понять, что с тобой происходит? Мне нужно знать…

Франсуаза резко вскинула голову. На ее напряженном лице мелькнула растерянность, нижняя губа мелко дрожала.

— Что знать? — спросила она глухо. — Ты прочла его письмо и должна все понять…

— Что?

— Что со мной случилась беда!

— Ничего похожего в этом письме нет, — возразила Мадлен. — Правда, твои отношения с ним зашли далеко…

— Действительно далеко! Я сошлась с ним!

Франсуаза бросила эту фразу с вызовом, ожидая восклицаний Мадлен. Спокойствие тетки смутило ее; помолчав, она продолжала неуверенно:

— Самое страшное, Маду, что этот человек уничтожил во мне все — и душевный покой и веру в Бога… А взамен ничего не дал. Только наслаждение, о котором я теперь неотступно думаю…

— Если ты все время думаешь о нем, почему ты его избегаешь?

— Потому что мне стыдно! Потому что я знаю, как он относится ко мне, чего он от меня хочет! И хотя это его очень устроило бы, я не буду случайной подружкой, одной из тридцати шести! Здравствуй, прощай!.. Я люблю его… люблю до смерти! До смерти, понимаешь, Маду?

Франсуаза запрокинула голову, чтобы перевести дух. Не признание это поразило Мадлен, а тон, каким оно было сделано. Перед собой она увидела уже не девочку, которую знала с детства, а женщину, страдающую, раненную в самое сердце. Мало-помалу Франсуаза успокаивалась. Прижав кулак ко лбу, она прошептала:

— Как это глупо!

Опомнившись, Мадлен постаралась не показать надежды, вселенной в нее этим бурным порывом откровенности. В защитной стене, которой окружила себя Франсуаза, была пробита первая брешь. Она открыла свою тайну, значит, соглашалась принять помощь. Теперь нужна большая осторожность, чтобы не отпугнуть ее чрезмерным любопытством или навязчивой опекой. Неосторожный жест, неловкое слово могут опять перекрыть едва забивший родник.

— Ты для него слишком молода и простодушна, поэтому ты могла только страдать. Но это вовсе не означает, что в будущем…

— Будущее не интересует меня, Маду!

— И все же о нем надо думать, родная. Тебе всего восемнадцать лет…

— Да, Маду, а потом мне будет двадцать, двадцать пять, тридцать, пятьдесят!.. Только не воображай, будто я собираюсь снова кончать с собой! То, что я испытала, послужило мне уроком на всю жизнь. Никогда бы не подумала, что за моим отчаянием скрывается такой инстинкт самосохранения! Душа жаждет смерти, а тело ее отвергает!.. Это… это даже смешно!..

— Наоборот, это чудесно! — воскликнула Мадлен.

Теперь она была уверена, что выздоровление Франсуазы — вопрос времени.

— Увидишь, жизнь покажется тебе привлекательнее, если ты будешь трезво к ней относиться. Не будет иллюзий, не будет и разочарований. И каждый раз, как на твоем пути встретится что-то благородное и красивое, ты станешь дорожить им вдвойне. Если ты не будешь требовать многого от жизни, будешь счастлива всем, что она тебе даст!

— Сомневаюсь!

— Поверь мне, Франсуаза… Не все черно, не все уродливо на свете… И если этот человек…

— Дело не только в нем, все хороши, и мужчины и женщины… Всех, кого я знала близко, я вижу теперь в истинном свете… Кароль спит с Жан-Марком, отец изменяет Кароль с кем попало, у матери в голове только ее крохотное эгоистическое счастье. А я всех их так любила! Так высоко ставила! Ты не знала про отца?

— Знала, Франсуаза.

— Ну разве, живя с ними, могу я снова обрести вкус к жизни? Кстати, второе письмо от матери. Я только что его прочла. Посмотри и ты! Оно того стоит, уверяю тебя.

Франсуаза взяла с подоконника письмо и протянула его Мадлен. Это был двойной лист голубоватой бумаги с волнистыми краями. Мадлен снова надела очки и стала читать, пропуская неразборчиво написанные слова:

«…Даниэль заходил ко мне и сказал, что у тебя был сильный приступ печени. Ах ты лакомка! Будь осторожна, ведь если ты не будешь следить за собой… он так счастлив, что сдал экзамены!.. Да еще это путешествие… Он купил билет на „Фош“ до Абиджана… Сейчас столько делают для молодежи… Я все жду, когда меня навестит Жан-Марк… Он действительно серьезный юноша… В среду вылетает в Нью-Йорк… Между нами говоря, я его понимаю. Уж лучше ехать в Соединенные Штаты, чем в Грецию в обществе отца и мачехи… А мы с Ивоном съездим летом в Сен-Жерве-ле-Бен… Для девочки там идеальный климат… Как хорошо, что в такую погоду ты в Туке… передай привет тете… Я соскучилась по тебе, Франсет, душенька… Крепко, крепко тебя обнимаю. Твоя мама…»

Взгляд Мадлен упал на постскриптум:

«Едва смею писать тебе об этом, и все же ты должна знать: в декабре я жду ребенка. Ивон хочет мальчика, но, как говорится, сие от меня не зависит. Я счастлива безмерно!»

Мадлен на минуту застыла, словно то, о чем она прочла, приключилось с ней. Эта женщина просто безрассудна! Еще один ребенок, в ее-то годы! Какое легкомыслие! А собственно, почему бы нет? Идеал крольчихи!..

Франсуаза сидела у окна, листая модный журнал, и Мадлен вдруг захотелось просить у нее прощения за мать, за отца, за Козлова, за Кароль, за Жан-Марка, за всех, по чьей вине жизнь стала ей отвратительна. Мадлен задохнулась, словно воздух комнаты был отравлен дыханием всех этих людей.

— Прочла? — спросила Франсуаза, поднимая глаза.

— Да, это… это невероятно! — пробормотала Мадлен.

— Почему? Мать права! Она ушла от отца, бросила нас и вполне счастлива! Возится с младенцами и переживает вторую молодость! А я…

Обе помолчали. Обведя взглядом комнату, Франсуаза сказала с грустной усмешкой:

— Мне бы хотелось никогда не расставаться с тобой, Маду!

— Ты покинешь меня, — в горле у Мадлен стоял комок, — и очень скоро, надеюсь. Но не я прогоню тебя из этого дома!

— Кто же?

— Жизнь, Франсуаза, жизнь вытолкнет тебя отсюда. Ты уйдешь на поиски новых радостей и новых страданий.

Гордое пламя вспыхнуло в глазах Франсуазы.

— Нет, Маду, ты плохо меня знаешь! Я покончила со всем этим.

Мадлен, улыбнувшись, сняла очки и ласково провела рукой по шее племянницы. Под гладкой горячей кожей она почувствовала хрупкие позвонки. Снаружи звенели и пели на все голоса струи воды. В окнах едва брезжил мутный свет.

* * *

К вечеру дождь утих, но затянутое тучами небо оставалось низким и мрачным. В семь часов пришлось зажечь лампы. Стол был накрыт к обеду: два прибора, один против другого. В углу, который служил кухней, Мадлен готовила южный салат, одно из любимых блюд Франсуазы. Она отрезала также два ломтя холодного мяса. А на сладкое будет слоеный яблочный пирог. Нагнув голову, Мадлен могла видеть за винтовой лестницей сидящую перед камином девушку, освещенную большой лампой на деревянной золоченой ножке. Франсуаза склонилась над пяльцами. Она не касалась букета в середине, оставив его для тетки, и скромно вышивала фон. Однообразная легкая работа успокаивала нервы. Франсуаза не замечала, что за ней наблюдают, и держалась естественно, без обычной скованности. Мадлен нашла, что она похудела и похорошела. Во всяком случае, не походила больше на примерную ученицу, ее продолговатое печальное и мягкое лицо напоминало портреты Модильяни. И обстановка комнаты отлично гармонировала с этой женской фигурой. Уже в который раз Мадлен залюбовалась своей старинной мебелью, сухим зернистым камнем камина, темными потолочными балками, стертыми плитками пола. Среди приглушенных красок обстановки медные ручки блестели именно там, где надо. А негр на низком столике вносил в продуманно строгий стиль живую нотку фантазии. «Лучше и не надо. Ни отнять, ни прибавить нечего. Остается только смотреть, восхищаться и снова смотреть». Мадлен добавила в салат тунца и оливок и стала его мешать. О чем думала Франсуаза, склонившись над вышивкой? Под ее обманчивым спокойствием, конечно, продолжает зреть отвращение к жизни, а с ним и страх перед будущим. Часы пробили половину восьмого. Мадлен поставила салатницу на стол. Франсуаза отложила рукоделие.

— Я почти закончила фон, — сказала она.

— Молодец! Ты даже не представляешь, как ты мне помогла! У меня никогда не хватило бы на это терпения!..

Они сели за старый, в зазубринках, стол. Мадлен разложила салат и подумала: «Если бы кто-нибудь сейчас увидел нас в окно, он решил бы, что мы вполне счастливы».

Примечания

1

До недавнего времени во Франции по окончании 10-го класса средней школы учащиеся сдавали комиссии при университете экзамены первого цикла на получение степени бакалавра. После чего переходили в выпускной (11-й) класс своего учебного заведения, по окончании которого сдавали второй цикл экзаменов на степень бакалавра. Получив эту степень, они имели право поступить без экзаменов в любой университет Франции. — Прим. перев.

2

Новейшая бытовая техника, музыкальные автоматы, аптека-бар (англ.).


home | my bookshelf | | Семья Эглетьер |     цвет текста