Book: Загадки истории. Отечественная война 1812 года



Загадки истории. Отечественная война 1812 года

Загадки истории. Отечественная война 1812 года

© И. А. Коляда, В. И. Милько, А. Ю. Кириенко, 2015

© Издательство «Фолио», 2007

* * *

«Русское государство так велико, что позволяет играть «в кошки и мышки» с неприятельской армией; на этом и должна базироваться в основном идея его обороны против превосходящих сил неприятеля. Отступление в глубь страны завлекает туда же неприятельскую армию, оставляя в ее тылу обширные пространства, которые она занять не в состоянии. А затем уже не встретится никаких препятствий к тому, чтобы отступление, которое прежде шло от границы внутрь страны, начать в обратном направлении, из внутренних областей к границе, и, таким образом, вновь дойти до нее совместно с ослабленной неприятельской армией».

К. Клаузевиц «1812 год»

«Взять Россию за голову»: наступление Наполеона на Петербург

Война 1812 года (именуемая Отечественной войной) занимает особое место как в череде Наполеоновских войн в Европе, так и в истории Российской империи. После неудачных для русской армии военных кампаний 1805, 1806 и 1807 гг. император Александр I подписал предложенный французским императором Наполеоном Тильзитский мир, который установил союз между двумя крупнейшими на то время европейскими державами.

В частности, Россия обязывалась выполнить следующие условия:

– признать все завоевания Наполеона;

– присоединиться к континентальной блокаде против Англии (по условиям секретного соглашения), то есть практически полностью отказаться от торговли;

– помогать Франции во всякой наступательной и оборонительной войне, где это потребуют обстоятельства;

– вывести войска из Молдавии и Валахии, которые были завоеваны у Турции;

– не препятствовать Наполеону в установлении контроля над Ионическими островами (которые уже через несколько месяцев вошли в состав Иллирийских провинций Франции).


Кроме этого, по условиям Тильзитского мира 1807 г. на территории польских владений Пруссии было образовано герцогство Варшавское, фактически зависимое от Франции; а также уменьшалась территория Пруссии (от нее отошли польские области), которая хоть и сохранила самостоятельность, но тоже попала в зависимость от Франции. Среди других, имевших влияние на международную обстановку решений следует выделить признание Россией Рейнского союза; Жозефа Бонапарта – королем Неаполитанским, Людовика Бонапарта – королем Голландским, Жерома Бонапарта – королем Вестфальским. Франция же переставала оказывать помощь Турции в русско-турецкой войне 1806–1812 годов.

Условия мирного договора, по мнению российского дворянства и военных, были унизительны и даже позорны для Российской империи. Поэтому уже на Эрфуртском конгрессе 1808 г. (переговоры между Наполеоном и российским императором Александром I) были закреплены некоторые предыдущие договоренности, согласно которым к России отошла Финляндия и некоторые другие территории. При этом Наполеон получил возможность для покорения всей Европы. И уже в ходе так называемой Войны пятой коалиции французские войска после ряда аннексий, произведенных, главным образом, за счет австрийских земель, приблизились к границам Российской империи.

«Приуготовляли и расчищали путь»: французская разведка

Уже в первой половине 1810 г. в Российской империи возникли обоснованные подозрения в том, что война с Наполеоном неизбежна. Фактически с этого времени началась активная работа французской разведывательной службы. Следует учитывать, что разведка находилась под особым контролем Наполеона, который лично анализировал всю информацию и, соответственно, активно ею пользовался.

Достаточно основательные сведения о французских шпионах перед началом войны 1812 г. оставил генерал-майор артиллерии Илья Тимофеевич Радожицкий. В частности, он указывал следующее: «стали ловить на Несвиже шпионов, являвшихся под видом комедиантов, фокусников, странствующих монахов и тому подобных. Кажется, в правилах великого Наполеона было, перед начатием войны с каким-либо государством, впускать в него сперва легионы шпионов и зажигателей, которые приуготовляли и расчищали путь для его победоносного воинства. Наиболее этих шпионов являлось тогда под видом землемеров, или, по-польски, коморников, которые попеременно с нашими офицерами Квартирмейстерской части снимали ситуацию окрестностей Несвижа инструментально… Между тем как шпионы разгуливали в пограничных местах Европейской России и поджигали в городах лучшие здания, Кабинеты союзных Держав находились в чрезвычайной деятельности, истощая всю тонкость Дипломатики для утверждения политических прав своих Государей, и два могущественных Государя-соперника грозно сближали свои воинства к пределам подвластных им земель».

Накануне начала похода в Россию общее руководство сбором информации о противнике было возложено на министра иностранных дел Франции Юг-Бернара Маре и командующего французскими войсками в Северной Германии маршала Луи-Николя Даву. Именно в штаб-квартиру последнего, которая находилась в Гамбурге, поступала вся секретная информация о российской армии.

Уже в декабре 1811 г. в Данциге был создан филиал французской разведки под руководством генерала Рапа. В его обязанности входил преимущественно военный шпионаж, допросы дезертиров, путешественников и торговцев, которые вернулись из России. При этом, исходя из стратегических соображений, особое внимание уделялось дислокации и передвижениям армий будущего противника.

Но кто же предоставлял наиболее полную информацию о состоянии российской армии императору Бонапарту? Как это часто бывает, одним из основных поставщиков шпионской информации о России было французское посольство в Петербурге. Бывшие в то время послами Арман де Коленкур и Жак Александр Ло де Лористон являлись также и резидентами французской разведки. В частности, последний поддерживал тесную связь с разными агентами и регулярно докладывал в Париж о политических событиях в России, передвижениях войск и т. д. В своих мемуарах Коленкур представил себя противником ведения дипломатии подобными средствами, но при этом не отрицал, что дипломатические чиновники были тесно связаны с разведывательными службами Франции.

Кто еще, кроме дипломатов, профессиональных шпионов, помогал императору в получении необходимой информации о «стране варваров»? Следует отметить, что кроме штатных агентов Наполеон пользовался и услугами «приглашенных» лиц. Среди них был археолог Жан Лажар. Известно, что в начале 1810 г. у Наполеона состоялась личная встреча с Лажаром, на которой император посоветовал археологу возвратиться с очередных раскопок не обычным путем (через Турцию – Балканы – Италию), а кружным – через Каспий, по Волге, через Москву, Петербург, Прибалтику и Варшаву. Выполняя это «пожелание», Лажар, посетив Российскую империю, получил массу разведывательных сведений – о рекрутских наборах, системе управления армией, о местах основной дислокации войск.

Наполеон не жалел денег на разведку. Собранные данные систематизировались и анализировались в специально созданном в 1811 г. при министерстве иностранных дел информационно-статистическом отделе, возглавляемым дипломатом и разведчиком Лелорнь д’Идевилем, который ранее служил во французском посольстве в Петербурге и, соответственно, знал русский язык.

Непосредственно перед началом похода в Россию французская разведка усердно старалась расширить диапазон своей деятельности. С этой целью производилась относительно массовая засылка агентов на всем протяжении российской границы. Часть из них была обезврежена контрразведкой. Так, в начале 1811 г. был раскрыт некий Саван, которого даже удалось перевербовать. Впоследствии практически в течение двух лет он доставлял особому разведывательному бюро (его возглавлял историк и дипломат Л. П. Биньон) дезинформацию. Что касается упомянутого подразделения, то в его структуру входили три офицера, знавшие языки и имевшие опыт боевых действий. Они соответственно руководили отделами, касающимися территорий: 1) Украины; 2) Литвы и Белоруссии; 3) Прибалтики. Каждому из них подчинялись по 12 агентов, которые следили на дорогах за передвижениями русских войск, наблюдали за строительством крепостей, доставляли через границу собранные сведения. Кроме этого в компетенцию «бюро Биньона» входили военный шпионаж, перлюстрация и перевод перехваченных бумаг, допрос дезертиров и военнопленных. Также осуществлялся сбор информации об общественных настроениях в Российской империи, органах власти и экономике. Отдельно доставлялись статико-топографические сведения о приграничных губерниях. Опубликованные материалы свидетельствуют, что к концу марта 1812 г. только с разведывательными заданиями в Российской империи находилось 15 агентов Биньона.

Перед войной французская разведка получила гравировальные доски «столистовой» карты (подробная карта Российской империи и близлежащих заграничных владений, подготовленная в 1801–1804 гг.). Несмотря на то, что в ней были указаны только главные дороги и основные ориентиры, ее надписи были переведены на французский язык, и именно ею пользовались французы во время войны. Хотя впоследствии все-таки бывали случаи, что французские отряды сбивались с пути.

Известен также документ французской разведки, в котором даны характеристики 60 русских генералов и 4 старших офицеров (в их числе Кутузов, Барклай-де-Толли, Витгенштейн, Милорадович, Дохтуров, Паскевич, Тучков и другие). Согласно этим характеристикам, большинство генералов – храбрые люди, имеющие значительный боевой и командный опыт и в то же время относительно молодые (средний возраст 30–40 лет).

В 1811 г. с разведывательной миссией три агента из Польши посетили Архангельск, Вологду и другие северные города. При этом польские историки констатируют, что довольно часто было трудно провести разграничительную линию между действиями французских агентов из поляков и тех же поляков, работавших на разведку герцогства Варшавского. При этом зачастую разница заключалась лишь в том, что информация агентов герцогства в копиях оставалась в Варшаве, а все собранные сведения в разном виде поступали во Францию.

С началом военной кампании 1812 г. военно-оперативную разведку Великой армии возглавил дивизионный генерал польской и французской службы М. Сокольницкий. В его функции входило оперативное наблюдение за передвижением российских войск и их расположением, а также доставка ежедневных сведений о театре военных действий. Французского императора интересовала информация о дорогах, реках, населенных пунктах, позициях. Согласно порядку оперативные сведения должны были поступать в течение 24 часов.

Большая часть французской агентуры накануне войны была сосредоточена только на западных окраинах Российской империи. Соответственно, когда Великая армия углубилась в российские земли, ее деятельность практически не давала результатов.

О достаточно низкой результативности деятельности французских шпионов можно судить из следующих строк уже упомянутого Коленкура, которые относятся к началу похода Наполеона: «О позиции русских не было никаких сведений. Все жаловались на то, что ни один из шпионов не возвращается, что очень раздражало императора. Лишь из Мариамполя поступили сведения о том, что русская армия отступает и перед нами находятся только казаки».

Довольно быстро Наполеон разочаровался в возможностях французской разведки и рекомендовал корпусным начальникам заменять собственными силами «свою неспособную секретную службу». Он требовал от военачальников регулярно сообщать данные о противнике. Тот же Коленкур позднее писал следующее: «Любою ценою он (маршал Мюрат, командовавший авангардом наступающей наполеоновской армии. – Авт.) хотел добыть пленных; это было единственным средством получить какие-либо сведения о русской армии, так как их нельзя было получить через шпионов, сразу переставших приносить нам какую-либо пользу, как только мы очутились в России». Исходя из этого, можно говорить о том, что Наполеону так и не удалось создать в России надежную шпионскую сеть.



«Вавилонское столпотворение»: переправа французов через Неман (начало наступления)

Однако отсутствие полноценной информации о состоянии российской армии, ее боеготовности не помешало императору французов отважиться на поход в Россию. В течение первой половины 1812 г. войска Великой армии (Grande Arme5e – название вооруженных сил Французской Империи) были сконцентрированы у границ Российской империи. При этом меньше половины их численности составляли собственно французы, а все остальные (немцы, итальянцы, поляки, швейцарцы, испанцы, португальцы, бельгийцы, голландцы, австрийцы, хорваты и т. д.) были рекрутированы из союзных и вассальных европейских государств. Поэтому соответственно сам поход Великой армии называют нашествием «двунадесяти языков»: из почти 400 000 солдат, перешедших реку Неман, только около 150 000 были французами.

Несмотря на то, что эта разноплеменность была одной из слабых сторон Великой армии, Наполеон верил в ее командный состав, который обладал огромным опытом ведения боевых действий, а солдаты, учитывая предыдущие победы, беспрекословно верили своему императору.

9 мая 1812 г. император французов выехал из дворца Сен-Клу в саксонский город Дрезден, где встретился с «союзными» монархами Европы. Далее из Дрездена Наполеон отправился к Великой армии на реку Неман, разделявшую Пруссию и Россию. А уже 10 (22) июня 1812 г. он обратился с воззванием к войскам, в котором обвинил Россию в нарушении Тильзитского соглашения, что, собственно, положило начало войне.

Но кампания явно была обречена на неудачу. Верить ли приметам? Ведь известно, что 11 (23) июня, во время осмотра берегов Немана, выискивая место для переправы, Наполеон был сброшен на всем скаку лошадью, которая испугалась перебегавшего дорогу зайца. Это событие было оценено как дурная примета, но, конечно же, не могло остановить движение Великой армии. Более-менее объективно оценить ее состав и состояние можно из следующих воспоминаний немецкого врача Генриха Рооса: «Прибытие и передвижение многочисленных, все новых и новых отрядов всех национальностей и родов оружия, масса артиллерии и понтонных мостов, – все это превращало наш лагерь в интереснейшее зрелище, когда-либо виденное мной. Больше всего поразили меня огромный транспорт болтливых баб – на телегах, на конях и пешком; мне сказали, что их назначение – ухаживать за больными и ранеными в госпиталях; затем – не менее многочисленное шествие врачей, по большей части молодых людей, которые подвергались постоянным порицаниям и наставлениям со стороны своего начальника-ветерана; наконец, необычайно рослые лошади при понтонных повозках, впряженные по три пары в каждую».

Вечером 11 (23) июня разъезд лейб-гвардии Казачьего полка (полк русской императорской гвардии) в трех верстах вверх по реке Неман, неподалеку от Ковно (современный г. Каунас в Литве), заметил подозрительное движение на противоположном берегу. И когда уже стемнело, через реку с возвышенного и лесистого берега на лодках и паромах переправилась рота французских саперов. Польский офицер Роман Солтык, участвовавший в этой операции, следующим образом описывал первую встречу российских и французских войск: «Только после того как на правый берег успело высадиться около сотни человек, послышался издали шум галопирующих лошадей. На расстоянии ста, приблизительно, шагов от нашего слабого авангарда остановился сильный взвод русских гусар, которых мы узнали, несмотря на ночную тьму, по их белым султанам. Командующий взводом офицер сделал несколько шагов в нашу сторону и закричал по-французски: “Кто идет?” – “Франция”, – ответили вполголоса наши солдаты. – “Что собираетесь вы здесь делать?” – продолжал русский, обращаясь к нам все время на правильном французском языке. – “Увидите, черт возьми!” – решительно ответили наши стрелки. Офицер, вернувшись к своему взводу, скомандовал сделать залп, на который никто с нашей стороны не ответил, и неприятельские гусары ускакали прочь галопом». В сущности, это была первая перестрелка в предстоящей войне 1812 года.

Уже после полуночи 12 (24) июня 1812 года по четырем наведенным выше г. Ковно мостам началась переправа французских войск через пограничный Неман, которая иронически была названа историками «Вавилонским столпотворением»[1]. Один из участников похода Наполеона, немецкий полковой врач фон Роос, отмечал в своих записках, что во время переправы войск он наблюдал интереснейшее зрелище проходивших мимо него разноязычных полков. Это в действительности напоминало переселение народов или вавилонское столпотворение. Голландский генерал Антон Дедем де Гельдер иронично отмечал: «Трудно изобразить величественную картину, которую представляло 600-тысячное войско, расположившееся у подошвы холма, на котором Наполеон приказал разбить свои палатки… Когда я позволил себе пошутить, генерал Огюст Коленкур, с которым я был в дружественных отношениях, сделал мне знак и сказал тихонько: “Здесь не смеются. Это великий день”. Он указал при этом на противоположный берег реки, как будто хотел присовокупить: “Вот наша могила”».

Что-то подобное вспоминал тогдашний главный квартирьер главной квартиры Наполеона граф Филипп Поль де Сегюр: «В трехстах шагах от реки [имеется в виду река Неман. – Авт.], на самом возвышенном пункте, виднелась палатка императора. Вокруг нее все холмы, все склоны и долины были покрыты людьми и лошадьми. Как только солнце осветило все эти подвижные массы и сверкающее оружие, немедленно был дан сигнал к выступлению, и тотчас же эта масса пришла в движение и, разделившись на три колонны, направилась к трем мостам. Видно было, как эти колонны извивались, спускаясь по небольшой равнине, которая отделяла их от Немана, и, приближаясь к реке, вытягивались и сокращались, чтобы перейти через мосты и достигнуть, наконец, чужой земли, которую они собирались опустошить и вскоре сами должны были усеять своими останками».

Как же отреагировал русский император на вторжение неприятеля? Когда 12 июня 1812 г. авангард французских войск вступил в крепость Ковно, вечером того же дня Александр I находился на балу у генерала Л. Беннигсена в Вильно. В книге «Нашествие Наполеона на Россию» советский историк Е. Тарле указывал, что ночью следующего дня император, узнав о нашествии войск Наполеона, призвал министра полиции А. Балашова и вручил ему письмо для передачи императору французов. А также велел на словах добавить, что “если Наполеон намерен вступить в переговоры, то они сейчас начаться могут, с условием одним, но непреложным, т. е. чтобы армии его вышли за границу; в противном же случае государь дает ему слово, покуда хоть один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принять ни одного слова о мире”».

С Наполеоном А. Балашов встречался дважды уже 18 (30) июня 1812 г. Основным источником для описания бесед служит только рассказ собственно Балашова, который предположительно написан в середине 1836 г. (эти воспоминания под названием «Встреча с Наполеоном» частично были опубликованы в 1883 р. в журнале «Исторический вестник»).

«Мне жаль, что у императора Александра дурные советники, – начал разговор Наполеон. – Чего ждет он от этой войны? Я уже овладел одной из его прекрасных провинций, даже еще не сделав ни одного выстрела и не зная, ни он, ни я, почему мы идем воевать». Далее речь шла о соотношении сил: «Я знаю, что война Франции с Россией не пустяк ни для Франции, ни для России. Я сделал большие приготовления, и у меня в три раза больше сил, чем у вас. Я знаю так же, как и вы сами, может быть, даже лучше, чем вы, сколько у вас войск. У вас пехоты 120 тысяч человек, а кавалерии от 60 до 70 тысяч. Словом, в общем меньше 200 тысяч. У меня втрое больше».

Наполеон также открыто выразил недовольство отступлением командующего российской армией М. П. Барклая-де-Толли, которого он, конечно же, хотел разбить уже на начальном этапе войны: «Я не знаю Барклая-де-Толли, но, судя по началу кампании, я должен думать, что у него военного таланта немного. Никогда ни одна из ваших войн не начиналась при таком беспорядке… Сколько складов сожжено, и почему? Не следовало их устраивать или следовало их употребить согласно их назначению. Неужели у вас предполагали, что я пришел посмотреть на Неман, но не перейду через него? И вам не стыдно? Со времени Петра I, с того времени, как Россия – европейская держава, никогда враг не проникал в ваши пределы, а вот я в Вильне, я завоевал целую провинцию без боя. Уж хотя бы из уважения к вашему императору, который два месяца жил в Вильне со своей главной квартирой, вы должны были бы ее защищать! Чем вы хотите воодушевить ваши армии, или, скорее, каков уже теперь их дух? Я знаю, о чем они думали, идя на Аустерлицкую кампанию, они считали себя непобедимыми. Но теперь они наперед уверены, что они будут побеждены моими войсками».

Фактически утренняя и обеденная аудиенции Балашова завершились безрезультатно, что демонстрировало окончательность и бесповоротность решения Наполеона по поводу конфликта. После уведомления о встрече Александр I решил не публиковать торжественного манифеста и лишь отдал приказ по войскам, объявляющий о вторжении Наполеона и начале войны. Тем временем армия Наполеона стремительно приближалась собственно к Вильне, где находился русский император.

Переправа первой группы солдат армии Наполеона численностью 220 000 человек заняла 4 дня (под Ковно реку форсировали 1-й, 2-й, 3-й пехотные корпуса, гвардия и кавалерия). Первым боевым столкновением с русской армией была атака конницей Мюрата ее арьергарда 25 июня возле селения Барбаришки. Подобные стычки имели место при Румшишках и Попарцах.

Вторая группировка (около 67 000 солдат под командованием вице-короля Италии Евгения Богарне) перешла Неман южнее Ковно (около Прены) 17–18 (29–30) июня. В этот же период еще южнее, около Гродно, реку пересекли 4 корпуса (до 80 000 солдат) под общим командованием короля Вестфалии Жерома Бонапарта.

На северном направлении, возле Тильзита, Неман пересек 10-й корпус маршала Жака Макдональда, нацеленный на Петербург; на южном направлении (со стороны Варшавы через Буг) двигался отдельный Австрийский корпус генерала Карла Шварценберга (больше 30 000 солдат).

Город Вильно был занят Наполеоном 16 июня 1812 г. Об общем положении французских войск и проблемах, с которыми им пришлось столкнуться уже на первом этапе войны, можно судить из следующих воспоминаний военного медика Франсуа Мерсье: «Вплоть до самой Вильны, куда я направился вслед за французским императором, мне ни разу не пришлось приниматься за выполнение своих профессиональных обязанностей. Но почти тотчас же по прибытии в этот город я получил приказание устроить госпитали для многочисленных больных, беспрерывно поступавших по мере прибытия туда различных отрядов армии. Развитие болезней являлось прямым последствием переутомления солдат и недостатка в пище. Уже тогда французские войска начинали чувствовать стеснения в самом необходимом, так как обозы, конечно, не могли поспевать за быстрыми передвижениями регулярного войска, а страна, опустошенная уже русской армией, была совершенно не в состоянии дать пропитание и следовавшим по их пятам французам. Еще более губительное влияние на здоровье солдат оказывала быстрая смена температуры. В течение последних дней июня почти не прекращались обильные, но холодные дожди, наступившие вслед за удушливой жарой. Проезжие дороги и вообще-то плохо содержатся в России; после же периода дождей они оказались окончательно размытыми, а сообщение по ним почти совершенно немыслимым. На одном пути от Ковно до Вильны у французской армии оказалось до тридцати тысяч отсталых, большинство которых по прибытии в г. Вильну тотчас же было размещено по госпиталям».

Этим словам Мерсье вторил и генерал Жиро де Л’Эн: «Страшная пыль, от которой ничего не было видно в двух шагах, попадала в глаза, уши, ложилась толстым слоем на лицо. Пыль и жара возбуждали сильную жажду, а воды не было. Поверят ли мне, что некоторые пили лошадиную мочу… Пыль поднимали шедшие впереди многочисленные колонны войска. Они шли в таком порядке: во всю ширину просторной, обсаженной деревьями дороги ехала артиллерия и экипажи; по бокам от нее двигалась сплошными колоннами построенная дивизиями пехота, имея по 8 человек в ряд. По бокам пехоты шла эскадронами кавалерия. Можно себе представить картину такой массы войск, двигавшихся в одном направлении!.. Армия везла за собой множество экипажей, и император в начале это терпел и даже поощрял, так как припасы, которыми они были нагружены, могли оказаться очень полезными для войск. Но теперь, когда, по его расчетам, эти припасы должны были уже истощиться и сами экипажи являлись для армии только бесполезным балластом, он отдал приказ сжечь их».

Наполеон, устроив текущие государственные дела в оккупированной Литве, а также организовав корпуса и упорядочив различные продовольственные дела, выехал из города вслед за своими войсками только в начале следующего месяца. Определенные дискуссии у историков вызывает достаточно длительное пребывание императора в Вильне. Но какие последствия имело это длительное пребывание императора в Литве для будущего исхода кампании? Часть историков и современников событий утверждают, что благодаря этому он дал возможность и время соединиться отдельным корпусам русской армии; другие же, признавая влияние этого промедления на дальнейшую судьбу кампании, все же указывают, что задержка Наполеона была вынужденной: ее вызвали совершенно непредвиденные обстоятельства.

«Ты был неколебим пред общим заблужденьем»: тактика «выжженной земли» М. Барклая-де-Толли

Был ли прав Наполеон, заявляя, что у Барклая-де-Толли «военного таланта немного»? Правы ли были современники, не веря в военный талант командующего? Верную ли тактику в начале войны с Наполеоном избрал он? Или все-таки прав А. Пушкин, сказав о Михаиле Богдановиче Барклае-де-Толли:

О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!..».

Михаил Богданович Барклай-де-Толли вошел в историю военного искусства прежде всего как архитектор стратегии и тактики «выжженной земли», которая предусматривает отрезание основных войск противника от тыла, лишение их снабжения и организации в их тылу партизанской войны. Это утверждение относится к периоду командования им российскими войсками на начальном этапе войны 1812 г. Исходя из этого, он запомнился как полководец, который вынужденно совершал стратегическое отступление перед Наполеоном и именно за это был подвергнут осуждению современников.

Для более полного понимания личности Барклая-де-Толли приведем следующий обширный отзыв о нем генерала А. Ермолова, который был начальником штаба 1-й Западной армии:

«Барклая-де-Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие… Неловкий у двора, не расположил к себе людей, близких государю; холодностью в обращении не снискал приязни равных, ни приверженности подчиненных… Барклай-де-Толли до возвышения в чины имел состояние весьма ограниченное, скорее даже скудное, должен был смирять желания, стеснять потребности. Такое состояние, конечно, не препятствует стремлению души благородной, не погашает ума высокие дарования; но бедность, однако же, дает способы явить их в приличнейшем виде… Семейная жизнь его не наполняла всего времени уединения: жена немолода, не обладает прелестями, которые могут долго удерживать в некотором очаровании, все другие чувства покоряя. Дети в младенчестве, хозяйства военный человек не имеет! Свободное время он употребил на полезные занятия, обогатил себя познаниями. По свойствам воздержан во всех отношениях, по состоянию неприхотлив, по привычке без ропота сносит недостатки. Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле; нетверд в намерениях, робок в ответственности; равнодушен в опасности, недоступен страху. Свойств души добрых, не чуждый снисходительности; внимателен к трудам других, но более людей, к нему приближенных… Осторожен в обращении с подчиненными, не допускает свободного и непринужденного их обхождения, принимая его за несоблюдение чинопочитания. Боязлив пред государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его, недавно пользуясь ими, свыше ожидания воспользовавшись. Словом, Барклай-де-Толли имеет недостатки, с большею частью людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие в настоящее время весьма немногих из знаменитейших наших генералов».



Для оценки объективности слов этих Ермолова укажем, что в свое время существовали рассказы о том, что как-то еще в 1811 г. он ездил на главную квартиру Барклая-де-Толли. По возвращении сослуживцы спрашивали его: «Ну что, каково там?» – «Плохо, – отвечал Алексей Петрович, – все немцы, чисто немцы».

В 1810–1812 гг. Барклай-де-Толли занимал пост военного министра Российской империи и провел большую работу по усилению армии. В частности, им был осуществлен ряд мероприятий по подготовке к войне – строительство крепостей (в частности, Динабургской и Бобруйской) и разных инженерных сооружений на западном театре военных действий, создание тыловых баз, организация военной разведки, усовершенствование дивизионной и введение корпусной системы, упорядочение штабной службы, преобразование полевого и высшего военного управления.

Что касается введения постоянной корпусной системы, следует отметить, что она предусматривала следующее: было создано восемь номерных (1-й – 8-й) пехотных корпусов (по две дивизии в каждом), которые вошли в 1-ю и 2-ю Западную армии. Также в 1810 г. были увеличены штаты полков армейской пехоты, получившие 3-батальонный состав; сформированы два новых полка гвардейской пехоты.

Кроме этого было осуществлено преобразование и дивизионной системы. В частности, до 1810 г. в состав дивизий входили части всех родов войск, а соотношение различных видов пехоты, кавалерии и артиллерии носило произвольный характер. А уже по состоянию на 1812 г. были сформированы 25 пехотных дивизий более или менее однотипного состава и две гренадерские дивизии. В кавказские дивизии были сведены кавказские полки, при этом было создано две кирасирские дивизии.

Также в период пребывания Барклая-де-Толли на посту военного министра были введены в практику новые принципы подготовки войск: обучение меткой стрельбе и действиям на пересеченной местности, разработано первое в России положение о полевом управлении войск – «Учреждение для управления Большой действующей армии» (1812), введен новый «Устав о пехотной службе» (1811).

При его непосредственном участии было составлено несколько планов ведения боевых действий на случай вторжения наполеоновских войск в Россию (не только оборонительных, но и наступательных, а также разработана стратегическая концепция войны, рассчитанная на три года. Исходя из явного численного превосходства Великой армии, в основу плана кампании 1812 г. был положен тезис о необходимости отступления главных сил русской армии к Волге, изматывания армии противника с одновременными активными действиями на флангах.

Следует указать, что оценка современниками роли Барклая-де-Толли в войне 1812 г. во многом определялась влиянием при императорском дворе «русской партии», представители которой видели в нем, прежде всего, «немца» и соответственно требовали увольнения с поста главнокомандующего. При этом поместное дворянство, исходя из личных соображений, категорически отрицало «тактику выжженной земли».

В войне 1812 г. Барклай-де-Толли командовал 1-й Западной армией, размещенной на границе Российской империи в Литве. Под натиском превосходящей наполеоновской армии вынужденно отступал, периодически проводя арьергардные бои. «С момента вторжения французов в Россию русские войска не переставали, отступая, превращать все позади себя в пустыню, предавая огню как деревушки, так села и города», – писал французский свидетель последствий тактики Барклая-де-Толли.

А. С. Пушкин в стихотворении «Полководец» в следующих строками описал значение личности М. Барклая-де-Толли, показав ошибочность негативного отношения современников к его тактике:

…Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.

Непроницаемый для взгляда черни дикой,

В молчанье шел один ты с мыслию великой,

И, в имени твоем звук чуждый не взлюбя,

Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

И долго, укреплен могущим убежденьем,

Ты был неколебим пред общим заблужденьем;

И на полупути был должен наконец

Безмолвно уступить и лавровый венец,

И власть, и замысел, обдуманный глубоко, –

И в полковых рядах сокрыться одиноко.

Там, устарелый вождь, как ратник молодой,

Свинца веселый свист заслышавший впервой,

Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, –

Вотще!

Для полного понимания мотивации М. Барклая-де-Толли относительно использования тактики «выжженной земли» необходимо отметить, что на момент вторжения Наполеона в его армии (1-й армии) находилось 118 000 человек, а в армии П. Багратиона (2-й армии) – 35 000 человек, в общем – 153 000. При этом только в начале августа 1812 г. им удалось соединиться.

«Штурмовать жестоким образом»: осада Динабургской крепости

Взятие Петербурга предполагалось силами 10-го корпуса (32 000 солдат) маршала Ж. Макдональда. Изначально ему предстояло захватить Ригу, а затем, после соединения со 2-м корпусом маршала Н. Ш. Удино (28 000 солдат), продвигаться дальше. Основу 10-го корпуса составлял 20-тысячный прусский корпус под командованием генерала Ю. Граверта (позже он был заменен И. Йорком).

Первым крупным городом на пути маршала Макдональда была Рига. Однако, в связи с отсутствием осадной артиллерии, он остановился уже на дальних подступах к городу. Тем временем военный губернатор Риги генерал И. Эссен сжег предместья и заперся в городе с весьма сильным и многочисленным гарнизоном (18 000 солдат). Чтобы поддержать Удино, Макдональд направился к оставленному городу Динабургу (современный Даугавпилс) на реке Западной Двине (Даугаве).

Как указывалось выше, в 1810 г. в городе Динабург было начато строительство крепости с целью укрепления западной границы Российской империи. Именно удобное расположение Динабурга на Западной Двине стало основной причиной начала строительства здесь мощных фортификационных укреплений, предназначенных для защиты переправы через реку и прикрытия дороги на Петербург. Следует отметить, что план строительства выполнялся с отклонениями и не слишком быстро. К началу активной фазы подготовки укреплений для обороны от возможного похода Наполеона даже границы крепости еще не были обозначены.

Учитывая важность строительства мощного форпоста для отражения вероятного нападения на Петербург, Барклай-де-Толли (в то время профильный министр) в марте 1810 г. поручил военному инженеру Е. Гекелю в рамках плана по укреплению западных рубежей выбрать место для строительства крепости. В соответствующем письме указывалось на необходимость скорейшим образом начать подготовительные работы. Для этого предлагалось использовать остатки старых построек XVI века, а крепость строить «без каменной одежды».

Крепость планировалось создать за 3 года. Ее вооружение должны были составлять 595 крепостных орудий, из них 110 в предмостном укреплении. Эти цифры необходимо рассматривать, учитывая, что в начале 1812 г. Россия на западе имела немногим более 930 орудий. Гарнизон крепости предусматривался в 4 500 человек в мирное и 7 000 человек в военное время.

Осенью 1810 г. комендантом незаконченной крепости был назначен артиллерист генерал-майор Г. П. Уланов. После этого между комендантом и главным инженером начались разногласия по поводу порядка работы. Это, соответственно, вместе с дороговизной строительных материалов, нехваткой времени и наступлением зимы срывало планы строительства. Фактически к середине 1811 г. была выполнена только треть работ.

Несмотря на незавершенность строительства, 14 июля 1811 г. Динабургская крепость была объявлена крепостью первого класса, хотя строительные работы продолжались и дальше – вплоть до 28 июня (10 июля) 1812 г., когда войска второго армейского корпуса маршала Удино стали угрожать гарнизону крепости.

Учитывая невозможность постройки крепости до лета 1812 г., командование приняло решение сосредоточиться на строительстве мостового укрепления. Большое внимание уделялось также перевозке части запасов из Динабурга в глубь страны. Начало военных действий ознаменовало и начало подготовки крепости к обороне.

Штурм крепости продолжался три дня – с 1 (13) до 4 (16) июля. Маршал Удино, не ожидавший упорного сопротивления, бросал в бой все новые и новые войска. Обороной руководил Уланов, в его распоряжении было 2 500 человек. Под его руководством находились также артиллерийские расчеты, использовавшие тактику перетаскивания пушек с колесными лафетами для смены позиций ведения огня. В результате создавалось впечатление, что число орудийных стволов в крепости больше, чем предполагалось.

Но почему же русским все-таки пришлось оставить крепость Динабург? Известно, что в девять часов утра 3 (15) июля в крепости по неизвестной причине взорвались 370 боевых артиллерийских зарядов, сложенных близ батарей у реки Западная Двина для обороны крепости, погиб 21 человек. Потеря в результате взрыва артиллерийских зарядов, а также непрерывные атаки в течение третьего дня побудили командование начать подготовку к оставлению крепости Динабург и отходу из нее русских войск. Но вечером указанного дня маршал Удино получил приказ отступить и двигаться на соединение с войсками короля Неаполитанского маршала Мюрата. Ночью французы сняли осаду Динабурга и стали отходить. Вслед им был выслан кавалерийский отряд, который завязал бой с арьергардом французской колонны и захватил в плен около 80 человек. Фактически это был первый случай захвата пленных в таком количестве.

Принято считать, что оборона Динабургской крепости стала одним из первых победных сражений российской армии, которое на некоторое время позволило задержать войска маршала Удино, двигавшегося по направлению к Петербургу. Военный министр и командующий 1-й Западной армией Михаил Богданович Барклай-де-Толли в рапорте Александру I похвалил «храбрый гарнизон» Динабургской крепости, отметив заслугу ее коменданта Уланова.

В середине июля для действий против Динабургской крепости была направлена бригада генерала Э. Рикара 1-го армейского корпуса маршала Макдональда. В связи с изменением оперативной обстановки гарнизон 15 (27) июля оставил крепость, уничтожил переправу, затопил в реке часть орудий и без боя отступил.

19 июля бригада Рикара заняла крепость. Французам достались 8 орудий, запасные лафеты, заряды и большое количество строительных материалов. Маршал Макдональд следующим образом описывал открывшуюся картину: «Меня направили к Двине прикрывать берега Балтийского моря с поручением осадить Динабург и Ригу. Первая из этих крепостей имелась только на плане: у нее был лишь хороший tete de pont [предмостное укрепление. – Авт.]. Разведки, произведенные мной по ту сторону Двины, между двумя крепостями, вызвали тревогу на правом берегу этой реки и побудили русских генералов сжечь предместье Риги… и очистить tete de pont Динабурга, который я и велел занять. Тогда-то мы и узнали, что укрепления этого мнимого города существовали только на плане, а в действительности были едва намечены; чуть-чуть лишь была взрыта земля; ни одного даже барака, а следовательно, и обитателей, только одна иезуитская церковь».

В остатках крепости Макдональд расположил свой штаб, а с уходом приказал уничтожить оставшиеся укрепления. По окончании войны Гекель (уже в звании генерал-майора) прибыл в Динабург для продолжения строительства крепости. Но освящение крепости состоялось лишь 21 мая (2 июня) 1833 г. в присутствии императора Николая I и высшего духовенства России.

После захвата города Макдональд некоторое время ожидал осадную артиллерию из Восточной Пруссии.

«Вельможа в случае»: Витгенштейн Петр Христианович

Петр Христианович Витгенштейн-Берлебург (1768–1843) принадлежал к древнему германскому роду Спонхеймов. В возрасте 12 лет (в 1781 г.) по обычаям того времени был зачислен сержантом в лейб-гвардии Семеновский полк, чтобы впоследствии получить требуемую выслугу лет. Действительную же службу начал с 1789 г. в чине вахмистра гвардии. В 1790 г. получил первый офицерский чин корнета в Конно-гвардейском полку, а уже в 1794-м стал подполковником.

При Павле I Витгенштейн (на то время он имел звание генерал-майора) вызвал «высочайший гнев» и был уволен в отставку в 1801-м, но вновь вернулся на службу в том же году при новом императоре Александре I. В начале XIX в. принимал активное участие в военных кампаниях: в 1805 г. – против Наполеона, 1806-м – против турок и 1807 г. – снова против Наполеона (в этом же году произведен в генерал-лейтенанты).

В кампанию 1812 г. командовал 1-м отдельным Пехотным корпусом (до начала июля входил в состав 1-й Западной армии), с которым прикрывал петербургское направление и действовал против четырех корпусов Великой армии. В ходе кампании 1812-го был дважды ранен, благодаря воинским успехам снискал славу «защитника Петрополя».

«Спаситель Петрополя»: Сражение под Клястицами

Небольшое селение Клястицы (Дрисский уезд Витебской губернии) вошло в историю Отечественной войны 1812 г. как населенный пункт, в районе которого 18 (30)–19 (31) июля произошло сражение между российским 1-м отдельным пехотным корпусом генерала П. Витгенштейна (численность – 23 000 солдат, 108 орудий) и 2-м армейским корпусом Великой армии маршала Н. Ш. Удино (численность – 28 000 человек, 114 орудий). По сути, это событие относится к боям, которые проходили на северном направлении движения наполеоновских войск.

Краткая предыстория этой битвы такова. Заняв город Полоцк, маршал Удино принял решение обойти с севера отдельный корпус генерала Витгенштейна, выделенный Барклаем-де-Толли при отступлении через Полоцк для обороны петербургского направления.

По составленному императором Наполеоном плану, Удино должен был соединиться с 7-й пехотной дивизией 10-го армейского корпуса маршала Ж. Макдональда, после этого отрезать корпус Витгенштейна от Пскова и Санкт-Петербурга, разбить его и двигаться далее на Петербург. Но последний, чтобы не допустить соединения французских войск, решил вступить в сражение с Удино.

Перед битвой, не имея точных и проверенных данных о противнике, Удино вычленил из своих войск две части:

1) 9-я пехотная дивизия генерала П. Мерля (19 батальонов) была отправлена на юг от Клястиц;

2) 6-я легкая кавалерийская бригада генерала Ж. Корбино (8 эскадронов) – на северо-запад от Полоцка.


Всего в составе этих частей было около 8 000 солдат.

Первое столкновение произошло 16 (28) июля у деревни Филипово. Здесь три полка (12 эскадронов) Великой армии вступили в бой с кавалерией авангарда главных сил Витгенштейна, которыми командовал генерал-майор Я. Кульнев (всего 5 эскадронов и казачий полк). Этот бой закончился неудачно для французов, которые только пленными потеряли 167 человек, в том числе и трех офицеров.

В этот же день Удино выступил из Полоцка на Себеж. Витгенштейн, двигавшийся в том же направлении, решил не допустить его соединения с Макдональдом и предпринял фланговый удар по войскам 2-го армейского корпуса.

Ближе к обеду 18 (30) июля соединения 2-го армейского корпуса расположились в Клястицах. По-прежнему не имея точных данных о противнике, Удино остановил движение корпуса и выслал к Себежу пехотный полк, а к Якубову – остальные полки этой дивизии. Около 14 часов дня к Якубову также подошли русские войска – два эскадрона Гродненского гусарского полка из авангарда Я. Кульнева. Столкнувшись с неприятелем, Витгенштейн приказал немедленно атаковать и распорядился усилить авангард.

Вечером этого же дня, после переменных успехов, российский авангард расположился на высоте напротив Якубова. Артиллерия была поставлена в центре позиции, а два полка – по обе стороны. При этом Гродненский гусарский полк находился в резерве.

Получив сведения о малочисленности русского авангарда, генерал К. Легран (командовал отдельными частями 2-го армейского корпуса) принял решение атаковать. В результате напряженного боя и ожесточенной артиллерийской перестрелки Я. Кульнев удержал позицию до подхода подкрепления, после чего перешел в наступление, вынудив неприятеля отступить.

В свою очередь, получив подкрепление, Удино перешел в наступление и оттеснил авангард Кульнева. Однако неудачная позиция французов не позволяла им развернуть больше 12 орудий, против которых было выставлено в 2 раза больше артиллерии. Это впоследствии и сыграло решающую роль. Понеся большие потери, французы отошли за Якубово, оставив в селе часть пехоты. Канонада продолжалась до ночи.

На следующий день, 19 (31) июля, Витгенштейн принял решение продолжить сражение. После обеда войска начали наступление, но французы перехватили инициативу и провели ряд атак против центра и в обход левого фланга русских. Однако они не достигли успеха, в частности, из-за удачных действий русской артиллерии. Воспользовавшись замешательством неприятеля, Витгенштейн снова перешел в наступление – сначала был атакован центр сил Удино, потом левый фланг. После этого неприятель отступил до Клястиц, не успев организовать оборону. В это время русские войска готовились переправиться через местную реку, а кавалерия пыталась обойти правый фланг Удино. В таких условиях маршал принял решение спешно отступать за Клястицы и бросил раненых с обозом. Чтобы преследовать отступающих французов, Витгенштейн отправил авангард Кульнева. Однако на следующий день последний потерпел поражение у Боярщины, а сам Кульнев был убит (первый русский генерал, погибший в войне 1812 г.). Интересно, что получив сообщение о его гибели, Наполеон Бонапарт писал Жозефине: «Вчера убит Кульнев, лучший русский офицер кавалерии».

Попытавшись развить успех, войска Удино встретились с главными силами русского корпуса и потерпели поражение.

Основным результатом боя под Клястицами была остановка на некоторое время наступления 2-го армейского корпуса на Санкт-Петербург. Чтобы исправить это, Наполеон отправил на поддержку Удино 6-й армейский корпус генерала Сен-Сира (13 000 солдат). Следствием такого решения было ослабление сил Великой армии на главном направлении.

В целом, на ходе боев сказалась плохая организация разведки у французов, что и привело к распылению сил корпуса Удино. В рапорте императору Александру I Витгенштейн определил количество пленных в 3 тысячи, число убитых и раненых он оценил со слов пленных в 10 тысяч.

Сражение под Клястицами заслуженно считается первой крупной победой российских войск в войне 1812 г. Эта победа подняла авторитет генерала Витгенштейна, в частности, он был награжден орденом Святого Георгия 2-й степени, а сам император Александр I называл его спасителем Санкт-Петербурга. Именно в это время Витгенштейна начали называть «защитником Петрова града».

Необходимо сказать, что в 1850 г. в Клястицах был воздвигнут памятник в честь описанных боев 1812-го, а в 1962 г. установлена стела с памятной надписью.

«Русские были сильно атакованы»: первое сражение под Полоцком

Отбросив Удино назад к Полоцку, Витгенштейн попытался отбить город у французов. Это противостояние вошло в историю как Первое полоцкое сражение (5–6 (17–18) августа 1812 г.) между русскими войсками 1-го отдельного пехотного корпуса генерал-лейтенанта П. Витгенштейна (17 000 человек) и войсками французского 2-го армейского корпуса Великой армии (под командованием маршала Н. Ш. Удино) и баварского 6-го армейского корпуса Великой армии (командовал им генерал Л. де Гувион Сен-Сир). Всего численность французов составила 30 000 человек под общим командованием Удино.

После поражений при Клястицах, Головщине и Свольне Удино отступал к Полоцку. 3 (15) августа авангард Витгенштейна (под командованием генерал-майора Б. Гельфрейха) атаковал французов под с. Смоляново Полоцкого уезда и заставил их отступить, захватив около 1 500 пленных. Тем временем авангард Витгенштейна под командованием полковника Е. Властова переправился через реку Дрисса. Утром следующего дня Удино прибыл к Полоцку и собрал военный совет, на котором было принято решение оборонять город. В частности, возобладало мнение генерала Сен-Сира, считавшего, что «ежели неприятель не последует за отступавшими войсками, то можно было бы перейти на левую сторону Двины, заняв Полоцк сильным отрядом; если же русские, напротив того, будут продолжать преследование и завяжут дело, то не должно в виду их переходить за реку как для избежания потерь, сопряженных с таким отступлением, так и для того, чтобы не ослабить дух войска».

В ночь на 5 августа российские войска выбили французов из леса и приблизились к Полоцку. Расположение войск Витгенштейна было следующим: на левом фланге – бригада князя Сибирского с 28 орудиями и авангард Властова; справа – бригада полковника Денисьева, 23-й егерский полк и лейб-драгунские запасные эскадроны с 6 орудиями; в центре располагалась бригада генерал-майора К. Казачковского, пехотный полк, лейб-гусарский запасный эскадрон и 33 орудия. Вторую линию составляла пехотная дивизия генерал-майора И. Сазонова. В резерве находились 9 запасных и сводных гренадерских батальонов, командовал которыми генерал-майор П. Каховский.

Французы занимали более выгодную позицию, которую с правого фланга прикрывала река Полота. Здесь стоял 6-й армейский корпус Сен-Сира с большей частью бригады Корбино. На левом фланге располагалась дивизия генерала К. Леграна с полком дивизии генерала Ж. Вердье; справа, на противоположном берегу р. Полоты, – остальные части дивизии Вердье и дивизия генерала П. Мерля, бригада генерала Б. Кастекса и тяжелая кавалерийская дивизия генерала Ж. Думерка.

Утром 5 (17) августа Витгенштейн начал атаку неприятеля, избрав главным пунктом атаки усадьбу Спас, которая была прикрыта болотистым оврагом. Удар пришелся между центром и правым крылом французской позиции. Витгенштейн, не рассчитывая вести широкомасштабную наступательную операцию, намеревался заставить противника отступить за Западную Двину.

В начале сражения авангард русских войск, наступая на Спас, потеснил французов, но не смог развить успех, поскольку Удино перебросил сюда дополнительные части. Учитывая изменение обстановки, Витгенштейн направил на помощь 8 батальонов генерал-майора Г. Берга, что в некоторой мере ослабило центр. После этого именно в центр последовало несколько атак Удино (во время одной из них он был тяжело ранен в плечо). Наступление французов продолжалось, однако оборона была усилена дополнительным пехотным полком, и к наступлению ночи русские войска остались на своих позициях. Это и было фактическим результатом боевых действий этого дня. При этом на правом фланге русские войска не вели активных действий, ограничиваясь вялой перестрелкой.

В ночь с 5-го на 6 августа Сен-Сир, который заменил выбывшего из строя Удино, собрал командиров на совет и предложил атаковать российские войска всеми силами обоих корпусов. Согласившись, генералы скорректировали план, поскольку солдаты были изнурены и не могли биться весь день. В связи с этим начало наступления отложили до послеобеденного времени. Необходимо учитывать, что войска Сен-Сира были более многочисленны, чем российские, но ряд обстоятельств в определенной мере уравнивал силы. В частности, российский корпус был лучше снабжен, а французским войскам приходилось выделять значительные силы для добывания припасов.

Перед боем Сен-Сир начал передвижения войск на левом берегу реки Западная Двина, что в какой-то мере отвлекло Витгенштейна от скрытой перегруппировки войск на правом берегу. Когда начался бой, французы, сломив сопротивление русских войск, вынудили их левый фланг отойти. Последние явно не ожидали атаки и первоначально были полностью дезорганизованы, но вскоре стали яростно отбиваться. Сен-Сир вспоминал: «Русские выказали в этом деле непоколебимую храбрость и бесстрашие, каких мало найдем примеров в войсках других народов. Их батальоны, застигнутые врасплох, разобщенные одни от других, при первой нашей атаке, не расстроились и продолжали сражаться, отступая чрезвычайно медленно и обороняясь со всех сторон с таким мужеством, какое, повторяюсь, свойственно только одним русским. Они совершали чудеса храбрости, но не могли удержать одновременного напора четырех дивизий…»

В таких условиях французы атаковали центр, где удалось захватить несколько орудий. Началось отступление дивизии Берга и авангарда Властова. Но на правом фланге наступление французов было приостановлено. При этом чуть не попал в плен сам Сен-Сир, а генерал Деруа был убит. К вечеру сражение прекратилось.

7 (19) августа войска Сен-Сира оставались в Полоцке. После боев 9 августа Витгенштейн отступил на позиции за рекой Дрисса.

Упоминавшийся выше военный медик Франсуа Мерсье следующим образом оценивал действия Сен-Сира в событиях Первого полоцкого сражения: «Благоразумие подсказало Удино очистить Полоцк и переправить свой отряд на противоположный берег Западной Двины; он уже отдал приказ об отступлении и начал его осуществлять под покровом ночной темноты, когда усилившаяся от полученной раны боль принудила его передать командование отрядом генералу Гувион Сен-Сиру. Обозы, кавалерия и артиллерия успели к этому моменту уже перейти реку; эти передвижения не могли, разумеется, укрыться от внимания неприятеля, который ожидал, что и остальная часть французского отряда отступит в том же направлении. Когда Гувион Сен-Сир принял на себя командование корпусом, он постарался укрепить неприятеля в этом заблуждении; с этой целью уже с наступлением дня он заставил продефилировать обозы в сопровождении небольших отрядов войска по таким дорогам, чтобы русские могли их ясно различить с правого берега реки. А в то же время французская артиллерия и кавалерия переправилась обратно через Двину в другом пункте. Эти войска приблизились с разных сторон, чтобы снова занять позиции, покинутые в виду неприятеля. В мгновение ока русские были сильно атакованы как раз в тот момент, когда они уже не сомневались более в успехе; они защищались с упорством и самоотверженностью, вообще им свойственной, но в конце концов, будучи выбиты из позиций и теснимые со всех сторон, они должны были отступить за Дриссу, где с трудом могли найти для себя убежище. Это блестящее военное дело дало Гувион Сен-Сиру звание французского маршала».

Для сравнения следует привести выдержку из сообщения Витгенштейна императору Александру I: «Храбрые войска Вашего Императорского Величества, несмотря на превосходное втрое число неприятеля, поражали его везде с обыкновенным мужеством и ожесточением и неоднократно опрокидывали его батареи и сильные колонны, прогоняли до города и даже в самых улицах оного сражались. Глубокая темнота ночи заставила нас пресечь жесточайший и отчаянный бой, после которого он отошел к своим укреплениям, а я по прежнему моему предположению, оставя там авангард мой, с корпусом перешел по Себежской дороге в местечко Белое».

Потери русских войск в первом сражении при Полоцке, согласно надписи на мраморной плите на стене Храма Христа Спасителя в Москве, достигли 5 500 человек; потери Удино и Сен-Сира (по французским данным) в первый день боев не превысили 1 000 человек, во 2-й – составили 2 000 человек. Всего же по разным оценкам французы потеряли от 3 000 до 6 000 человек.


Каков же результат боев за Полоцк? Нет ли вины «защитника Петрова града» в будущем разорении Москвы Наполеоном? Не уступи Витгенштейн Удино и Сен-Сиру под Полоцком – и ход войны мог бы быть иным?!

Основным результатом боев стало удержание неприятелем Полоцка и отступление Витгенштейна, чем фактически полностью были нивелированы его прошлые успехи. За сражение под Полоцком император Наполеон произвел Сен-Сира в маршалы Франции.

Несмотря на то, что бой не имел серьезных последствий, следует отметить, что победа под Полоцком освободила левое крыло французской армии и открыла свободный проход к Москве. Это обстоятельство и заставило Наполеона окончательно решиться на преследование Барклая-де-Толли, чтобы побудить его принять решительное сражение. Победа в нем позволила бы захватить столицу и положить конец войне, или, во всяком случае, предоставила бы в распоряжение французского императора все ресурсы богатого и населенного города. В то время, по словам Ф. Мерсье, «Наполеон, конечно, не мог предвидеть, да и никто вообще не мог заподозрить, что русские примут такое дикое, хотя, быть может, и героическое решение превратить в руины свою старую столицу, свой священный город, предмет их общего национального культа».

«Начало изгнания наполеоновских войск с белорусской земли»: второе сражение под Полоцком

До октября 1812 г. обе стороны не предпринимали активных действий. Задача Витгенштейна состояла в том, чтобы не допустить продвижения французов к Петербургу, а Сен-Сир тем временем блокировал русский корпус.

Не поспешил ли император Наполеон с маршальским жезлом для своего генерала Сен-Сира? Согласился ли Витгенштейн оставить Полоцк в руках неприятеля?

Буквально за несколько дней до начала активных действий армия Витгенштейна существенно усилилась за счет хорошо вооруженного Петербургского ополчения (12 000 человек), набранного в северных губерниях. Теперь в его распоряжении имелось до 40 000 человек. Кроме этого на соединение с ним из Финляндии подходил корпус генерал-лейтенанта Штейнгеля (12 000 человек). Примечательно, что армия Витгенштейна начала наступательную операцию 18 октября, то есть в то время, когда Наполеон начал отступление из Москвы (эти события описаны дальше).

Перед битвой основные силы французов базировались на левом (южном) берегу Западной Двины напротив Полоцка. Армия Витгенштейна, прикрывая направление на Петербург, располагалась соответственно на правом берегу.

Необходимо отметить, что еще перед началом второго сражения под Полоцком на помощь Сен-Сиру был отправлен 9-й резервный корпус под командованием маршала Перенна Клод-Виктора (единственный маршал, который вошел в историю не под фамилией, а под именем «маршал Виктор»).

С целью обезопасить маршрут Штейнгеля Витгенштейн решил сымитировать нападение на Полоцк, которое должно было отвлечь противника от мостов. С их помощью планировалось переправить корпус Штейнгеля.

Уже 6 (18) октября авангарду генерал-майора Балка (2 егерских полка, нескольких эскадронов и 6 пушек) удалось немного потеснить французов к укрепленным позициям под Полоцком. Но артиллерийский обстрел и контратака французов вынудила Витгенштейна прислать подкрепление. В это время на правом берегу Двины завязались основные бои. Именно туда французы начали перебрасывать части с левого берега реки, что устраняло помехи для приближающегося оттуда корпуса Штейнгеля.

Готовя наступления, французы начали выдвигаться.

Таким образом, небольшая отвлекающая диверсия постепенно превращалась в настоящее крупное сражение. Учитывая это, Витгенштейн направил в бой корпус. День прошел в постоянных атаках и контратаках укреплений Полоцка. На левом (восточном) берегу реки Полоты (притока Двины) французов атаковали основные силы Витгенштейна; на правом – авангард генерал-лейтенанта Яшвиля.

В этот день бой шел без существенного успеха какой-либо из сторон, но, учитывая наступательный характер действия русской армии, их потери превосходили французские. Воспользоваться помощью подошедшего Штейнгеля удалось только на следующий день. Именно под его напором вечером 7 (19) октября французы начали отступать. Заметив это, войска Витгенштейна открыли артиллерийский огонь по укреплениям Полоцка. На правом берегу отряды русских атаковали город с разных сторон, но на левом берегу корпус Штейнгеля был остановлен заслоном французов в 5 верстах от Полоцка.

Видя угрозу окружения, Сен-Сир приказал под покровом ночи начать отступление из Полоцка на левый берег Двины. Но уже в полночь начался штурм города, который продлился до 2 часов ночи 8 (20) октября. Необходимо учитывать, что за месяц относительного затишья в боевых действиях Полоцк был достаточно хорошо укреплен французами. Так, на севере города были расположены 2 редута (до 24 орудий), за которыми в глубоком овраге протекала река Полота. На подступах также начали возводиться батареи и палисады, однако эти работы не были завершены.

Отступая, Сен-Сир сжег за собой мосты. При этом 2 тысячи баварцев, не успевших переправиться, попали в плен.

Утром 8 (20) октября боевые действия продолжались. В частности, Баварскому корпусу удалось сбить авангард Штейнгеля с занятых позиций и открыть путь к свободному отступлению. Тем временем Витгенштейн, ожидая постройки переправ через Двину, отправил на усиление Штейнгеля 12 000 солдат (командовал ими генерал-лейтенант Сазонов). Лишь после этого, переправившись на левый берег, он соединил все свои силы и начал преследование корпуса Сен-Сира.

Основными итогами Второго Полоцкого сражения было отступление Сен-Сира из Полоцка и захват Витгенштейном достаточно больших запасов фуража. А это впоследствии усугубило тяжелое положение французской армии во время отступления.

В рапорте императору Александру I Витгенштейн оценивал потери французов в этом сражении в 6 тысяч убитыми и ранеными (не учитывая около 2 тысяч пленных). Соответственно, согласно надписи на мраморной плите на стене Храма Христа Спасителя, потери русской армии составляли убитыми и ранеными около 8 000 солдат.

За успешное взятие Полоцка Витгенштейн был произведен царем в звание генерала от кавалерии. По сути, занятие города означало серьезную угрозу для коммуникаций Наполеона.

«Взять Россию за ноги»: Наполеон и Украина

«Лепет подвыпивших шляхтичей»: Наполеонида

Как известно, путь французской армии должен был пролегать через Польшу, где к ней присоединились бы польские войска, через Литву, Беларусь на Смоленск и Москву. Вместе с тем, перед походом Наполеон сказал: «Если я займу Киев, то этим я возьму Россию за ноги, если Петербург, то – за голову, а если Москву, то этим поражу Россию в сердце».

С началом военных действий Наполеона в России в ее украинских губерниях среди населения началось достаточно оживленное движение.

Как же украинская элита встретила весть о нашествии французов на Россию?

Украинская элита, по утверждению историка первой половины ХХ в. Наталии Полонской-Василенко, разделилась на два лагеря. Так, в лагере автономистов высказывали нескрываемую радость и надеялись, что с приходом французской армии будет введен Кодекс Наполеона, и, таким образом, Украина станет автономной, а вполне возможно и независимой. Известно, что в южной части Полтавщины, в Константиноградском уезде, помещик Я. Мочуловский, а в Переяславском – магнат В. Лукашевич пили за здоровье и победу Наполеона. При этом произносились тосты за республику в Пирятинском уезде. Однако современные историки считают, что описанные события имели место во время войны Четвертой коалиции против Наполеона (1806–1807 гг.), которая, как известно, проходила за границами Российской империи.

Также часто в литературе упоминается волынский помещик Чайковский, который организовывал казацкое «движение» в помощь Наполеону, и подольский помещик Марлецкий, создавший в своем имении «республику» и провозгласивший права человека на основе учения Жан-Жака Руссо.

Известен и случай с архиепископом Белорусским, Варлаамом Шишацким. Украинец по происхождению, он некоторое время был ректором Переяславского коллегиума, а впоследствии – ректором Новгород-Северской духовной семинарии. В Новгороде-Северском входил в местный «кружок автономистов», который объединил городскую элиту. В 1787 г. Шишацкий был игуменом виленского Свято-Духовского мужского монастыря и, соответственно, находился в центре борьбы Польши и России за Православную церковь в Литве и Беларуси. Позже, в 1791 г. принимал участие в Пинском Соборе, который провозгласил автокефалию Православной церкви на территории Польши. Признавая автокефалию, Варлаам Шишацкий был против зависимости православного духовенства от польского правительства. В результате это вызвало его конфликт с польским правительством и поворот к России.

В 1808 г. Варлаам Шишацкий был назначен архиепископом Могилевским и Витебским. Именно на этой кафедре застала его оккупация города Могилева французскими войсками. Он признал французскую власть, поминал Наполеона при богослужении и выражал французам пожелания победы. По окончании войны архиепископа Варлаама лишили сана и сослали на пожизненное заключение в Новгород-Северский монастырь.

Эти известные события, связанные с архиепископом Варлаамом, совсем иначе подает в своих воспоминаниях французский штабной офицер Р. де Монтескье-Фезенсак, который, прибыв в Могилев в воскресенье 26 июля 1812 г., был свидетелем разговора между маршалом Л.-Н. Даву и могилевским архиереем. Первый, услышав во время литургии, как Варлаам молился за русского царя, рекомендовал ему признать императора Наполеона и заменить именем последнего имя императора Александра во время богослужений. По этому поводу маршал Даву вспомнил слова из Евангелия, что нужно «отдать кесарю кесарево» и добавил, что кесарем следует считать того, кто сильнее. После этих слов архиерей пообещал выполнить эти указания, но сделал это таким тоном, который свидетельствовал, что внутренне он с таким положением вещей не соглашается. Собственно, такое свидетельство Монтескье-Фезенсака позволяет сомневаться в оценках Варлаама Шишацкого как украинского автономиста (о чем в свое время написала упомянутая выше Наталия Полонская-Василенко).

На сегодняшний день также доказана несостоятельность версии о возможном участии задунайских казаков в войне 1812 г. на стороне Наполеона. Современный украинский историк В. Ададуров, ссылаясь на французские источники, пишет об участии в войне 1812 г. на стороне Наполеона только одного (!) казака с Украины. Его накануне кампании нанял в Париже маршал Удино. Украинский казак в качестве курьера и переводчика сопровождал его в боях под Полоцком, в Смоленске, во время переправы через Березину. Но 7 декабря под Вильно казак, у которого были обмороженные ноги, отказался продолжать отступление со свитой французского маршала и предпочел умереть ближе к родному краю, а не на чужбине.

Все это свидетельствует о том, что существенной или хотя бы ощутимой поддержки Наполеон в украинских губерниях не имел.

Каковы же были планы у императора французов в отношении Украины?

Несмотря на то, что маршрут движения его войск пролегал севернее Украины, Наполеон в своих стратегических планах уделял существенное внимание будущему политическому устройству захваченных территорий. При этом еще до начала похода в Россию ему начали поступать многочисленные проекты относительно маршрута похода и особенностей устройства захваченных территорий (этот вопрос активно исследует современный украинский историк В. Ададуров). Интересен меморандум «Взгляд на Волынь» генерала Михала Сокольницкого. В нем он относительно дипломатично, но вполне уверенно рекомендовал Наполеону спланировать военную кампанию таким образом, чтобы часть французских сил наступала путем, ведущим от Буга до Днепра. При этом им полагалось захватить Волынь и Киевщину: «Если, в случае войны с Россией, Ваше Императорское и Королевское Величество будет намереваться выслать военный корпус в направлении Киева, это станет сильной диверсией, успех которой мог бы решающим образом повлиять на ход кампании». Предложив такой план, предусматривающий военную экспедицию в юго-западное приграничье, Сокольницкий руководствовался данными по состоянию на конец 1809 – начало 1810 г. А вот на начало 1812 г. эти сведения были неточными.

Особое внимание генерал обращал на возможное замедление продвижения этого экспедиционного корпуса (должен быть разделен на авангард, арьергард, две колонны) естественными препятствиями – крупными судоходными реками Правобережья. Для минимизации влияния этого фактора и организованного форсирования рек движение предполагалось разделить на такие этапы:

– движение от Западного Буга до реки Стырь (с занятием Луцка);

– переход от реки Стырь к Горыни (захват городов Ровно, Острог, Дубно);

– переход от Горыни до Случи (захват Славуты, Шепетовки и др., взятие под контроль тракта Полонное – Каменец-Подольский);

– переправа через Тетерев (занятие Житомира);

– поход на Киев через Ирпень, Белую Церковь, Васильков.


Среди основных задач экспедиционного корпуса Сокольницкий намечал не только захват территории от Буга и до Днепра, но и организацию повстанческого движения. При этом главным пунктом формирования повстанческих полков было намечено Полонное.

Сокольницкий известен также как автор еще нескольких меморандумов, предлагавших планы наступления войск Наполеона. В частности, в одном из них речь шла о необходимости похода на Киев как органической части общего похода. Вместе с тем он предложил создать ряд федеральных княжеств, которые должны были отделить будущую Польшу от Московии и стать своеобразным военным буфером между Европой и Азией. Эти образования должны были находиться под протекторатом Польши, но назначение их руководства было бы прерогативой французского императора. Главным тезисом, который, по мнению Сокольницкого, должен был заинтересовать Наполеона, было утверждение, что эти княжества могли рекрутировать до 150 000 человек. Определенная часть из них должна была бы служить непосредственно в составе французской армии. Такими федеративными княжествами должны были стать Ливонское, Полоцкое, Смоленское, Мстиславское, Черниговское (или Новгород-Северское), Полтавское и общее государство украинских казаков и крымских татар под названием Наполеонида.

Несомненно, что создание Наполеониды в планах Сокольницкого было связано с одновременным восстановлением Польского государства в пределах до рек Западная Двина и Днепр. В состав нового государства предполагалось включить Екатеринославщину, Херсонщину, Крым, долины Северского Донца и Дона. Наполеонида должна была служить барьером между Россией и Черным морем. В призрачной перспективе она могла получить политическую самостоятельность.

Довольно неясный намек относительно возможного образования в украинских землях отдельного государства украинских казаков и крымских татар есть и в отдельном проекте представителя французской провинции, некоего Роланда – чиновника мэрии в Нанси. В этом документе речь шла о восстановлении Польши, он был направлен французскому правительству уже во время кампании 1812 г. Автор указывал на необходимость создания в степях Причерноморья (границей Польши должен быть не Днепр, а Южный Буг), то есть в пределах Екатеринославской губернии, Новой Сербии и Крыма, единого государства. Населением этого Черноморского княжества должны были стать бугские казаки и крымские татары.

Вызывает определенный интерес и проект графа Тадеуша Морского под названием «Идеи по организации законного восстания на Волыни, Подолье и Украине». Предлагая организовать на Волыни, Подолье и Приднепровье «конституционное и законное восстание», он отмечал, что такое выступление не станет противоречить политическим принципам Наполеона, поскольку будет организовано по образцу благородных конфедераций XVIII в. (Барской и Тарговицкой). Т. Морский считал, что непосредственным толчком к восстанию на Волыни, Подолье и Приднепровье станет наступление армии императора. При этом указывал, что это должны быть исключительно французские и польские подразделения. Не забывая о личной выгоде, автор предлагал собственную кандидатуру на должность императорского наместника на Волыни.

Какие же проекты обдумывал сам Наполеон?

Их было несколько.

Один из них предусматривал проведение войны в два этапа в течение двух лет. Во время первой кампании (1812 г.) следовало захватить все польские провинции от Балтики до Черного моря; во время второй (1813 г.) – организовать поход на Москву и Санкт-Петербург.

Второй план, реализация которого и была начата в 1812 г., был рассчитан только на кампанию продолжительностью в один год. Предполагалось осуществить поход на Москву, навязать русской армии решающее сражение и таким образом заставить российского императора подписать мир на выгодных для Наполеона условиях.

Третий – не исключал и турецкое вмешательство. Ведь до определенного момента император французов надеялся на турецкое наступление на Киев. Если бы это осуществилось, он мог не разделять свою армию на части и направить ее единым клином в глубь Российской империи. План императора состоял в том, что турецкая армия займет Подолье и направится на Киев. Соответственно в портовых городах Северного Причерноморья будет высажен турецкий и французский десант. При этом Османской империи были обещаны все аннексированные в пользу России владения – Крым, Черноморское побережье, Дунайские княжества. Лишь подписание российско-турецкого Бухарестского мирного договора в конце мая 1812 г. разрушило эти надежды Наполеона и привело к избранию тактики сосредоточения и наступления основных сил на центральном направлении (то есть на Москву).

«Самый смешной в Польше человек»: Наполеон и граф Тадеуш Морский

Накануне войны 1812 г. граф Тадеуш Морский был всего лишь неимущим польским аристократом, который надеялся сделать карьеру на службе у Наполеона. В частности, в свое время он сумел войти в доверие к французскому резиденту в Варшавском герцогстве Эдуару Биньону. После того как этот дипломат был назначен на должность комиссара французского правительства в Литве, он находился в Вильно при особе фактического правителя оккупированных территорий России Ю. Маре. В это время он приложил значительные усилия для реализации предложений Тадеуша Морского, о которых упоминалось выше. В частности, именно с помощью Биньона граф Морский был назначен «специальным комиссаром Генеральной конфедерации Польского королевства на Волыни, Подолье и Украине». Соответственно, будучи уже комиссаром, Морский должен был тесно сотрудничать с правительством герцогства Варшавского и архиепископом Домиником Прадтом. Последний был назначен послом вместо Биньона. Именно Прадт назвал в своих воспоминаниях Морского «самым смешным человеком в Польше», а также «типом нищего авантюриста со скудной внешностью». Эти слова основывались на невыполненном обещании графа набрать на Волыни в войско Наполеона 50 000 добровольцев. В результате Морскому удалось заручиться поддержкой только двух (!) человек.

Несмотря на столь негативную оценку, «специальный комиссар» за короткое время подготовил около 30 рапортов на имя Ю. Маре и 6 меморандумов с информацией о ситуации, ресурсах и особенностях будущей политико-административной и военной организации вверенных ему провинций. В результате Наполеон утвердил «Инструкцию имперскому комиссару-организатору в провинциях Польши, Подолья и Волыни», которую обнаружил в архивах упоминавшийся выше украинский историк В. Ададуров.

Как уже говорилось, в одном из своих меморандумов Морский предлагал организовать на Волыни, Подолье и Надднепрянщине «законное и конституционное восстание». По планам графа, общее руководство этим повстанческим движением должен был осуществлять сейм Конфедерации в Варшаве, а непосредственное (на местах) – представитель (комиссар) Конфедерации на местности. Ход событий должен быть согласован с местными землевладельцами. Морский подчеркивал, что организаторы восстания «должны использовать только благородные средства». При этом он также подчеркивал значение этого восстания для Франции, утверждая, что его целью будет создание массовой военной силы, пропорциональной средствам провинций, приготовление продуктов и средств, необходимых для армий Наполеона. «Украина, этот неисчерпаемый сад казачества… сможет предоставить в течение только нескольких месяцев корпус численностью около 20 000 человек, по большей части легкой кавалерии». Волынь, по мнению Морского, кроме 3 полков пехоты, вполне способна предоставить 6 000–7 000 всадников».

Очень важным стимулом для начала восстания было наличие французского покровительства, поскольку значительная часть польской шляхты, находящейся на территории Российской империи, опасалась за свою жизнь и материальное состояние в случае отсутствия гарантий со стороны Наполеона. Он должен был пожаловать имения некоторым представителям правобережной польской аристократии. По словам Морского, в этом случае очень мощной будет также поддержка крестьянства, которое пойдет за шляхтой «защищать Родину».

Непосредственным толчком к восстанию на Волыни, Подолье и Приднепровье должно было стать наступление армии французского императора. Граф Морский подчеркивал необходимость согласовывать действия повстанцев с операциями регулярных войск. Также он рассматривал Галицию как своеобразный плацдарм для подготовки восстания. Это обосновывалось им с позиции наличия в регионе многих состоятельных жителей приграничных губерний Российской империи. Успех восстания напрямую связывался с личным авторитетом лиц, которые должны были его возглавить. Предводителями должны стать уроженцы Волыни, Подолья и Приднепровья, обладающие имениями в этих землях и пребывающие на службе у Наполеона.

Планировалось, что формированием воинских частей займутся дивизионный генерал Кароль Князевич, бригадные генералы Станислав Потоцкий и Исидор Красицкий. Система управления восстанием предусматривала создание совета в составе комиссара Генеральной конфедерации, военного командующего и маршалков местной конфедерации. В сферу полномочий совета вошли бы управление путями, таможнями и складами, право конфискации имущества и т. д. Функции администрации должны были выполнять командиры воинских подразделений.

Известно, что ответ на этот меморандум Тадеуш Морский получил через несколько недель. Так, французское правительство было очень осторожным, не желая демонстрировать свою заинтересованность и участие в организации польского восстания. Исходя из этого, Морский официально не был уполномочен Наполеоном на какую-либо деятельность, а на Волыни, Подолье и Приднепровской Украине считался лишь представителем Генеральной конфедерации Польского королевства.

Последующая деятельность Морского касалась попыток получить поддержку от Варшавского герцогства, налаживания сотрудничества с его военным министерством, в частности, требования передачи под его, совместное с С. Потоцким, командование части гарнизона крепости Замостье, вооружения, амуниции для 6 000 человек. Но, по сути, эти требования были проигнорированы, и он не получил ни одного кадрового офицера. При этом и собственно Маре, как представитель Франции, был заинтересован лишь в сборе Морским разведывательной информации относительно движения российских войск на Волыни и Подолье. Нежелание же французского правительства связывать себя с возможным польским восстанием (по крайней мере, его реальность утверждалась только в планах Морского) и, соответственно, отсутствие официальной санкции Наполеона или его представителей (Ю. Маре) порождало недоверие со стороны уже правительства герцогства Варшавского. Поэтому описанным планам не суждено было сбыться.

Когда во второй половине августа 1812 г. началось наступление 7-го корпуса армии Наполеона на Волынь, граф Морский особенно остро почувствовал неопределенность своего положения, не имея конкретных полномочий. Только в письмах между ним и Г. Косинским, который командовал польскими частями, принимавшими участие в волынской кампании, со стороны последнего присутствует обращение к Морскому как «уполномоченному Генеральной Конфедерации Польского королевства». Попытавшись закрепить такой статус, граф в начале сентября выслал Косинскому «Обращение к гражданам Подолья, Волыни и Украины». В нем, сообщая о взятии Наполеоном Смоленска, он призвал всех патриотов к восстанию против России, чтобы поддержать таким образом «большого Героя, протектора Польского королевства». Но сам Косинский более реально оценивал перспективы дальнейшего хода войны и уровень поддержки наполеоновских войск среди местного населения, поэтому не призывал к восстанию.

В середине сентября 1812 г. Морский писал Маре, что «получает в течение двух последних дней многочисленные обращения и петиции со стороны граждан и генералов, которые находятся на окраине Волыни, что занята нашими войсками; все добиваются моего присутствия в здешнем крае; граждане, которые просят защитить их от притеснений со стороны значительной армии, которая должна обеспечиваться ресурсами этого небольшого края; генералы, которые хотят, чтобы я обеспечил лучший порядок и облегчил получение всего необходимого для армии». Такой риторикой автор пытался получить должность императорского наместника на Волыни.

Дожидаясь этого назначения, Морский составил несколько подробных меморандумов о состоянии юго-западного края Российской империи. И опять его проекты относительно организации антироссийского восстания строились в расчете на привлечение на сторону Наполеона значительной части магнатов и поместный шляхты. При этом Морский планировал, что в результате восстания гражданскую власть следует сосредоточить в руках магнатов. Последние должны были создать большинство в органе управления – Временной центральной раде. Большинство остальных должностей Т. Морский предлагал зарезервировать за военным командованием. Одной из предпосылок организации восстания граф считал власть шляхты над крепостными. Но, чтобы заручиться поддержкой крестьян на правом берегу Днепра, нужно ликвидировать Православную церковь – оплот российского самодержавия.

В конце концов Морского назначили на должность «имперского комиссара-организатора в провинциях Подолье, Волынь и Украина», полномочия и деятельность которого определялись соответствующей «Инструкцией». Ее положения в основном соответствовали предыдущим предложениям самого Морского. В то же время он был обязан подавать на утверждение Наполеону все назначения высшей администрации и доводить до его сведения все выданные комиссаром и главнокомандующим обращения к населению. Также к Морскому был приставлен князь Е. Сангушко, который возглавил специальную комиссию, отвечавшую за обеспечение французской армии провизией и средствами передвижения.

Полномочия Морского были ограничены и тем, что он был лишен какого-либо контроля над способом содержания и использования определенных стратегических объектов, прежде всего складов. Они находились под контролем войска. Комиссар-организатор должен был постоянно находиться при ставке главнокомандующего и никоим образом не вмешиваться в рекрутский набор. За него отвечала воинская комиссия. По сути, Морский отвечал только за состояние дорог и организацию обозов для перевозки товаров. Но их маршруты и охрана оставались в компетенции генералов Князевича и Сангушко. Главное требование французского правительства заключалось в скорейшем сборе информации о ресурсах вверенных комиссару-организатору трех провинций. Для этого он должен был составить статистическое описание региона. Таким образом, можно утверждать, что Наполеона украинские земли привлекали только природными ресурсами. И именно для этого он планировал использовать Морского, который в его глазах, благодаря многочисленным меморандумам, выглядел как знаток своего дела.

Но почему же планам «имперского комиссара-организатора в провинциях Подолье, Волынь и Украина» не суждено было сбыться?

В одно время с утверждением Наполеоном «Инструкции имперскому комиссару-организатору в провинциях Подолье, Волынь и Украина» началось контрнаступление русской армии. Следствием этого был окончательный отход наполеоновской армии с территории Волынской губернии.

«Достиг судорожный клич пределов мирной Украины»: украинцы в «войне за царя и Отечество»

А как же император Александр I? Надеялся ли он использовать в борьбе с французами украинские владения своей империи? Мог ли рассчитывать на помощь «малороссийского дворянства», его верность императору и престолу? Могла ли возродиться Гетманщина с ее казачеством? Верил ли народ в освобождение от крепостничества, встав на защиту «царя и Отечества»?!

После начала похода Наполеона российское правительство начало предпринимать попытки привлечь как можно больше украинского населения к военным действиям. Но еще в июне 1812 г., за неделю до начала похода Наполеона, полковнику Ивану Витту было приказано в пределах «бывшей польской Украины, заключающейся ныне в 12 уездах Киевской губернии да 4 Каменец-подольской», сформировать Украинское конное войско в количестве четырех казачьих полков.

К 12 июня 1812 г. относится рескрипт Александра I о формировании в Черниговской и Полтавской губерниях казачьих полков. 10 июля 1812 г. опубликовано воззвание малороссийского генерал-губернатора Я. И. Лобанова-Ростовского с обещанием выхлопотать у императора полное освобождение казаков от рекрутчины и создание особого казачьего войска, «близко похожего с древним состоянием малороссийских воинов». Эти документы в народе были восприняты в контексте появившихся надежд на возрождение казачества.

18 июля был издан царский манифест о наборе в Малороссии (кроме казачьего) еще и земского ополчения. В нем Александр I призывал «с крестом в сердце, с оружием в руках» встать на защиту Отечества. Историк Михаил Максимович, первый ректор Киевского университета Св. Владимира, описывая в статье «Бубновая сотня» историю сотенного городка Золотоношского уезда Полтавской губернии, отмечал следующее о казачьем ополчении 1812 года: «Вспылала златоглавая Москва. Кипела и волновалась Русская земля, как море, собираясь извергнуть из себя надменного кумира Запада с его полчищами. В ту пору всеобщего вооружения Руси ополчалась и Малороссия».

Что касается казачьих полков, то в них имели право вступать мещане и отдельные категории крестьянства (из 150 ревизионных душ по одному человеку). Они должны были иметь лошадь, конскую сбрую и мундирную одежду по установленному образцу. Для командования этими полками приглашались отставные офицеры и унтер-офицеры, служившие как в российской, так и польской армии. Этот опыт был вполне удачным, так как полки были достаточно быстро сформированы.

Каждый полк состоял из 2 батальонов, а батальон – из 4 эскадронов. В эскадроне должно было быть 150 казаков, а в полку – 1200. По штату полк должен был состоять из полкового командира (штаб-офицера), 2 батальонных командиров (штаб-офицеров), 2 адъютантов, 1 квартирмейстера и казначея, 1 штаб-трубача, а в каждом эскадроне: 1 ротмистр или штабс-ротмистр, 1 поручик, 2 корнета, 1 вахмистр, 10 унтер-офицеров, 2 трубача и 150 казаков.

Главная квартира Войска была расположена в г. Тульчине. Набор личного состава предписывалось закончить через месяц после объявления о нем в каждом уезде, а организацию Войска через два месяца.

Каждый из 12 уездов Киевской и 4 уезда соседней Каменец-Подольской губерний собрали по 2 эскадрона (300 казаков) «из помещичьих и других состояний людей в приличной одежде и на лошадях со сбруею».

Следует отметить, что в казаки люди назначались невзирая на возраст, рост и незначительные телесные недостатки, но с единственным требованием: чтобы они были здоровы и способны к казачьей службе. Каждый поступивший таким образом в состав Войска казак заменял двух рекрутов при будущем рекрутском наборе. Требовалось, чтобы всякий имел две пары сапог, две рубашки, шапку с овчинным околышем и волосяным султаном, суконную епанчу и патронную лядунку. Что касается оружия, то у казака должна быть пика, сабля, пистолет. Помимо этого в каждом эскадроне предписывалось иметь 16 штуцеров или ружей (хотя бы разного калибра). Патроны для ружья (25 шт.) и для пистолетов (16 шт.) выдавались «от артиллерии», то есть из казны (в частности, из кременчугского и киевского комиссариатских гарнизонов и киевского артиллерийского депо). Качество лошадей определялось только способностью к верховой езде без ограничения лет, роста и статей.

В награду казаков на время службы освободили от платежа оброчных статей, оставлена была только подушная подать. Эта льгота была результатом особого ходатайства малороссийского генерал-губернатора.

Сведения о зачисленных в полки офицерах подавались военному министру для доклада императору и утверждения их высочайшим приказом. Для первоначального формирования эскадронов определялся в каждый один ротмистр или штабс-ротмистр из армейских кавалерийских полков. Вступившие по желанию на службу отставные штаб– и обер-офицеры были приняты в тех же чинах, которые они получили при отставке. Чиновники во всех полках были утверждены по армии приказом императора. Также в каждый эскадрон назначались из ближайших кавалерийских полков по одному ротмистру, трубачу и вахмистру, а в каждый взвод – по одному унтер-офицеру и по два рядовых. Полковые командиры назначались особым высочайшим приказом. Нижние чины, как в содержании своем, так и в обязанностях и в сроках службы, были на том же положении, что и прочие служилые казаки.

Украинское казачье войско подчинялось военному министерству на таком же основании, как и прочие войска.

Как украинские казачьи полки эти подразделения воевали в 3-й Западной армии генерала Александра Тормасова. Приняв участие в преследовании наполеоновских войск и заграничных походах, казаки получили за свои подвиги серебряные наградные трубы.

Кроме четырех указанных полков, на основании царского указа от 25 июня 1812 г., еще 9 полков были сформированы в Малороссийском генерал-губернаторстве (Полтавская и Черниговская губернии). Их формирование также велось очень спешно. Все земские комиссары, нижние земские суды и городничие были привлечены к этому делу. Уже в течение пяти дней они должны были представить списки казаков, предназначенных в ополчение. Для более быстрого оповещения населения относительно набора из Полтавы были отправлены три курьера с предписаниями генерал-губернатора. Один поехал на Зеньков, Гадяч, Ромны, Лохвицу и Миргород; другой – Кобеляки, Кременчуг, Золотоношу и Переяслав; третий – на Лубны, Пирятин, Прилуки, Нежин и Чернигов. В этих предписаниях Лобанов-Ростовский, перечисляя главные положения, обращался также к национальным традициям малороссийского казачества, стараясь пробудить в населении былую воинственность предков: «Таково сих полков устройство столь близко или похоже с древним состоянием малороссийских казаков, что нет сомнения, что здешнее казачество не представит одним избранием пользоваться, а польстится употребить сей случай доказать многочисленной формировкой, что они все достойны получить навсегда право составлять из себя защиту и служить не по очереди рекрутской, а по усердию к царю и ревности к ремеслу, в коем отличаться они всегда умели; ибо кто не ведает, что быть дома и быть на войне было сущее дело предков их, и потому ожидать можно, что и без наряду от меня представится из каждой сотни больше одного охотника. После чего мне доведется донести царю, отцу России, что все казаки равно на злодея готовы, а потому оказать повели, всемилостивейший государь, быть им в свободное время дома и от рекрутства свободными, ибо на оборону царства твоего составят они целое войско».

Можно говорить о том, что в последних словах обращения генерал-губернатора содержится косвенное обещание относительно возможности восстановления в будущем прежнего казачества.

Для сбора формируемых 9 полков генерал-губернатор Я. И. Лобанов-Ростовский назначил соответствующие населенные пункты: Полтава, Горошин (современное с. Горошино Семеновского района), Веприк (теперь Гадячский район), Камышной (современное с. Комышня Миргородского района), Серебряный (современное село на Сумщине), Голтва и Пирятин.

Все сформированные полки в сентябре 1812 г. выступили в поход в Калужскую и Тульскую губернии. Уже оттуда они распределялись в разные места по мере надобности. Часть их была направлена на охрану «кордонной цепи», устроенной по границам Минской, Могилевской и Киевской губерний. Эта цепь впоследствии была протянута до самого Киева. Интересно, что этой «кордонной цепью» заведовал не военный, а советник черниговского генерального суда, надворный советник Прудников.

Сохранилось одно донесение Прудникова о том, что в сентябре 1812 г. возле города Абакумова были замечены 4 француза, стрелявшие в казаков. При этом они одному из казаков прострелили полукафтан и «тем выстрелом дали контузию».

Другая часть ополчения была в корпусе генерала Адама Ожаровского и иных военачальников и принимала участие в боях с французами. Сохранились данные об этом от командира 9-го пехотного полка майора Товбичева. Полк этот сражался с неприятелем в Смоленской губернии, где имел несколько серьезных стычек. Удалось в одном сражении захватить до 1 000 человек в плен, без относительно больших потерь со своей стороны. Полк этот дрался также под Красным, где атаковал французов, но вскоре должен был отступить из-за многочисленности неприятеля. В этом сражении был ранен сам Товбичев. И затем полк имел немало стычек с неприятелем, после чего он уменьшился наполовину, погибло более 800 лошадей.

Несколько украинских полков (преимущественно черниговские) находились в герцогстве Варшавском, в распоряжении генерал-лейтенанта Логгина Рота, и участвовали во взятии крепости Замостье.

Известно письмо князю Лобанову от командира 6-го полтавского полка Н. Свечки, в котором тот описывает положение ополчения: «Сиятельнейший князь милостивый государь. Наконец достигаем мы своей цели. Через четыре месяца, стоя в лагерях, под крепостью нового Замостья! Имея верное сведение от дезертиров, что скоро сдадут нам сию крепчайшую обузу. Большая часть воинов, находящихся в ней, умерли от цинготной и голоду. Каждый солдат получает не больше фунта хлеба в сутки. Да на неделю полтора фунта лошадиного мяса, а господа офицеры за раритас [редкость] покушали всех кошек. Сей день была сильная вылазка. И пули, и ядра летели, как град. Но кончилось малою потерею с нашей стороны. Счастливейший есть для меня сей день по объявленному приказу, что и мы, и корпусный наш начальник, господин генерал-лейтенант Рот, поступаем под команду князя Дмитрия Ивановича. О! как бы я счастлив был попасть к нему с полком в телохранители. Ей богу, не пожалею до последней капли крови живота в каком бы то ни было случае.

Стоящие здесь войска совершенно обезмонетились, так что ежели б не благодетельные маркитанты, наверное бы ели казацкую кашу с сухарями, ибо за десять месяцев не получаем жалованья, нами уже заслуженного, а более прискорбно смотреть на нижних чинов, которые, в довольно уже холодное время, несут службу в ветхой одежде и без обуви. Наконец, сиятельнейший князь, позвольте беспокоить вас и о моем положении, то есть не о себе лично, а об оставшейся жене моей и брате, коих не отрешите, сиятельнейший князь, взять под мощную защиту вашу. А я на службе милостивого нашего монарха, с двенадцатилетним и единственным моим сыном, не надеюсь ни о чем нуждаться, а ласкаю себя надеждою пользоваться его милостями. За честь поставляю пребыть с совершенным высокопочитанием и такою же преданностью вашего сиятельства и проч. Николай Свечка…»

Имеются также указания о походе некоторых полков ополчения в Западную Европу. 3-й Черниговский полк «был во Храм-фурте (Франкфурт) на марше в Швейцарию». «Но он был во Франции, что было в январе 1814 года. 4-й казачий полк побывал в Гамбурге, а 5-й Черниговский полк был привлечен к устройству летучей почты в корпусе адмирала Чигагова». Это основные сведения об участии ополчения в военных действиях.

Известно также, что князь Лобанов осенью 1812 г., заботясь о медицинской помощи ополченцам, устроил лазарет в городе Добрянке. Врачом был Воронкевич, занимавший должность поветового врача. Поветовый начальник Бугович после ревизии этого госпиталя писал Воронкевичу: «Вашим старанием наблюдается в оном чистота, продовольствие пищею, а равно пользование больных медикаментами производится в исправности и успех выздоровления очевиден». В госпитале, во время его ревизии, было около 100 больных.

Вопреки ожиданиям, что казачество сохранится, императорским указом от 30 сентября 1814 г. ополчение было отпущено в «дома свои». Для понимания причин этого необходимо учитывать, что еще в распоряжении о создании казачьего войска указывалось следующее: «По миновании в Украинских полках надобности, все они распустятся в домы свои; но уже навсегда останутся принадлежащими войску и по первому востребованию обязаны явиться на службу и составить опять свои полки; для чего и должны они иметь во всегдашней исправности оружие, одежду и лошадей, содержа всё на своем уже коште и освобождаясь за то от всяких других по государству повинностей. Дети их принадлежать будут также оному [войску]. Тем же из них, коих бы помещики не нашли для себя выгодным принять в селения свои, отведутся для водворения земли казенные».

Указ о роспуске полков командиры получили 15 октября. В нем говорилось о том, что повелено: «малороссийское ополчение, из казаков составленное, отправить в свои губернии, где и они расположены будут по усмотрению малороссийского генерал-губернатора. Во изъявлении же особенного благоволения к сему ополчению государь император всемилостивейше пожаловать соизволил при сем случае нижним чинам не в зачет жалованья по два рубля на человека ассигнациями единовременного вознаграждения».

Исходя из этого полковым командирам предписывалось следующее:

«1) По собрании, на основании ближних откомандировок людей, тотчас выступить со вверенными им полками и следовать по прилагаемому здесь маршруту в Полтавскую губернию, где встретит вас малороссийский генерал-губернатор повелением о том, в каких именно местах должно будет вам расположиться.

2) По принятии от генерал-кригс-коммисара Татищева всемилостивейше пожалованных денег единовременно по два рубля на человека, выдать оные тотчас всем нижним чинам по рукам и наблюсти, дабы они непременно имели на себе исправную одежду и обувь; с возвращением же в Россию, во всей сумме, какая вам отпущена будет, представить отчет малороссийскому генерал-губернатору.

3) Во время следования наблюдать во всем порядок и дисциплину и чтобы все офицеры находились всегда при своих местах, также иметь попечение о сбережении людей в пути, о продовольствии оных и о призрении больных, что возлагается на особенную обязанность и ответственность вашу.

4) Ежели на походе могут найтиться из числа откомандированных или выздоровевших в госпиталях людей, командуемому вами полку принадлежащие, то всех таковых забирать и присоединять к себе.

5) Буде в вверенном вам полку находится довольное количество людей в госпиталях и дальних отлучках, коих пред выступлением не успеете присоединить к себе, то для собрания оных оставить здесь одного надежного чиновника и приказать ему состоять в ведомстве дежурного генерала армии, по распоряжению коего и будут отправляемы собранные им люди в свои губернии. Чиновники сии должны быть снабжены именными ведомостями всем отлучным людям с подробным объяснением, в каких именно откомандировках или госпиталях и с которого времени они находятся. Кто же именно и где оставлен будет, также в которое время выступает в поход, донесли бы мне с предложением рапортов о числе людей и лошадей, на продовольствии состоящих, и особых ведомостей о находящихся в дальних откомандировках и по госпиталям.

6) Малороссийскому генерал-губернатору и управляющему военным министерством генералу от инфантерии кн. Горчакову донести также, с каким числом людей и лошадей выступаете и когда вступите в границы России. По прибытии же в Полтавскую губернию извольте представить им отчет о людях: какое число было получено при первоначальном выступлении полка из своей губернии; сколько и когда и какими случаями убыло и сколько осталось в каких госпиталях и откомандировках; равномерно о лошадях, оружии, амуниции и о всех воинских снарядах, сколько чего, отколь получено было, сколько из того числа какими случаями убыло и затем сколько остается налицо и в какой годности?»


После этого полки двинулись назад в свои родные губернии в таком составе: в 9 полтавских было 7 682 человека и 7 418 лошадей; в 6 черниговских – 4 852 человека и 5 047 лошадей. При этом в 5-м Черниговском полку на момент вступления в город числилось всего 316 солдат, и этих казаков повелено было «обратить в прислугу в госпитали, а лошадей, числом 945, дозволено было казакам продать».

В 1816 г. все казачьи полки были переименованы в уланские, а в следующем году на их основе были развернуты четыре Украинских и два Бугских уланских полка. В 1830 г. эти полки получили названия: Украинский, Новоархангельский, Новомиргородский, Елисаветградский, Бугский, Одесский, Вознесенский и Ольвиопольский. Они участвовали практически во всех войнах, которые вела Россия.

В 1856 г. часть полков была переформирована, а часть – расформирована. Оставшиеся полки несколько раз меняли названия и фактически перестали существовать как украинское войско. Полностью полки были расформированы только в начале ХХ века.

«Отец казачьих полков»: Котляревский Иван Петрович

Котляревский Иван Петрович (1769–1838) вошел в историю не только как украинский писатель, автор «Энеиды», первого художественного произведения на разговорном украинском языке, но и как инициатор и исполнитель идеи формирования казачьего полка. Именно он во время похода Наполеона на Россию с разрешения генерал-губернатора Я. И. Лобанова-Ростовского сформировал в городке Горошине Хорольского уезда на Полтавщине 5-й украинский казачий полк (при условии, что полк будет сохранен после окончания войны как постоянное казацкое войско).

Следует указать, что, будучи дворянином, Котляревский находился на воинской службе более 10 лет, пройдя путь от кадета Северского драгунского полка до штабс-капитана русской армии. Также он участвовал в русско-турецкой войне и отличился под Бендерами. При этом Котляревский описал захват русскими войсками Бендерской крепости в 1806 г., после которого Бендеры стали частью Российской империи. В частности, он писал, что «Бендерская крепость занята была безо всякого кровопролития, и турецкий паша о занятии оной тогда узнал, когда русские войска мгновенно заняли вал батареи, улицы и ворота, и везде, где нужно, учредили посты и караулы. Сего числа сделал командующий нужные распоряжения в городе Бендеры относительно полицейского распорядка, внутренней безопасности и размещения полков по казармам, крепости и квартирам».

Кроме того, Котляревский отличился также при штурме Измаила 12 декабря 1806 г. Его командир барон Мейендорф отмечал следующее: «…был послан с приказаниями к начальникам, где и отличил себя неустрашимостью». За это Котляревский получил высочайшую благодарность.

2 апреля 1806 года «вторительно при крепости ж Измаильской, когда оная окружена была нами, при вылазках неприятеля послан был от меня также с приказаниями к начальникам, и оказал в сем случае храбрость». Известно, что выполняя дипломатическую миссию, ему удалось привлечь на российскую сторону часть буджакских татар общей численностью до 50 000 всадников. За эти и другие заслуги Котляревский был награжден орденом Святой Анны III степени. Об этой службе он оставил «Записи Котляревского о первых действиях русских войск в турецкую войну 1806 года», которые писал уже в отставке.

После того, как наполеоновские войска перешли Неман, Котляревский хотел попасть в действующую армию. Как указывалось выше, на Полтавщине в июле 1812 г. формируются 9 конных казачьих полков, каждый из которых должен был состоять из 8 эскадронов по 150 человек.

Формирование 5-го казачьего полка в городке Горошине Хорольского уезда и было поручено И. П. Котляревскому, который на то время, после 12 лет военной службы в российской армии, находился в отставке в чине штабс-капитана и был надзирателем «Дома для воспитания детей бедных дворян». Генерал-губернатор Лобанов-Ростовский покровительствовал поэту. Хотя его выбор, скорее всего, обосновывался наличием у Котляревского опыта военной службы.

К 5-му полку были причислены казаки трех поветов: Хорольского (отсюда должно было поступить 442 человека), Кременчугского (337 человек) и Миргородского (421 человек).

В начале августа 1812 г. Котляревский прибыл в Горошин и 10 августа приступил к приему казаков и лошадей. За три дня им было принято 200 человек. Необходимо учитывать, что о каждом принятом казаке необходимо было составить формулярный список. Вся эта работа лежала на Котляревском, поскольку помощников у него не было. 12 августа он отправил письмо генерал-губернатору, в котором сообщал следующее: «Люди, принятые мною, хороши, стариков нет и очень молодых мало; большей частью поступают в казаки с удовольствием, охотностью и без малейшего уныния; все с пиками и саблями, но много есть сабель из кос переделанных; есть с ружьями и пистолетами, но сие оружие в посредственной исправности. Лошади небольшие, но к службе годные, одеяние все новое, но надобно будет привести в единообразие, в одних шапках не соблюдена мера, ибо одни довольно высокие, а у других низки, но все одинакового вида. Все силы употреблю, чтобы оправдать доверенность вашего сиятельства и заслужить продолжение ваших ко мне милостей».

20 августа 1812 г. датировано второе письмо Котляревского к генерал-губернатору, в котором он более детально описывает результаты своей работы: «…по сие число принято мною казаков с лошадьми 760 человек. Неспешность сия происходит не оттого, что я здесь нахожусь и делаю прием, но от нескорого доставления людей земским правительством; вчерашнего числа вместо 14-го мною назначенного, миргородский повет успел прибыть к Горошину, а кременчугский, хотя и на назначенное число пришел, т. е. 18-е, однако с такими неисправностями и недостатками, что перебор и пересмотр всех вещей порознь делает великие затруднения; земский комиссар кременчугского повета не обратил никакого внимания – не говоря на вооружения казаков, но на одежду и лошадиную сбрую; многие явились без положенных рубах, сапог, серых шаровар, в старых изношенных кафтанах, без платков для шеи, седла без потников, даже узды с пеньковыми поводами; казаков большая часть без лядунок, без сабель. Все таковые недостатки и неисправности хотя будут исправлены, но сие требует времени».

При этом Котляревский также говорил о необходимости помощи – утверждении в помощники офицера и унтер-офицера. Но, несмотря на все трудности, полк, именно благодаря его стараниям, был сформирован даже раньше срока, о чем Иван Петрович сообщал генерал-губернатору в письме от 27 августа 1812 г.: «Люди в полку очень хороши, лошади лучше посредственных, амуниции хлопочу с отдатчиками, чтобы были в исправности, равно уравниваю шапки, полукафтаны и пики, коих одни древки без железа будут в 4 аршина; недоимки в людях и лошадях скоро не будет никакой».

Заканчивая свой рапорт, Котляревский настоятельно просил Лобанова-Ростовского отпустить его для выполнения своих прежних обязанностей надзирателя «Дома для воспитания детей бедных дворян». Уже к концу августа были утверждены представленные им офицеры: штабс-капитан Рудницкий и прапорщик Семенов. Больше офицеров не было и до отправки полка Котляревский руководил эскадроном, Рудницкий – двумя батальонами, четыре эскадрона были поручены отставным унтер-офицерам и 6 рядовым «для временной услуги».

К началу сентября (намного ранее положенного срока) 5-й полк уже был готов выступить. 2 сентября он и выступил на Лубны, Пирятин, Прилуки – до Борзны, далее направился, как и все казачьи полки, до Калуги и Тулы. Командование полком вместо Котляревского принял подполковник Санковский, который догнал подразделение в Черниговской губернии.

В дальнейшем полк соединился с объединенным Полтавским и Черниговским ополчением под начальством генерал-лейтенанта графа Н. В. Гудовича. Кроме 5-го Полтавского казачьего полка в его состав также вошли 1-й Полтавский, 2-й Полтавский, 3-й Полтавский, 4-й Полтавский, 6-й Полтавский, 7-й Полтавский, 8-й Полтавский, 9-й Полтавский, 1-й Черниговский, 2-й Черниговский, 4-й Черниговский и 5-й Черниговский.

3-й Черниговский полк в сентябре 1812 г. не вошел в состав объединенного ополчения, он поступил в состав 2-го Резервного корпуса генерал-лейтенанта Ф. Ф. Эртеля. При этом все полки активно участвовали в боях на территории Могилевской губернии осенью 1812 г. В 1813–1814 гг. 3-й Черниговский полк состоял при генерал-интенданте всех действующих армий генерал-майоре Е. Ф. Канкрине.

После боев в Могилевской губернии объединенное ополчение получило поручение конвоировать пленных, содержать летучую почту и сопровождать транспорты, следовавшие в действующую армию. В начале февраля 1813 г. казачьим полкам было предписано следовать в герцогство Варшавское. Уже на марше оно было остановлено генерал-майором, князем Н. Д. Кудашевым, которому поручено сформировать из малороссийских казачьих полков летучий отряд. Однако это решение было отменено и части простояли без какого-либо назначения до середины июля 1813 г. на территории Гродненской губернии, а в августе вошли в состав корпуса генерал-лейтенанта С. Л. Радта, блокировавшего крепость Замостье. После сдачи крепости, в ноябре 1813 г., конвоировали пленных, а в начале сентября следующего года ополчение откомандировано в распоряжение генерал-губернатора герцогства Варшавского для несения полицейской службы.

«Привести в боевую готовность»: Киево-Печерская крепость

Накануне войны с Францией в Российской империи начали проводить мероприятия, направленные на укрепление обороноспособности основных крепостей. В первую очередь это касалось тех из них, которые располагались в непосредственной близости от западной границы. В то же время во внимание принималась также важность стратегического расположения некоторых городов, в частности Киева. Основным препятствием для проведения работ было отсутствие надлежащего финансирования (особенно учитывая ведение войны с Турцией с 1806 г.), необходимость которого определялась достаточно критическим состоянием местных крепостных укреплений.

Напомним, что еще в XVIII в. в императорских документах («Рассуждения Е. И. В. в крепостях» 1724 г., «Рассуждение учреждаемой при императорском Дворе воинской комиссии» 1730 г. и «Высочайше конфирмованной в крепостях ведомости» 1763 г.) определялась важность содержания в Киеве двух крепостей – Старокиевской и Киево-Печерской.

В 1803 г. фортификационное состояние первой из них было признано неудовлетворительным еще «с давних времен» и, следовательно, уже не предусматривалось выделение финансирования для содержания ее в надлежащем состоянии. В том же году была организована специальная инженерная экспедиция, которая обследовала Киево-Печерскую крепость.

Главной причиной потери оборонного значения старых киевских валов (на основе которых и была создана Старокиевская крепость) стало значительное расширение границ города и постепенное разрушение валов под влиянием природных факторов. Также следует сказать об отсутствии надлежащего ухода за ними. Кроме того, местная администрация способствовала их уничтожению, несмотря на их важность как архитектурного и исторического памятника. В частности, с середины XVIII в. началось постепенное засыпание Золотых ворот с валом, а к концу века были разрушены Софийские (Батыевы) ворота. Параллельно с этим процессом происходило сосредоточение гарнизона Киева в Печерской крепости. В конце концов «старокиевские валы заросли деревьями и кустарниками и стали местом праздничных прогулок для народа». Учитывая, что эти оборонительные сооружения потеряли свое значение, а также то, что форштадт, который находился перед крепостью, в начале века частично был заселен стрелками, местная киевская власть с конца XVIII в. начала активно раздавать эти земельные участки под застройку (в том числе и территорию между крепостью и Печерской горой и вообще вокруг крепости).

С 1805 г. по новому проекту города на месте оборонных валов началось строительство нескольких улиц: Подвальной, Костельной и Прорезной. Таким образом, накануне войны 1812 г. старокиевские валы уже не имели реального оборонно-фортификационного значения.

В лучшем состоянии была Киево-Печерская крепость, которая до 1810 г. вместе с Рижской были единственными крепостями Российской империи на западной границе. В начале XIX в. она представляла собой 7 бастионов с крыльями валов асимметричной формы, которые не были заперты с днепровской стороны. При этом опасность обстрела усугублялась наличием густо застроенной эспланады. Как отмечал в 1913 г. исследователь Д. Меньшов, Киево-Печерская крепость в 1810 г. «была совершенно запущена и едва выделялась из окружающих ее обывательских домов, ретраншементная линия, построенная еще гр. Минихом, осела, обросла травой, и рвы ее осыпались».

Критическую оценку Печерской крепости дал в записке 1816 г. «Суждение о крепостях Российского Государства по нынешнему их состоянию» ведущий военный инженер Карл Опперман: «Нынешняя крепость, называется Печерской, построена в 1706 для прикрытия древнейшего в России монастыря (Никольского. – Авт.) и больше как препятствие против набегов польских татар, нежели в виде мощной крепости. Внутри она тесная, полигоны малые, профиль слабый, задняя часть открыта, имея этим всю защиту от крутизны высокого берега; почти во всей окружности имеются глубокие овраги, способствующие скрытому приближению, а где их нет, там крепость окружена важными зданиями, частично каменными; с южной стороны крепости руководит возвышенность, называющаяся Зверинецкой (название происходит от места охоты князей Киевской Руси. – Авт.). В таком состоянии и без артиллерии находилась эта крепость в 1810 г., когда… было приказано с возможной поспешностью привести ее в боевую готовность».

Действительно, с 1810 г., в связи с осложнением международной обстановки, высшее военное руководство империи обратило внимание на необходимость реконструкции или укрепления Киево-Печерской крепости. Так, 7 марта император Александр I издал приказ, в котором указывалось следующее: «укрепление Печерской горы передать в Инженерное ведомство и удерживать [ее] навсегда в исправности, вместе с крепостью». После этого начались ускоренные проектные работы, в частности, были составлены чертежи и подготовлены сведения о гражданских зданиях, которые располагались внутри крепости.

Необходимость установления артиллерийских укреплений возле Киево-Печерской цитадели обусловила разработку соответствующего проекта уже упоминавшимся инженером, генерал-майором К. Опперманом, который был представлен 16 апреля 1810 г. Также запланировали ремонт и самой цитадели: реставрацию двух бастионов, построение редантов, люнетов и палисадов, проведение земляных работ. Это должно было повысить обороноспособность крепости.

Максимальное укрепление крепости в условиях возможной войны на территории Российской империи планировалось осуществить именно за счет проведения указанных работ, а также вследствие того, что вся окружающая территория должна была простреливаться артиллерией при усилении оборонного вала со стороны Днепра. Кроме этого предполагалось расширение укреплений на запад и юг. Последний замысел был частично реализован в ходе создания в 1810 г. Зверинецкого укрепления, а в период правления императора Николая I – Васильковского редута.

В общем, конечной целью указанного «проекта Оппермана» было создание так называемого «лагеря-депо» для дислокации 43 батальонов, 10 эскадронов, 2 полков казаков и 2 рот пионеров.

Несмотря на основательность и стратегическую необходимость реализации «проекта Оппермана», он не нашел поддержки у военного министра М. Б. Барклая-де-Толли. Последний в резолюции от 28 апреля 1810 г. отметил следующее: «Император постановили не приступать к обустройству возможной укрепленной позиции, привести только Печерскую крепость в оборонительное состояние, сомкнув ее тыл абсолютно и на Зверинецкой горе построить укрепления, из которых впоследствии можно сделать крепость. В Старокиевской же крепости и древнем ретраншементе срыть все части, которые могут закрывать врага…»

Строительство Зверинецкого укрепления началось уже 30 апреля с закладки погреба на 1 000 пудов пороха и было завершено в том же 1810 г. Это укрепление долгое время считалось достаточно мощным артиллерийским прикрытием новой дороги к Днепру, построенной на месте бывшего крутого подъема. Его основой стали артиллерийские и провиантские склады, 10 пороховых погребов, 5 временных казарм («навесов») на две роты, землянки для остальной части гарнизона, минная галерея и т. п.

Необходимо отметить, что сооружение укреплений затруднялось из-за того, что православное духовенство не допускало инженеров в монастырский сад, где происходило переодевание святых мощей.

С начала 1811 г. активизировалась разработка планов обороны Киево-Печерской крепости и действий в случае ее длительной осады. В январе генерал-майором И. Глуховым, который руководил Киевским инженерным округом, была составлена «ведомость запасов и роспись зданий» для размещения гарнизона. При этом в крепости предлагалось расположить 17 батальонов, 16 эскадронов, 1 батальон пионеров (всего 20 000 человек). По разработанному плану крепость должна была выдержать осаду длительностью не более 8 месяцев. Также было подробно рассчитано необходимое количество вооружения, шанцевого инструмента и провианта. В частности, предполагалось разместить 333 пушки, 20 000 пудов пороха и 2 млн штук патронов для винтовок.

9 июля 1811 г. был окончательно утвержден разработанный вышеупомянутым генерал-майором И. Глуховым план – «Общий проект обороны города Киева». Он предусматривал возможность обороны «до последнего» Зверинецкого укрепления и Никольского монастыря. Примечательно, что в крайнем случае его разрешалось взорвать. Планировалось сдерживания противника численностью 50 000 человек с 120 осадными и 180 полевыми пушками максимум 38 дней.

Со второй половины 1811 г. начались учебные тренировки гарнизонных войск крепости: стрельба, дислокация и передислокация отдельных частей, разведывательная и сигнальная служба и т. д. С 16 июля 1811 г., согласно приказу генерал-майора К. Оппермана, были начаты земляные работы для усиления Печерского и Зверинецкого укреплений, а также укрепления левого берега Днепра у моста.

Значительным фактором ускорения подготовительной работы стал пожар на Подоле 9–11 июля 1811 г., который некоторое время даже считали результатом диверсии французских агентов. Учитывая масштаб его последствий (огнем был уничтожен практически весь Подол), была создана специальная комиссия для поиска виновных в пожаре и предприняты чрезвычайные меры полицейской охраны. Все это не могло не повлиять на темпы оборонительных приготовлений, хотя через некоторое время версия об иностранной диверсии была отвергнута следствием. Кроме того, эта работа находилась в определенной связи с обеспечением внутренней безопасности в городе – выявлением и поиском шпионов и политических эмиссаров.

21 октября 1811 г. Барклай-де-Толли поручил инженерной экспедиции (ею руководил К. Опперман) заготовить запасы для обороны возможных брешей стены (фашины, колья, деревья и другое).

Однако длительная служебная переписка, целью которой было установление точного перечня и количества необходимого материала, привела к тому, что даже на начало 1812 г. не было окончательной резолюции военного министра. При этом К. Опперман справедливо сомневался в возможности своевременной заготовки припасов, ведь в любой момент могла появиться информация о реальной угрозе осады.

Чтобы ускорить завершение крепостных работ, которые затянулись до весны 1812 г., был поднят вопрос об увеличении количества рабочих и обеспечении их необходимым инструментом, продовольствием и др.

21 апреля генерал-майор И. Глухов сообщал, что «…для сплочения тыла Киево-Печерской крепости нужно одновременно военнослужащих – 52 180. Для построения минных галерей – 4 050…» Всего же требовалось 108 260 человек. Однако, например, шанцевым инструментом были обеспечены только 8 000 рабочих. Следовательно, реально к строительству было привлечено не более 10 000–12 000 человек.

27 апреля 1812 г. в киевский магистрат поступил приказ от губернского правления о необходимости скорейшего набора 5 500 человек из числа жителей губернии. При этом устанавливалась суровая ответственность за срочную рассылку документа по всем уездам и своевременное прибытие рабочих: для Киева – в течение двух суток; Киевского и Васильковского уездов – до 4 мая, Богуславского, Таращанского, Сквирского и Радомышльского уездов – до 14 мая. Указывалось, что в случае медлительности и невыполнения приказа на маршалов, магистратов, городничих и земских исправников, на которых возлагалось его исполнение, будет наложено взыскание. Конкретные объемы работ и сроки их выполнения в приказе не указывались, но говорилось о необходимости создать запас провианта на месяц. При этом комиссия Киевского комиссарского депо была обязана предоставить 300 палаток для проживания рабочих.

29 июня 1812 г. К. Опперман просил киевского военного губернатора М. Милорадовича прислать еще 2 000 человек на один месяц для скорейшего завершения земляных работ. В своем ответе последний сообщал, что гражданский губернатор А. Санти уже получил распоряжение послать 2 850 человек из Киевской губернии, а черниговский губернатор И. Френсдорф – 1 000 человек.

Кроме постоянных проблем с человеческими и материальными ресурсами, в ходе приготовления Киево-Печерской крепости к возможной осаде еще одним препятствием стала недобросовестность чиновников. Характерным подтверждением этого является рапорт К. Оппермана на имя М. Милорадовича от 22 июня 1812 г. В нем сообщалось о наличии «бугра» мусора на эспланаде крепости между деревянной церковью и гостиным двором. Опперман указал, что сообщил о нем киевскому коменданту еще в 1810 г., однако за два года он не только не был ликвидирован, но и увеличился настолько, что мог служить прикрытием от крепостного огня. К сожалению, неизвестно, каким образом была и была ли вообще решена эта проблема в 1812 году.

Следует указать, что фактически до конца октября 1812 г. была определенная возможность отступления французских войск на юг и, соответственно, существовала необходимость возможной обороны Киева. Так, еще до Бородинского сражения из города было вывезено ценное имущество. Часть товаров из таможни, казенных запасов, денег была доставлена в Кременчуг, госпиталь и военно-сиротское отделение – в Петербург, арсенал – в Москву. К отправке готовилась также документация местных административных учреждений, святыни монастырей и церквей.

Когда стал точно известен маршрут отступления Наполеона, а затем и то, что все оборонительные меры и укрепление Киево-Печерской крепости за последние два года оказались лишними, работы были сразу же прекращены, а построенный с помощью судов мост для переправы на левый берег Днепра был разобран.

По словам Д. Меньшова, усиленные работы 1810–1812 гг. стали «последними вспышками ее (Киево-Печерской крепости. – Авт.) существования», так как созданный после войны Комитет для рассмотрения взаимного расположения западных крепостей рекомендовал исключить Киев из перечня мест для создания системы крепостей между Балтийским и Черным морями.

В 1816 г. уже не раз упоминавшийся нами инженер Карл Опперман сообщал, что проведенные работы не сделали крепость надежнее, так как опасные для ее защиты овраги остались, а важные здания, как и раньше, находились на близком расстоянии от гласиса. При этом задняя, прилегающая к Днепру часть была открыта, поскольку из-за требования духовенства укрепления в монастырских садах также срывались. Исходя из этого, Опперман утверждал, что местная крепость является «непригодной к обустройству во вполне надежное состояние». К этому инженер добавил еще и удаленность ее от западных границ Российской империи и отсутствие стратегического фактора – например, прикрытия киевских военных зданий.

Несмотря на объективную критику, уже император Николай I, который занимался крепостью еще до коронации (будучи генерал-инспектором инженерной части), приказал тому же Опперману восстановить объект. В результате более чем 30-летнего строительства была возведена так называемая Новая Печерская, или Киевская крепость (завершена лишь в 1863 г.), которая так и не оказалась востребованной. Через некоторое время ее зачислили в третий класс, а в 1890 г. вообще стали считать крепостью-складом.

Но вернемся в 1812 г. Таким образом, тогда Киево-Печерская крепость, находясь в довольно плачевном состоянии, не могла служить надежным прикрытием для гарнизона. Соответственно, в случае возможного вторжения французских войск в украинские земли это могло привести к относительно легкому захвату Киева.

«Мирной главнокомандующий»: Тормасов Александр Петрович

«Тормасов ничтожен перед вами»: Тормасов vs Ренье

События, связанные с противостоянием командующего 3-й обсервационной армией русского генерала от кавалерии Александра Тормасова и командира

7-го Саксонского корпуса французской армии дивизионного генерала Жана Ренье относятся к боям, имевшим место на южном направлении движения наполеоновских войск. Именно Ренье, в распоряжении которого находилось 17 000–22 000 солдат, должен был прикрывать правый фланг наступающих главных сил Наполеона. (У Тормасова было 25 000–35 000 человек при 164 орудиях.)

По немногочисленным воспоминаниям, Тормасов отличался, прежде всего, сугубо добросовестным отношением к своим обязанностям. Возможно, именно в связи с профессионализмом он и не пользовался популярностью среди сослуживцев и подчиненных. К тому же его вспыльчивый нрав, нескрываемая надменность в общении с подчиненными, излишняя строгость (хотя надо объективно учитывать обстоятельства военного времени) и требовательность практически во всем способствовала его дурной славе. Окружающим было непросто ужиться с ним и тем более заслужить его одобрение. Поэтому его подчиненные редко получали награды. Тормасов считал хорошую службу обязанностью каждого, соответственно, не считал нужным за нее награждать.

Генерал-майор В. В. Вяземский, еще до начала войны с Наполеоном, в июне 1812 г. писал о непростом характере Тормасова: «8 числа смотрел главнокомандующий мой полк и был доволен. Ни слова солдату перед войною, ни «здравствуй» офицеру перед тем, что он должен идти пеш, терпеть нужду и нести голову. Э, Тормасов, ты, как видно, мирной главнокомандующий».


Перед самым началом войны 1812 г. войска Тормасова стояли в глубоком тылу на Волыни. Их главной квартирой был Луцк. После перехода Наполеоном российской границы заданием Тормасова было прикрывать юго-западные области и киевское направление от правого крыла Великой армии, в состав которого входили австрийский и саксонский корпуса генералов Карла-Филиппа Шварценберга и уже упомянутого Жана Ренье. При этом следует указать, что 33-тысячный корпус Шварценберга двинул войска в Белоруссию согласно союзному договору Австрийской империи с Наполеоном. По сути, Австрия была принуждена участвовать в российской кампании 1812 г. как французский вассал. Но при этом Шварценбергу были даны негласные инструкции особо не усердствовать и не удаляться далеко от государственных границ.

В исходную задачу обсервационной армии входило только наблюдение за развитием событий на основном театре военных действий. Но, учитывая, что силы Тормасова были резервом первой очереди, речь не шла о сугубо пассивном наблюдении. Поэтому когда основные силы Наполеона перешли реку Неман, а Барклай-де-Толли с Багратионом (главнокомандующим 2-й Западной армии) стали отступать, Тормасов не тронулся с места, ожидая, что предпримет Шварценберг. В распоряжении последнего находилось около 34 000 солдат. Но активных действий не было, дело ограничивалось только маневрами. Русские и австрийские войска лишь наблюдали друг за другом, не вступая в открытые бои.

Данные о событиях тех дней и настроениях в армии Тормасова более или менее подробно описаны в дневнике упоминавшегося выше В. Вяземского, командующего 13-м егерским полком. В частности, 1 июля он написал следующее: «О точном числе неприятеля еще неизвестно. Наши 1-я и 2-я Западные армии идут от Вилны к Динабургу, и известия никакого. По занятии французами Вилны, Гродны, Ковны и Бржеста курьеры должны делать большой круг, переезжая к нам в армию. Помещики все бегут, всякой день проходит множество экипажей и фур. Это, правду сказать, наводит уныние, и каково же хозяину? Оставить дом, все хозяйство, посеянный хлеб под присмотр наших или неприятельских войск. Но, со всем тем, беспокойные головы, поляки, возятся каждой день под караулом по подозрению. Они все-таки хотят разбирать, судить и разделить Александра с Наполеоном. В армии нашей все удивляются и не могут отгадать маневра и мето́ды, которую принял государь, – начать войну отступлением, впустить неприятеля в край. Все это загадка».

Также Вяземский рассказывает о бесконечных маневрах войск по лесам и болотам, о том, что такие марши изматывали людей и лошадей едва ли не больше, чем бои и стычки (которых, как известно, почти не было): «Здесь ужасно дороги скверны и тесны… Земля опустошается, все здесь стонет. Наши транспорты приотстали. Магазейнов впереди нет. Вовсе терпим нужду. Неприятель уже учредил здесь свое правление, наши войска здесь терпели с весны, а неприятельские нашли всё. Вот плоды нашей доброты!» Как видим, Вяземский очень был недоволен оборонительной тактикой.

Уже 17 июля Тормасову пришло письмо от военного министра Барклая-де-Толли со следующим предписанием императора Александра I: «Собрав вверенную вам армию, сделайте движение вперед и решительно действуйте во фланг и тыл неприятельских сил, устремленных против князя Багратиона, который взял направление свое на Слуцк к Бобруйску; неприятель же, переправясь у Бреста, следует к Пинску».

Такое распоряжение было очень удачным, поскольку в это время в войсках противника произошла некоторая перестановка. В частности, Наполеон отозвал австрийский корпус Шварценберга на главное направление. Вместо него был послан 7-й саксонский корпус генерала Ренье. Причины такого решения, среди прочего, кроются также и в недооценке военного потенциала 3-й обсервационной армии. Например, в обращении Бонапарта к Ренье указывалось: «Тормасов ничтожен перед вами, у него остатки трех батальонов, плохие рекруты, негодные в дело… Обстоятельства таковы, что мы угрожаем Москве и Петербургу, и когда же тут думать Тормасову о наступательных действиях с его жалкими силами». Но ожидания Наполеона не оправдались, и Тормасов, исходя из предписания Александра I, принял решение атаковать Ренье под Кобрином.

«Пустяшная победа»: победа под Кобрином

Говоря о соотношении войск перед боем под Кобрином, необходимо отметить, что численность 3-й обсервационной армии Тормасова немного варьирует в разных документах. Так, согласно штатному составу историки насчитывают в ней до 45 000, но Клаузевиц (теоретик военных наук, непосредственный участник ряда событий войны 1812 г.) определяет ее численность в 35 000, а князь Вяземский в дневнике упоминает о 25 000 боеспособных в 3-й армии. 7-й Саксонский корпус Ренье, как уже говорилось, насчитывал 17 000–22 000 солдат.

Тормасов предпринял атаку именно в тот момент, когда австрийцы отвели свои войска, а саксонцы еще не заняли полностью оборонительную линию. Перейдя в наступление из района Луцка, он отдал приказ отрядам генерала К. Ламберта (4 батальона, 16 эскадронов, 5 казачьих полков, 6 орудий) и генерала А. Щербатова (6 батальонов, 8 эскадронов, 1 казачий полк, 12 орудий) занять Брест-Литовск. После эти подразделения должны были идти собственно на Кобрин, куда через местечко Дивин двинулись главные силы 3-й армии. Вместе с тем отряд генерала А. Мелиссино (4 батальона, 7 эскадронов) двинулся к Янову, чтобы отвлечь внимание противника.

12 (24) июля генерал Щербатов занял Брест, выбив из города 2 вражеских эскадрона корпуса Ренье. Одновременно генерал Мелиссино выбил отряд саксонцев из Пинска в 170 километрах от Бреста. Ренье с главными силами находился возле Янова, примерно посередине между Кобрином и Пинском, в состоянии некоторой растерянности, не в силах определить направление главного удара российских войск и их силы.

13 (25) июля Кленгель, бригада которого находилась в Кобрине, известил Ренье об опасности своего положения, но тот вместо отхода приказал удерживать позицию до 28 июля. На следующий день Кленгель выслал две роты в город Пружаны, а обоз – в местечко Антополь Кобринского уезда. Также на трех въездах в Кобрин он расположил по 2–3 роты с двумя орудиями; на рыночной площади разместил резерв (один батальон), на правом берегу р. Мухавец – две роты с двумя пушками и эскадрон. Въезды в город были забаррикадированы, дома, монастырь и полуразрушенное укрепление начала XVIII в. приспособлены к обороне, на дороги в Брест-Литовск и Дивин выслано по эскадрону.

Через день после обращения Кленгеля к Ренье начались боевые действия. В частности, русская кавалерия вступила в перестрелку с противником на Дивинской дороге. В 6 часов утра по Брестской дороге подошла кавалерия Ламберта, которая недалеко от Кобрина атаковала саксонскую кавалерию и стрелков. Вследствие этой атаки противник был оттеснен в город. Успешно действовали войска и на Антопольской дороге, захватив обоз из 120 подвод.

Выделенный для штурма города 13-й егерский полк начал атаку двумя колоннами при поддержке двух орудий. От огня артиллерии Кобрин в некоторых местах загорелся. В это время дорога на Пружаны была занята также российскими войсками, которые оттеснили саксонский эскадрон к городу, но были встречены пехотою, засевшей во рву и домах. Под прикрытием огня двух орудий саксонские уланы пытались прорваться, но также были отброшены. На Брестской дороге Ламберт выставил два орудия (атака на них саксонской пехоты отбита огнем спешенных драгун). После этого штурмовые колонны под командованием генерала Е. Маркова с трех сторон двинулись в атаку, но саксонцы довольно упорно обороняли каждый дом. К обеду они уже удерживали только церковь и укрепление, куда свезли оставшиеся пушки. Но после того как были израсходованы боезапасы и 13-й егерский полк пошел в штыковую атаку на укрепление, Кленгель приказал прекратить сопротивление и сдаться.

Довольно интересные свидетельства о боях на улицах Кобрина приведены в боевом календаре-ежедневнике Отечественной войны, составленном военным историком и архивистом Николаем Поликарповым (издан в начале ХХ в.): «Саксонцы сражались с необыкновенным упорством, но, наконец, принуждены были очистить горевший в нескольких местах город и отступить в последний свой оплот – в развалины небольшого форта, построенного еще в Северную войну шведскими войсками короля Карла XII… Окруженные здесь со всех сторон нашими войсками, саксонцы сдались в плен…»

Согласно современным исследованиям, в результате в плен были взяты генерал Кленгель, 3 полковника, 59 офицеров, около 2 000 солдат (в том числе 164 раненых), захвачены – 8 орудий, 4 знамени. При этом саксонцы потеряли убитыми 1 офицера и 108 солдат. Следует указать, что Тормасов в рапорте завысил число последних до «более 2 000 человек», а число пленных – до 66 офицеров и 2 234 рядовых. Пленные были отправлены к Тормасову, который приказал вернуть офицерам шпаги. Российские войска в бою под Кобрином потеряли 74 человека убитыми и 181 ранеными.

Вяземский написал следующее о бое при Кобрине: «В 7 часов утра корпус выступил к Кобрину. В 8 часов подошел к Кобрину наш авангард и нашел неприятеля в Кобрине и круг местечка расположенного, коего было до 5 000 и 8 пушек. Войска сии были саксонцы, под командою генерала Кленгеля. Генерал-майор Чаплиц, командовавший нашим авангардом, напал на неприятельскую кавалерию, врубился в оную. Часть оной бежала в местечко, а часть малая в лес; а 13-му егерскому полку приказал атаковать пехоту саксонскую. Сей полк храбро сражался более двух часов. В нем было до 900 человек и две пушки. Саксонцы имели против сего полка более 3 000 и 8 пушек. Около девяти часов показался по Дивинской дороге наш корпус, по Бржестской – отряд де Ламберта, и тогда 13-й полк секурсирован Ряжским полком. Но 13-й взял уже 8 пушек, командующего генерала, до 20 штаб– и обер-офицеров и до 1 000 рядовых. В то же время я с дивизиею обошел местечко справа, де Ламберт слева, а остальные войска стали пред местечком. Сим кончилась победа около 12 часов полдня. У неприятеля взято 8 пушек, 4 знамя, генерал 1, штаб– и обер-офицеров 53, рядовых 2 500, множество лошадей и оружия. Убитыми неприятель потерял до 1 300 человек. С нашей стороны убито два офицера, до 10 раненых; (рядовых) до 100 убитых и до ста раненых. Полк мой отличил себя, но я не имел счастья участвовать в победе сей».

На другой день, осмотрев Кобрин, Вяземский сообщал: «Какая ужасная картина, когда я обходил местечко. Всё в пламени, жены, девушки в одних рубашках, дети, все бегут и ищут спасения; сражение в пожаре, быстрое движение войск, раскиданные неприятелем обозы, ревущий и бегущий скот по полю, пыль затмила солнце, ужас повсюду. Другой раз я вижу сражение на сем же поле и в сем же местечке».

Участник войны 1812 года историк А. Михайловский-Данилевский отметил: «Успех под Кобрином особенно замечателен по точности, с какою движения производимы были различными отрядами, подоспевшими к назначенному месту, в определенный день и час…. Судьба предоставила Тормасову завидную участь в горестное для России время: первому утешить своих соотечественников радостною вестью».

Сразу после битвы, узнав о пленении Кленгеля, Ренье отступил на соединение с австрийским вспомогательным корпусом, решив, что главные силы противника пойдут на Янов и Пинск. По сути, штурм Кобрина стал первой крупной победой русского оружия в 1812-м.

В честь нее был произведен артиллерийский салют в Санкт-Петербурге, а Тормасов награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. В своем рескрипте Александр I писал: «Весьма благодарю вас и всех ваших подчиненных за одержанную вами над неприятелем победу. В изъявление особливого благоволения Нашего к подвигам вашим, посылаю вам орден Св. Георгия второго класса, и как Мне известно, что состояние ваше не весьма избыточно, то назначаю вам единовременно 50 000 рублей. Надеясь, что храбрость и усердие ваше и вверенных вам войск не ослабнут и впредь врагам Отечества наносить сильные удары…»

Однако российское командование не сумело воспользоваться плодами победы. Так, из-за недостатка продовольствия и недоброжелательного настроения местных жителей Тормасов прекратил наступление и вскоре отступил под давлением корпусов Шварценберга и Ренье. Таким образом, армия Тормасова оттянула на себя еще и корпус Шварценберга, дополнительно ослабив французские войска на московском направлении. «Неприятель на всех пунктах умножался, и генерал Шварценберг прибыл к соединению с саксонцами, под командою Ренье находящимися. Все силы неприятеля стягиваются к Пружанам. Армия наша отошла к Кобрину», – писал Вяземский.

После прихода подкрепления Ренье активизировал атаки на Тормасова, но это были преимущественно небольшие стычки. В частности, 31 июня российская армия «была атакована неприятельскою армиею около 2-го часа пополудни и сражалась до самой ночи. 200 орудий с лишком гремело; темнота развела их. Неприятельская армия отступила на свою позицию. С нашей [российской] стороны убито и ранено до 1 200, с неприятельской до 4 тысяч. По всем сведениям, неприятель имеет до 30 000 под ружьем, а мы до 16 тысяч» – отмечал Вяземский в дневнике о битве у Городечно. После этого российские войска отступили сначала к Кобрину и далее для соединения с Дунайской армией, которая шла в Россию после заключения Бухарестского мира с Оттоманской Портой.

Уже на конец лета ощущались проблемы с дорогами, особенно на южном направлении: «армия уже была в марше по Дивинской дороге. Совершенно испортившаяся дорога, едва проходимые болота, топкие плотины, дождь, самая темная ночь, множество обозов, и никакого порядку в марше, благодаря темноте».

Ожидая подхода дунайской армии, Тормасов начал маневрировать и избегать сражения до соединения с нею, учитывая превосходство противника. Он предполагал, что если встретить неприятеля и ретироваться, то это опять приведет к дополнительной потере людей и, возможно, территории до Дубно. А значит, если будет разбита 3-я армия, то и подошедшая дунайская самостоятельно тоже не устоит.

Разгадав это намерение, Ренье начал особенно активно теснить Тормасова, который отступал на Ковель и далее на Луцк. Вяземский писал в дневнике: «В Ковеле сожжены все мосты. Парк наш прибыл в Луцк. Из Луцка начали вывозить провиант». Его настроение было удручающим: «Кавалерия наша поправилась, артиллерийские лошади тоже, а люди изнуряются. Мясо отпускается только два раза в неделю. Водки мало, холодно. Мы все-таки бережем эту землю, хотя явно обнаружилась преданность их Наполеону, бережем даже и тогда, когда уже армия Наполеона в Вязьме, оставляем ей серебро, частные богатства, лошадей, скот и, одним словом, хорошее состояние, исключая жатвы нынешнего года. Теперь уже сердце дрожит о состоянии матери-России. Интриги в армиях – не мудрено: наполнены иностранцами, командуемы выскочками. При дворе кто помощник государя? Граф Аракчеев. Где вел он войну? Какою победою прославился? Какие привязал к себе войска? Какой народ любит его? Чем он доказал благодарность свою отечеству? И он-то есть в сию критическую минуту ближним к государю. Вся армия, весь народ обвиняют отступление наших армий от Вилны до Смоленска. Или вся армия, весь народ – дураки, или тот, по чьему приказу сделано сие отступление».

9 сентября отмечено небольшим успехом российской армии. В этот день граф Ламберт с частью своей кавалерии перешел реку Стыр и в нескольких километрах встретил небольшой отряд противника. Окружив и разоружив его, он приказал своим солдатам переодеться в мундиры неприятеля. В результате этой уловки удалось обмануть вражеские пикеты и атаковать на рассвете отряд кавалерии числом 900 человек. В плен было взято более 200 солдат, в том числе штаб-офицер и 8 офицеров, захвачено три штандарта полка. А уже 10 сентября две колонны дунайской армии перешли реку Стыр и началось поспешное отступление противника к Бресту.

Как известно, вскоре Наполеон занял Москву, и почти сразу после этого последовали три его неуспешные попытки добиться мира.

О настроении в армии Тормасова в начале октября неоднократно упоминаемый здесь Вяземский писал следующее: «Как же нам побеждать? Двадцать дней, как мы тронулись с места, перешли верст 220, и уже хлеба нет шестой день. Если б не картофель обывательская, умирай хоть с голоду; да при том же кричат о порядке, устройстве, бранятся о наказании шефов и награждают провиантских чиновников. Сколько забот было о провиантских транспортах! Сколько притеснений обывателям? И те транспорты не поспевают за армией, идущей по 10 верст в сутки. Неприятель запас свои магазейны. Теперь взята мера продовольствия с обывателей без всякого порядка и установления, а это от того, что поздно принимать меры, прежде всё обнадеживая. Тогда назначили продовольствие с земли, когда 6 дней ни сухаря в полках. Водка уже продается по 40 коп. серебром кварта; в состоянии ли солдат пить, отсчитают деньги по 5 руб. за ведро, да где ее взять, купить-то? Но считают, что деньги взяты и солдат уже напился. Фураж также берется, где кто и кто сколько нашел – тот и прав. Хорошее учреждение, как-то назад? Правда, что кавалерия наша в хорошем состоянии от этих беспорядков, но надолго ли? Земля совершенно разорена. Что-то бедная Россия терпит? Что-то в ней делается? Секретные курьеры не предвещают хорошего. Армия уже привыкла слышать: «Французы в Москве», и рассуждают о сем, как о всяком чуде после трех дней, холодно. Теперь у наших надежда на мороз, на снега, на бескормие, а все-таки на правительство никакой надежды. Армия занята крестами, звездами и благодарит правительство, сколь оно милостиво. За несколько шагов опять раздумываются и говорят, что эти награждения не имеют цены. Ох! Смешны русские!!»

Вскоре командование над соединенными армиями перешло к адмиралу Чичагову, а Тормасов был отозван в главный штаб, где на него было возложено внутреннее управление войсками и их организация. А после смерти князя Багратиона он был назначен командующим 2-й армией и участвовал в сражениях под Малоярославцем, Вязьмой, Красным. С главной армией Тормасов перешел границу Российской империи в декабре 1812 года. За участие в Отечественной войне 1812 года он стал единственным кавалером ордена Андрея Первозванного и был произведен в генералы. Эту награду он получил за сражение при Красном.

«Бог рати он»: Багратион Петр Иванович

«Дураки меня выпустили»: объединение двух русских армий

Нет сомнений в том, что еще до начала войны в планах Наполеона было навязать российским войскам такую тактику, которая предусматривала генеральное сражение и победу Великой армии. В принципе, вся история наполеоновских войн в Европе свидетельствует о том, что его «стандартный» ход – одним ударом уничтожить всю армию противника, в одной битве решить исход всей военной кампании. Однако сразу после начала похода в Россию стало ясно, что ее войска отступают. При этом отступление было не хаотичным бегом на восток, а организованным отходом. Как оказалось, в таком отступлении был заложен далеко идущий и далеко не всем понятный стратегический расчет. Это очень беспокоило Наполеона, потому что в корне нарушало его планы.

Также в связи со стратегическим отступлением российской армии Бонапарту необходимо было одновременно организовывать две операции:

1) против Барклая-де-Толли, командующего 1-й Западной армией, размещенной на границе Российской империи в Литве (эта почти 120-тысячная армия отходила к Дрисскому укрепленному лагерю);

2) против Багратиона, главнокомандующего 2-й Западной армией, которая стремительно отступала к Несвижу. В начале Отечественной войны она располагалась под Гродно и оказалась отрезанной от основной 1-й армии наступавшими французскими корпусами.

Из-за относительно небольшой (по меркам Великой армии) численности армии Багратиона (45 000 человек) Наполеон был уверен в успехе. Для этого ему необходимо было только провести успешный маневр, чтобы отрезать Багратиону путь на соединение с армией Барклая-де-Толли. И после этого уничтожить 2-ю Западную армию. Именно такую задачу Наполеон поставил перед маршалом Н. Даву, который двигался от Вильно, имея 50 000 человек.

Выполняя это указания, Даву пошел через Ошмяны на Минск. В то же время король Вестфалии Жером Бонапарт (младший брат Наполеона) отправился к Новогрудкам. Он планировал предупредить движение Багратиона (тот 29 июня был еще у реки Неман).

Осознав критичность своего положения, командующий 2-ой Западной армией начал ускоренное движение на Гродно. Далее он решил двинуться мимо Вильно к Свенцянам. Очень быстро положение его войск стало критическим, поскольку за ним гнались войска маршала Даву. Последние на тот период насчитывали уже не 50 000, а 70 000, а также к ним присоединился 35-тысячный корпус Понятовского, 16-тысячный отряд Жерома Бонапарта, а также Груши с 7 000 человек и 8 000 солдат Латур-Мобура.

Но все-таки план французского императора не удался и в этом большую роль сыграла медлительность Жерома Бонапарта, который только в Гродно провел четыре дня. За семь дней его отряд прошел всего 20 миль. В итоге Жером, хоть и имел ранее перед Багратионом преимущество в два перехода, к Несвижу опоздал. Таким образом, русскому генералу удалось отступить прежде, чем «французские клещи» успели сомкнуться.

Наполеон был разгневан: «Все плоды моих маневров и прекраснейший случай, какой только мог представиться на войне, – говорил он Жерому, – потеряны вследствие этого странного забвения элементарных правил войны». После этого он подчинил вестфальского короля маршалу Даву, маневры которого оказались совершенно бесплодны. Этой нерасторопности и медлительности Жерома Бонапарта удивлялся и сам Багратион, писавший в письме к Ермолову: «Насилу выпутался с ада, дураки меня выпустили». Действительно, это была большая удача для 2-й Западной армии. Если бы планы Наполеона осуществились, то вполне возможно, что исход войны был бы совсем другим.

Несмотря на успех, положение Багратиона оставалось крайне опасным, его армия шла через Несвиж и Бобруйск, проводя периодические арьергардные бои. Один из них произошел 27–28 июля под местечком Мир Новогрудского уезда Гродненской губернии.

26 июня генерал Платов получил от Багратиона задачу задержать у Мира неприятельский авангард, чтобы дать кратковременный отдых основным силам армии в городе Несвиже. Под командой Платова находились Перекопский крымско-татарский, Ставропольский калмыцкий, 1-й Башкирский полки, а также казачьи полки Н. Иловайского, В. Сысоева, половина Атаманского полка и рота донской артиллерии (всего 2 000–2 200 сабель и 12 орудий). При этом часть полков была отправлена для того, чтобы помочь шедшему на соединение со 2-й Западной армией отряду генерал-майора И. Дорохова, а остальные полки высланы для охранения флангов.

Следует отметить, что при выполнении задачи Платов использовал традиционный казачий тактический прием – «вентерь» (заманивание противника с последующим его окружением). Для этой цели в Мире был оставлен полк Сысоева, а вдоль дороги в Несвиж скрытно расположились по сотне отборных казаков. Свои главные силы Платов сосредоточил в деревне Симаково (к югу от Мира). Утром следующего дня подошел эскадрон 3-го польского уланского полка и атаковал казаков. Противнику удалось занять местечко. Отступающих казаков начали преследовать все три эскадрона этого полка. В это время Платов прибыл с главными силами, а с тыла и с флангов появились сотни, оставленные в засаде. В результате этого окруженный со всех сторон уланский полк был вынужден пробиваться к местечку Кареличи. По сути, это отступление напоминало бегство. Им навстречу вышел генерал К. Турно, командовавший бригадой, к которой принадлежали «беглецы». Однако несмотря на эту помощь, ситуация для противника не стабилизировалась. После новой атаки казаки опрокинули неприятеля и принудили его поспешно отступить (часть улан завязла в болоте и была перебита или попала в плен). Общие потери поляков составили больше 300 человек, а потери Платова не превышали 30 человек.

На следующий день, 28 июня, Платову, к которому подошло подкрепление – армейский отряд (один егерский, один драгунский, один гусарский и один уланский полки), противостояла кавалерийская дивизия генерала Рожнецкого. Последние утром снова заняли Мир и начали продвигаться к Несвижу, где были основные силы армии Багратиона. В этот раз Платов решился на масштабную атаку, в которой, при поддержке артиллерии, участвовали и регулярные кавказские полки. Исход шестичасового боя решило внезапное появление на левом фланге противника отряда генерала Кутейникова, который также ударил с ходу. В результате польские уланы опять начали отступление, преследуемые российской кавалерией. Попытки их остановить и перегруппироваться успеха не имели. Преследование было прекращено непосредственно возле Мира, поскольку там находились дополнительные вражеские силы.

Уже 2 июля под Романово Копыского уезда Могилевской губернии состоялся очередной бой арьергарда Багратиона с авангардом Великой армии. Перед этим, отступив после боя при Мире, корпус Платова получил предписание Багратиона задержать противника на два дня. Это было необходимо, чтобы дать возможность беспрепятственно отправить обозы и транспорты к Мозырю. В то же время командир 4-го корпуса кавалерийского резерва генерал Латур-Мобур получил приказ Жерома Бонапарта наступать.

Основные столкновения под Романово произошли между двумя казачьими полками Карпова (подкрепленными донскими полками) и конно-егерским полком К. Пшебеновского. Последнему сначала удалось отбить несколько атак. После этого, ввиду явного численного превосходства казаков, он вынужден был беспорядочно отступать, пока не получил подкрепление и поддержку огнем двух орудий. Тогда казаки быстро вернулись к Романово, перешли реку Морочь, сожгли за собой мосты и расположились на флангах справа и слева от села.

Завязалась оживленная артиллерийская перестрелка, а подошедшая к реке конница Латур-Мобура была встречена ружейным огнем. Донские полки, переправляясь через реку, беспокоили фланги противника. Спустя некоторое время Латур-Мобур с конницей отступил. С наступлением ночи Платов спокойно начал движение к Слуцку Минской губернии. Данных о потерях сторон нет. Платов говорил о «небольшом числе», поляки, по его данным, только пленными потеряли 310 человек.

Тем временем, совершив под прикрытием арьергарда труднейший марш, 2-я Западная армия 5–6 (17–18) июля сосредоточилась у Бобруйска, где 7 (19) июля Багратион получил приказ прикрыть Смоленск. В тот же день армия ускоренным маршем выступила через Ст. Быхов на Могилев, преодолевая в сутки по тридцать, а иногда и больше километров. В это время с тыла Багратиона настойчиво теснил корпус Латур-Мобура, авангард которого дважды настигал русские войска. Оба раза Багратиону удалось отбиться, но очень важно было выйти к Могилеву раньше, чем город займет Даву.

Пытаясь всячески избежать возможного окружения войсками Даву, заходившего с севера, Багратион свернул на юг, направляясь на Несвиж. Туда же Наполеон отправил и Жерома Бонапарта. «Куда ни сунусь, везде неприятель, – писал Багратион на марше 15 июля. – Что делать? Сзади неприятель, сбоку неприятель… Минск занят… и Пинск занят».

Приложив максимум усилий, Багратион все же не смог реализовать стратегически важный замысел – выйти первым к Могилеву, и уже 20 июля французы заняли город. На другой день с юга к Могилеву подошел авангард 2-й Западной армии (5 казачьих полков под командованием полковника В. Сысоева) и успешно атаковал 3-й конно-егерский полк, захватив в плен около 200 человек. Несмотря на это, положение 2-й Западной армии было критическим.

Получив от разведки данные, что в Могилеве находится только часть корпуса Даву, Багратион принял решение идти на прорыв или же, использовав его как отвлекающий маневр, переправиться через Днепр южнее Могилева. С этой целью он попросил Платова, получившего приказ идти на соединение с 1-й Западной армией, остаться при его армии до окончательного выяснения дел. Задание прорвать французскую оборону было поручено корпусу генерала Раевского (17 000 человек, 84 орудия, по другим данным – 108).

23 июля недалеко от местечка Салтановка под Могилевым (12 километров от города) произошло одно из самых кровопролитных сражений начального этапа войны. Еще ночью Багратион приказал Раевскому провести «усиленную рекогносцировку». Именно по ее результатам Багратион намеревался либо бросить главные силы армии на Могилев, либо проводить переправу через Днепр ниже города.

Выполняя рекогносцировку, Раевский вступил в бой с французами. При этом позиция последних была прикрыта глубоким оврагом, по дну которого протекал ручей. Условия местности не позволяли обеим сторонам активно использовать кавалерию.

Утром Багратион сообщил Раевскому, что, по сведениям разведки, у Даву не более 6 000 человек, поэтому он приказал опрокинуть французов и «по пятам их ворваться в Могилев». Несколько атак российских войск были неуспешными, также было отбито и наступление французов. Всего же под Салтановкой российские войска потеряли свыше 2 500 человек, а французы – до 1 200 человек (российские источники сообщают о 3 400–5 000 человек). Такими результатами боя Раевский был не доволен и считал, что Багратиону следовало бы поддержать действия его корпуса основными силами армии.

Видя эти настойчивые атаки, маршал Даву не стал контратаковать на следующий день. Вполне возможно, что он ждал наступления всей 2-й Западной армии и поэтому решил держать оборонительные позиции. Эти подозрения были обоснованны, поскольку корпус Платова на другой день получил приказ двигаться на соединение с 1-й Западной армией по левому берегу Днепра мимо Могилева, а 7-й пехотный корпус оставался под Салтановкой.

В результате этого выжидания Даву утратил соприкосновение с арьергардами 2-й Западной армии. Тем временем у Нового Быхова была наведена переправа, и армия Багратиона под прикрытием казаков Платова двинулась через Пропойск и 22 июля (3 августа) вышла к Смоленску, где соединилась с войсками Барклая-де-Толли.

Таким образом, за 35 дней 2-я Западная армия, делая суточные переходы по 30–40 километров, прошла 750 километров и сумела избежать ударов превосходящих сил противника. В итоге император Наполеон не смог достичь поставленных целей – разгромить порознь две русские армии, и, по сути, был вынужден взять вторую после Вильно стратегическую паузу.

Следует указать, что в то время, как происходили бои под Салтановкой, 1-я Западная армия уже подошла к Витебску. Соответственно ее главнокомандующий Барклай-де-Толли, полагая, что Багратион уже занял Могилев и может прийти на помощь, готовился вступить в бой с главными силами Великой армии.

В ожидании 2-й Западной армии арьергард Барклая-де-Толли был вынужден вступить в бой с авангардом Великой армии под местечком Островно (Лепельский уезд Витебской губернии), этот бой часто именуется также боем под Витебском. В частности, получив сведения о приближении главных сил Великой армии во главе с императором Наполеоном I, генерал решил задержать ее до подхода Багратиона, чтобы выиграть время для прояснения ситуации.

Против авангарда французов был выдвинут 4-й пехотный корпус генерала А. Остермана-Толстого, усиленный пятью полками и ротой конной артиллерии (8 000 человек). 12 (24) июля на пути кавалерии встретились и были отброшены к Островно отдельные части корпуса генерала Э. Нансути. На следующий день авангард (около 1 000 человек) возглавил маршал Мюрат, который возле указанного местечка столкнулся с двумя эскадронами и, пользуясь численным превосходством, опрокинул их и захватил шесть кавалерийских орудий. Далее на пути маршала находились уже главные силы, стоявшие на Витебской дороге. После активной артиллерийской перестрелки последовала русская атака на правое крыло неприятеля. Однако польские уланские полки обратили драгун в бегство, захватив при этом 200 пленных. В то же время российская пехота отбила атаку двух полков неприятеля на Витебской дороге.

В это время французские егеря вели меткий огонь по центру войск Остермана-Толстого. Желая их оттеснить, тот приказал трем батальонам пойти в штыковую атаку на противника. Но это привело только к тому, что фланги оказались открытыми. В результате противник провел успешную атаку и вынудил русские батальоны отступить. После этого Остерман-Толстой попытался осуществить двойной охват войск противника: на правый фланг Мюрата послал несколько батальонов, а на левый – два батальона. Но обе атаки были отбиты. К вечеру к французам подошло подкрепление, и они получили почти двойное превосходство в силах. Неся большие потери, российские войска отступили, избежав обхода их правого фланга.

На рассвете 14 (26) июля корпус Остермана-Толстого немного отступил, а арьергард возглавил генерал П. Коновницын. В то время как Мюрат нацелился атаковать левый фланг российских войск, они удачно атаковали левый фланг французов, где рассеяли батальон хорватов. При этом весь фланг противника дрогнул и обратился в бегство. Мюрат повел в атаку польских улан, и французские генералы сумели остановить бегство солдат. Позиции фланга были восстановлены. После обеда к французским войскам прибыл лично Наполеон, который взял командование на себя. Теперь уже русские подразделения начали отступать. «Ни храбрость войск, ни самого генерала Коновницына бесстрашие не могли удержать их [французов], – писал Ермолов. – Опрокинутые стрелки наши быстро отходили толпами. Генерал Коновницын, негодуя, что команду над войсками принял генерал Тучков, не заботился о восстановлении порядка, последний не понимал важности обстоятельств и потребной деятельности не оказывал. Я сделал им представление о необходимости вывести войска из замешательства и обратить к устройству».

Приблизившись к Витебску, французы остановились для отдыха и разведки, выйдя с лесной дороги на оперативный простор. В это время Барклай-де-Толли стянул все войска также под город и намеревался дать сражение французам, чтобы задержать их продвижение и соединиться со 2-й армией Багратиона. Но когда ранним утром в лагерь примчался курьер от Багратиона с извещением, что тот напрвляется к Смоленску, 1-я армия бесшумно двинулась тремя колоннами в Смоленск, о чем французы не догадывались, поскольку в это время граф П. Пален активно вел арьергардные бои. Наполеон до последнего верил, что Барклай-де-Толли будет отстаивать Витебск. При этом, сменив позиции, он, согласно свидетельству генерала Ермолова, не имел возможности видеть основную армию. В результате, когда французы уяснили случившееся, сразу не смогли понять, куда ушла армия. При этом преследовать ее они тоже не могли. Когда Наполеон задал генералу Бельяру вопрос о состоянии кавалерии, тот ответил: «Еще 6 дней марша – и кавалерия исчезнет». Поэтому после совещания с военачальниками Наполеон принял решение приостановить дальнейшее продвижение в глубь Российской империи.

В общем, в бою при Островно русский арьергард немного задержал продвижение французского авангарда. Это сражение практически не отразилось на общем движении Великой армии, продолжавшей наступление прежними темпами. На следующий день, узнав о приближении Наполеона с основными силами и невозможности для Багратиона прорваться к Витебску, Барклай-де-Толли отступил из Витебска к Смоленску, где, как уже говорилось, и произошло объединения двух армий 22 июля (3 августа) 1812 года.

«Чужой среди своих»: отступление Багратиона и Барклая-де-Толли

Объединение двух армий (1-й и 2-й Западной) породило некий конфликт между их главнокомандующими – Петром Ивановичем Багратионом и Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли – приверженцами двух разных тактик ведения войны с Наполеоном.

В частности, как указывалось выше, Барклай-де-Толли использовал «тактику выжженной земли», от которой были не в восторге представители так называемой «русской партии» при дворе, видевшие в нем «немца» и требовавшие его смещения с поста главнокомандующего.

После соединения армий Багратион, можно сказать, добровольно подчинился Барклаю-де-Толли, но вскоре стал открыто обвинять его в неспособности руководить войсками. Тот, позднее, следующим образом описал в журнале действий 1-й армии свои отношения с Багратионом: «Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия». Считается, что помимо природной горячности Багратиона (он был представителем побочной ветви грузинского царского дома), который стремился к генеральному сражению с французской армией, сыграло роль и то, что Барклай занял де-факто пост главнокомандующего обеими армиями. При этом необходимо учитывать, что в соответствии с традициями того времени чтилось старшинство выслуги. А Барклай-де-Толли немного уступал в этом отношении Багратиону – чин генерала они оба получили в 1809 г., но последний несколько раньше. Багратион в личном письме к генералу Ф. Ростопчину писал: «…между нами сказать, я никакой власти не имею над министром [Барклаем-де-Толли], хотя и старше я его. Государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать обеими армиями, и по сей самой причине он яко министр… Бог его ведает, что он из нас хочет сделать: миллион перемен в минуту, и мы, назад и вбок шатавшись, кроме мозоли на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели… По всему видно, что войска его [Наполеона] не имеют уже такого духа, и где встречаем их, истинно, бьют наши крепко. С другой стороны, он не так силен, как говорили и ныне говорят, ибо, сколько мне известно, ему минута дорога; длить войну для него невыгодно».

Багратион возглавлял партию «горячих голов», которые требовали дать Наполеону генеральное сражение. Также он был очень популярен среди офицеров, особенно молодежи, которая расценивала отступательную стратегию Барклая-де-Толли как национальный позор.

Кроме того, Багратион был сторонником активного привлечения к борьбе с французами широких слоев простого народа. Он был одним из инициаторов партизанского движения. В противостоянии с Барклаем-де-Толли он опять-таки разыгрывал «русскую карту», в своих письмах утверждая, что генералы-немцы погубят Россию. А главнокомандующего, приказывавшего отступать, прямо называл изменником.

В принципе, такой национальный аспект проблемы во многом был обусловлен собственно национальным составом русского генералитета – только 60 % его представителей носили русские фамилии, а каждый третий генерал (33 %) – иностранную фамилию и не был православным.

Уже говорилось о том, что вынужденное отступление вызвало огромное недовольство в стране и армии. Характерным примером отношения в русском обществе к Барклаю являются слова Марии Волковой, московской великосветской дамы, в частном письме от 3 (15) сентября 1812 года: «Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все, что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему Бог, а мы долго не забудем его измены». Вместе с тем сам Барклай позже писал в воспоминаниях по поводу отступления: «Я предаю строгому суду всех и каждого дела мои. Пусть укажут другие способы, кои возможно было бы употребить для спасения Отечества».

Для более полного понимания личностей обоих упоминаемых главнокомандующих необходимо кратко отследить их роль в боевых действиях после того, как 29 августа 1812 года в командование всеми войсками вступил М. И. Кутузов.

Барклай-де-Толли остался командующим 1-й Западной армии и в Бородинском сражении командовал правым крылом и центром российских войск. Во время боя он проявил большое мужество и искусство в управлении войсками. По утверждению очевидцев, генерал Барклай-де-Толли намеренно подставлялся под огонь врага, поскольку уже не в силах был выносить молчаливое осуждение армии и общества. Известно, что до Бородина его войска иногда отказывались приветствовать своего главнокомандующего, считая его главным виновником поражений. Ситуация кардинально изменилась после боя. Существуют документально не подтвержденные рассказы, что по ходу битвы под ним было убито и ранено пять лошадей.

Проявленное в Бородинском сражении мужество не свидетельствовало об изменении взглядов Барклая-де-Толли на тактику ведения боевых действий. В частности, он продолжал отстаивать необходимость стратегического отступления и на военном совете в Филях, где решался вопрос о том, дать французам сражение под Москвой либо оставить город без боя, высказался за отступление.

В личном письме жене от 11 (23) сентября (после оставления Москвы) он написал: «Меня нельзя упрекнуть в безучастности, потому что я всегда откровенно высказывал свое мнение, но меня явно избегают и многое скрывают от меня. Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у его величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование, в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее….Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита – это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».

Далее в письме Барклай-де-Толли написал жене о тяжелой моральной обстановке вокруг него. У него так же, как и с Багратионом, не сложились отношения с Кутузовым, который был человеком совсем другого склада характера.

После реорганизации армии Барклай-де-Толли оказался в двусмысленном положении. С одной стороны, он формально сохранял свой пост, с другой – был фактически отстранен от управления войсками. В итоге, получив в конце сентября 1812 г. отпуск, Барклай-де-Толли отправился в Калугу, затем через Петербург поздней осенью прибыл в свою деревню в Лифляндии. В длинном письме к Александру I он изложил свое видение войны и причины отступления русских армий. В ответе император признал правильность действий главнокомандующего 1-й Западной армией.

На сегодняшний день практически все современные историки признают, что поскольку принципиальная стратегическая линия, которая была намечена Барклаем-де-Толли еще на начальном этапе войны с Наполеоном, не была изменена Кутузовым, то не только преемственность в командовании была сохранена, но и на практике была доказана состоятельность этой модели.

Что касается Багратиона, то он также принимал активное участие в битве при Бородино, где его 2-я Западная армия, составляя левое крыло боевого порядка русских войск, отразила все атаки Наполеона. Там же на поле боя 26 августа (7 сентября) около 12 часов дня осколок ядра раздробил ему берцовую кость левой ноги. В своем рапорте Александру I он упомянул о ранении: «Я довольно нелегко ранен в левую ногу пулею с раздроблением кости; но ни малейше не сожалею о сем, быв всегда готов пожертвовать и последнею каплею моей крови на защиту отечества и августейшего престола…» Вскоре у Багратиона началось гноение раны и гангрена. От ампутации ноги Багратион отказался и умер в результате ранения 12 (24) сентября 1812 года.

Несомненно, что и Барклай-де-Толли и Багратион, несмотря на разные характеры и тактику ведения боевых действий, вошли в историю как выдающие русские военачальники.

«Идем бог знает куда и без всякой цели»: Смоленское сражение

После соединения под Смоленском 2-й Западной армии Багратиона с основной 1-й армией главнокомандующего Барклая-де-Толли на театре военных действий наступило относительное затишье. Как уже говорилось, Наполеон сделал остановку в Витебске, чтобы подтянуть отставшие тылы и привести в порядок измотанные быстрым наступлением части. Для лучшего фуражирования и обеспечения армии продовольствием он разбросал свои войска на достаточно большом пространстве.

В это время после объединения и российские войска также получили передышку. Исходя из этого, а также учитывая фактор усиления соединением армий Багратиона и Барклая-де-Толли, большинство офицеров считало, что необходимо начать действовать наступательно. К тому же к такой мысли подталкивало положение войск Наполеона – они были разбросаны на достаточно обширной территории. В частности, в Витебске находился сам Наполеон с гвардией и дивизией 1-го корпуса, в Сураже – корпус вице-короля Италии Евгения Богарне, в Половичах – две дивизии 1-го корпуса, в Лиозно – 3-й корпус маршала Нея, в Рудне – три кавалерийских корпуса маршала Мюрата, в Орше – корпус генерала Жюно, около Расасны – 1-й корпус маршала Даву, в Могилеве – корпус польского генерала Понятовского.

Несмотря на это, Барклай-де-Толли отстаивал необходимость дальнейшего отступления, но под давлением он отдал приказ о наступлении на кавалерийские корпуса Мюрата.

Успех этого плана наступления, учитывая численный перевес французской армии, объективно оценивал Карл фон Клаузевиц, впоследствии знаменитый военный, который лично наблюдал описываемые события: «Хотя это наступление русских едва ли привело бы к действительной их победе, то есть к такому сражению, в результате которого французы были бы вынуждены, по меньшей мере, отказаться от дальнейшего продвижения или даже отойти на значительное расстояние, но все же оно могло развиться в отчаянную схватку… Всё предприятие в целом дало бы в конечном результате несколько блестящих стычек, значительное число пленных и, быть может, захват нескольких орудий; неприятель был бы отброшен на несколько переходов, и, что важнее всего, русская армия выиграла бы в моральном отношении, а французская – проиграла бы. Но добившись всех этих плюсов, все же, несомненно, пришлось бы или принять сражение со всей французской армией, или продолжить свое отступление».

Движение главных сил российской армии от Смоленска на Рудню, где стоял Мюрат, началось в конце июля. Согласно плану, там они должны были обнаружить центр французской позиции и развить успех за счет атаки на левый фланг. Чтобы прикрыть возможное движение противника с правого фланга, в Красном (в 45 километрах к юго-западу от Смоленска) был оставлен отряд генерал-майора Оленина. Его силы были подкреплены пехотной дивизией и драгунским полком.

Не дойдя до Рудни, российские войска остановились для недолгого отдыха. Ближе к городу казаки генерала Платова столкнулись с сильным французским отрядом и рассеяли его. Также отовсюду приходили известия об атакованных вражеских пикетах. Но после этого французы отразили казачий набег на Поречье (к северу от Смоленска), что несколько обеспокоило Барклая-де-Толли, и он остановил движение на Рудню, поскольку не имел точных данных о расположении корпусов Мюрата. Сменив позицию всей 1-й Западной армии, он четыре дня ожидал точных известий. Когда же стало ясно, что слухи о сосредоточении французов оказались ложными, Барклай-де-Толли продолжил движение к Рудне 1–2 (13–14) августа. Вскоре передовые казачьи разъезды сообщили, что французы оставили Рудню, а местные жители заметили, что те переправились на левый берег Днепра. Таким образом, река разделила основную российскую армию и французов, то есть планируемая атака Барклая-де-Толли не имела смысла.

Исходя из этого, некоторые современники негативно оценивали чрезмерную осторожность и медлительность главнокомандующего. По сути, он упустил удачный шанс нанести французам поражение. Следствием этого стало дополнительное падение авторитета Барклая-де-Толли в войсках, усиление его конфликта с Багратионом.

Когда Наполеон перехватил письмо одного из русских офицеров, он узнал о готовившемся наступлении и заранее составил план действий, согласно которому разрозненные корпуса должны были объединиться, переправиться через Днепр и захватить Смоленск с юга. Возле города Бонапарт планировал либо переправиться снова на правый берег и перерезать русским армиям путь отступления (в направлении Москвы), либо втянуть их в давно ожидаемое им генеральное сражение. Последний вариант был возможен в том случае, если Барклай-де-Толли примет решение отстаивать Смоленск. Непосредственно из города император мог опять-таки перерезать дорогу на Москву, совершив обходный маневр без переправы через Днепр.

Когда французы узнали об успехе генерала Платова около Рудни, они сразу же начали обходной маневр, в результате которого вся армия (180 000 солдат) вышла к Красному. По словам упоминавшегося выше Клаузевица, это была крупнейшая ошибка Наполеона во всем походе 1812 года. Его аргументация сводилась к тому, что французский император мог двинуться всей армией (она в 1,5 раза превышала силы русских войск) прямой дорогой непосредственно на Смоленск без переправы через Днепр. В таком случае, по мнению Клаузевица, город удалось бы взять без боя, поскольку, находясь на правом берегу Днепра, Наполеон гораздо сильнее угрожал Московской дороге, чем при переходе на левый берег, где Смоленск (на левом берегу) и река прикрывали эту дорогу.

Но основная идея французов заключалась в создании условий для генерального сражения. Наполеон видел, что все его предыдущие маневры приводили лишь к организованному отступлению российской армии на восток. Было ясно, что это постепенно ухудшало стратегически положение Наполеона. В данном случае именно «нерешительность» Барклая-де-Толли спасла его армию. Есть весомые подозрения, что если бы он организовал быстрое наступление на Рудню и дальше, разбивая мелкие отряды, у него в тылу оказалась бы вся неприятельская армия.

О своих действиях в это время Наполеон писал следующее: «Упрекают меня, что я не маневрировал в 1812 году: я сделал под Смоленском тот же маневр, как и под Регенсбургом, обошел левое крыло русской армии, переправился через Днепр и устремился на Смоленск, куда прибыл 24 часами прежде неприятеля… Если б мы застали Смоленск врасплох, то, перешедши Днепр, атаковали бы в тыл русскую армию и отбросили ее на север».

Когда основные силы французов подошли к Красному, находившийся здесь генерал Неверовский вывел свою дивизию на встречную дорогу с намерением отстоять город. Но, узнав от передовых постов казаков о численности врага, решил всё же отойти. После этого в Красном остался один батальон с несколькими пушками. Остальная часть дивизии была построена на дороге за городом. Далее события развивались стремительно: маршал Ней атакой выбил из города русские части, которые потеряли все орудия, а кавалерия маршала Мюрата прошла через город и атаковала позиции Неверовского. Как результат, русские драгуны понесли большие потери и отступили; пехота, отбив первые атаки, построилась в каре и начала медленное движение к Смоленску.

Отступающая дивизия двигалась, прикрываясь придорожным лесом с флангов. Небольшие остановки были использованы для стрельбы по наступающей французской кавалерии. Русских солдат спасло лишь отсутствие сильной артиллерии у врага. Их потери составили примерно 1 500 солдат при уроне французских потерь в 500 человек.

Когда дорога вышла на открытую местность, отступающая дивизия была окружена кавалерией и не могла двигаться вперед. До соединения со своими оставалось приблизительно пять километров. Когда послышались выстрелы пушек, французы подумали, что идет подкрепление, и прекратили преследование. В действительности впереди стреляли две уцелевшие пушки. По сути, своим сопротивлением и организованным отступлением русская дивизия немного задержала продвижение неприятеля. В то же время возникла реальная угроза занятия Смоленска французами и их выхода в тыл российским войскам Багратиона и Барклая-де-Толли. Поэтому, узнав о боях Неверовского и подходе к городу основных французских сил, Багратион оценил обстановку и также начал разворачивать свои войска на Смоленск.

3 (15) августа вперед был послан Раевский, который, после соединения с отступающей дивизией, развернул войска в шести километрах от Смоленска. Вскоре было решено отступить в город и укрыться в его укреплениях. Барклай-де-Толли и Багратион в это время находились в 30–40 километрах от города, то есть могли оказать поддержку лишь на следующий день. Багратион писал Раевскому: «Дорогой мой, я не иду, а бегу, желал бы иметь крылья, чтобы скорее соединиться с тобою! Держись, Бог тебе помощник!»

Чтобы понять, какая сложилась обстановка, следует вспомнить, что Смоленск еще при царе Борисе Годунове был окружен крепостной стеной из красного кирпича высотой 13–19 и толщиной 5–6 метров, с несколькими проломами и 3-мя воротами. Имелись также полуразрушенные земляные укрепления бастионного типа. Но ни стены, ни укрепления не имели необходимых фортификационных сооружений для размещения артиллерии.

При этом окрестности Смоленска представляли собой пересеченную местность и были неудобны для действия неприятельской кавалерии. Учитывая это, Раевский избрал тактику активной обороны и сконцентрировал свои силы на наиболее уязвимых участках. В качестве прикрытия были использованы полуразрушенные городские укрепления. Именно поэтому оборонительные бои российской армии произошли преимущественно в предместьях.

Основные сражения за Смоленск состоялись 4–5 (16–17) августа. События первого дня начались с того, что в 8 часов со стороны Красного показались три колонны французов под командованием маршала Нея. Французский генерал Сегюр писал в своих мемуарах следующее: «Вид Смоленска воспламенил пылкий энтузиазм маршала Нея, не без основания на ум приходили чудеса войны с Пруссией, когда целые крепости падали перед саблями нашей кавалерии».

Исходя из данных о том, что в городе находится только изрядно потрепанная дивизия Неверовского, Ней попытался с ходу атаковать Смоленск. Однако, потеряв целый батальон, он отступил. После второй неудачи прекратил атаки, ограничившись ружейной и артиллерийской перестрелкой. Попытки двух других колонн прорвать боевые порядки русских частей также не имели успеха.

Уже к обеду подошла вся армия Наполеона и начался обстрел города. Через несколько часов подтянулся и корпус маршала Даву, но атак на Смоленск в этот день не было, поскольку французский император готовился к давно ожидаемому генеральному сражению в поле перед городом и, как утверждал один из французских командиров, барон Денье, считал город покинутым: «16-го утром на горизонте перед нами открылся Смоленск. Мы все были уверены, что неприятель покинул город. Сам император разделял это убеждение и, призвав на рассвете около 3 часов утра генерала Коленкура, отдал ему приказ перенести в город Главный штаб». Когда же стало известно, что в городе еще находились русские солдаты, готовые защищать его, Бонапарт, как указывал Денье, отдал приказ взять город приступом.

Но ближе к вечеру на противоположном (правом) берегу Днепра показалась 2-я Западная армия Багратиона, вскоре прибыл и Барклай-де-Толли со своими войсками. Граф Сегюр описывает, что, увидев с ближайшего холма «в облаке пыли длинные черные колонны и сверкающие массы оружия», французский император с радостью воскликнул: «Наконец-то, теперь они в моих руках!»

Оказалось, что российские войска находятся в очень невыгодном положении. К тому же, имея значительно превосходящие силы, Наполеон мог обойти их с востока и заставить отступать по неподготовленной дороге на север. Исходя из сложившейся ситуации, Барклай-де-Толли отправил армию Багратиона для защиты путей отхода, а сам мог спокойно наблюдать за развитием событий с правого берега Днепра.

Замысел российского главнокомандующего, в отличие от Наполеона, не состоял в организации генерального сражения. Сражение за город стало арьергардным боем с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон.

Таким образом, первый день сражения, благодаря случайной задержке корпуса Раевского и мужеству солдат Неверовского, стал победой Барклая-де-Толли. Военный историк Липранди писал, что «если бы Наполеон сделал для завладения Смоленском 4 августа то же усилие, которое употребил 5-го, то город был бы взят».

Ночью на 5 (17) августа корпус Раевского в Смоленске сменил корпус генерала от инфантерии Дохтурова, усиленный двумя дивизиями и одной бригадой. Также были сделаны приготовления для обороны.

Утром Наполеон традиционно ожидал выхода всех сил в поле для генерального сражения. Когда он узнал об отходе армии Багратиона, то решил нанести удар на стык русских армий, чтобы их разъединить. Но, не найдя удачного брода через реку, французы атаковали город с разных сторон. Не сумев продвинуться дальше предместий, они усилили артиллерийский обстрел Смоленска. О французских потерях граф Сегюр писал: «Развертывая штурм, наши атакующие колонны оставляли длинный и широкий след из крови, раненых и мертвых. Говорили, что один из батальонов, повернутый флангом к русским батареям, потерял целый ряд в своем подразделении от единственного ядра. Двадцать два человека пали разом».

После обеда в атаку был брошен польский корпус Понятовского. Их попытки войти в город также не увенчались успехом. По воспоминаниям генерала Ермолова, инспектировавшего в тот день войска в Смоленске, поляки понесли особенно тяжелые потери от артиллерийского огня.

При содействии поляков особенно мощный приступ на город начали войска корпуса маршала Даву. В это время за Смоленск сражалось до 25 000 русских солдат. Военный историк генерал В. Харкевич в своих дневниках писал: «Ожесточение, с которым войска наши, в особенности пехота, сражались под Смоленском… невыразимо. Нетяжкие раны не замечались до тех пор, пока получившие их не падали от истощения сил и течения крови». К вечеру Наполеон был вынужден отозвать войска, так и не прорвавшиеся в крепость. После их отхода город стали обстреливать 150 орудий. Поздно вечером последовала еще одна неудачная атака французов.

В романе «Война и мир» Лев Толстой довольно реалистично реконструировал ситуацию внутри города в тот день (писатель был артиллеристом и принимал участие в обороне Севастополя во время Крымской войны 1853–1856 гг.): «…по улице пробежали два человека к мосту. С разных сторон слышались свисты, удары ядер и лопанье гранат, падавших в городе. Но звуки эти почти не слышны были и не обращали внимания жителей в сравнении с звуками пальбы, слышными за городом. Это было бомбардирование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования. Звуки падавших гранат и ядер возбуждали сначала только любопытство… К воротам вышли кухарка и лавочник. Все с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их головами снаряды… Между тем другие снаряды, то с быстрым, мрачным свистом ядра, то с приятным посвистыванием гранаты, не переставали перелетать через головы народа; но ни один снаряд не падал близко, все переносило… Опять, но очень близко этот раз, засвистело что-то, как сверху вниз летящая птичка, блеснул огонь посередине улицы, выстрелило что-то и застлало дымом улицу… Через пять минут никого не оставалось на улице. Кухарку с бедром, разбитым гранатным осколком, снесли в кухню… Алпатыч, его кучер, Ферапонтова жена с детьми, дворник сидели в подвале, прислушиваясь. Гул орудий, свист снарядов и жалостный стон кухарки, преобладавший над всеми звуками, не умолкали ни на мгновение. Хозяйка то укачивала и уговаривала ребенка, то жалостным шепотом спрашивала у всех входивших в подвал, где был ее хозяин, оставшийся на улице. Вошедший в подвал лавочник сказал ей, что хозяин пошел с народом в собор, где поднимали смоленскую чудотворную икону. К сумеркам канонада стала стихать… После замолкшего прежнего страшного гула орудий над городом казалась тишина, прерываемая только как бы распространенным по всему городу шелестом шагов, стонов, дальних криков и треска пожаров. Стоны кухарки теперь затихли. С двух сторон поднимались и расходились черные клубы дыма от пожаров… Увидав дым и даже огни пожаров, видневшиеся теперь в начинавшихся сумерках, бабы, до тех пор молчавшие, вдруг заголосили, глядя на пожары. Как бы вторя им, послышались такие же плачи на других концах улицы».

За этот день российские потери составили 4 тысячи человек.

Ночью Барклай-де-Толли организовал военный совет. На нем традиционно рассматривались различные варианты дальнейших действий, среди которых были продолжение обороны и даже наступление на французов. В результате победила умеренная позиция главнокомандующего: «Барклай достиг своей цели, – писал Клаузевиц, – правда, чисто местного характера: он не покинул Смоленска без боя… Преимущества, которыми располагал здесь Барклай, заключались, во-первых, в том, что это был бой, который никоим образом не мог привести к общему поражению, что вообще легко может иметь место, когда целиком ввязываются в серьезный бой с противником, обладающим значительным превосходством сил… Потеряв Смоленск, Барклай мог закончить на этом операцию и продолжить свое отступление».

Таким образом, в ночь на 6 (18) августа армия отошла к северу, крепость также была оставлена российскими войсками. Чтобы дать возможность всей 1-й Западной армии спокойно выйти на Московскую дорогу, а также чтобы не отстать от нее и не быть окруженным, на следующий день Барклай-де-Толли провел оборонительное сражение у Валутиной горы. В частности, утром следующего дня Ней нанес сильный удар по российским войскам – отступавшим корпусам генерала К. Багговута и генерала А. Остермана-Толстого. Однако к ним на помощь подошел отряд принца Вюртембергского, который помог отбить атаки.

Узнав об этом сражении, Наполеон приказал корпусу маршала Даву идти за Неем, а корпусу Жюно – переправиться через Днепр южнее Смоленска. Последний вместе с Мюратом должен был атаковать российские войска слева, а Ней – собственно с фронта. Около полудня Ней начал атаку, но подошедшее подкрепление позволило оборонявшимся избежать тяжелых последствий. Когда стало известно о движении Мюрата и Жюно в обход русского левого фланга, сюда также были присланы дополнительные силы. В результате четыре атаки были отбиты. При этом Жюно оставался в бездействии, хотя его кавалерия, атаковавшая вместе с конницей Мюрата, имела частный успех. Последующие атаки французов и успешная оборона российских войск привели к тому, что общие потери первых составили 8 000–9 000 человек, а вторых – 5 000–6 000.

Основным результатом боя у Валутиной горы стал успешный выход 1-й Западной армии на Московскую дорогу и последовавшее за этим соединение с силами 2-й Западной армии. В ходе сражения российские войска проявили стойкость, несмотря на превосходящие силы неприятеля (вследствие этого наблюдался постепенный ввод в бой частей из разных соединений). Причинами неудачи французов стали отсутствие взаимодействия между отдельными корпусами, пассивность Жюно, а также ошибка Наполеона, который оценил бой у Валутиной горы как обычное арьергардное сражение и покинул войска, не убедившись в точном исполнении отданных приказов. Узнав о медлительность Жюно, а также о том, что на пути ему попалось непроходимое болото, французский император воскликнул: «Жюно упустил русских. Из-за него я теряю кампанию».

После того как российская армия оставила Смоленск, полковник А. Закревский, принимавший участие в боях, написал командиру дивизии М. Воронцову: «Холоднокровие, беспечность нашего министра я ни к чему иному не могу приписать, как совершенной измене (это сказано между нами)… Сему первый пример есть тот, что мы покинули без нужды Смоленск и идем бог знает куда и без всякой цели для разорения России. Я говорю о сем с сердцем как русский, со слезами. Когда были эти времена, что мы кидали старинные города?…Будьте здоровы, но веселым быть не от чего. Я не могу смотреть без слез на жителей, с воплем идущих за нами с малолетними детьми, кинувши свою родину и имущество. Город весь горит».

В 4 часа утра 6 (18) августа части Великой армии вступили в разрушенный город, в котором из 2 250 домов уцелело около 350.

По воспоминаниям французов, в горевшем Смоленске погибло много раненых русских солдат, которые значительно ранее были эвакуированы в город из других мест. Те, кто остался в живых, были практически лишены медицинской помощи, поскольку даже на раненых французов не хватало перевязочных материалов.

Смоленский мещанин А. Сныткин вспоминал о тех событиях: «Два дня отстаивали Смоленск. Он горел со всех сторон, и везде лежали развалины. На третий день раздалась боевая музыка: французы вступали в город. Прибежали к нам женщины и рассказывали, что французы все грабят. Мы ночевали в храме еще одну ночь, боясь показаться на улицу. На другой день отворились двери, и вошли несколько военных; один шел впереди. Видно было, что он начальник, а невзрачный: полный, ростом невелик, лицом бледный и глаза голубые. На нем была треугольная шляпа. Оглянул он собор сверху донизу и снял шляпу. Увидал, какой храм в славу Господню сооружен, и, должно быть, совестно ему стало, что вошел с покрытою головой. И все другие тоже сняли свои шляпы. Он что-то сказал одному, что шел за ним, должно быть, переводчику, а тот выслушал и нам говорит: «Это император Наполеон. Он приказывает мне вам сказать, чтобы вы не боялись, что он в городе оставит начальство и что будут открыты рынки…» Неприятели расположились по городским домам, а на первых порах мы жили с ними мирно. Открыли рынки, и офицеры наблюдали за порядком. Все покупали на чистые деньги. Солдаты редко кого обижали, а обидят – ступай к их начальству с жалобой. У нас была хлебная лавка, и я в ней торговал. Пришли раз три молодца и стащили у меня два пуда муки. И тут же по соседству у жида тоже что-то унесли». Такова была реакция на французские войска в городе со стороны обычных жителей.

В итоге, в боях за Смоленск российские войска потеряли 11 620 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Потери французской армии, по русским источникам, составили около 14 000 человек, по французским источникам – 6 тысяч.

Главным итогом этих событий стал очередной срыв плана Наполеона вовлечь российскую армию в генеральное сражение. Среди историков продолжаются споры о мотивах, побудивших французского императора готовить 18 августа новый лобовой штурм города, когда можно было взять его с помощью обходного маневра. По одной из версий, основной причиной этих действий стало желание Наполеона поднять боевой дух своих войск. Этими же причинами объясняется решение Барклая-де-Толли оставить в городе не просто арьергард, а корпус Дохтурова, который впоследствии смог беспрепятственно отойти за Днепр.

«Война теперь не обыкновенная, а национальная»: потеря Москвы

«Волчью вашу я давно натуру знаю»: Кутузов vs Наполеон (Бородино)

После отступления из Смоленска отношения между Багратионом и Барклаем-де-Толли становились напряженнее с каждым днем. Фактическое отсутствие единоначалия в российских войсках могло привести к катастрофическим последствиям. Чтобы решить этот вопрос, был учрежден Чрезвычайный комитет, и 17 августа на его заседании единогласно главнокомандующим был утвержден генерал от инфантерии Михаил Илларионович Кутузов.

До этого назначения М. Кутузов имел достаточный боевой опыт, накопленный в период русско-турецких войн второй половины XVIII в. под руководством полководцев П. А. Румянцева и А. В. Суворова. В частности, в период русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Кутузов принимал участие в сражениях при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле. За отличие в боях был произведен в премьер-майоры. В должности обер-квартирмейстера (начальника штаба) корпуса являлся помощником командира и за успехи в бою при Попештах в декабре 1771 г. получил чин подполковника.

Имеются свидетельства современников об одном интересном случае, который в 1772 г. произошел с Кутузовым и оказал большое влияние на его характер. В тесном товарищеском кругу двадцатипятилетний Кутузов, имевший талант подражателя, позволил себе передразнить главнокомандующего Румянцева. Узнав об этом, фельдмаршал отправил Кутузова во 2-ю Крымскую армию под командованием князя Долгорукого. Именно с того времени Кутузов стал сдержанным и осторожным, он научился умело скрывать мысли и чувства, то есть приобрел те качества, которые стали очень характерными для его будущей полководческой деятельности. Однако есть и другая версия объяснения причин перевода Кутузова во 2-ю армию: он повторил слова императрицы Екатерины II о светлейшем князе Потемкине по поводу того, что князь храбр не умом, а сердцем.

В июле 1774 г., во время сражения у деревни Шума севернее Алушты в Крыму, Кутузов, командовавший гренадерским батальоном Московского легиона, был тяжело ранен. Пуля пробила левый висок и вышла у правого глаза, который «искосило», но, вопреки расхожему мнению, зрение у него сохранилось.

В 1787 г. Кутузов под командованием Суворова участвовал в сражении под Кинбурном, когда был почти полностью уничтожен 5-тысячный турецкий десант. Летом следующего года со своим корпусом он принимал участие в осаде Очакова, во время которой был вторично тяжело ранен в голову. Пуля прошла почти по старому каналу. В конце 1790 г. Кутузов отличился при штурме и взятии Измаила, где командовал 6-й колонной, шедшей на приступ. Действия генерала Кутузова были следующим образом оценены Суворовым в донесении: «Показывая собою личный пример храбрости и неустрашимости, он преодолел под сильным огнем неприятеля все встреченные им трудности; перескочил чрез палисад, предупредил стремление турок, быстро взлетел на вал крепости, овладел бастионом и многими батареями… Генерал Кутузов шел у меня на левом крыле; но был правою моей рукою».

В 1792 г. Кутузов, командуя корпусом, принял участие в русско-польской войне и в следующем году был направлен чрезвычайным послом в Турцию, где разрешил в пользу России ряд важных вопросов и значительно улучшил взаимоотношения между странами. Во время пребывания в Константинополе он побывал в султанском саду, посещение которого для мужчин каралось смертной казнью. Несмотря на это султан Селим III, не желая портить отношения с русской императрицей Екатериной II, предпочел не заметить этого поступка посла.

В 1798 г. Кутузов был произведен в генералы от инфантерии и вскоре после этого назначен командующим экспедиционным корпусом в Голландии вместо генерала от инфантерии И. И. Германа, который был разбит французами при Бергене и взят в плен.

Также Кутузов принимал участие в войне Третьей коалиции против Наполеона в 1805 г. Именно под его командованием российская армия, не успевшая соединиться с австрийской (разгромлена Наполеоном в октябре 1805 г. под Ульмом), совершила отступательный марш протяженностью в 425 километров. Этот марш вошел в историю военного искусства как замечательный образец стратегического маневра. А когда вопреки мнению Кутузова российские войска вместе с австрийскими вступили в бой с французами под Аустерлицем, то, как известно, потерпели поражение. Сам Кутузов был в очередной раз ранен: осколок попал ему в щеку а также потерял своего зятя, графа Федора Тизенгаузена.

Накануне начала похода Наполеона в Россию 1812 г. Кутузов (с 1811 г.) командовал Дунайской армией Российской империи во время войны с Турцией. Именно его успешные действия (ряд побед) привели к началу переговоров и подписанию Бухарестского мира 1812 г., по которому Бессарабия с частью Молдавии отходила России, а Наполеон потерял в лице Турции потенциального союзника в войне 1812 года.

После заключения Бухарестского мира Дунайскую армию возглавил адмирал Чичагов, а Кутузов был отозван в Санкт-Петербург. После того как началась война 1812 г., узнав о движении противника на столицу, император Александр I предписал Кутузову возглавить войска на нарвском направлении (Нарвский корпус) и соответственно организовать надежную оборону Санкт-Петербурга. Уже 16 июля дворянство Московской губернии избрало Кутузова начальником губернского ополчения. Но, не зная об этом, на другой день дворянство Санкт-Петербургской губернии также избрало его начальником губернского ополчения. После согласия возглавить последнее Кутузов был утвержден императором и незамедлительно занялся формированием Санкт-Петербургского ополчения. Через несколько дней Александр I подчинил ему «все войска, находящиеся в Санкт-Петербурге, Кронштадте и Финляндии, не исключая и морских». Также в начале августа Кутузов был введен в состав Государственного совета.

В условиях отступления 1-й и 2-й Западных армий под натиском превосходящих сил Наполеона дворянство начало требовать назначения главнокомандующего, который бы пользовался полным доверием общества. Таким образом, выбор пал именно на генерала от инфантерии Кутузова, кандидатура которого была одобрена членами Чрезвычайного комитета по выбору главнокомандующего. Необходимо отметить, что за 10 дней до назначения его главнокомандующим всеми русскими армиями и ополчениями император Александр I пожаловал ему титул светлейшего князя.

Назначение Кутузова вызвало патриотический подъем в армии и народе. Но сам Кутузов, как и в 1805 г., не был настроен на решительное сражение против Наполеона. По воспоминаниям одного из современников, он так выразился о методах, которыми будет действовать против французов: «Мы Наполеона не победим. Мы его обманем».

Генерал-лейтенант Н. Лавров писал в письме к председателю департамента военных дел Государственного совета: «По приезде князя Кутузова армия оживотворилась, ибо прежний [главнокомандующий] с замерзлой душой своей замораживал и чувства всех подчиненных. Однако же обстоятельства дел, завлекшие так далеко нас внутрь России, принудили и Кутузова сделать несколько отступных маршей, дабы соединиться с резервными силами».

Российское общество многого ожидало от нового главнокомандующего. Характерным примером могут быть слова из письма московской великосветской дамы Марии Волковой к петербургской подруге и родственнице Варваре Ланской: «Здесь мы узнали, что Кутузов застал нашу армию отступающею и остановил ее между Можайском и Гжатском, то есть во ста верстах от Москвы. Из этого прямо видно, что Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все, что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему Бог, а мы долго не забудем его измены… Ведь ежели Москва погибнет, все пропало! Бонапарту это хорошо известно; он никогда не считал равными наши обе столицы. Он знает, что в России огромное значение имеет древний город Москва, а блестящий, нарядный Петербург почти то же, что все другие города в государстве. Это неоспоримая истина».

В тот же день, когда состоялось утверждение главнокомандующим российскими войсками Кутузова (17 (29) августа), он принял армию от Барклая-де-Толли в селе Царёво-Займище Смоленской губернии. Тогда же французы вошли в Вязьму. Следует также сказать, что значительная часть генералитета и офицеров российских войск отрицательно отнеслась к назначению Кутузова главнокомандующим. Среди них можно с уверенностью назвать П. Багратиона, М. Милорадовича, А. Ермолова, Н. Раевского, Н. Муравьева, Н. Дурново и других, которые негативно отзывались о нем как о военачальнике и человеке.

После своего назначения Кутузов сформировал штаб, используя штабы Западных армий. В частности, на должность начальника главного штаба Кутузова был определен генерал от кавалерии, граф Леонтий Леонтьевич Беннигсен, генерал-квартирмейстером всех армий стал Михаил Степанович Вистицкий, его помощником – Карл Федорович Толь, дежурным генералом – полковник Паисий Сергеевич Кайсаров.

Сразу же по прибытии в штаб-квартиру Кутузов отверг предложенную М. Барклаем-де-Толли позицию для генерального сражения с Наполеоном, приказал продолжать отступление и искать другую позицию. Она была избрана через четыре дня у села Бородино, где и произошло известное генеральное сражение, за которое Кутузов был удостоен чина генерала-фельдмаршала.

В своем первом донесении императору Александру I от 19 (31) августа Кутузов писал следующее: «Усилясь… как чрез укомплектование потерпевших войск, так и чрез приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским, и части Московской милиции, в состоянии буду для спасения Москвы отдаться на произвол сражения, которое, однако же, предпринято будет со всеми осторожностями, которых важность обстоятельств требовать может». Из этого можно сделать вывод о том, что Кутузов не собирался сдавать Москву без решительного боя и тщательно к нему готовился. Исходя из этого, он пытался собрать под своим началом как можно больше сил. В тот же день он пишет еще одно письмо, на этот раз Д. И. Лобанову-Ростовскому, который формировал резервную армию: «Я слышу от господина военного министра, что старанием вашего сиятельства по восформировании полки ваши пришли уже в некоторую зрелость и вооружены, вследствие чего покорно прошу вас, милостивый государь мой, из Костромы, Владимира, Рязани, Тамбова, Ярославля и Воронежа, из каждого места по два полка направить к Москве…» По сути, Кутузов пытался создать собственный крупный резерв, который при соединении с Московским ополчением мог бы достичь численности в несколько десятков тысяч человек.

Необходимо отметить, что на тот период на официальном уровне еще не стоял вопрос относительно обороны Москвы и генерального сражения. По этому поводу Кутузов писал московскому градоначальнику Ф. Ростопчину: «Не решен еще вопрос, что важнее – потерять ли армию или потерять Москву. По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России». Несмотря на собственные сомнения, российский главнокомандующий в тот момент считал необходимым отстоять Москву: «Как бы то ни было, Москву защищать должно».

Вместе с тем многие источники свидетельствуют о том, что Кутузов не искал генеральной битвы под Москвой. Как уже упоминалось, он был сторонником изгнания Наполеона из России без излишнего кровопролития и человеческих потерь. Советский историк академик Е. Тарле писал по этому поводу: «Разница между Кутузовым и Барклаем была в том, что Кутузов знал: Наполеона погубит не просто пространство, а пустыня, в которую русский народ превратит свою страну, чтобы погубить вторгшегося врага. Барклай все расчеты строил на том, что Наполеон, непомерно растянув линию сообщений, ослабит себя. А Кутузов рассчитывал на то, что русский крестьянин скорее сожжет свой хлеб и свое сено и свое жилище, чем продаст врагу провиант, и что в этой выжженной пустыне неприятель погибнет».

Также генерал Клаузевиц вспоминал: «Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победы, если бы голос двора, армии, всей России его к этому не принудил. Надо полагать, что он смотрел на это сражение как на неизбежное зло. Он знал русских и умел с ними обращаться». Возможно, именно под давлением ряда обстоятельств Михаил Илларионович Кутузов принял решение дать генеральное сражение Наполеону.

Бородинское сражение, именуемое во французской историографии «la bataille de la Moskowa» – битва при реке Москва, произошло 24–26 августа (5–7 сентября) в районе села Бородино (находится в 124 километрах от Москвы). Главное командование соединенными русскими армиями осуществлял М. Кутузов, Великую армию возглавлял император Наполеон.

В начале сражения российские войска насчитывали около 150 000 человек (113 000–114 000 регулярных войск, около 8 000 казаков и 28 000 ратников ополчения) при 624 орудиях. Также в состав регулярных войск входили 14 600 новобранцев, приведенных генералом М. Милорадовичем. При этом считается, что Великая армия имела в строю около 135 000 человек при 587 орудиях.

Необходимо отметить, что численность обеих сторон на день сражения поныне вызывает дискуссии. Так, историк Богданович оценивает российские войска в 103 000 регулярных войск (72 000 пехоты, 17 000 кавалерии, 14 000 артиллеристов), 7 000 казаков и 10 000 ратников ополчения, 640 орудий. Всего – 120 000 человек. В мемуарах генерала Толя указываются следующие цифры: 95 000 регулярных войск, 7 000 казаков и 10 000 ратников ополчения, то есть всего под ружьем 112 000 человек, «при сей армии 640 орудий артиллерии». Таким образом, существующие данные относительно численности русской армии не слишком расходятся и определяются в пределах 112–120 000 человек.

Также, согласно данным маркиза Шамбре, перекличка, проведенная 21 августа (2 сентября), показала наличие в составе французской армии 133 815 строевых чинов (необходимо учитывать, что за некоторых отставших солдат их товарищи отозвались «заочно», рассчитывая, что те догонят армию). Однако это число не учитывает 1 500 сабель кавалерийской бригады дивизионного генерала Пажоля, подошедших позже, и 3 000 строевых чинов главной квартиры. Кроме того, учет в составе российской армии ополченцев подразумевает добавление к регулярной французской армии многочисленных некомбатантов (15 000), присутствовавших во французском лагере и по боеспособности соответствовавших русским ополченцам, то есть численность французской армии, таким образом, также возрастает. При этом некомбатанты входили в состав вооруженных сил, но их функции сводились лишь к обслуживанию и обеспечению боевой деятельности армии. При этом они имели право применять оружие только в целях самообороны. Подобно русским ополченцам, французские некомбатанты выполняли вспомогательные функции – выносили раненых, разносили воду и прочее.

Кроме того, в военной истории принято проводить различие между общей численностью армии на поле боя и войсками, которые были введены уже непосредственно в бой. Однако по соотношению сил, принявших непосредственное участие в сражении 26 августа (7 сентября) 1812 года, французская армия также имела численный перевес. Согласно энциклопедии «Отечественная война 1812 года», в конце сражения у Наполеона оставалось в резерве 18 000, а у Кутузова 8 000–9 000 регулярных войск (в частности, гвардейские Преображенский и Семеновский полки). Вместе с тем Кутузов утверждал, что в бой было введено «всё до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию», «все резервы уже в деле».

Для оценки качественного состава двух армий обратимся к мнению участника событий маркиза Шамбре. В частности, он справедливо отмечал, что французская армия имела определенное превосходство, так как ее пехота состояла в основном из опытных солдат, тогда как в российской армии было много новобранцев. Кроме того, преимущество французам давало превосходство в тяжелой кавалерии.

Анализируя данные разведки, Кутузов оценивал силы противника в 165 000–195 000 человек и, соответственно, сознавал, что при отсутствии дополнительных резервов российская армия, скорее всего, вынуждена будет отступить с поля боя. Но, исходя из требования императора Александра I дать Наполеону сражение и заботясь о поддержании морального духа войск, он считал недопустимым уступить Москву без боя и отдал распоряжение найти подходящую позицию.

Наполеон рассматривал предстоявшую битву как долгожданное решающее сражение, которое наконец-то позволит ему выполнить две задачи: разбить российскую армию, к чему он стремился с начала кампании 1812 г., и «отворить ворота Москвы», где он надеялся заключить мир.

Таким образом, характер действий обеих сторон в бое определялся их целями: Кутузов ставил целью обороняться, а противник – наступать.

После приказа российского главнокомандующего о поиске удачного места для предстоящего генерального сражения началось рассмотрение соответствующих вариантов. Позиция для сражения именно на Бородинском поле была найдена помощником генерал-квартирмейстера соединенных армий полковником К. Толем и исполняющим обязанности начальника Главного штаба генералом Л. Беннигсеном. При этом именно Толь, который действовал от лица Кутузова, играл главную роль при выборе позиции, расположении и перемещении войск.

23 августа (4 сентября) Кутузов доносил Александру I: «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине в 12 верстах вперед Можайска, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством. Желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе».

Общая протяженность позиции по фронту составляла около 8 километров (между деревней Утица на левом фланге и деревней Маслово на правом). Исходя из характера местности преимущество получили оборонявшиеся на правом фланге, протяженность которого составляла около 5 километров. При этом условия защиты этого рубежа полностью соответствовали теории военного искусства того времени: линия сражения (фронт) и линия движения войск (директриса) пересекались почти под прямым углом, обеспечивая на этом участке наилучший способ противодействия неприятелю. Этот фланг располагался на высоком обрывистом правом берегу реки Колочи и надежно прикрывал новую Смоленскую дорогу – основную коммуникацию на Москву. Только по ней Кутузов мог отвести армию в случае неблагоприятного исхода сражения. Также оконечность правого фланга упиралась в реку Москву и была прикрыта густыми лесами. Это значительно уменьшало угрозу обхода войсками противника. Сильно всхолмленная местность перерезалась оврагами, по которым протекали речки и ручьи. Накануне сражения на правом фланге были возведены практически все запланированные укрепления, устроены засеки в лесах и густых кустарниках.

Таким образом, сочетание природных и искусственных препятствий почти полностью исключало возможность нападения неприятеля на правом фланге. Однако это также обрекало российские войска тут на пассивную оборону. Исходя из слов Сегюра, это прекрасно понимал Наполеон, который считал, что этот фланг «был столь же неприступен, как и не опасен».

По сравнению с правым, оборонительные возможности левого фланга и до сих пор вызывают определенные дискуссии. Сам Кутузов назвал его «слабым местом сей позиции» и рассчитывал укрепить его «с помощью искусства» (использовав инженерные сооружения), однако полностью осуществить эти намерения не хватило времени. Изначально планировалось, что обе русские армии расположатся поперек дороги, вдоль правого берега реки Колоча. Но квартирмейстерская часть не учла, что река, пересекая новую Смоленскую дорогу почти под прямым углом, затем резко меняет направление и тянется от Бородина вдоль дороги. Поэтому войска на левом фланге занимали позицию у деревни Шевардино параллельно движению противника.

Ключевым опорным пунктом левого фланга был Шевардинский редут. Высоты у местных деревень дополнительно усиливали эту позицию. Подобное построение при неудаче создавало угрозу «иметь путь отступления в косом направлении», удаленном от новой Смоленской дороги. Опасность также дополнительно усугублялась тем, что на расстоянии версты от оконечности левого фланга проходила старая Смоленская дорога, которая вела в тыл русской позиции: «Одно лишь продвижение вперед противника уже наполовину осуществляет обход, и путь отступления оказывается сразу под сильной угрозой».

На ошибку в изначальном расположении войск указывали некоторые генералы, среди них Беннигсен, Барклай-де-Толли. Кроме того, Ермолов отмечал: «На конечности левого крыла находился обширный и весьма частый лес, который от редута отделен был тесной долиной, – единственной для действий кавалерии на всем фланге. В некотором расстоянии позади левого фланга углублялся довольно крутой ров, затруднительный для переправы и сообщений». Исходя из этого, Багратион поставил в известность Кутузова и Беннигсена, «что в настоящем положении левый его фланг подвергали величайшей опасности».

Накануне сражения во время рекогносцировки Кутузов принял решение о перемещении левого фланга к деревне Семеновское (за Семеновский овраг, по дну которого бежал ручей, впадавший в реку Колочу). Все планировалось так, чтобы узкая лощина и ров оказались впереди боевых порядков. Таким образом, выход неприятеля в тыл российским войскам по старой Смоленской дороге был бы значительно затруднен густым Утицким лесом, частым кустарником и болотистой местностью. Также устройство в лесу засек и размещение в нем егерей уменьшало шансы противника на скрытный и внезапный обходный маневр.

Чтобы прикрыть левый фланг со стороны леса, Кутузов приказал возвести к юго-западу отдельное Семеновское укрепление. Также дополнительно укреплялся Шевардинский редут, который оказался в полутора верстах впереди позиции. Утратив значение опорного пункта, он использовался «дабы удобнее наблюдать движение неприятеля и затруднять наступление его колонн».

По состоянию на полдень 24 августа были частично разобраны дома деревни Семеновское и в основном возведены Семеновские флеши. Однако строительство Шевардинского редута не было завершено из-за твердости грунта. При этом «этот редут считали обособленным сооружением, который даже в случае его потери ничего не менял в системе обороны и должен был, главным образом, на некоторое время не дать противнику приблизиться».

Ближе к обеду указанного дня российский арьергард, которым командовал генерал Коновницын, преследуемый противником, отступил от Колоцкого монастыря по новой Смоленской дороге.

Великая армия продвигалась тремя колоннами. Главные силы двигались по новой Смоленской дороге, 4-й армейский корпус Е. Богарне – севернее ее, 5-й (польский) армейский корпус Ю. Понятовского – по старой Смоленской дороге.

Увидев Шевардинский редут, Наполеон решил, что это передовое укрепление российской армии и приказал его атаковать. Незаконченный пятиугольный редут, находившийся на крайнем левом фланге Бородинской позиции, представлял для российских войск очень важное укрепление, отдавать которое без боя было совершенно не резонно. В связи с этим генералу Горчакову поступил приказ от главнокомандующего российскими армиями защищать позицию до вечера, чтобы дать возможность завершить создание оборонных укреплений в преддверии генерального сражения, а также уточнить численность и расположение противника.

Шевардинский бой начался с атаки легкой кавалерии Понятовского, которая натолкнулась на сопротивление русских егерей и артиллерийский обстрел и была вынуждена отступить, а также с артиллерийской перестрелки. К этому времени дивизия генерала Компана успела форсировать речку Колочу и начать наступление.

Генерал Лабом вспоминал об этой атаке: «Эти храбрецы, построенные в колонну для атаки, шли на деревню с такой отвагой, которая обеспечила нам успех всего предприятия. В это время князь Понятовский с нашей кавалерией на правом фланге обходил позицию; поднявшись достаточно высоко, дивизия Компана окружила редут и взяла его после часового боя». В таких условиях шевардинский отряд был вынужден отступить, однако русские кирасиры сумели опрокинуть французские полки, расположенные близ деревни Доронино, и даже захватить французскую батарею. Пользуясь отвлечением французов на кавалерийскую атаку, пехота Горчакова вновь захватила Шевардинский редут, буквально истребив один из батальонов 61-го полка дивизии Компана, находившийся там.

Тот же Лабом вспоминает, что «на другой день, делая смотр 61-му полку, наиболее пострадавшему, император спросил полковника, куда он девал один из своих батальонов. “Государь, – было ответом, – он в редуте”».

До самой ночи российские войска продолжали удерживать редут. Отступление началось только после получения приказа оставить позиции. В тот самый момент, когда последние российские войска покидали укрепления, колонны генерала Компана и князя Понятовского, заметив это отступление Шевардинского отряда, снова двинулись вперед и беспрепятственно заняли редут.

Под ударом кавалерии Мюрата оказался батальон Одесского пехотного полка (250 человек). Чтобы спасти батальон, князь Горчаков прибег к хитрости, которую князь Н. Голицын в своих записках описывает следующим образом: «…в этой крайности Горчакову пришла мысль остановить французов хитростью. Пользуясь темнотой ночи, он приказывает батальону Одесского пехотного полка ударить в поход (т. е. барабанщикам бить на своих барабанах сигнал «поход», служивший предварением о кавалерийской атаке) и кричать “ур”», не трогаясь с места, и ни под каким предлогом не завязывать дела. Вместе с сим он посылает приказание, чтобы кирасиры неслись на рысях. Французы, изумленные внезапно раздавшимися криками “ура”, сопровождаемыми неумолкаемым боем барабана, приостанавливаются, не зная, откуда эти крики, этот шум и откуда нападает невидимый неприятель, которого скрывает темнота ночная. Колебания неприятеля еще более продолжаются от неподвижности батальона, которому воспрещено трогаться с места. Горчаков только того и желал: он остановил неприятеля сколько нужно, чтобы дать время кирасирам подоспеть!..» Именно таким было окончание этого боя.

Шевардинский бой позволил русскому командованию предположить, что неприятель будет наносить главный удар по левому флангу.

На следующий день, 25 августа (6 сентября), обе стороны тщательно готовились к предстоящему сражению. В частности, вдоль линии российских войск была пронесена Смоленская икона Божией Матери: «Теперь, накануне великого дня Бородинского, главнокомандующий велел пронести ее по всей линии. Это живо напоминало приуготовление к битве Куликовской. Духовенство шло в ризах, кадила дымились, свечи теплились, воздух оглашался пением, и святая икона шествовала… Сама собою, по влечению сердца, стотысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова была упоить до сытости своею кровью. Везде творилось крестное знамение, по местам слышалось рыдание. Главнокомандующий, окруженный штабом, встретил икону и поклонился ей до земли. Когда кончилось молебствие, несколько голов поднялись кверху и послышалось: «Орел парит!» Главнокомандующий взглянул вверх, увидел плавающего в воздухе орла и тотчас обнажил свою седую голову. Ближайшие к нему закричали: ура! и этот крик повторился всем войском».

Перед боем Кутузов лично объехал полки, воодушевляя их. Атмосферу, царившую среди солдат накануне сражения, замечательно передают слова одного из участников этой битвы: «Ударить, разбить – вот к чему пламенеет кровь Русская. Но, вняв воле Царя, спасителя отечеств, мы с терпением переносили отступление; наконец, утомленные им, мы жадно ожидали генеральных сражений. Авангардные дела мало занимали нас, мы решились всей массой войска принять на себя врага. Мщение за Отечество – был общий обет армии».

Накануне сражения активно проводились взаимные усиленные рекогносцировки. На левом фланге российской армии велась перестрелка с войсками Понятовского, который пытался определить число противника на старой Смоленской дороге. Кроме этого, разведка боем проводилась неприятелем и у села Бородино.

В этот день российские войска окончательно расположились по линии Маслово – Горки – Курганная батарея – Семеновское – Утица. Такая позиция имела несколько выгнутую форму. Исходя из этого, ключевое значение приобрела Курганная высота, где Беннигсен предлагал соорудить редут бастионного типа на 24–36 батарейных орудий. Но Кутузов поддержал мнение Толя, который предложил укрепить высоту на 18 орудий и включить ее в линию обороны. Сюда были подтянуты войска, находившиеся в центре.

Уже во второй половине дня приступили к укреплению Курганной высоты. Основные же работы были выполнены ночью. В этом строительстве, кроме собственно инженерных рот, принимали участие и ратники ополчения. Поскольку они не имели «должной сноровки», работы в центре и на левом фланге немного замедлялись, а сами укрепления имели слабый профиль.

После Шевардинского боя войска 2-й Западной армии нуждались в отдыхе, а инженерные части 1-й Западной армии были заняты возведением мостов и переправ в тылу обеих русских армий. Их наличие позволяло перемещать войска во время сражения и нивелировало негативное влияние оврагов на этот процесс.

Главная линия обороны на левом фланге проходила по левому берегу Семеновского оврага, а основным опорным пунктом являлась деревня Семеновское. На ее окраине были воздвигнуты укрепления. На естественных возвышенностях российское командование расположило орудия, действовавшие «на откате» (то есть без предварительного окапывания позиции). Возвышенный правый берег Семеновского оврага (Семеновские высоты) увеличивал возможности для обстрела местности перед левым флангом. На северной окраине деревни находилась батарея на 24 орудия. Однако избранная позиция предоставляла возможность для массированного использования артиллерии и маневрирования обеим сторонам. Лощины и овраги перед фронтом российских войск сдерживали напор кавалерийских атак, не позволяя атаковать колоннами, и вынуждали кавалерию неприятеля действовать поэскадронно, теряя скорость на преодолении естественных препятствий.

Таким образом, позиция левого крыла российской армии позволяла не только отражать атаки, но и наносить ответные удары за счет концентрации и перегруппировки войск. При этом достаточно продолжительная оборона на этом фланге и численные потери, понесенные противником, не позволяют однозначно считать позицию у Семеновского оврага слабой.

Правое крыло и центр позиции российских войск армии занимали войска 1-й Западной армии генерала Барклая-де-Толли, левое – 2-й Западной армии генерала Багратиона. Боевой порядок строился с учетом возможности широкого маневра силами и средствами во время боя. Поэтому 1-ю линию составляли пехотные, 2-ю линию – кавалерийские корпуса, а 3-ю – резервы.

В первой линии российских войск правого фланга находились пехотные корпуса генерала К. Багговута и А. Остермана-Толстого. Общее командование осуществлял генерал Милорадович. За ними располагались резервные кавалерийские корпуса, которыми командовал генерал Ф. Корф. Далее находился пехотный корпус генерала Д. Дохтурова, командовавшего центром. Ближе к Семеновским флешам располагались пехотные корпуса генерала Н. Раевского и М. Бороздина, далее – резервный кавалерийский корпус генерала К. Сиверса и кирасирская дивизия генерала И. Дуки, которыми командовал генерал Д. Голицын.

На юг от Масловских укреплений находились резервный кавалерийский корпус генерала Ф. Уварова и казаки генерала М. Платова. Кроме того, возле деревни Князьково в резерве стояли пехотный корпус генерала Н. Лаврова и пехотный корпус генерала Н. Тучкова. В лесу располагалась резервная артиллерия. Обсервационные отряды легких войск прикрывали фланговые опорные пункты.

Что касается орудий российской армии, то в первой линии их количество составляло 334, во второй – 104 и в третьей – 186.

Боевой порядок пехотных корпусов предполагал построение в линию пехотных дивизий, дивизий – в две линии полков, полков – в батальонные колонны. Кавалерийские корпуса строились на 300–400 шагов позади пехоты в две линии полков, развернутых для атаки. За ними на дистанции около 800 метров располагались резервы. Таким образом, общая глубина русских порядков составляла 3–5 километров.

До начала сражения, в ходе построения войск, генералы предлагали Кутузову ограничить фронт позиции обеими Смоленскими дорогами, сократив его протяженность до 4 километров. Но оно было отклонено, поскольку задачей пехотного корпуса генерала Тучкова было прикрытие левого фланга, а также диверсия на правый фланг и тыл французов, если они попытаются обойти Семеновские флеши. Тучкова поддерживал отряд Московского ополчения под командованием генерала И. Моркова (11 600 ратников).

Перед Бородинской битвой Кутузов вынужден был «действовать со всею осторожностью», стремясь удержать в своих руках новую Смоленскую дорогу. На тот момент на ней были сосредоточены основные силы Великой армии. При этом не исключалась вероятность двойного удара, когда даже демонстративный ход неприятеля мог оказаться достаточно сильным. Кутузов также опасался маневров «по другим дорогам, ведущим к Москве», которые вынудили бы сменить выбранную позицию.

Наполеон, в свою очередь, отклонил предложение маршала Даву относительно глубокого обхода русского левого фланга. Император принял решение нанести главный удар на участке Семеновские флеши – центр, редут. Таким образом, планировалось прорвать оборону и оттеснить российские войска в угол при слиянии рек Колоча и Москва.

О настроениях французской армии ночью перед Бородинской битвой можно судить со слов генерала Гриуа. В частности, он упоминал о «шумной радости», царившей всю ночь: «Со всех сторон перекликались солдаты, слышались взрывы хохота, вызываемые веселыми рассказами самых отчаянных, слышались их комически-философские рассуждения относительно того, что может завтра случиться с каждым из них…» Но, вместе с тем, необходимо указать и на негативные аспекты, например, на определенное отсутствие самых необходимых вещей в французской армии. Так, лейтенант Ложье отмечал: «Всю эту ночь мы принуждены были провести на сырой земле, без огней. Дождливая и холодная погода резко сменила жару. Внезапная перемена температуры вместе с необходимостью обходиться без огня заставила нас жестоко страдать последние часы перед рассветом. Кроме того, мы умирали от жажды, у нас недоставало воды, хотя мы лежали на влажной земле».

По состоянию на утро 26 августа (7 сентября) расположение Великой армии было следующим (с севера на юг): на крайнем левом фланге находился армейский корпус и пехотная дивизия. Здесь, для отражения возможного фронтального удара, было сооружено несколько укреплений. Эти войска были подчинены Е. Богарне.

Северо-западнее располагалась группировка маршала Нея: в 1-й и 2-й линиях стояло по одному корпусу с артиллерией на левом фланге. Далее выстроилась императорская гвардия, а еще южнее – пехотная дивизия, потом две дивизии под командованием Даву. Сзади и южнее построилась резервная кавалерия Мюрата (три корпуса кавалерийского резерва). Крайний правый фланг составили войска польского армейского корпуса.

Планировалось, что атака будет произведена поэшелонно: войска Даву должны были начать сражение и, овладев южной флешью, обеспечить действия войск Нея, которым предписывалось атаковать деревню Семеновское, «составив центр баталии» между войсками Даву и Богарне. При этом кавалерия Мюрата должна была поддержать атаки Даву и Нея. Богарне должен взять Бородино и, переведя часть войск на правый берег Колочи, «овладеть неприятельским редутом и составить линию армии».

Успех атак с фронта должен был обеспечить армейский корпус, направленный в обход по старой Смоленской дороге, артиллерийскую поддержку – батареи генерала Ж. Сорбье (24 орудия), Л. Фуше (24 орудия) и Ж. Пернети (30 орудий). Возле них находилась остальная артиллерия двух армейских корпусов и двух пехотных дивизий. В результате, против Семеновских укреплений в 1-й линии было сосредоточено 102 орудия.

Ранним утром 26 августа (7 сентября) солдатам Великой армии была зачитана прокламация Наполеона: «Солдаты, вот битва, которой вы так желали! Впредь победа зависит от вас! Она нам необходима, она нам даст изобилие, хорошие зимние квартиры, быстрое возвращение на родину. Поведите себя так, как под Аустерлицем, под Фридландом, под Витебском, под Смоленском, и пусть самое отдаленное потомство говорит о вашем поведении в этот день. Пусть о вас скажут: он был в великой битве под стенами Москвы!»

Уже упоминавшийся выше историк Е. Тарле эмоционально описывал состояние императора Наполеона накануне Бородинского сражения: «Он о многом говорил, стараясь побороть и физическое недомогание, и душевное волнение, которое ему не удавалось скрыть. В постель он не ложился. Уже светало. Вдруг в палатку явился ординарец от маршала Нея. Маршал спрашивал повеления, начинать ли бой, так как уже пробило пять часов утра. Русские стоят на месте. Наполеон вскричал: “Наконец мы их держим! Вперед! Откроем ворота Москвы!” Через полчаса он уже был на взятом накануне Шевардинском редуте, в это время позади русского далекого лагеря стало подыматься солнце. “Вот солнце Аустерлица!” – воскликнул император».

Сражение началось выстрелом с батареи Сорбье. Артиллерист Николай Любенков вспоминал о начале великого сражения: «Вдруг гонец; он скакал во всю прыть; два слова из уст его – орудия на передки, это было дело одного мгновения, и грозная цепь из тридцати шести орудий и восьмидесяти пороховых ящиков, под сильными выстрелами неприятеля, торжественно понеслась на левый фланг, где бой сделался жестоким и сомнительным, на помощь родным, удерживавшим сильный натиск превосходного числом неприятеля».

Французы одновременно с артиллерийским обстрелом повели атаку на Семеновские (Багратионовы) флеши и село Бородино (перед битвой Наполеон запретил атаковать Бородино, опасаясь, что российская армия не примет сражения). Наступление французского полка на северную окраину села сопровождалось атакой еще одной колонны с запада по дороге. После упорного штыкового боя русский передовой отряд был оттеснен на правый берег Колочи, не успев разобрать мост. «Увлекшись победой», полк перешел реку и продолжил преследование. Вскоре он попал под огонь свыше 50 русских орудий. Далее последовала контратака егерских полков, и противник был снова отброшен на левый берег.

После этого егерский полк отступил, уничтожив под артиллерийским огнем оба моста. В результате этого боя Богарне установил контроль над переправами через Колочу и Войну и развернул возле Бородина батарею, которая обстреливала правый фасад Курганной батареи. Вслед за этим началась переправа войск на правый берег Колочи. На их левом фланге осталось всего около 10 000 человек (меньше 9 % от общей численности Великой армии). Таким образом, главные силы неприятеля (90 % войск) были сосредоточены против левого фланга российской армии. Когда Платов с казаками выступил из лагеря к правому флангу, то «был крайне изумлен, не найдя почти вовсе неприятеля там, где предполагалось все его левое крыло».

Утренний туман некоторое время не позволял Кутузову увидеть особенности расположения неприятельских войск. Нападение французов на Бородино также привлекло его внимание. По этой причине он отказал в подкреплении Багратиону. Дело в том, что последний четко видел скопление войск неприятеля в районе Шевардинского редута. Их численность (около 60 000 пехоты, 20 000 кавалерии и 297 орудий) значительно превосходила войска 2-й Западной армии (около 16 000 пехоты и 2 500 кавалерии при 92 орудиях). Исходя из ситуации, Багратион передвинул в 1-ю линию всю имевшуюся под рукой артиллерию, включая резерв. Именно так он намеревался удержать свои позиции до подхода резервов.

Тем временем сюда, к флешам, подходила пехотная дивизия генерала Компана. Чтобы избежать потерь от артиллерийского огня, ее левая колонна шла по краю леса, а правая должна была обезопасить ее движение. На опушке леса противник был встречен «убийственным» картечным огнем и около 7 часов утра генерал Компан был ранен, а атака приостановилась. Участник сражения Н. Любенков писал: «…здесь целый ад был против нас; враги в воспаленном состоянии, полутрезвые, с буйными криками, толпами валили на нас; ядра их раздирали нашу линию, бой был уже всеобщий, стрелки наши отступали, неприятель теснил их. Офицеры их были перебиты, неприятель, не видя на этом месте пушек, делал уже кавалерийские атаки, но появление батареи ободрило наших стрелков. Батарея стой, с передков долой – она хлынула картечью, опрокинула колонны, отряды неприятельской кавалерии смешались…»

После ранения генерала Компана командование неприятелем принял генерал Ф. Тести. Орудиями батареи Пернети атака противника была возобновлена. Тем временем маршал Даву получил две контузии, а император Наполеон послал на смену Компану генерала Ж. Раппа. Получив ошибочное известие о гибели Даву, Наполеон приказал войскам Нея вступить в сражение. Вслед за пехотой Нея двинулись два корпуса кавалерийского резерва Мюрата.

После того как Кутузов отказал в армейских резервах, которые не могли быстро подойти с оконечности правого фланга, Багратион потребовал, чтобы Тучков нанес удар по правому флангу противника.

В это время Ней, преодолев сопротивление егерей, вместо того чтобы двинуться к Семеновскому оврагу согласно указанию, резко повернул часть своих войск направо, стремясь одним ударом поразить двойную цель: выполнить свою задачу и помочь войскам Даву.

К месту боя подошла кавалерия обеих сторон. Русская кавалерия опрокинула головной французский конно-егерский полк легкой кавалерийской бригады, который, отступая в полном беспорядке, промчался сквозь следовавший за ним лейб-полк, чем расстроил его ряды.

Несмотря на успешную атаку кавалерии, российские войска потеряли южную флешь, которую попыталась отбить пехотная дивизия генерала Неверовского. С помощью дивизии генерала Дуки были отброшены два вюртембергских полка. Но подошедший батальон корпуса Нея снова выбил российские войска из флеши.

В это время два вюртембергских полка, собравшиеся под прикрытием пехоты Нея, вновь устремились в атаку под личным предводительством маршала Мюрата. Имея в голове лейб-полк, они отбили захваченные русскими кирасирами пушки, но, увлекшись преследованием, слишком приблизились к артиллерии. После того как они были осыпаны картечью, началось их отступление. Российская кавалерия бросилась в погоню. При этом вюртембергская пехота по-прежнему удерживала южную флешь. Направленный в поддержку батальону вюртембержцев французский линейный полк не выдержал огня артиллерии и оставил укрепление. В ходе этих событий Мюрат едва не был захвачен русскими кирасирами, но успел укрыться в рядах пехоты.

Столкнувшись с шедшей навстречу вражеской дивизией, русские кирасиры под артиллерийским огнем повернули назад. Но после того как был убит генерал Франсуа Дама, наступление врага приостановилось. Затем кирасиры снова атаковали у флеши построившиеся в каре пехотные части корпуса Нея, но были отбиты ружейным огнем и штыками, а затем контратакованы кавалерией.

Генерал-майор артиллерии И. Радожицкий, который был свидетелем событий Бородинского сражения, развернувшегося на его глазах, писал: «Я видел, как наша пехота в густых массах сходилась с неприятельскою; видел, как, приближаясь одна к другой, пускали они батальный огонь, развертывались, рассыпались и наконец исчезали; на месте оставались только убитые, а возвращались раненые. Другие колонны опять сходились и опять таким же образом исчезали. Это зрелище истребления людей столь поразило меня, что я не мог долее смотреть и с сжатым сердцем отъехал к своим пушкам».

Тем временем дивизия генерала Ж. Разу взяла северную и среднюю флеши, захватив находившиеся там четыре подбитых орудия. После этого Багратион ввел в бой гренадерскую дивизию герцога К. Мекленбург-Шверинского и сводно-гренадерскую бригаду полковника Г. Кантакузена. В результате гренадеры вынудили противника отступить к средней флеши. Развивая успех, они отбили северную и среднюю флеши. Завязавшийся на этом участке ожесточенный бой продолжался с переменным успехом.

К одиннадцатому часу утра Наполеон сконцентрировал против флешей около 45 000 пехоты и кавалерии и почти 400 орудий. Багратион, видя, что артиллерия флешей не может остановить движение французских колонн, возглавил контратаку левого крыла, общая численность войск которого составляла приблизительно 20 000 человек. Натиск первых российских рядов был остановлен, и завязался жестокий рукопашный бой, продолжавшийся более часа. Удача склонялась на сторону войск Багратиона. Но вскоре он, во время контратаки, был ранен осколком ядра в бедро, упал с лошади и был вывезен с поля битвы. Весть о ранении Багратиона мгновенно пронеслась по рядам русских войск и оказала огромное воздействие на них. Также ранение получил и начальник Главного штаба 2-й Западной армии генерал-лейтенант Сен-При. Российские войска стали отступать.

Воспользовавшись замешательством, вызванным вестью о ранении Багратиона, дивизия Разу вновь захватила северную и восточную флеши. Борьба за эти укрепления продолжалась примерно до 10 часов, после чего Коновницын, который временно принял командование 2-й Западной армией, отвел войска за Семеновский овраг, рассчитывая на этом новом рубеже удержать дальнейшее продвижение противника. Вскоре французы окончательно заняли северную и среднюю флеши.

Надежность укрепления Семеновского оврага вынудила Наполеона сменить направление главного удара с левого фланга в центр, на батарею Раевского. Но в то же время Наполеон не прекратил атаку левого фланга российской армии.

Узнав о ранении Багратиона, Кутузов приказал герцогу А. Вюртембергскому принять командование 2-й Западной армией, но позже передал его генералу Дохтурову, которого «отрядили на левое крыло в 11-м часу утра». По свидетельствам Барклая-де-Толли и Ермолова, в это время войска 2-й Западной армии были сильно расстроены и «едва могли быть приведены в какой-либо порядок».

Наполеон, чтобы поддержать усилия своих войск, сражавшихся в районе деревни Семеновское, приказал левому крылу Богарне перейти в наступление. В это время на южном фланге с переменным успехом продолжались бои корпуса Понятовского на старой Смоленской дороге. Еще накануне сражения по приказу Кутузова сюда был направлен пехотный корпус генерала Тучкова и до 10 тысяч ратников Московского и Смоленского ополчений. Также к войскам присоединились еще два казачьих полка. Для связи с флешами в Утицком лесу заняли позицию егерские полки генерал-майора Шаховского.

По замыслу Кутузова, корпус Тучкова должен был из засады внезапно атаковать фланг и тыл неприятеля, ведущего бой за Багратионовы флеши. Однако ранним утром начальник штаба Беннигсен выдвинул отряд Тучкова из засады.

Непосредственно перед началом битвы корпус французской армии, состоявший из поляков под командованием генерала Понятовского, двинулся в обход левого фланга позиции российских войск. Стороны встретились перед Утицей около 8 часов утра, в тот момент, когда генерал Тучков по приказу Багратиона уже отправил в его распоряжение дивизию Коновницына. Неприятель, выйдя из леса и оттеснив егерей от деревни Утицы, оказался на высотах. Установив на них 24 орудия, противник открыл ураганный огонь. Тучков вынужден был отойти к Утицкому кургану, более выгодному для себя рубежу. Попытки Понятовского продвинуться и захватить курган успеха не имели.

Около 11 утра Понятовский, получив слева поддержку от пехотного корпуса Жюно, сосредоточил огонь из 40 орудий против Утицкого кургана и захватил его штурмом. Это дало ему возможность действовать в обход позиции российских войск.

Тучков, стремясь ликвидировать опасность, принял решительные меры к возвращению кургана. Он лично организовал контратаку во главе полка Павловских гренадер. Курган был возвращен, но сам генерал-лейтенант Тучков получил смертельную рану. Его заменил генерал-лейтенант Багговут. Он оставил Утицкий курган лишь после того, как защитники Багратионовых флешей отошли за Семеновский овраг, что сделало его позицию уязвимой для фланговых атак. Он отступил к новой линии 2-й Западной армии.

Довольно активные события происходили и в ходе боев за артиллерийскую батарею Раевского. Так, высокий курган, находившийся в центре русской позиции, господствовал над окружающей местностью. Именно на нем и была установлена батарея, располагавшая к началу боя 18 орудиями. Оборона батареи возлагалась на пехотный корпус генерал-лейтенанта Раевского.

Около 9 часов утра, в разгар боя за Багратионовы флеши, французы начали первую атаку на батарею силами корпуса вице-короля Италии Евгения Богарне, а также дивизиями генералов Морана и Жерара из 1-го корпуса маршала Даву. Воздействием на центр российской армии Наполеон рассчитывал затруднить переброску их войск с правого крыла на Багратионовы флеши и тем обеспечить своим главным силам быстрый разгром левого крыла российской армии. К моменту атаки вся вторая линия войск генерал-лейтенанта Раевского по приказу Багратиона была снята на защиту флешей. Несмотря на это, атака была отражена артиллерийским огнем.

После этого Богарне повторно атаковал курган. Главнокомандующий российской армией Кутузов в этот момент ввел в бой за батарею Раевского весь конноартиллерийский резерв в количестве 60 орудий и часть легкой артиллерии 1-й армии. Однако, несмотря на плотный артиллерийский огонь, французы полка бригадного генерала Бонами сумели ворваться в редут.

По мнению французов, в 9 часов утра победа была почти у них в руках, так как войска 2-й Западной армии оказались под угрозой полного разгрома, а Кутузов не успевал перебросить подкрепления с правого фланга. Вполне возможно, что это бы и произошло, если бы не обстоятельства, которые сорвали наметившийся успех. Когда Ней повернул большую часть своих отрядов к югу, образовалось значительное пространство между ними и Богарне. Последний не оказал помощи Морану, и центральная батарея была отбита русскими войсками. Понятовский завяз в бою на старой Смоленской дороге и не поддержал атаку флешей.

Кутузов, получив сообщение Платова об отсутствии войск противника на левом берегу Колочи (на северном фланге), убедился, что основная часть войск Наполеона находится против его центра и левого фланга. Исходя из этого, он направил Милорадовича с пехотным и резервным кавалерийскими корпусами к центру позиции и принял решение о проведении диверсии на левом фланге неприятеля.

В начале десятого принц Е. Вюртембергский с пехотной дивизией двигался на левый фланг. Приблизившись к Курганной высоте, он построил свои полки фронтом к батарее в две линии батальонных колонн. Получив от Барклая-де-Толли приказ отбить батарею, принц двинул вперед бригаду полковника Д. Пышницкого, но батарея уже была освобождена другими войсками. Дело в том, что после ее захвата около Курганной высоты оказались начальник штаба 1-й армии Ермолов и начальник артиллерии Кутайсов, следовавшие по приказу Кутузова на левый фланг. Возглавив батальон Уфимского пехотного полка и присоединив к нему 18-й егерский полк, Ермолов и Кутайсов ударили в штыки прямо на редут. Одновременно с флангов их поддержали полки генерал-майоров Паскевича и Васильчикова. Редут был отбит, а бригадный генерал Бонами был взят в плен. Из всего французского полка численностью 4 100 человек под командованием Бонами в строю осталось только около 300 солдат.

События, связанные с взятием в плен генерала Бонами довольно интересно описаны в записках русского генерал-майора И. Радожицкого: «Елецкого полка майор Т***, в восторге воинского духа, скакал от места сражения по нашей линии, провозглашая всем, что французы разбиты и неаполитанский король взят в плен. Этот майор немного картавил, а потому невольно насмешил нас своим провозглашением, крича из всей силы: “Бьятцы! Мюята взяли!” Но этот мнимый Мюрат был генерал Бонами. Когда русский гренадер хотел его колоть, то он для спасения своего вскричал: “Я король!” Тогда усач, взявши короля за шиворот, потащил к Главнокомандующему. Князь Кутузов тут же поздравил рядового унтер-офицером и наградил его знаком отличия военного ордена Св. Георгия».

В бою за батарею погиб русский генерал-майор артиллерии Кутайсов. Современники писали о его подвиге с восторгом, а о гибели – с непередаваемой скорбью: «Пылкий Кутайсов и хладнокровный Ермолов мгновенно поняли план неприятеля, исполнение которого влекло для нас неисчислимые бедствия. Не останавливаясь, оба знаменитых генерала решились пожертвовать собой славе оружия нашего, они схватили Уфимский полк и повели его сами в пыл сражения на потерянную батарею, засверкали штыки, загремело “ура!”, батарея взята, но пал Кутайсов. Неустрашимый, мужественный генерал, достойный почестей, смерть твоя спасла честь нашей армии в деле Бородинском, ты умер с отрадными чувствованиями, ты сознавал свой подвиг и достиг его».

Прапорщик 2-й легкой роты гвардии артиллерии А. С. Норов вспоминал, что гибель Кутайсова произошла в сражении, когда никто даже не смог увидеть, что же произошло с генералом на самом деле: «В это время был убит наш гениальный артиллерийский генерал гр. Кутайсов. В кровавой схватке никто не видал, как он, вероятно, был сорван ядром с своей лошади, которая побежала с окровавленным седлом в свои ряды, и даже труп его не был найден».

На правом фланге Великой армии Ней, захватив все флеши, не мог без подкрепления овладеть деревней Семеновское и запросил помощи у императора. После долгих колебаний Наполеон выдвинул вперед пехотную дивизию. Эти соединения, а также корпус кавалерийского резерва, стоявший напротив южной флеши, несли потери от огня русской артиллерии. Сюда были брошены дополнительные силы обеих сторон, в результате дивизии Фриана удалось закрепиться в деревне Семеновское.

Также активизировались события на старой Смоленской дороге, где польский корпус Понятовского дополнительно получил пехотную дивизию. Получив приказ Наполеона ускорить наступление, Понятовский начал атаку. Батальон пехотного полка обошел холм с юга и ворвался на батарею, с которой русские солдаты успели увезти орудия. Поляки в сомкнутых колоннах оттеснили войска от кургана, на который прибыл Понятовский. Однако русские, получив подкрепление, провели контратаку, в результате которой поляки были отброшены на прежние позиции.

После падения Багратионовых флешей Наполеон отказался от наступления на левое крыло российской армии. Первоначальный план прорыва обороны здесь с целью выхода в тыл главным силам лишился смысла, так как значительная часть этих войск вышла из строя в боях за сами флеши, в то время как оборона на левом крыле, несмотря на потери флешей, оставалась несокрушенной. Обратив внимание на то, что обстановка в центре русских войск ухудшилась, Наполеон решил перенаправить силы на батарею Раевского. Однако очередная атака была задержана на 2 часа, так как в это время в тылу французов появилась русская конница и казаки.

Ближе к обеду Богарне, находясь в центре позиции и готовя новую атаку на Курганную батарею, приказал полковой артиллерии итальянской гвардии выдвинуться на возвышенность возле р. Колочи, а гвардейской пехоте и кавалерии – переправиться на правый берег, чтобы поддержать атаку на редут. Богарне уже был готов отдать приказ об атаке, когда неожиданно от генерала д’Антуара, которому вице-король поручил наблюдать за левым флангом, прискакал адъютант с сообщением об атаке российской кавалерии (рейд казаков Платова и Уварова). Богарне был вынужден приостановить атаку и устремился на левый берег Колочи, куда перебросил часть своих войск. У центрального редута противники ограничились артиллерийской дуэлью, от которой особенно сильно страдала кавалерия, не имевшая, в отличие от пехоты, возможности укрыться на местности.

Упомянутый рейд конницы генералов от кавалерии Платова и Уварова в тыл и фланг противника был предпринят Кутузовым в критический момент сражения. К 12 часам дня кавалерийский корпус Уварова (28 эскадронов, 12 орудий, всего 2 500 всадников) и казаки Платова (8 полков) переправились через реку Колочу в районе деревни Малой. Корпус Уварова атаковал французский пехотный полк и итальянскую кавалерийскую бригаду генерала Орнано в районе переправы через реку Войну у села Беззубово. Платов переправился через реку Войну севернее и, зайдя в тыл, вынудил противника сменить позицию.

Одновременный удар Уварова и Платова вызвал замешательство в стане противника и заставил оттянуть на левый фланг войска, которые штурмовали батарею Раевского на Курганной высоте. Вице-король Италии Евгений Богарне с итальянской гвардией и корпусом Груши были направлены Наполеоном против новой угрозы. Но уже к четырем часам дня Уваров и Платов вернулись к русской армии.

По сути, этот рейд задержал на 2 часа решающую атаку противника, что позволило перегруппировать российские войска. Именно из-за этого рейда Наполеон не решился отправить в бой свою гвардию. Кавалерийская диверсия, хотя и не нанесла особенного ущерба французам, вызвала у Наполеона чувство неуверенности в собственном тылу. «Тем, кто находился в Бородинском сражении, конечно, памятна та минута, когда по всей линии неприятеля уменьшилось упорство атак, и нам… можно было свободней вздохнуть», – отметил военный историк, генерал Михайловский-Данилевский.

Около трех часов дня французы открыли перекрестный огонь с фронта и флешей из 150 орудий по батарее Раевского и начали атаку. Для атаки были сосредоточены 34 кавалерийских полка. Первым пошел в атаку 2-й кавалерийский корпус под командованием дивизионного генерала Огюста Коленкура.

Коленкур прорвался сквозь огонь, обошел слева Курганную высоту и кинулся на батарею Раевского. Встреченные с фронта, флангов и тыла упорным огнем оборонявшихся, кирасиры были отброшены с огромными потерями (батарея Раевского за эти потери получила от французов прозвище «могила французской кавалерии»). Генерал Коленкур, как и многие его соратники, нашел смерть на склонах кургана. Тем временем войска Богарне, воспользовавшись атакой Коленкура, ворвались на батарею с фронта и фланга. На батарее произошел кровопролитный бой. Израненный генерал Лихачев был взят в плен. В четвертом часу дня батарея Раевского пала.

Инженер-капитан в штабе 4-го корпуса Богарне Э. Лабом так описывал отбитую позицию: «Внутренность редута была ужасна; трупы были навалены друг на друга, и среди них было много раненых, криков которых не было слышно; всевозможное оружие было разбросано на земле; все амбразуры разрушенных наполовину брустверов были снесены, и их можно было только различить по пушкам…».

Ему вторил и прусский офицер Брандт: «Редут и его окрестности представляли собой зрелище, превосходившее по ужасу все, что только можно было вообразить. Подходы, рвы, внутренняя часть укреплений – все это исчезало под искусственным холмом из мертвых и умирающих, средняя высота которого равнялась шести-восьми человекам, наваленным друг на друга. Перед моими глазами так и встает лицо одного штабного офицера, человека средних лет, лежавшего поперек русской гаубицы с огромной зияющей раной на голове. При мне уносили генерала Огюста де Коленкура; смертельно раненный, он был обернут в кирасирский плащ, весь покрытый красными пятнами. Тут лежали вперемешку пехотинцы и кирасиры, в белых и синих мундирах, саксонцы, вестфальцы, поляки…»

Когда Наполеон получил известие о падении батареи Раевского, он двинул войска к центру русской армии и пришел к выводу, что тот, несмотря на отступление и вопреки уверениям свиты, не поколеблен. После этого он ответил отказом на просьбы генералитета ввести в сражение императорскую гвардию. Наступление французов на центр российской армии прекратилось.

По состоянию на 18 часов русская армия довольно прочно располагалась на бородинской позиции. При этом французским войскам ни на одном из направлений не удалось достигнуть существеного успеха. Наполеон, считавший, что «генерал, который не будет сохранять свежие войска к следующему за сражением дню, будет почти всегда бит», так и не ввел в сражение свою гвардию. Предыдущий опыт его сражений показывал, что гвардия вводится в сражение только в самый последний момент, когда победа подготовлена другими войсками и когда нужно лишь нанести окончательный удар. Таким образом, объективно оценивая обстановку к концу Бородинского сражения, Наполеон не видел признаков победы, поэтому не пошел на риск и не ввел в бой свой последний резерв.

Вскоре после взятия Курганного редута Наполеон отправился на рекогносцировку к флешам, затем к деревне Семеновское. Он приказал поставить всю артиллерию гвардии на позиции, занятой генералом Фрианом, «чтобы раздавить противника с фланга». Около 16 часов у Семеновского Фриан был ранен пулей в бедро и передал командование генералу Дюфуру. Уже через час дивизия двинулась вперед, заняла холм перед деревней и стала теснить русскую пехоту к лесу. При этом французы не атаковали гвардейскую бригаду, но «неприятельская артиллерия наносила ужасный урон и приближающиеся их стрелки были многократно отражаемы».

Уже к 17–18 часам атаки прекратились по всей линии. На левом фланге дивизионный генерал Понятовский проводил безрезультатные атаки против 2-й Западной армии под командованием генерала Дохтурова (как указывалось, он сменил раненого Багратиона). В центре и на правом фланге дело ограничивалось артиллерийской перестрелкой до 7 часов вечера. В целом, российская армия отодвинулась на 1–1,5 километра, сохранив целостность фронта и свои коммуникации. При этом в руках французов остались все главные опорные пункты центра и южного фронта.

В донесениях Кутузову утверждали, что Наполеон отступил, выведя войска с захваченных позиций. Отойдя к Горкам (где оставалось еще одно укрепление), российские войска начали готовиться к новому сражению. Однако около полуночи прибыл приказ Кутузова, отменявший приготовления к бою, намеченному на следующий день. Главнокомандующий русской армией решил отвести армию за Можайск, с тем чтобы восполнить людские потери и лучше подготовиться к новым сражениям. Наполеон, столкнувшийся со стойкостью противника, был в подавленном и тревожном расположении духа, о чем свидетельствует его адъютант Арман Коленкур (брат погибшего генерала Огюста Коленкура):

«Император много раз повторял, что он не может понять, каким образом редуты и позиции, которые были захвачены с такой отвагой и которые мы так упорно защищали, дали нам лишь небольшое число пленных. Он много раз спрашивал у офицеров, прибывших с донесениями, где пленные, которых должны были взять. Он посылал даже в соответствующие пункты удостовериться, не были ли взяты еще другие пленные. Эти успехи без пленных, без трофеев не удовлетворяли его… Неприятель унес подавляющее большинство своих раненых, и нам достались только те пленные, о которых я уже говорил, 12 орудий редута… и три или четыре других, взятых при первых атаках».

И на сегодняшний день остается дискуссионным вопрос о потерях сторон. В частности, по последним подсчетам, российские войска потеряли от 45 000 до 50 000 человек, а Великая армия – около 35 000 человек. При этом Бородинское сражение отмечено большими потерями в командном составе. Так, в русской армии были убиты и смертельно ранены 4, ранены и контужены – 23 генерала. В Великой армии убиты или умерли от ран 12 генералов, ранены – один маршал и 38 генералов.

Каждая из сторон потеряла около 1 000 человек пленными, что объяснялось ожесточением сражавшихся (в плену оказалось лишь по одному генералу с каждой стороны). Практически все русские тяжелораненые были оставлены на поле боя. Большинство раненых Великой армии умерли в Можайске и в Москве. Многие умерли от недостатка медицинского обслуживания и питания. Особенно тяжелыми для Великой армии были потери в кавалерии. Но, как уже указывалось, к концу Бородинского сражения Наполеон сохранил в резерве императорскую гвардию (ее численность составляла около 18 000 человек). При этом у Кутузова оставалось лишь 8 000–9 000 человек.

Продолжаются дискуссии и по поводу того, кого считать победителем в этом сражении. Иностранные авторы, как правило, считали победителем Наполеона, а большинство российских историков – Кутузова. В последнее время особенно распространенной является точка зрения о том, что итог битвы был ничейным.

Анализ боевых действий позволяет утверждать, что ни один из противников в ходе сражения не решил поставленных задач и не добился существенных результатов. Наполеон, например, не сумел окончательно разгромить российскую армию, а Кутузов не защитил Москву от противника. При этом необходимо отметить, что инициатива в сражении практически весь день была в руках Наполеона и, соответственно, именно его войска постоянно атаковали, все его дивизии к концу дня сохранили боеспособность.

Также на направлении главного удара Наполеон умело создавал превосходство во всех видах оружия, особенно в концентрации артиллерийского огня, что стало одной из причин крупных потерь российских войск. Вместе с тем, огромные усилия, предпринятые его армией, оказались бесплодными. В это время Кутузов, несмотря на допущенные первоначальные просчеты, смог в ходе сражения, «латая дыры» в обороне, перестроить боевые порядки. Таким образом ему удалось держать свои войска в единой линии, из-за чего противник был вынужден вести малоуспешные лобовые атаки.

Постепенно сражение превратилось во фронтальное столкновение, в котором у Наполеона шансы для решительной победы над защищавшейся российской армией оказались минимальными. Несмотря на это, в официальных реляциях и французский император Наполеон, и главнокомандующий русской армии Кутузов приписали себе победу над противником.

В своих мемуарах Наполеон высказал собственную субъективную точку зрения на вопрос относительно победителя в Бородинском сражении: «Московская битва – мое самое великое сражение: это схватка гигантов. Русские имели под ружьем 170 тысяч человек; они имели за собой все преимущества: численное превосходство в пехоте, кавалерии, артиллерии, прекрасную позицию. Они были побеждены! Неустрашимые герои Ней, Мюрат, Понятовский – вот кому принадлежала слава этой битвы. Сколько великих, сколько прекрасных исторических деяний будет в ней отмечено! Она поведает, как эти отважные кирасиры захватили редуты, изрубив канониров на их орудиях; она расскажет о героическом самопожертвовании Монбрена и Коленкура, которые нашли смерть в расцвете своей славы; она поведает о том, как наши канониры, открытые на ровном поле, вели огонь против более многочисленных и хорошо укрепленных батарей, и об этих бесстрашных пехотинцах, которые в наиболее критический момент, когда командовавший ими генерал хотел их ободрить, крикнули ему: “Спокойно, все твои солдаты решили сегодня победить, и они победят!”».

В своих личных письмах Наполеон также выражал полную уверенность в победе над российской армией в Бородинском сражении. Так, в письме к жене Марии-Луизе он писал: «Мой дорогой друг, я пишу тебе с поля битвы у Бородина. Вчера я разбил русских, все их войско из 120 000 человек участвовало в битве. Сражение получилось горячим: в 2 часа пополудни победа была за нами. Я взял в плен несколько тысяч пленных и 60 единиц орудий. Потери русских можно оценить в 30 000 человек. У меня порядочно убитых и раненых».

А Кутузов говорил о собственной победе. В официальной реляции на имя императора Александра I он указал: «Баталия 26 числа бывшая, была самая кровопролитнейшая из всех тех, которые в новейших временах известны. Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которой пришел нас атаковать».

Подчеркнул роль и значение Бородинского сражения и И. Радожицкий: «Таким образом кончилась знаменитая битва 26-го августа… Победа их не была победою; русские не были разбиты, приведены в замешательство, нигде не бежали… Они первые замолчали, посему первые признались в своем изнеможении; у Наполеона в резерве оставалась только одна гвардия, не бывшая в деле, так же как и у нас оставались некоторые полки. Князь Кутузов употреблял резервы с благоразумною экономиею и мог еще держаться до последней крайности в добром порядке. Наполеон позволил нам отступить к Можайску без всякого со своей стороны преследования; посему видно было, что он точно обломал зубы и, казалось, был доволен тем, что ему уступили поле сражения для удостоверения в несмешной потере, которую понесли его войска, особенно кавалерия, ибо лучшие полки кирасиров и драгунов были истреблены. Эта потеря осталась невозвратною: здесь-то впервые сокрушились грозные силы завоевателя Европы».

Император Александр I не сомневался относительно действительного положения дел и, чтобы поддержать надежды народа на скорейшее окончание войны, объявил о Бородинском сражении как о победе. Сразу же князь Кутузов был произведен в генерал-фельдмаршалы с пожалованием 100 тыс. рублей. Барклай-де-Толли получил орден Св. Георгия 2-й степени, князь Багратион – 50 тыс. рублей. Четырнадцать генералов российской армии получили орден Св. Георгия 3-й степени. Всем бывшим в сражении нижним чинам было пожаловано по 5 рублей на каждого.

Говоря о победителе в Бородинском сражении, необходимо учитывать слова неоднократно упоминаемого военного теоретика Клаузевица о том, что «победа заключается не просто в захвате поля сражения, а в физическом и моральном разгроме сил противника». Исходя из этой точки зрения, необходимо отметить, что российские войска, находясь на своей территории, за сравнительно короткий срок смогли восстановить численность своих рядов. Но для Наполеона негативное значение имела большая убыль конского состава. Бородино стало «кладбищем» его конницы, что пагубно сказалось во время 2-го этапа войны. Поэтому недостаток кавалерии и потеря вследствие этого маневренности явились одной из главных причин катастрофы Великой армии в России.

Среди частных моментов, которые имели определенное влияние на исход Бородинского сражения, были отказ Наполеона от глубокого обхода через Утицкий лес (движение большой группы войск по единственной лесной дороге представлялось крайне рискованным), а также его решение не рисковать последним резервом – императорской гвардией. По сути, такой шаг лишал его единственного шанса одержать решающую победу и заключить мир, но рисковать последним резервом на расстоянии 800 лье от Парижа император не стал.

Много современников и историков считают, что на окончательный исход битвы повлияла и недостаточная личная активность Наполеона, вызванная физическим недомоганием. «Мы не имели счастья видеть его таким, как прежде, – писал генерал Лежен, – когда одним своим присутствием он возбуждал бодрость сражающихся в тех пунктах, где неприятель оказывал серьезное сопротивление и успех казался сомнительным. Все мы удивлялись, не видя этого деятельного человека Маренго, Аустерлица и т. д. и т. д. Мы не знали, что Наполеон был болен и что только это не позволяло ему принять участие в великих событиях, совершавшихся на его глазах единственно в интересах его славы. Между тем татары из пределов Азии, сто северных народов, все народы Адриатики, Италии, Калибрии, народы Центральной и Южной Европы – все имели здесь своих представителей в лице отборных солдат. В этот день эти храбрецы проявили свои силы, сражаясь за или против Наполеона; кровь 80 000 русских и французов лилась ради укрепления или ослабления его власти, а он с наружным спокойствием следил за кровавыми перипетиями этой ужасной трагедии. Мы были недовольны, суждения наши были суровы».

Среди других ошибок французского командования следует назвать и то, что атаки Великой армии не всегда были скоординированы, а действия всех ее четырех группировок вследствие упорного сопротивления российских войск «выбились из графика». По этому поводу генерал Гриуа высказался следующим образом: «Я уверен, что если бы использовано было одушевление войск, если бы движения их были целесообразны и атаки единодушны, сражение вышло бы решительное, и русская армия была бы уничтожена. И такого успеха можно было добиться в 9 часов утра после взятия большого редута. Общий натиск на русскую армию, поколебленную этим блестящим успехом, вероятно, загнал бы ее в бывший у нее с тылу лес, в котором были проложены только узкие тропинки. Но для этого было необходимо присутствие императора; он же оставался все время на одном месте правого фланга со зрительной трубой в руке и не показывался вдоль остальной цепи. Если бы он употребил те решительные приемы, которые дали ему столько побед, если бы он показался солдатам и генералам, чего бы только он не сделал с такою армией в подобный момент! Может быть, война закончилась бы на берегах Москвы. Такие мысли приходили на другой день офицерам и старым солдатам при виде количества пролитой крови: неприятель уступил нам несколько миль опустошенной страны, и надо было опять сражаться».

Впрочем, несмотря на все недоработки, Наполеон в ходе Бородинской битвы постоянно владел инициативой, «диктовал ход сражения, атакуя все, что хотел и как хотел». При этом Бородинское сражение ознаменовало собой некий кризис французской стратегии решающего генерального сражения, которого придерживался Бонапарт. Получив давно желаемое генеральное сражение, он не сумел окончательно уничтожить российскую армию и таким образом наконец-то вынудить капитулировать Российскую империю и продиктовать условия мира. Вместо этого его армии был нанесен существенный урон, который невозможно было восполнить на вражеской территории.

Вместе с тем, необходимо указать и на некоторые просчеты русского командования, в частности на ошибку в размещении войск на позиции. В результате этого подходившие с правого фланга резервы регулярно опаздывали и противник, в целом располагавший меньшими силами, постоянно имел численное превосходство в направлении главного удара.

Отдельно необходимо привести несколько примеров, которые позволяют более точно понять психологию солдат обеих сторон во время Бородинской битвы. Так, бесспорным является утверждение о храбрости русских солдат. При этом в воспоминаниях современников сражения зафиксированы случаи снисходительности русских солдат к врагу: «…так в этом сражении французы были взяты в плен, многие были ранены, у одного оторвана нога. Мучимый нестерпимою болью и голодом, он обращался к нашим солдатам и просил хлеба, у нас его не было, обоз наш был далеко, один из них вынул кусок хлеба и отдал его неприятелю. “На тебе, камрад, я с ногами пока и достану где-нибудь, а тебе негде его взять”. Я знал, что кусок был последний, и обнял благородного солдата, храбрый и добродушный получил за Бородинское дело Георгия».

Поручик 33-й легкой батареи артиллеристов Н. Любенков описывал следующий случай: «В одном из таких промежутков бомбардир одного из моих орудий, Кульков, молодой храбрый солдат, опершись на банник, призадумался, я знал прежде и угадал прекрасные чувствования простого человека. “Ты думаешь о суженой!” – “Точно так, ваше Благородие, – отвечал бомбардир, – жалко, когда больше с ней не увижусь”. – “Бей больше французов, – сказал я, – чтобы они ее у тебя не отняли”. – “Нет, ваше Благородие, лучше света не увидеть, чем отдать ее бусурманам”. Несчастный угадал; ядро снесло ему голову, и мозг и кровь брызнули в нас, и он тихо повалился на орудие со стиснутым в руках банником».

«Впечатляющие» свидетельства о результатах действия русской артиллерии оставил лейтенант Мишель Комб: «…тараясь увидеть что-нибудь в окружавшем нас облаке дыма и пыли, я почувствовал, как кто-то схватился обеими руками за мою ногу и цеплялся за нее с крайними усилиями. Я уже был готов освободить себя ударом сабли от этого крепкого объятия, как увидел молодого, замечательно красивого польского офицера, который, волочась на коленях и устремив на меня свои горящие глаза, воскликнул: “Убейте меня, убейте меня, ради Бога, ради вашей матери!” Я соскочил с лошади и нагнулся к нему. Чтобы обследовать ранение, его наполовину раздели, а затем оставили, так как он не в состоянии был выдержать переноски. Разорвавшаяся граната отрезала ему позвоночник и бок; эта ужасная рана, казалось, была нанесена острой косой. Я вздрогнул от ужаса и, вскочив на лошадь, сказал ему: “Я не могу помочь вам, мой храбрый товарищ, и мой долг зовет меня”. – “Но вы можете убить меня, – крикнул он в ответ, – единственная милость, о которой я прошу вас”. Я приказал одному из моих стрелков дать мне свой пистолет… и, передав заряженное оружие несчастному, я удалился, отвернув голову. Я все же успел заметить, с какой дикой радостью схватил он пистолет, и я не был от него еще на расстоянии крупа лошади, как он пустил себе пулю в лоб…»

Среди этих воспоминаний несколько странно смотрятся слова немецкого офицера Тириона, рассуждающего об удивительной сущности боя: «Странное и удивительное явление – современный бой: две противные армии медленно подходят к полю сражения, открыто и симметрично располагаются друг против друга, имея в 140 шагах впереди свою артиллерию, и все эти грозные приготовления исполняются со спокойствием, порядком и точностью учебных упражнений мирного времени; от одной армии до другой доносятся громкие голоса начальников; видно, как поворачивают против вас дула орудий, которые вслед за тем понесут вам смерть и разрушение; и вот, по данному сигналу, за зловещим молчанием внезапно следует невероятный грохот – начинается сражение».

Среди бесконечных ужасов битвы имели место и комичные моменты: «Часто случается, что в самое серьезное дело врывается комичный элемент, – вспоминал один из французских офицеров. – Молодые солдаты пользовались обстоятельствами, чтобы покинуть опасные ряды под предлогом доставки на перевязочный пункт раненых товарищей… Вот собралось несколько человек, чтобы нести легкораненого товарища; к их несчастью, им пришлось проходить мимо маршала Лефевра, который командовал гвардией и был около нас… “Виданное ли дело, чтобы эти проклятые солдаты вчетвером несли Мальбрука? На места!” – крикнул он им, прибавляя еще более энергичные эпитеты. Они повиновались; но что было еще смешнее, так это то, что раненый герой нашел достаточно силы, чтобы подняться и дойти до перевязочного пункта…»

Тяжелым испытанием для солдат Великой армии было то, что непосредственно после боя им пришлось ночевать на поле сражения. При этом недостаточно было воды, дров, провианта, и солдаты, как вспоминал лейтенант Ложье, были вынуждены рыться «не только в мешках, но и в карманах убитых товарищей, чтобы найти какую-нибудь пищу».

Значительно хуже пришлось тем, кому было приказано заночевать на своих позициях. Уже упоминавшийся выше прусский офицер Брандт так вспоминал об этом: «Нам приказано было расположиться на этом самом месте, посреди умирающих и мертвых. У нас не было ни воды, ни дров, зато в патронницах у русских найдена была водка, каша и иная провизия. Из ружейных прикладов и обломков нескольких фургонов удалось развести огни, достаточные для того, чтобы пожарить конину – основное наше блюдо. Для варки супа приходилось снова спускаться за водой к речке Колочи. Но вот что было ужаснее всего: около каждого огня, как только блеск его начинал прорезывать мрак, собирались раненые, умирающие, – и скоро их было больше, чем нас. Подобные призракам, они со всех сторон двигались в полумраке, тащились к нам, доползали до освещенных кострами кругов. Одни, страшно искалеченные, затратили на это крайнее усилие последний остаток своих сил: они хрипели и умирали, устремив глаза на пламя, которое они, казалось, молили о помощи; другие, сохранившие дуновение жизни, казались тенями мертвых! Им оказана была всякая возможная помощь не только доблестными нашими докторами, но и офицерами и солдатами. Все наши биваки превратились в походные госпитали».

Подводя итог, следует указать, что по масштабам и значению Бородинское сражение, несомненно, относится к величайшим битвам как наполеоновской эпохи, так и всей военной истории.

«Один час решает судьбу Отечества»: военный совет в Филях

После Бородинского сражения российская армия отступала к Москве по Можайской дороге. При приближении к городу исполняющий должность начальника Главного штаба генерал от кавалерии Л. Беннигсен получил поручение найти удобное место для нового генерального сражения. Согласно его диспозиции правый фланг российской армии располагался впереди деревни Фили, упираясь в изгиб реки Москвы, а центр находился в районе села Троицкое-Голенищево. При этом левый фланг примыкал к Воробьевым горам. Протяженность фронта достигала 4 верст, глубина боевых порядков – 1,5–2 версты.

Отходя от Бородина все ближе и ближе к Москве, русские солдаты, как и весь народ, ждали нового сражения под стенами древней столицы: «Войска расположились на Воробьевых горах в боевую позицию, – писал И. Радожицкий, – по линии фронта построены были редуты, и потому ожидали, что и тут произойдет решительная битва, ужаснее Бородинской. Златоверхая Москва расстилалась вдали по всему горизонту перед нашими глазами на необозримое пространство и, казалось, вопияла к сынам своим защитить ее неприкосновенность. Один вид этой прекрасной и древней столицы Русского Царства в состоянии был вдохнуть в воинов отчаянное мужество для ее защиты. Смотря на их мрачные лица, казалось, что каждый готов умереть, защищая родимое, в чем заключалась последняя слава и величие русского народа. Но обстоятельства готовили вовсе иное, неожиданное».

Рано утром 1 сентября российские войска стали прибывать на позиции, разбивать бивуаки и строить укрепления. Вскоре командующий 1-й Западной армией генерал от инфантерии Барклай-де-Толли, начальник штаба 1-й Западной армии генерал-майор А. Ермолов, исполняющий должность генерал-квартирмейстера полковник К. Толь и полковник императорской свиты квартирмейстерской части И. Кроссар доложили Кутузову, что выбранная позиция для сражения непригодна. По их мнению, это было связано с тем, что позиция оказалась слишком растянута по фронту, местность рассечена оврагами, а в тылу протекала река Москва. Последнее значительно затрудняло маневр из глубины позиции. Не решаясь принять единоличное решение, Кутузов вынес вопрос на обсуждение высших чинов русской армии.

На военном совете в Филях присутствовали генералы М. Барклай-де-Толли, задержавшийся в пути Л. Беннигсен, Д. Дохтуров, А. Ермолов, П. Коновницын, А. Остерман-Толстой, сильно опоздавший Н. Раевский, К. Толь, Ф. Уваров, а также дежуривший в тот день генерал П. Кайсаров.

Совещание проходило вечером 1 (13) сентября 1812 г. в избе местного крестьянина М. Фролова. Протокола обсуждения не велось, поэтому основными источниками сведений о совете служат воспоминания Раевского и Ермолова, а также письмо секретаря императрицы Елизаветы Алексеевны Николая Лонгинова к российскому послу в Лондоне С. Воронцову.

Открывший заседание Беннигсен сформулировал единственный на повестке дня вопрос: дать бой на невыгодной позиции либо сдать неприятелю древнюю столицу. Кутузов поправил его, что речь идет не о спасении Москвы, а о спасении армии, так как рассчитывать на победу можно только в случае сохранения боеспособной армии. Барклай-де-Толли предложил отступить на Владимирский тракт и далее к Нижнему Новгороду, чтобы в случае разворота Наполеона к Петербургу успеть перекрыть ему путь.

В своем выступлении Беннигсен объявил, что отступление делает совершенно бессмысленным кровопролитие в Бородинском сражении. По его словам, сдача священного города подорвет боевой дух солдат российской армии. Велики будут и чисто материальные потери от разорения дворянских имений. После того как большинство участников совета признали выбранную Беннигсеном позицию невыгодной, последний предложил, несмотря на наступавшую темноту, перегруппироваться и двинуться навстречу Великой армии Наполеона.

Предложение Беннигсена поддержали генералы Ермолов, Коновницын и Уваров. Дохтуров выступил против атаки, но счел возможным дать сражение на позиции между Филями и Воробьевыми горами.

В прениях первым выступил Барклай-де-Толли, подвергший критике позицию армии под Москвой и предложивший отступать: «Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, еще не уничтожаются надежды Отечества, и война… может продолжаться с удобством: успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска».

Позицию Барклая-де-Толли поддержали генералы Остерман-Толстой, Раевский и полковник Толь. В частности, последний указывал, что истощенная в бородинском сражении армия не готова к новому столь же масштабному бою, тем более что многие командиры выведены из строя ранениями. При этом все понимали, что отступление армии по улицам Москвы произведет тягостное впечатление на горожан. На это Кутузов возразил, что «армия французская рассосётся в Москве, как губка в воде», и предложил отступать на рязанскую дорогу.

По версии А. Михайловского-Данилевского, опираясь на мнение меньшинства присутствующих и завершая спор, Кутузов поддержал мнение Барклая. Он решил не давать сражения на неудачной позиции и оставить Москву (ибо, по его словам, повторявшим мнение Барклая-де-Толли, «с потерянием Москвы не потеряна еще Россия»), чтобы сохранить армию для продолжения войны, а заодно соединиться с подходящими резервами.

Коновницын позднее вспоминал, что от решения отступать у всех генералов волосы встали дыбом, ибо все время после Бородинской битвы Кутузов объяснял отступление поиском новой удобной позиции для еще одного сражения. А теперь он приказал сдать Первопрестольную без боя.

Имеются воспоминания о том, что ночью адъютант Кутузова будто бы слышал, как тот плакал. После этого российской армии, которая еще днем перед этим готовилась к бою, был отдан приказ отступать. Это вызвало всеобщее недоумение и ропот.

Генерал от инфантерии Дохтуров, который на совете поддержал идею нового боя под Москвой, писал в письме жене: «Я, слава Богу, совершенно здоров, но я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Мы уже по сю сторону столицы. Я прилагаю все старание, чтобы убедить идти врагу навстречу… Какой стыд для русских покинуть Отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать? Следует покориться, потому что над нами, по-видимому, тяготеет кара Божья. Не могу думать иначе. Не проиграв сражения, мы отступили до этого места без малейшего сопротивления. Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и в таком случае ничто не может удержать меня на службе».

Несомненно, решение оставить Москву требовало необыкновенного мужества, поскольку мера ответственности за сдачу исторической столицы неприятелю была очень велика и могла обернуться для главнокомандующего отставкой. Тем более, никто не мог предсказать, как это решение будет воспринято при императорском дворе.

По окончании военного совета Кутузов вызвал к себе генерал-интенданта Д. Ланского и поручил ему обеспечить подвоз продовольствия на рязанскую дорогу. Чтобы избежать возмущения и паники жителей Москвы, отступление через город производилось ночью. Стоит отметить, что решение об отступлении застало врасплох и московские власти во главе с графом Ростопчиным.

4 (16) сентября Кутузов писал Александру I: «Осмеливаюсь, всеподданнейше донести вам, Милостивый Государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России… Теперь в недальнем расстоянии от Москвы, собрав мои войска, твердою ногою могу ожидать неприятеля, и пока армия Вашего Императорского Величества цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря отечества. Впрочем, Ваше Императорское Величество, всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерею Смоленска и с тем расстроенным совершенно состоянием войск, в котором я оные застал».

По сути, решение оставить Москву вело к падению авторитета не только главнокомандующего Кутузова, но и самого Александра I. Об этом свидетельствует, прежде всего, письмо великой княгини Екатерины Павловны к императору: «Мне невозможно далее удерживаться, несмотря на боль, которую я должна вам причинить. Взятие Москвы довело до крайности раздражение умов. Недовольство дошло до высшей точки, и Вашу особу далеко не щадят. Если это уже до меня доходит, то судите об остальном. Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем Вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и Вашу личную честь. И не один какой-нибудь класс, но все классы объединяются в обвинениях против Вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведем, один из главных пунктов обвинений против Вас – это нарушение Вами слова, данного Москве, которая Вас ждала с крайним нетерпением, и то, что Вы ее бросили. Это имеет такой вид, что Вы ее предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю Вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают… На Вас жалуются и жалуются громко. Я думаю, мой долг сказать Вам это, дорогой друг, потому что это слишком важно. Что Вам надлежит делать, – не мне Вам это указывать, но спасите Вашу честь, которая подвергается нападениям…».

В своем обстоятельном ответе Александр I писал следующее: «Нечего удивляться, когда на человека, постигнутого несчастьем, нападают и терзают его. Что лучше, чем руководствоваться своими убеждениями? Именно они заставили меня назначить Барклая главнокомандующим 1-й армией за его заслуги в прошлых войнах против французов и шведов. Именно они говорят мне, что он превосходит Багратиона в знаниях. Грубые ошибки, сделанные сим последним в этой кампании и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении». Далее император обосновывает причины назначения главнокомандующим именно Кутузова: «В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова – к этому взывали все. Так как я знаю Кутузова, то я противился сначала его назначению, но когда Ростопчин в своем письме ко мне от 5 августа известил меня, что и в Москве все за Кутузова, не считая ни Барклая, ни Багратиона годными для главного начальства, и когда Барклай, как нарочно, делал глупость за глупостью под Смоленском, мне не оставалось ничего иного, как уступить общему желанию – и я назначил Кутузова». Исходя из этого, можно сделать вывод, что император учитывал, прежде всего, общественное мнение при назначении главнокомандующим Кутузова.

После решения оставить Москву российская армия совершила два дневных перехода и свернула с Рязанской дороги к Подольску на старую Калужскую дорогу, а оттуда – на новую Калужскую. Поскольку часть казаков продолжала отступать на Рязань, французские лазутчики были дезориентированы и Наполеон в течение 9 дней не имел представления о местонахождении русских войск.

Реакция простых жителей города после отступления армии за Москву, по словам С. Маевского, состоявшего при корпусе генерала российской армии А. Розенберга, была следующей: «С рассветом мы были уже в Москве. Жители ее, не зная еще вполне своего бедствия, встречали нас как избавителей; но узнавши, хлынули за нами целою Москвою! Это уже был не ход армии, а перемещение целых народов с одного конца света на другой».

Подпрапорщик и будущий декабрист И. Якушкин писал об оставлении местным населением родного города: «Не по распоряжению начальства жители при приближении французов удалялись в леса и болота, оставляя свои жилища на сожжение. Не по распоряжению начальства выступило все народонаселение Москвы вместе с армией из древней столицы. По Рязанской дороге, направо и налево, поле было покрыто пестрой толпой, и мне теперь еще помнятся слова шедшего около меня солдата: “Ну, слава Богу, вся Россия в поход пошла!”. В рядах между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле…».

При эвакуации катастрофически не хватало лошадей, а те, кому они доставались, часто быстро их лишались: «При выезде из заставы я приобрел себе дорожных товарищей, – отмечал участник ополчения, писатель И. Лажечников, – шесть или семь дюжих мужичков. Они не преминули упрекнуть меня за оставление Первопрестольной столицы, и если б не быстрота лошадей в моей повозке, мне пришлось бы плохо».

Более негативную картину оставления Москвы рисовал князь Д. Волконский: «Выходящие из Москвы говорят, что повсюду пожары, грабят дома, ломают погреба, пьют, не щадят церквей и образов, словом, всевозможные делаются насилия с женщинами, забирают силою людей на службу и убивают. Горестнее всего слышать, что свои мародеры и казаки вокруг армии грабят и убивают людей – у Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их в сношениях с неприятелем. Армия крайне беспорядочна во всех частях, и не токмо ослаблено повиновение во всех, но даже и дух храбрости приметно ослаб с потерею Москвы».

О настроениях высших московских кругов во время эвакуации из города можно узнать из письма ранее упоминаемой М. Волковой к ее подруге В. Ланской: «Вчера мы простились с братом и его женой. Они поспешили уехать, пока еще есть возможность достать лошадей, так как у них нет своих. Чтобы проехать 30 верст до имения Виельгорских, им пришлось заплатить 450 рублей за девять лошадей. В городе почти не осталось лошадей, и окрестности Москвы могли бы послужить живописцу образцом для изображения бегства египетского. Ежедневно тысячи карет выезжают во все заставы и направляются одни в Рязань, другие в Нижний и Ярославль. Как мне ни горько оставить Москву с мыслию, что, быть может, никогда более не увижу ее, но я рада буду уехать, чтобы не слыхать и не видеть всего, что здесь происходит…»

Вскоре и сама М. Волкова покидает Москву и в следующем письме пишет уже из Рязани: «Почти два часа, как мы приехали в Рязань. Я узнала, что завтра идет почта в Москву, и пользуюсь случаем, чтобы написать тебе, дорогой друг. Скрепя сердце переезжаю я из одной губернии в другую, ничего не хочу ни видеть, ни слышать, 16-го числа нынешнего месяца выехала я из родного, милого города нашего. Сутки пробыли мы в Коломне; думаем пробыть здесь завтрашний день, а потом отправимся в Тамбов, где поселимся в ожидании исхода настоящих событий. Мы едем благополучно, но ужасно медленно двигаемся, так как не переменяем лошадей. Везде по дороге встречаем мы только что набранных солдат, настоящих рекрутов, и города в центре страны имеют совершенно военный вид».

Достигнув Тамбова, семья М. Волковой принимает следующее решение: «…наконец мы дотащились сюда и намерены здесь ожидать решения нашей участи. Если матушка-Москва счастливо вырвется из когтей чудовища, мы вернемся; а ежели погибнет родимый город, то отправимся в Саратовское наше имение…».

Дополнительные опасности тех, кто даже покинул Москву, ожидали на дороге. Писатель И. Лажечников в своих мемуарах описывает страшную сцену: «…На заре, под Островцами, я сошел с повозки и мимоходом взглянул в часовню, которая стояла у большой дороги. Вообразите мой ужас: я увидел в часовне обнаженный труп убитого человека… Еще теперь, через сорок лет, мерещится мне белый труп, бледное молодое лицо, кровавые, широкие полосы на шее, и над трупом распятие…».

Безусловно, потеря Москвы была настоящей трагедией для простого населения. Но для полного понимания такой стратегии Кутузова следует указать, что по воспоминаниям приближенных после военного совета в Филях он плохо спал, долго ходил и произнес знаменитое: «Ну, доведу же я проклятых французов… они будут есть лошадиное мясо».

Уже ближе к вечеру 2 (14) сентября в опустевшую Москву вступил Наполеон. Характерно, что именно на следующий день припадал день коронации российского императора, который традиционно на широкую ногу праздновался в Петербурге. Судя по воспоминаниям современников, этот день был кульминационной точкой в противостоянии императора и петербургского общества: «…Уговорили государя на этот раз не ехать по городу на коне, а проследовать в собор в карете вместе с императрицами, – рассказывает в своих мемуарах А. Стурдза. – Тут в первый и последний раз в жизни он уступил совету осторожной предусмотрительности; но поэтому можно судить, как велики были опасения. Мы ехали шагом в каретах о многих стеклах, окруженные несметною и мрачно-молчаливою толпою. Взволнованные лица, на нас смотревшие, имели вовсе непраздничное выражение. Никогда в жизни не забуду тех минут, когда мы вступали в церковь, следуя посреди толпы, ни единым возгласом не заявлявшей своего присутствия. Можно было слышать наши шаги, а я была убеждена, что достаточно было малейшей искры, чтобы все кругом воспламенилось. Я взглянула на государя, поняла, что происходило в его душе, и мне показалось, что колена подо мной подгибаются».

«Лучше уж всем лечь мертвыми, чем отдавать Москву!»: Наполеон в Москве

2 (14) сентября 1812 года в 2 часа дня французский император Наполеон прибыл на Поклонную гору. В то время она находилась на расстоянии 3 верст от Москвы. Здесь по распоряжению неаполитанского короля Мюрата в боевой порядок был построен авангард французских войск. Тут же в течение получаса Наполеон ожидал противника, но, так и не дождавшись никаких действий, приказал выстрелом из пушки дать сигнал к дальнейшему движению войск на город.

Современники упоминают, что кавалерия и артиллерия на лошадях скакали во весь опор, а пехота бежала бегом за ними. Достигнув приблизительно через четверть часа Дорогомиловской заставы, Наполеон спешился у Камер-Коллежского вала и начал расхаживать взад и вперед. Император ожидал делегацию из Москвы или символического выноса городских ключей. Пехота и артиллерия под музыку стали входить в город. При этом реакция солдат была особо торжественной и радостной. В частности, не мог скрыть своего восторга и воодушевления военный врач Ф. Мерсье. При этом он испытывал небывалую гордость от того, что Москва находится в руках французов: «Было уже около двух часов дня; яркое солнце отражалось тысячами цветов от крыш распростертого внизу обширного города. При виде этого зрелища пораженные им французские солдаты могли только воскликнуть: “Москва! Москва!”, подобно тому, как моряки, когда приближаются к концу долгого и утомительного плавания, кричат: “Земля! земля!”… Какой великий день славы настал для нас!.. Он должен стать самым величественным, самым блестящим воспоминанием для нас на всю жизнь. Мы чувствовали, что с этого момента наши действия приковывают к себе взоры всего мира и что самое малейшее из наших движений станет историческим… В этот момент были забыты все опасности, страдания. Можно было и дорого заплатить за гордость счастья говорить про себя во всю остальную жизнь: “Я был в Московской армии!”.

Офицер итальянской королевской гвардии, входившей в состав корпуса принца Евгения Богарне, также особо подчеркивал значение вступления французской армии в Москву: «При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все толпой бросаются вперед, карабкаются на холм, откуда мы слышали этот громкий крик. Каждому хочется первому увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: “Наконец-то! Наконец-то Москва!”.

Вскоре это воодушевление сменилось раздражением и непониманием происходящего.

Арман Луи де Коленкур, находившийся при особе императора, вспоминал: «Когда 14-го в 10 часов утра император был на возвышенности, называемой Воробьевыми горами, которая господствует над Москвой, он получил коротенькую записочку Неаполитанского короля, сообщавшую ему, что неприятель эвакуировал город и что к королю был послан в качестве парламентера офицер русского генерального штаба просить о приостановке военных действий на время прохождения русских войск через Москву». Действительно, через некоторое время к Наполеону подошел молодой человек в синей шинели и круглой шляпе и, поговорив несколько минут с Наполеоном, вошел в заставу. По мнению очевидца, этот человек сообщил императору, что российская армия и жители покинули город. Распространившись среди французов, это известие вызвало сначала некоторое недоумение, которое с течением времени переросло в уныние и огорчение. Неспокойным выглядел и сам Наполеон.

Оставляя Москву, Кутузов на самом деле приказал начальнику русского арьергарда генералу М. Милорадовичу доставить французским войскам записку. Она была адресована начальнику Главного штаба Великой армии Наполеона маршалу Л. Бертье. Эту записку доставил и вручил маршалу Мюрату (для передачи Бертье) штабс-ротмистр Ф. Акинфов, впоследствии генерал и декабрист. В записке, помимо просьбы дать возможность российскому арьергарду беспрепятственно отступить из Москвы, упоминалось о том, что «раненые русские солдаты, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск». Эти просьбы были удовлетворены. Раненым солдатам российской армии также был обеспечен достойный уход. Подтверждением последнего являются воспоминания А. Норова, которому на Бородинском поле оторвало стопу и который остался в одном из московских госпиталей: «Пришла ночь, страшное пожарное зарево освещало комнату, люди мои исчезли, а потом и женщина; я был весь день один. На другой день вошел в комнату кавалерист: это был уже французский мародер. Он начал шарить по всей комнате, подошел ко мне, безжалостно раскрыл меня, шарил под подушками и под тюфяком и ушел, пробормотав: «Il n’a done rien» («Однако. Ничего нет» – фр.), в другие комнаты. Через несколько часов после вошел старый солдат и также приблизился ко мне. «Vous etes un Russe?» – «Oui, je le suis». – «Vous paraissez bien soufrir?» Я молчал. «N’avez-vous pas besoin de quelque chose?» – «Je meurs de soif» («Вы русский?» – «Да». – «Вы, кажется, сильно пострадали?..» «Не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь?» – «Я умираю от жажды» – фр.). Он вышел, появилась и женщина; он принес какие-то белые бисквиты и воды, обмочил их в воде, дал мне сам напиться, подал бисквит и, пожав дружелюбно руку, сказал: «Cette dame Vous aidera» («Эта дама вам поможет» – фр.). Я узнал от этой женщины, что все, что было в доме, попряталось или разбежалось от мародеров; о людях моих не было ни слуху ни духу. Следующий день был уже не таков: французы обрадовались, найдя уцелевший от пожара госпиталь с нужнейшими принадлежностями. В мою комнату вошел со свитою некто почтенных уже лет, в генеральском мундире, остриженный спереди, как стриглись прежде наши кучера, прямо под гребенку, но со спущенными до плеч волосами. Это был барон Ларрей, знаменитый генерал-штаб-доктор Наполеона…».

Подходя к городу, французские войска стали разделяться на две части и обходить Москву справа и слева, чтобы вступить в нее через разные заставы. Сам же Наполеон, обдумал информацию об отсутствии населения и армии в городе, сел на лошадь и также въехал в Москву. Далее последовала конница. Достигнув берега Москвы-реки, Наполеон остановился. Его авангард переправился за Москву-реку, а пехота и артиллерия стали переходить ее по мосту. Конница стала переправляться вброд. После переправы французская армия стала разбиваться на мелкие отряды, занимая караулы по берегу, главным улицам и переулкам.

Вот как описывает первую реакцию немногих оставшихся жителей Москвы на вступление в город французских солдат русский офицер Ф. Глинка, который одним из последних выезжал из города: «…Вдруг как будто бы из глубокого гробового безмолвия выгрянул, раздался крик: “Французы! Французы!” К счастью, лошади наши были оседланы. Кипя досадою, я сам разбивал зеркала и рвал книги в щегольских переплетах. Французам не пеняю. Ни при входе, ни при выходе, как после увидим, они ничего у меня не взяли, а отняли у себя прежнее нравственное владычество в Москве. Взлетя на коней, мы понеслись в отворенные сараи за сеном и овсом. В один день, в один час в блестящих, пышных наших столицах, с горделивой чреды прихотливой роскоши ниспадают до последней ступени первых нужд, то есть до азбуки общественного быта. Мелькали еще в некоторых домах и модные зеркала, и модные мебели, но на них никто не взглядывал. Кто шел пешком, тот хватался за кусок хлеба; кто скакал верхом, тот нахватывал в торока сена и овса. В шумной, в многолюдной, в роскошной, в преиспещренной Москве завелось кочевье природных сынов степей. В это смутное и суматошное время попался мне с дарами священник церкви Смоленской Божией Матери. Я закричал: “Ступайте! Зарывайте скорее все, что можно!” Утвари зарыли и спасли. С конным нашим запасом, то есть с сеном и овсом, поскакали мы к Благовещению на бережки. С высоты их увидели Наполеоновы полки, шедшие тремя колоннами. Первая перешла Москву-реку у Воробьевых гор. Вторая, перейдя ту же реку на Филях, тянулась на Тверскую заставу. Третья, или средняя, вступала в Москву через Дорогомиловский мост. Обозрев ход неприятеля и предполагая, что нам способнее будет пробираться переулками, я уговорил братьев моих ехать на Пречистенку, где неожиданно встретили Петровский полк, находившийся в арьергарде и в котором служил брат мой Григорий, раненный под Бородиным. Примкнув к полку, мы беспрепятственно продолжали отступление за Москву. По пятам за нами шел неприятель, но без натиска и напора. У домов опустелых стояли еще дворники. Я кричал: “Ступайте! Уходите! Неприятель идет”. “Не можем уходить, – отвечали они, – нам приказано беречь дома”. У Каменного моста, со ската кремлевского возвышения, опрометью бежали с оружием, захваченным в арсенале, и взрослые и малолетние. Дух русский не думал, а действовал… Между тем угрюмо сгущался сумрак вечерний над осиротевшею Москвою; а за нею от хода войск, от столпившихся сонмов народа и от теснившихся повозок, пыль вилась столбами и застилала угасавшие лучи заходящего солнца над Москвою. Внезапно раздался громовой грохот и вспыхнуло пламя. То был взрыв под Симоновым барки с комиссариатскими вещами, а пламя неслось от загоревшегося винного двора за Москвою-рекою…»

Вступившие французские войска убедились в том, что улицы города действительно были пустынны. Перед Наполеоном ехали два эскадрона конной гвардии, а его свита была очень многочисленной. При этом бросалась в глаза разница между пестротой и богатством мундиров окружавших императора людей и простотой убранства мундира его самого. По пути, на Арбате, Наполеон увидел только содержателя аптеки с семьей и раненого французского генерала, находившегося у них на постое. Когда он достиг Боровицких ворот Кремля, то, глядя на стены, сказал с насмешкой: «Voila defieres murailles!» (Какие страшные стены! – фр.)

Упоминаемый Арман де Коленкур писал следующее: «В Кремле, точно так же, как и в большинстве частных особняков, всё находилось на месте: даже часы шли, словно владельцы оставались дома. Город без жителей был объят мрачным молчанием. В течение всего нашего длительного переезда мы не встретили ни одного местного жителя; армия занимала позиции в окрестностях; некоторые корпуса были размещены в казармах. В три часа император сел на лошадь, объехал Кремль, был в Воспитательном доме, посетил два важнейших моста и возвратился в Кремль, где он устроился в парадных покоях императора Александра».

Все свидетельствовало о том, что русское командование и сам народ довольно пренебрежительно относились к противнику. Понимая, что Кутузов решил уступить древнюю свою столицу, но не преклониться перед Наполеоном, последний, как говорили современники, приказал, при доставлении в Кремль съестных припасов вместо лошадей употреблять для этого местное население обоего пола, не разбирая ни состояния, ни лет.

Когда российское общество узнало о том, что французы находятся в Москве, оно было очень разочаровано. Так, командующий 13-м егерским полком В. Вяземский писал об этих событиях: «Французы в Москве! Вот до чего дошла Россия! Вот плоды отступления, плоды невежества, водворения иностранцев, плоды просвещения, плоды, Аракчеевым, Клейнмихелем насажденные, распутством двора выращенные. Боже! За что же? Наказание столь любящей тебя нации! В армии глухой ропот: на правление все негодуют за ретирады от Вилны до Смоленска».

К периоду пребывания Наполеона в Москве относятся и трагические события, связанные с пожаром в городе 2–6 (14–18) сентября.

Итак, утром 3 (15) сентября Наполеон при звуках Марсельезы вступил со своей гвардией в Кремль. С возвышенной площадки он с тревогой наблюдал, как огненный смерч охватил весь Китай-город. В ночь на 4 (16) сентября поднялся сильнейший ветер, продолжавшийся, не ослабевая, больше суток. В несколько часов этот огненный океан истребил приречные кварталы, всю Солянку, а с другой стороны ту же картину представляли Моховая, Пречистенка и Арбат. Как результат, пламя пожара охватило центр близ Кремля, Замоскворечье. Почти одновременно огонь охватил город со всех сторон.

Известный русский революционер А. Герцен, которому не было еще и года, когда он стал свидетелем московского пожара, записал рассказ своей няни Веры Артамоновны о том, что тогда творилось в городе. После того как их дом загорелся, семья решила перебраться к П. Голохвастову: «Пошли мы, и господа, и люди все вместе, тут не было разбора; выходим на Тверской бульвар, а уж и деревья начинают гореть. Добрались мы, наконец, до голохвастовского дома, а он так и пышет, огонь из всех окон». Кроме огня, были и дополнительные опасности – пьяные французские солдаты, желавшие поживиться деньгами и пытавшиеся отобрать последний тулуп и лошадь. В таких обстоятельствах они вынуждены были искать новое убежище: «Измученные, не евши, взошли мы в какой-то уцелевший дом и бросились отдохнуть. Не прошло часу, наши люди с улицы кричат: “Выходите, выходите, огонь, огонь!”».

Коленкур вспоминал, что начавшийся пожар нельзя было остановить, «так как под рукой не было никаких противопожарных средств, и мы не знали, где достать пожарные насосы». Некоторое время даже сами французские солдаты и офицеры не понимали, что пламя охватило почти весь город. Ложье писал: «Сначала мы все думали, что горит какой-нибудь магазин; русские приучили нас к таким пожарам. Мы уверены, что огонь скоро будет потушен солдатами и жителями. Мы приписываем казакам все эти ненужные разрушения».

Живописец А. Егоров так передавал рассказ своего отца, наблюдавшего за пожаром из отдаленной от Москвы деревни: «В конце села на возвышенном месте, у самой околицы, стоял старый сарай, к которому все жители Родинок собирались смотреть пожар. Картина была полна страшного эффекта, особенно ночью, и навсегда запечатлелась в памяти отца моего. Огромное пространство небосклона было облито ярко-пурпуровым цветом, составлявшим как бы фон этой картины. По нем крутились и извивались змеевидные струи светло-белого цвета. Горящие головни различной величины и причудливой формы и раскаленные предметы странного и фантастического вида подымались массами вверх и, падая обратно, рассыпались огненными брызгами. Казалось, целое поле необъятной величины усеялось внезапно рядом непрерывных вулканов, извергавших потоки пламени и различные горючие вещества. Самый искусный пиротехник не мог бы придумать более прихотливого фейерверка, как Москва – это сердце России, – объятая пламенем».

Рано утром 4 (16) сентября Наполеон покинул Кремль, переехав в Петровский дворец. При этом, вынужденный спасаться из Кремля, он покинул его пешком и, направляясь к Арбату, проехал до Москвы-реки, откуда двигался уже относительно безопасным маршрутом вдоль ее берега.

Опасность, которая угрожала Наполеону на этом пути, описал граф Сегюр: «Мы были окружены целым морем пламени; оно угрожало всем воротам, ведущим из Кремля. Первые попытки выйти из него были неудачны. Наконец найден был под горой выход к Москве-реке. Наполеон вышел через него из Кремля со своей свитой и старой гвардией. Подойдя ближе к пожару, мы не решались войти в эти волны огненного моря. Те, которые успели несколько познакомиться с городом, не узнавали улиц, исчезавших в дыму и развалинах. Однако же надо было решиться на что-нибудь, так как с каждым мгновением пожар усиливался все более и более вокруг нас. Сильный жар жег наши глаза, но мы не могли закрыть их и должны были пристально смотреть вперед. Удушливый воздух, горячий пепел и вырывавшееся отовсюду пламя спирали наше дыхание, короткое, сухое, стесненное и подавляемое дымом. Мы обжигали руки, стараясь защитить лицо от страшного жара, и сбрасывали с себя искры, осыпавшие и прожигавшие платье».

Переправившись через Москву-реку по плавучему мосту, к вечеру император был в Петровском дворце. Император, заняв практически пустой город, явно не ожидал еще и таких событий: «Над дворцом, который занял Наполеон, – писал военный медик Ф. Мерсье, – возвышалась терраса, откуда прекрасно был виден весь город, и оттуда в минуты досуга он и наблюдал за распространением пожара. С глубочайшей горечью должен был он созерцать разрушение этого города, на обладании которым он основывал все свои надежды. Говорят, при этом он однажды воскликнул: “Москвы более не существует, и я лишился награды, которая была обещана моей армии”».

Пожар, бушевавший до 6 (18) сентября принес не только опасность и горе, но и в определенной мере способствовал росту мародерства и грабежа. Офицер итальянской гвардии Ложье указывал, что эти события стали некой мотивацией для французских солдат: «Постараемся вырвать у огня все, что можно. Не дадим русским радоваться их варварскому торжеству и воспользуемся по крайней мере тем, что они бросили. Имеем же мы право воспользоваться тем, что они оставили огню». В итоге «солдаты всех европейских наций, не исключая и русских, маркитантки, каторжники, масса проституток бросались взапуски в дома и церкви, уже почти окруженные огнем, и выходили оттуда, нагрузившись серебром, узлами, одеждой и проч. Они падали друг на друга, – продолжал Ложье, – толкались и вырывали друг у друга из рук только что захваченную добычу; и только сильный оставался правым после кровопролитной схватки…»

Солдат и офицеров Великой армии, помимо ювелирных украшений, особенно привлекала именно разнообразная одежда. Сержант Бургонь рассказывал, что когда он вернулся вечером одного из первых дней пожара на площадь, где расположился на бивак его полк, он увидел перед собой «сборище разноплеменных народов мира»: «…солдаты были одеты кто калмыком, кто казаком, кто татарином, персиянином или турком, а другие щеголяли в богатых мехах. Некоторые нарядились в придворные костюмы во французском вкусе, со шпагами при бедре, с блестящими, как алмазы, стальными рукоятками». Ему вторил и инженер-капитан Лабом, который говорил, что солдаты выбирали себе самые живописные костюмы, чтобы избежать нападений: «В нашем лагере можно было увидеть людей, одетых татарами, казаками, китайцами; одни носили польские плащи, другие – высокие шапки персов, баскаков или калмыков. Таким образом, наша армия в это время представляла картину карнавала, и можно было бы сказать, что наше отступление, начавшееся маскарадом, кончилось похоронным шествием».

Однако далеко не все солдаты и офицеры занялись грабежами и мародерством во время пожара. К примеру, командир эскадрона Дюверже описывал такую сцену: «Среди улицы поместилась старая маркитантка… Она стояла, вперив свои зелено-карие глаза в бегущих людей; она останавливала и обшаривала их… В это время ко мне подходила группа людей: старик, двое или трое детей, молодая девушка, прекрасная лицом, несмотря на свою бледность, и женщина, которую два человека несли на носилках. Все они плакали с надрывающими сердце рыданиями. Старая маркитантка внезапно бросилась к больной женщине и принялась рыться в ее одежде, ища, не спрятано ли там какой драгоценности. Этого с меня было довольно на этот день, чтобы прийти в ярость. Я схватил негодяйку. Да простит мне небо за то, что я ударил женщину».

Также и многие другие французские офицеры усердно защищали стариков и женщин от мародеров. Лабом вспоминал, что, вернувшись после пожара в Москву, он не сразу смог найти тот гостеприимный дом, в котором его принимали до пожара, а когда наконец распознал по соседней церкви «его жалкие остатки», обнаружил в подвале слуг этого дома и его хозяина, «прикрытого лохмотьями, которые одолжили его слуги»: «При виде меня он не мог удержаться от слез, особенно когда подвел меня к своим полураздетым и умирающим от голода детям… Знаками этот несчастный объяснил мне, что солдаты, разграбив во время пожара его имущество, отняли у него потом и платье, которое он носил. При виде этой душераздирающей картины у меня заныло сердце; ища средств, чтоб облегчить его страдания, я боялся, что не смогу ему ничего дать, кроме бесплодных утешений, но этот самый человек, который несколько дней тому назад угощал меня великолепным обедом, принимал теперь с благодарностью кусок хлеба…»

Утром 6 (18) сентября пожар, уничтожив три четверти города, стих.

Следует сказать, что существует несколько версий возникновения пожара – организованный поджог при оставлении города; поджог русскими лазутчиками; неконтролируемые действия оккупантов; случайно возникший пожар, распространению которого способствовал общий хаос в оставленном городе. При этом очагов у пожара было несколько, так что возможно, что в той или иной мере верны все версии.

За несколько недель до сдачи города градоначальник Ф. Ростопчин в письмах Багратиону и Балашову грозился при вступлении в него Наполеона обратить Москву в пепел. Как тут не вспомнить, что при оставлении города из него вывезли все «огнеспасительные» снаряды и пожарные части, в то время как городской арсенал был оставлен неприятелю.

Одной из причин царившей в городе неразберихи было то, что людьми Ростопчина была выпущена из тюрем тысяча колодников, которые устремились на грабеж оставленных жителями домов. Известно, что градоначальник велел поджечь даже свою усадьбу Вороново.

Анализируя причины пожара, необходимо учитывать, что он менее всего был выгоден французам, ведь они планировали зимовать в городе. При этом они сами потушили, среди прочего, дворец Баташева и Воспитательный дом. Торговый ряд загорелся еще 2 сентября, и, как вспоминал чиновник Бестужев-Рюмин, был подожжен каким-то полицейским. О том, что за поджиганием домов ловили людей в полицейских мундирах, сообщают и французские мемуаристы. В частности, сержант Бургонь вспоминал, что из числа поджигателей «по крайней мере, две трети были каторжники… остальные были мещане среднего класса и русские полицейские, которых было легко узнать по их мундирам».

Офицер Ложье главным зачинщиком пожара считал Ростопчина и рассказывал о нескольких случаях поимки французами поджигателей: «В городе постоянно вспыхивают пожары, и теперь уже ясно, что причины их не случайны. Много схваченных на месте преступления поджигателей было представлено на суд особой военной комиссии. Их показания собраны, от них добились признаний, и на основании этого составляются ноты, предназначенные для осведомления всей Европы. Выясняется, что поджигатели действовали по приказу Растопчина и начальника полиции Ивашкина. Большинство арестованных оказываются агентами полиции, переодетыми казаками, арестантами, чиновниками и семинаристами. В назидание решают выставить их трупы, привязанные к столбам, на перекрестках или к деревьям на бульварах – зрелище, которое не может нас веселить. Ночью видишь ракеты, которые все время с целью поджога пускают с колоколен, с крыш домов и даже на улицах. Схваченных на месте преступления сразу расстреливают».

Кроме того, сохранилось донесение полицейского пристава П. Вороненко, где он отчитывается перед московской управой благочиния в исполнении приказа «стараться истреблять все огнем», что он и делал весь день 2 сентября «в разных местах по мере возможности до 10 часов вечера».

Российский историк Н. Троицкий указывал, что без сожжения Москвы тарутинский маневр Кутузова (то есть переход армии из Москвы в село Тарутино) был бы лишен смысла. Известно также, что московские жители являлись к Кутузову и докладывали, что перед отъездом из города сожгли свои дома, ожидая за это поощрения.

Но после того как стало известно, что в огне погибло от 10 до 20 тысяч раненых российских солдат, градоначальник Ростопчин стал упорно отказываться от «авторства» пожара. Погибшие, как уже упоминалось ранее, были оставлены в городе на милость победителя. Дело в том, что после Бородинского сражения для их вывоза в глубь России катастрофически не хватало транспорта. При этом далеко не все раненые были транспортабельны. Исходя из этого, Ростопчин, чтобы оправдаться, писал: «Бонапарт, чтобы свалить на другого свою гнусность, наградил меня титулом поджигателя, и многие верят ему». Также он утверждал, что именно Наполеон «предал город пламени, чтобы иметь предлог подвергнуть его грабежу».

Ему вторил и С. Воронцов, который отметил следующее: «Нас считают варварами, а французы, неизвестно почему, прослыли самым образованным народом. Они сожгли Москву, а мы сохранили Париж».

Среди других причин, которые заставили Ростопчина снять с себя ответственность за пожар, могли быть настойчивые требования погорельцев возместить им понесенные убытки. «Соловья я никогда не любил. Мне кажется, что я слышу московскую барыню, которая стонет, плачет и просит, чтобы возвратили ей ее вещи, пропавшие во время разгрома Москвы в 1812 году», – иронизировал впоследствии московский градоначальник. Характерно, что после выхода в отставку Ростопчин уехал на постоянное жительство в Париж.

Уже после оставления Москвы французами одним из первых в город вступил кавалеристский авангард российской армии под командованием А. Бенкендорфа, который позднее вспоминал: «10 октября 1812 года мы вступили в древнюю столицу, которая еще вся дымилась. Едва могли мы проложить себе дорогу через трупы людей и животных. Развалины и пепел загромождали все улицы. Одни только разграбленные и совершенно почерневшие от дыму церкви служили печальными путеводными точками среди этого необъятного опустошения. Заблудившиеся французы бродили по Москве и делались жертвами толпы крестьян, которые со всех сторон стекались в несчастный город».

Именно пожар, а также отсутствие надлежащего присмотра за оставленным в спешке имуществом, манили в Москву множество крестьян из окрестных сел и деревень. Эти толпы, вместе с подводами для вывоза награбленного, хлынули в сторону Московского Кремля. Тот же Бенкендорф вспоминал: «Моей первой заботой было поспешить в Кремль, в метрополию империи. Огромная толпа старалась туда проникнуть. Потребовались неоднократные усилия гвардейского казачьего полка, чтобы заставить ее отойти назад и защитить доступы, образовавшиеся кругом Кремля от обрушения стен».

Что касается последствий пожара, то им были уничтожены университет, библиотека Д. Бутурлина, Петровский и Арбатский театры. Принято считать, что во время пожара погибла (во дворце А. Мусина-Пушкина на Разгуляе) рукопись «Слова о полку Игореве», а также «Троицкая летопись». При этом служащие во главе с генералом Тутолминым отстояли Воспитательный дом, расположенный рядом с центром пожара: «Неоднократно загорались в доме рамы оконничные и косяки; главный надзиратель с подчиненными гасил, раскидывая соседние заборы и строения, загашая водою загоравшиеся места, и таким образом спас дом с воспитанниками и пришельцами. Только что один деревянный дом и аптека сгорели».

По некоторым данным, за все время войны 1812 года население Москвы сократилось с 270 000 до 215 000 человек. По оценке историка начала ХХ века И. Катаева, пожар уничтожил:

– 6 496 из 9 151 жилого дома (включавших 6 584 деревянных и 2 567 каменных);

– 8 251 лавку/склад и т. п.;

– 122 из 329 храмов (без учета разграбленных).


Вместе с тем, опубликованные после пожара карты разоренной Москвы отчасти преувеличивают масштаб потерь. Так, на Большой Никитской улице (она была отмечена как полностью уничтоженная) сохранился ряд усадеб и французский театр, который охраняли французские войска. Также необходимо учитывать, что в городе оставалось достаточно строений для размещения французской армии на протяжении месяца (хотя многие ее части были распылены по окрестностям).

6 (18) сентября Наполеон вернулся в Кремль. Начались усиленные поиски поджигателей. До 400 горожан из низших сословий были расстреляны французским военно-полевым судом по подозрению в поджогах. Первые расстрелы прошли 12 (24) сентября.

Московский пожар произвел мрачное впечатление на французского императора. Как свидетельствуют очевидцы, он говорил: «Какое ужасное зрелище! Это они сами! Столько дворцов! Какое невероятное решение! Что за люди! Это скифы!».

Находясь в городе, Наполеон продолжал управлять своей империей: подписывал декреты, указы, назначения, перемещения, награды, увольнения чиновников и сановников. Именно в это время он подписал декрет о статусе главного театра Франции «Комеди Франсез», который так и называется «московским декретом». Наполеон также пытался повлиять на культурную жизнь занятой им Первопрестольной и возобновил спектакли местной французской труппы. Все это делалось для того, чтобы показать Европе и собственным солдатам, что война уже окончена, осталось лишь получить сообщение о мире от русского императора Александра.

Возвратившись в Кремль, Наполеон заявил, что принял решение остаться на зимних квартирах в Москве. При этом Наполеон считал, что город даже в его нынешнем состоянии дает больше приспособленных зданий, больше ресурсов и больше средств, чем всякое другое место. Исходя из этого, он приказал привести Кремль и монастыри, окружающие город, в пригодное для обороны состояние. Также была проведена рекогносцировка окрестностей с целью разработки системы обороны в зимнее время.

Кроме оборонных мероприятий налаживалось управление городом. Для этого был открыт орган самоуправления – Московский муниципалитет. Интендант Лессепс поручил местному купцу Дюлону подобрать его членов из числа оставшегося в городе мещанства и купечества. Но в течение 30 дней своей деятельности муниципалитет из 25 человек занимался прежде всего поиском продовольствия в окрестностях города, помощью неимущим, спасением горящих храмов. По сути, члены муниципалитета работали в нем подневольно, поэтому после ухода Наполеона из города практически никто из них не понес наказания за коллаборационизм.

Отдельно необходимо рассказать о распространении фальшивых ассигнаций. Так, еще до похода Наполеон задумал организовать экономическую диверсию в России. Тогда в секретной парижской типографии началось изготовление фальшивых ассигнаций достоинством 25, 50 и 100 рублей. Их распространением в Москве занимался исполняющий должность главного интенданта П. Дарю. Он пытался наладить выпуск фальшивых ассигнаций и в самой Москве, во дворе старообрядческой церкви у Рогожской заставы. Общий объем выпущенных французами ассигнаций до сих пор точно не известен. Большая часть фальшивых денег попадала в Россию из-за рубежа, в первую очередь, через банкиров герцогства Варшавского. Организовать полномасштабное производство фальшивых денег в Москве так и не удалось, и, во многом, благодаря противодействию Лессепса. Тем не менее, солдаты и офицеры Великой армии довольно часто расплачивались с местными крестьянами фальшивыми ассигнациями. Соответственно, когда в октябре российские войска вступили в Москву, одной из первых мер стало изъятие фальшивых ассигнаций. В общей сложности их было изъято на сумму около 5 тыс. рублей.

Находясь в Москве, Бонапарт почти каждый день объезжал верхом различные районы города и посещал окружающие его монастыри. Среди прочего он посетил Воспитательный дом и беседовал с его начальником генерал-майором Тутолминым. На просьбу Тутолмина о дозволении написать рапорт о Воспитательном доме императрице Марии Наполеон не только позволил, но вдруг неожиданно прибавил: «Я прошу вас при этом написать императору Александру, которого я уважаю по-прежнему, что я хочу мира». В тот же день, 18 сентября, Наполеон приказал пропустить через французские сторожевые посты чиновника Воспитательного дома, с которым Тутолмин послал свой рапорт в Санкт-Петербург.

Известно, что Наполеон сделал три попытки донести до сведения царя свои миролюбивые намерения, но так и не получил на них ответа. Бытует мнение, что, овладев Москвой, он рассматривал это как важную политическую победу. Поэтому он начал обсуждать дальнейший план военной кампании, в частности поход на Петербург. Следует указать, что этого похода опасались при петербургском дворе и в царской семье. Но маршалы Наполеона выступили против, так как они считали этот план невыполнимым – «идти навстречу зиме, на север» с уменьшившейся армией, имея в тылу Кутузова, невозможно. Исходя из этой позиции, французский император не стал отстаивать этот план и предпринял несколько попыток заключить мир с Александром I.

Первая попытка, как уже указывалось, была произведена через начальника Воспитательного дома генерал-майора Ивана Тутолмина. При этом Наполеон по-прежнему намерен был требовать отторжения Литвы, подтверждения блокады Великобритании и военного союза с Францией. На донесение Тутолмина ответа от российского императора не последовало.

Вторая попытка была предпринята через два дня. Письмо с предложением мира было доставлено Александру через И. Яковлева (отца А. Герцена). Последний, как уже указывалось, был вынужден с малолетним сыном и его матерью остаться в Москве, занятой французами.

Третья попытка состоялась 4 октября – Наполеон направил генерала Лористона к Кутузову в Тарутино для пропуска к Александру I с предложением мира: «Мне нужен мир, он мне нужен абсолютно во что бы то ни стало, спасите только честь». На следующий день состоялось получасовое свидание Лористона с фельдмаршалом Кутузовым, после чего князь Волконский был отправлен к Александру I с донесением о предложении Наполеона. На это предложение также не последовало ответа.

Некоторые советские историки полагали, что в качестве последнего средства воздействия на Александра I Наполеон планировал освободить от крепостной зависимости крестьян. Этого, как известно, не могло допустить российское дворянство. Тем не менее, точных сведений о таких планах не имеется. Раздумывал Наполеон и о попытках поднять повстанческое движение на национальных окраинах России – среди казанских татар и в Украине.

Отдельного внимания заслуживает поведение французских солдат во время пребывания в Москве. В частности, они не церемонились с православными святынями – в ряде храмов были устроены конюшни. Поскольку оконными рамами топили печи, под потолком зданий свили гнёзда птицы. Также в некоторых церквях были устроены плавильные горны для переплавки золотой и серебряной утвари. Известно, что уже после возвращения русской армии Успенский собор Московского Кремля был опечатан, чтобы население не видело учиненного внутри бесчинства. Вот как об этом писал А. Бенкендорф: «Я был охвачен ужасом, найдя теперь поставленным вверх дном безбожием разнузданной солдатчины этот почитаемый храм, который пощадило даже пламя, и убедился, что состояние, в которое он находился, необходимо было скрыть от взоров народа. Мощи святых были изуродованы, их гробницы наполнены нечистотами; украшения с гробниц сорваны. Образа, украшавшие церковь, были перепачканы и расколоты».

Даже французский врач императорской гвардии де ла Флиз в своих мемуарах следующим образом оценивал отношение Наполеона к православным святыням во время пребывания в Москве: «Он вступил войной в страну, не имея понятия ни о нравах, ни о характере русских. В Египте, например, он оказывал столько почтения магометанству, что можно было ожидать его перехода в эту веру. В Италии, Австрии и Испании – везде он покровительствовал местному духу религии и казнил святотатцев. Но в Москве он точно не знал, что и русские привязаны к своей вере, он не обратил внимания на то, как глубоко почитали русские своих святых, как дороги для них церкви и важен сан священника. Едва ли он признавал их за христиан. И что же вышло? Не предупредив войска строгими приказаниями иметь должное уважение к церквам, иконам и духовенству, он навлек этим упущением ненависть народа на французов. В глазах русских они хуже мусульман, потому что обращали церкви в конюшни. Зато уже горе французу, когда он попался в руки народа, жаждущего мести! Таких жертв было множество. Следовательно, не лучше ли было бы внушить своему войску верные понятия о русском народе и об их вере, столь схожей с нашей?».

Вместе с тем, русский мемуарист, князь А. Шаховской, отмечал, что слухи о действиях французов в отношении православных святынь были преувеличены молвой, ибо «большая часть соборов, монастырей и церквей были превращены в гвардейские казармы» и «кроме гвардии никто не был впускаем при Наполеоне в Кремль».

Особо почитаемые святыни удалось спрятать перед оставлением города: «В Чудове монастыре не оставалось раки св. Алексея, она была вынесена и спрятана русским благочестием, так же как мощи св. царевича Димитрия, и я нашел в гробнице его только одну хлопчатую бумагу». Разумеется, гвардейцы не следили за порядком в храмах: «в Архангельском соборе грязнилось вытекшее из разбитых бочек вино, была набросана рухлядь, выкинутая из дворцов и Оружейной палаты, между прочим две обнаженные чучелы, представлявшие старинных латников».

А. Шаховской приводит единственный случай умышленного оскорбления чувств православных верующих: «в алтарь Казанского собора втащена была мертвая лошадь и положена на место выброшенного престола».

А вот как описывал отношение французских солдат к местному населению коллежский асессор А. Карфачевский: «Пожары продолжались целые 6 суток, так что нельзя было различить ночи от дня. Во все же сие время продолжался грабеж: французы входили в дома и производили большие неистовства, брали у хозяев не только деньги, золото и серебро, но даже сапоги, белье и, смешнее всего, рясы, женские шубы и салопы, в коих стояли на часах и ездили верхом. Нередко случалось, что идущих по улицам обирали до рубахи, а у многих снимали сапоги, капоты, сюртуки. Если же находили сопротивление, то с остервенением того били и часто до смерти, а особливо многие священники здешних церквей потерпели большие мучения, будучи ими пытаемы, куда их церковное сокровище скрыто. Французы купцов и крестьян хватали для пытки, думая по одной бороде, что они попы… Осквернение же ими храмов Божиих ясно доказывает, что они не имеют никакой веры в Бога… С 2-го сентября по 12-е октября в Москве никаких торгов не было, а потому жители, лишены будучи от грабления запасенного хлеба, претерпевали ужаснейший голод».

Очень быстро для Наполеона окончательно стала понятна бесперспективность заключения мирного договора с российским императором и невозможность надлежащего обеспечения продовольствием своих войск, которые были расквартированы в Москве и окрестностях. Причиной последнего было активное противодействие попыткам наладить снабжение как со стороны российской армии, так и со стороны гражданского населения. Исходя из этого, Наполеон принял решение оставить город. Среди дополнительных причин принятия такого решения французским императором следует назвать и ухудшение погоды с ранними заморозками.

Историк Тарле указывал: «Оставаться зимовать в Москве было, конечно, возможно, и некоторые из маршалов и генералов это советовали». При этом у русской армии, наоборот, были серьезные проблемы с зимними квартирами, для примера: генерал Коновницын вынужден был ночевать в обычном сарае.

До сих пор ведутся споры относительно причин, по которым Наполеон отказался от своих первоначальных планов провести зиму в Москве. К примеру, помимо проблем с фуражировками и теплой одеждой, беспокойство французского императора вызывали также мародерство и пьянство его Великой армии, ее моральное разложение при отсутствии реальных боевых перспектив и достижений. Поэтому вместе с климатическим фактором такое состояние армии сыграло свою роль в отказе от идеи похода на Санкт-Петербург.

«Пришло время думать только о спасении армии»: отступление Наполеона

«Не умели мы поутру взять Мюрата живым»: Тарутинский бой

Когда Кутузову стало ясно, что отстоять Москву наличными силами невозможно, он решил оторваться от противника и занять такую позицию, которая прикрывала бы русские базы снабжения в Туле и Калуге и угрожала бы операционной линии наполеоновских войск, чтобы выиграть время и создать условия для перехода в контрнаступление. Именно этот маневр вошел в историю войны 1812 года как Тарутинский маневр. Так, еще вечером 5 (17) сентября главнокомандующий отдал приказ отступающей русской армии свернуть с Рязанской дороги и идти к Подольску. Никто из командующих корпусами не знал, куда и зачем сворачивает армия, и только к вечеру следующего дня армия вышла к Тульской дороге близ Подольска. Далее российские войска отправились по старой Калужской дороге на юг к Красной Пахре, пройдя которую остановились у села Тарутино.

Военный историк и адъютант Кутузова А. Михайловский-Данилевский детально описывал преимущества, которые получила русская армия от этих перемещений: «Став твердою ногою на Калужской дороге, князь Кутузов имел возможность:

1) прикрыть полуденные губернии, изобиловавшие запасами;

2) угрожать пути неприятельских действий от Москвы через Можайск, Вязьму и Смоленск;

3) пересекать отрядами растянутые на чрезмерном пространстве сообщения французов и

4) в случае отступления Наполеона к Смоленску предупреждать его по кратчайшей дороге».


Этот марш-маневр, который считали гениальным как сторонники, так и противники Кутузова, завершился успешно. Действительно, он позволял российским войскам прикрыть от неприятеля одновременно и провиантские запасы в Калуге, и оружейные заводы в Туле, и литейные дворы в Брянске. Также Наполеону был отрезан путь в плодородные украинские губернии. И именно такое расположение лишило французов возможности осуществить так называемый «осенний план» похода на Петербург.

Французский генерал А. Жомини признавал, что в истории войн с античных времен «то отступление, которое совершила русская армия в 1812 году от Немана до Москвы… не допустив себя расстроить или частично разбить такому неприятелю, как Наполеон… конечно, должно быть поставлено выше всех прочих» не столько по «стратегическим талантам» генералов, сколько «в отношении удивительной уверенности, стойкости и твердости войск».

Отдельно необходимо указать, что Тарутинский маневр остался незамеченным для французов. Так, Кутузов писал в донесении императору: «Армия, делая фланговое движение, для скрытности сего направления вводила неприятеля на всяком своем марше в недоумение. Направляясь сама к известному пункту, она маскировалась между тем фальшивыми движениями легких войск, делая демонстрации то к Коломне, то к Серпухову, за коими и неприятель следовал большими партиями».

Реакцию самих французов в своих воспоминаниях описывал немецкий врач Мюрат Г. фон Роос: «Мы поехали, сопровождаемые дымом, который гнало на нас со стороны города. Солнце светило сквозь дым, окрашивая все видимые предметы в желтый цвет. Совсем близко перед нами были казаки, однако в этот день мы не обменялись даже пистолетными выстрелами… На следующий день, 16 сентября, мы потянулись дальше по дороге, ведущей на Владимир и Казань. Своих противников мы увидели лишь вечером, когда приблизились к деревянному городку Богородску, стоявшему вправо от дороги». После этого французы еще день двигались в том направлении, в котором исчезли казаки. И только на третий день «ранним утром, – писал Роос, – я нанес визит своему командиру полковнику фон Милькау. Он встретил меня словами: «Мы потеряли врага и всякий его след; приходится оставаться здесь и ждать новых приказаний».

По сути, Мюрат, двигаясь по Рязанской дороге, упустил фланговое движение российских войск, и когда 10 (22) сентября казаки рассеялись вместе с туманом, он обнаружил перед собой пустую дорогу. Настроение французских войск в это время довольно красочно описывал маршал Б. де Кастеллант: «Наш авангард в двенадцати милях. Неаполитанский король, стоя в грязи в своих желтых сапогах, со своим гасконским акцентом разговаривал с офицером, посланным императором, в таких выражениях: «Скажите императору, что я с честью провел авангард французской армии дальше Москвы, но мне надоело, надоело все это, слышите ли вы? Я хочу отправиться в Неаполь заняться моими подданными».

Сам Кутузов был очень доволен реализацией своего замысла. В очередном донесении императору Александру I он отметил: «До сих пор получаю я сведения об успехе своего фальшивого движения, ибо неприятель последовал частями за казаками (то есть за отрядом, оставленным на Рязанской дороге). Это дает мне ту удобность, что армия, сделав завтра фланговый же марш в 18 верст на Калужскую дорогу и послав сильные партии на Можайскую, весьма озаботить должна тыл неприятельский. Сим способом надеюсь я, что неприятель будет искать дать мне сражение, от которого на выгодном местоположении равных успехов, как и при Бородине, ожидаю».

Через некоторое время, как писал Роос, французы «снова обрели русских, которые словно канули в пропасть с того момента, когда… видели их на вершине холма у Богородска. Снова началась кровавая военная потеха; все виды оружия приведены были в действие, ежедневно, нередко с утра до вечера, происходила пушечная пальба…»

Таким образом, после отхода из Москвы российская армия к началу октября 1812 года расположилась в укрепленном лагере близ села Тарутино за рекой Нарой (к юго-западу от Москвы). Солдаты получили отдых, а армия в целом возможность пополнения материальной части и живой силы.

В начале октября главнокомандующий отправил императору Александру I официальный рапорт, в котором сообщал, что привел в лагерь 87 035 человек при 622 орудиях. Имеются сведения, что сразу после прибытия в Тарутино Кутузов объявил: «Теперь ни шагу назад!».

В Тарутинском лагере произошло официальное переименование войск. С этого времени 1-я и 2-я Западные армии слились в Главную армию, которой командовал М. И. Голенищев-Кутузов. Первые дни пребывания армии в лагере сопровождались определенными трудностями: не хватало как продовольствия и боеприпасов, так и организованности. О недостатке провианта писал Радожицкий: «Приближаясь к опустошенной дороге, мы сами начали терпеть нужду, особенно лошади наши: фуража вовсе не было, и бедные животные кормились только гнилою соломою с крыш. Еще у меня был небольшой запас овса от Тарутинского лагеря; будучи хозяином в Фигнеровой роте артиллерии, я весьма экономил овес и только лакомил им лошадей. День ото дня становилось тягостнее; исправность артиллерии зависела от лошадей, а потому я старался сберегать их, покрывая попонами; канонеры же кормили их иногда сухарями».

В Тарутинском лагере обострился затихший на время конфликт между М. Кутузовым и М. Барклаем-де-Толли. В письме Александру I Кутузов объяснял сдачу Москвы плохим состоянием войск после потери Смоленска, таким образом, фактически свалив всю вину на Барклая-де-Толли. Последний же прекрасно понимал, что армия оказалась в запустении после Бородина, а от Смоленска она отходила в полном боевом порядке. Соответственно, помнил Барклай-де-Толли и тот факт, что на военном совете в Филях он выступил сторонником отступления без боя, раскритиковав при этом диспозицию, предложенную Беннигсеном. Известно, что в Бородинском сражении Барклай-де-Толли демонстрировал небывалую отвагу и персональную храбрость. Несмотря на то, что это было отмечено многими, ему не удалось избавиться от репутации «немецкого предателя». В результате, 4 октября Барклай-де-Толли написал Кутузову записку, в которой просил «по болезни» освободить его от должности. Эта просьба была удовлетворена, и бывший командующий 1-й Западной армией покинул войска.

Находясь в Тарутинском лагере, Кутузов особо заботился о материальной составляющей армии. При наличии проблем для перевозки сохранившегося снабжения в Риге, Пскове, Твери, Киеве и Калуге он требовал от властей всех ближайших губерний деятельного сотрудничества в этом вопросе, постоянно получая от них боеприпасы, хлеб, сапоги, полушубки и даже гвозди для подков. Об этом фельдмаршал писал калужскому и тульскому губернаторам следующее: «Я не нахожу слов, коими бы выразить мог, сколь величайшая польза произойти может оттого, ежели пожертвованный провиант беспрерывно настигать будет армию и удовлетворять потребностям для безостановочного ее продовольствия; и, напротив, не могу без величайшего прискорбия изъяснить, что медленное доставление к армии продовольствия в состоянии остановить движение армии и прекратить совершенно преследование бегущего неприятеля».

Кроме официальных властей российским войскам помогали также и местные жители. В совокупности все принятые Кутузовым меры привели к тому, что к 21 октября русская армия уже имела провианта больше, чем ей требовалось.

Вместе с тем Наполеон, занявший Москву, оказался, как мы уже говорили, в очень затруднительном положении – его войска не могли полностью обеспечить себя необходимым в городе. К тому же активизировавшаяся партизанская война препятствовала нормальному снабжению армии. Для фуражирования французам приходилось отправлять значительные отряды, которые не часто возвращались без потерь. При этом для облегчения сбора провизии и охраны коммуникаций Наполеон был вынужден держать крупные войсковые соединения далеко за пределами Москвы.

Действительно, используя эти обстоятельства, Кутузов воздерживался от активных боевых действий и прибегнул к «малой войне с большим преимуществом» – войне партизанской. В частности, российские войска даже угрожали тракту Москва – Смоленск, по которому французы получали подкрепление и продовольствие.

Позднее проявилось дополнительное преимущество позиции Кутузова возле села Тарутино. Так, не дождавшись мира от российского императора, Наполеон, как уже говорилось, рассматривал вариант похода на Петербург. Но кроме упомянутых причин отказа от такой идеи (в частности, приближение зимы), необходимо назвать и собственно расположение войск Кутузова возле Тарутино, то есть фактически южнее Москвы. Соответственно, в случае начала похода французов на Петербург, русская армия оказалась бы у него в тылу.

В частности, авангард Мюрата с середины сентября расположился, наблюдая за русской армией, недалеко от их Тарутинского лагеря на реке Чернишне в 90 километрах от Москвы. Эта группировка состояла из следующих частей: 5-й корпус Понятовского, две пехотных и две кавалерийских дивизии, все четыре кавалерийских корпуса императора Наполеона. Ее общая численность, согласно армейским ведомостям на конец сентября, насчитывала 26 540 человек (эти данные приводил капитан гвардейской конной артиллерии Шамбре). В то же время сам Шамбре, учитывая потери за предшествующий месяц, оценил силы авангарда накануне боя в 20 000 человек.

Необходимо отметить, что авангард имел сильную артиллерию (197 пушек). Впрочем, как указывал Клаузевиц, они «скорее обременяли авангард, чем могли быть ему полезны». Фронт и правый фланг растянутого расположения Мюрата были прикрыты реками Нарой и Чернишней, левый фланг выходил на открытое место, где только лес отделял французов от русских позиций.

Некоторое время и российская армия и французский авангард соседствовали без боевых столкновений. Как указывал генерал А. Ермолов, «гг. генералы и офицеры съезжались на передовых постах с изъявлениям вежливости, что многим было поводом к заключению, что существует перемирие». В таком положении обе стороны оставались две недели.

Когда же партизаны сообщили, что Мюрат на случай нападения не имел подкреплений ближе, чем в Москве, было решено атаковать французов, использовав при этом удачную диспозицию.

План атаки был разработан генералом от кавалерии Беннигсеном, начальником Главного штаба Кутузова. Прежде всего было решено использовать то обстоятельство, что к левому флангу французов почти вплотную подходил большой лес, а это давало возможность скрытно приблизиться к их расположению.

По плану армия должна была атаковать двумя частями. Первая (четыре пехотных корпуса, один кавалерийский корпус, десять полков казаков под командованием генерал-адъютанта графа Орлова-Денисова), под личным командованием Беннигсена, должна была скрытно через лес обойти левый фланг французов. Другая, под командованием Милорадовича, сковать боем другой (правый) фланг французского авангарда. При этом задание перерезать Мюрату пути отхода получил отдельный отряд генерал-лейтенанта Дорохова. Сам же главнокомандующий Кутузов должен был оставаться с резервами в лагере и осуществлять общее руководство.

Понимая рискованность своего положения, Мюрат также имел сведения о предстоящей атаке. Скорее всего, подготовка российских войск не осталась для него тайной. Поэтому за день до сражения французы всю ночь стояли под ружьем в полной готовности. Но ожидаемого нападения не последовало. Как оказалось, запланированная атака российских войск опоздала на день из-за того, что отсутствовал начальник штаба Ермолов, который находился в то время на званом обеде.

По сути, это обстоятельство сыграло на руку Кутузову. Так, на следующий день Мюрат издал приказ об отводе артиллерии и обозов. Но его адъютант, доставив приказ начальнику артиллерии, застал того спящим и, не подозревая о срочности пакета, решил подождать до утра. В результате французы абсолютно не подготовились к отражению атаки. Момент для сражения оказался удачным для русской армии.

Подготовка к атаке началась с того, что колонны Беннигсена, соблюдая осторожность, перешли реку Нару возле Спасского. Но опять-таки на ход событий повлияла очередная ошибка. В частности, ночной марш и неправильный расчет обходного движения привели к замедлению, поэтому российские войска не успели своевременно подойти к неприятелю. Только казачьи полки Орлова-Денисова еще до рассвета достигли села Дмитровского за левым флангом французов. Милорадович на правом фланге французов также не предпринимал активных передвижений до рассвета.

Когда начался рассвет (на это время планировалось начало атаки), пехотные корпуса Беннигсена так и не показались на опушке. В такой ситуации, не желая упускать внезапность и удобный момент, Орлов-Денисов принял решение атаковать самостоятельно. В результате французы из корпуса генерала Себастиани успели второпях сделать несколько выстрелов, но в беспорядке бежали за Рязановский овраг. После этого казаки бросились грабить лагерь и Орлов-Денисов долго еще не мог их собрать. От полного разгрома левый фланг французов спас Мюрат, который, собрав бежавших, организовал контратаки и остановил продвижение казаков.

Один из свидетелей этого сражения вспоминал: «Король Мюрат немедленно бросился к атакованному пункту и своим присутствием духа и мужеством приостановил начавшееся наступление. Он бросался на все биваки, собирал всех попадавшихся ему всадников и, как только успевал набрать таковых эскадрон, так мгновенно бросался с ними в атаку. Наша кавалерия обязана своим спасением именно этим последовательным и повторенным атакам, которые, остановив неприятеля, дали войскам время и возможность осмотреться, собраться и пойти на неприятеля».

Именно в этот момент на опушке возле Тетеринки, прямо напротив французской батареи показался один из корпусов Беннигсена. Им командовал генерал-лейтенант К. Багговут. Завязалась артиллерийская перестрелка. В ней и погиб Багговут, принимавший до этого участие в Бородинском сражении. Это событие не позволило его корпусу действовать более решительно. Беннигсен, также не склонный к импровизациям на поле боя, не решился действовать только частью сил и отдал приказ отойти до подхода остальных войск, продолжавших блуждать по лесу.

Этим замешательством российских войск удачно воспользовался Мюрат. Отбивая атаки казаков Орлова-Денисова, он приказал обозам артиллерии отступать. Поэтому, когда из леса показались, наконец, остальные корпуса Беннигсена, момент для разгрома французов был уже упущен.

Контуженный в ходе этого сражения Беннигсен был в бешенстве и в письме своей жене писал: «Я не могу опомниться! Какие могли бы быть последствия этого прекрасного, блестящего дня, если бы я получил поддержку… Тут, на глазах всей армии, Кутузов запрещает отправить даже одного человека мне на помощь, это его слова. Генерал Милорадович, командовавший левым крылом, горел желанием приблизиться, чтобы помочь мне, – Кутузов ему запрещает… Можешь себе представить, на каком расстоянии от поля битвы находился наш старик! Его трусость уже превосходит позволительные для трусов размеры, он уже при Бородине дал наибольшее тому доказательство, поэтому он и покрыл себя презрением и стал смешным в глазах всей армии… Представляешь ли ты себе мое положение, что мне нужно с ним ссориться всякий раз, когда дело идет о том, чтобы сделать один шаг против неприятеля, и нужно выслушивать грубости от этого человека!»

Действительно, как уже указывалось, на другом фланге находились войска Милорадовича. Но в разгар сражения они медленно двинулись по старой Калужской дороге. Скорее всего, учитывая опоздание обходных колонн, Кутузов приказал остановить войска Милорадовича. Оценивая это решение, некоторые исследователи указывают, что, несмотря на отступление французов, оставались весомые шансы отрезать их отдельные части.

Сам же Кутузов, в свою очередь. еще в ходе боя отметил, что «если не умели мы поутру взять Мюрата живым и прийти вовремя на места, то преследование будет бесполезно. Нам нельзя отдаляться от позиции».

Отступивший с основными силами к Спас-Купле Мюрат укрепил позицию батареями и открыл фронтальный огонь по преследовавшим его казакам Орлова-Денисова. В таких условиях русские полки с песнями и музыкой вернулись к вечеру в свой лагерь.

Оценивая итоги Тарутинского сражения, следует отметить, что разгрома Мюрата не получилось не только из-за промахов в планировании атаки, но и вследствие неточного исполнения российскими войсками намеченных планов. Как указывал историк М. Богданович, с российской стороны в этом бою принимали участие 5 тысяч пехоты и 7 тысяч конницы.

Вместе с тем имело значение и некоторое нежелание Кутузова ввязываться в еще одно сражение с французами. Скорее всего, главнокомандующий российской армией считал ненужными боевые действия, поскольку время уже работало в его пользу. Кроме того, уже имелись сведения, что Наполеон готовился отходить из Москвы, поэтому Кутузов не хотел подвергать войска дополнительной опасности, отводя их от лагеря. Одновременно с этим главнокомандующий пытался решить одну свою личную проблему: вывести из строя все время интриговавшего против него Беннигсена. Соответственно, назначив этого генерала командовать войсками, он не дал ему полной власти, прежде всего, относительно решения вопроса о возможном подкреплении, а также о занятии позиций по окончанию сражения.

О результатах Тарутинского боя довольно критично отзывался генерал А. Ермолов: «Сражение могло кончиться несравненно с большею для нас выгодою, но вообще мало было связи в действии войск. Фельдмаршал, уверенный в успехе, оставался при гвардии, собственными глазами не видал; частные начальники распоряжались по произволу. Огромное количество кавалерии нашей близко к центру и на левом крыле казалось более собранным для парада, красуясь стройностию более, нежели быстротою движения. Можно было не допустить неприятеля соединить рассеянную по частям его пехоту, обойти и стать на пути его отступлению, ибо между лагерем его и лесом было немалое пространство. Неприятелю дано время собрать войска, свезти с разных сторон артиллерию, дойти беспрепятственно до лесу и пролегающею чрез него дорогою отступить чрез селение Вороново. Неприятель потерял 22 орудия, до 2 000 пленных, весь обоз и экипажи Мюрата, короля Неаполитанского. Богатые обозы были лакомою приманкою для наших казаков: они занялись грабежом, перепились и препятствовать неприятелю в отступлении не помышляли».

Таким образом, главная цель боя не была достигнута полностью, но его результат оказался все-таки довольно успешным. Это касалось, прежде всего, подъема духа российских войск. Также до этого на протяжении всей войны 1812 года ни в одном сражении у любой из сторон (даже при Бородино) не было такого количества захваченных пушек – 36 (по другим данным 38) орудий.

Что касается потерь сторон, то Кутузов в письме к императору Александру I сообщал о 2 500 убитых французах и 1 000 пленных. Еще 500 пленных на следующий день взяли казаки во время преследования. Потери российской стороны главнокомандующий оценил в 300 убитых и раненых.

Военный теоретик Клаузевиц подтверждал потери французов в 3–4 тысячи солдат. В сражении погибли два генерала Мюрата – Дери и Фишер. На следующий день после сражения российские посты получили письмо от Мюрата с просьбой выдать тело генерала Дери, начальника его личной гвардии. Эту просьбу удовлетворить не смогли, поскольку тело не смогли отыскать.

Необходимо указать, что военный историк Богданович привел ведомость потерь российской армии, где значились 1 200 человек (74 убитых, 428 раненых и 700 пропавших без вести). Согласно надписи на мраморной плите на стене Храма Христа Спасителя потери убитыми и ранеными составили 1 183 человека.

Александр I щедро наградил своих военачальников: Кутузов получил золотую шпагу с алмазами и лавровым венком, Беннигсен – алмазные знаки ордена Св. Андрея Первозванного и 100 тыс. рублей. Десятки других офицеров и генералов – награды и очередные повышения в звании. Как и после Бородинского сражения, нижние чины, участники боя, получили по 5 рублей на человека.

Описанная несогласованность действий на поле Тарутинского боя вызвала обострение давнего конфликта между Кутузовым и Беннигсеном. Последний упрекал главнокомандующего за отказ в поддержке и отзыв с поля боя корпуса Дохтурова. Результатом этого противостояния стало удаление Беннигсена из армии. Как писал Кутузов жене в письме от 30 октября 1812 г.: «Беннигсена почти к себе не пускаю и скоро отправлю» (что в конце концов и было сделано).

Скорее всего, именно бой под Тарутино подтолкнул Наполеона к отступлению из Москвы. В своих заметках Роос указывал: «этот… лагерь на речке Чернишне, у деревни Тетеринки, где стояла наша дивизия и я с последним остатком нашего полка, был конечным пунктом нашего трудного похода в глубь России, и 18 октября было тем днем, когда мы вынуждены были начать отступление».

Соответственно, несмотря на то, что решение об отходе было принято Наполеоном до начала Тарутинского сражения, именно после получения известий об этом бое, он окончательно принимает решение о выходе из Москвы. И уже на следующий день началось отступление французов в сторону Калуги.

Интересно, что в память Тарутинской победы, одержанной над французами, владелец Тарутина граф С. Румянцев освободил в 1829 году 745 крестьян от крепостной зависимости, обязав их при этом поставить памятник на поле битвы.

Как уже указывалось, изначально Наполеон планировал зимовать в Москве: «Была минута, – отмечал французский офицер Боссе, – когда император думал провести зиму в Москве; мы собрали значительное количество провианта, который ежедневно пополнялся теми открытиями, которые делали солдаты в погребах сожженных домов… В погребах нашли целые груды всевозможных вещей, муку, рояли, сено, стенные часы, вина, платья, мебель из красного дерева, водку, оружие, шерстяные материи, великолепно переплетенные книги, меха на разные цены и т. д. И церкви были переполнены вещами. Наполеон настолько твердо решил зимовать в Москве, что однажды за завтраком он мне приказал составить список артистов из Comedi Francaise, которых можно было бы вызвать в Москву, не расстраивая спектаклей в Париже».

Как уже упоминалось, 4 (16) октября Наполеон послал в лагерь Кутузова маркиза Лористона, который перед самой войной был послом в России. Советский историк Е. Тарле писал: «Наполеон хотел, собственно, послать генерала Коленкура, герцога Виченцского, тоже бывшего послом в России еще до Лористона, но Коленкур настойчиво советовал Наполеону этого не делать, указывая, что такая попытка только укажет русским на неуверенность французской армии. Наполеон раздражился, как всегда, когда чувствовал справедливость аргументации спорящего с ним; да и очень он уже отвык от спорщиков. Лористон повторял аргументы Коленкура, но император оборвал разговор прямым приказом: “Мне нужен мир; лишь бы честь была спасена. Немедленно отправляйтесь в русский лагерь”….Кутузов принял Лористона в штабе, отказался вести с ним переговоры о мире или перемирии и только обещал довести предложение Наполеона до сведения Александра».

Интересно, что Кутузов решил воспользоваться визитом Лористона, чтобы создать впечатление у него о высоком боевом духе армии. Русский главнокомандующий приказал разжечь как можно больше костров, выдать солдатам на ужин мясо и при этом петь.

Во время этой встречи Лористон категорически отрицал причастие французов к пожару в Москве и упрекал русских солдат в излишней жестокости. Но Кутузов настаивал на том, что Москва была разграблена неприятелем, а пожар – также дело рук мародеров Великой армии. Встреча закончилась тем, что Кутузов уверил Лористона, что он лично никогда не пойдет на мирные переговоры с французами, потому что будет «проклят потомством за саму такую возможность». Но дал обещание передать Александру I предложения Наполеона о мире. Хотя Лористон добивался разрешения самому выехать в Петербург, на следующее утро к российскому императору был направлен князь Волконский с отчетом о встрече.

Александр I выразил недовольство тем, что Кутузов, несмотря на его повеление не вступать ни в какие переговоры с французами, все-таки принял Лористона. Но фельдмаршал, скорее всего, пошел на переговоры исключительно с целью выиграть дополнительное время, чтобы привести армию в боевую готовность. Он прекрасно понимал, что с каждым днем его армия крепла в Тарутинском лагере, а Великая армия разлагалась в Москве. Как оказалось, такой расчет Кутузова полностью себя оправдал: Наполеон еще несколько дней тщетно ждал ответа от Александра I. Но, как известно, русский император в очередной раз оставил без ответа это предложение, которое стало последним.

Когда уже окончательно стала понятна бесперспективность заключения мирных соглашений с русским императором и невозможность обеспечить продовольствием войска, Наполеон принял решение оставить Москву. Этому также способствовала и резко ухудшившаяся погода с ранними заморозками. К тому же Тарутинское сражение показало, что Кутузов усилился, и можно было ожидать дальнейших столкновений по инициативе российской армии. Барон Дедем писал: «Провести зиму в Москве было немыслимо. Мы пробились до этого города, но ни одна из пройденных нами губерний не была нами покорена».

Вскоре Наполеон отдал приказ маршалу Мортье, назначенному им московским генерал-губернатором, перед уходом из Москвы поджечь магазины с вином, казармы и все публичные здания в городе, за исключением Воспитательного дома. Также был отдан приказ о поджоге кремлевского дворца и кремлевских стен. Планировалось, что взрыв Кремля должен был последовать за выходом последних французских войск из города.

7 (19) октября армия двинулась из Москвы по старой Калужской дороге. В городе остался только корпус маршала Мортье. Плохое предчувствие не оставляло французских солдат во время выхода из Москвы: «Что-то мрачное было в этом походе. Ночной мрак, молчание солдат, дымящиеся развалины, которые мы попирали нашими ногами, и каждый из нас с тревогой предчувствовал все беды этого памятного отступления. Даже солдаты понимали затруднительность нашего положения; они были одарены и умом, и тем поразительным инстинктом, который отличает французских солдат и который, заставляя их взвешивать со всех сторон опасность, казалось, удваивал их мужество и давал им силу смотреть опасности в лицо».

Особое впечатление на очевидца производил обоз отступающей французской армии. Христофор-Людвиг фон Иелин вспоминал и удивлялся: «Но какую ужасную картину представляла теперь Великая армия: все солдаты были нагружены самыми разнообразными вещами, которые они хотели забрать из Москвы, – может быть, они надеялись отнести их себе на родину, – и в то же время забыли окончательно запастись самым необходимым на время своего длинного путешествия. Обоз же походил на орду, как будто пришедшую к нам из чужих, незнакомых стран, одетую в самые разнообразные платья и имевшую вид маскарада. Этот обоз первым нарушил порядок при отступлении, так как каждый солдат старался отправить забранные им в Москве вещи впереди армии, чтоб считать их в безопасности».

Сразу после начала отступления Наполеон планировал напасть на российскую армию и, разгромив ее, попасть в не разоренные войной районы страны, чтобы обеспечить своих солдат продовольствием и фуражом. Но, находясь несколько дней в селе Троицком на берегу реки Десны, он отказался от своего первоначального плана – напасть на Кутузова, так как в этом случае ему предстояло выдержать сражение, подобное Бородинскому.

После этого Наполеон решил повернуть со старой Калужской дороги вправо и, обойдя российскую армию, выйти на Боровскую дорогу. Далее он планировал двинуть армию нетронутыми войной местами по Калужской губернии на юго-запад, к Смоленску. Он намеревался, спокойно дойдя через Малоярославец и Калугу до Смоленска, перезимовать в Смоленске или в Вильне и в дальнейшем продолжить войну.

В письме жене от 10 (22) октября Наполеон писал: «Я покинул Москву, приказав взорвать Кремль». Этот приказ был отослан маршалу Мортье накануне вечером. Последний, выполнив его, должен был немедленно присоединиться со своим корпусом к армии. Но вследствие нехватки времени Мортье не успел основательно заняться подготовкой взрыва Кремля.

Один из местных рабочих, которого заставили рыть подкопы для взрывчатки, вспоминал: «Меня взяли туда французы, и других многих работников из наших привели и приказали нам подкопы рыть под кремлевские стены, под соборы и дворец, и сами тут же рыли. А у нас просто руки не подымались. Пусть все погибает, да хоть не нашими руками. Да воля-то не наша была: как ни горько, а копай. Окаянные-то тут стоят, и как увидят, что кто из нас плохо копает, так сейчас прикладами бьют. У меня вся спина избита».

Когда Мортье выступил из Москвы, за ним начались взрывы подложенных мин: «Раздетые, израненные осколками стекол, камнями, железом, несчастные выбежали в ужасе на улицы. Непроницаемый мрак окутывал Москву; холодный осенний дождь лил потоками. Отовсюду слышались дикие крики, визг, стоны людей, раздавленных падающими зданиями. Слышались призывы о помощи, но помогать было некому. Кремль освещен был зловещим пламенем пожара. Один взрыв следовал за другим, земля не переставала колебаться. Все напоминало, казалось, последний день мира».

В результате до основания была уничтожена лишь Водовзводная башня, сильно пострадали башни Никольская, 1-я Безымянная и Петровская, также кремлевская стена и часть арсенала. От взрыва обгорела Грановитая палата. Современники отмечали, что не удалась попытка подорвать самое высокое здание Москвы, колокольню Ивана Великого. Она осталась невредимой, в отличие от позднейших пристроек: «Огромная пристройка к Ивану Великому, оторванная взрывом, обрушилась подле него и на его подножия, а он стоял так же величественно, как только что воздвигнутый Борисом Годуновым для прокормления работников в голодное время, будто насмехаясь над бесплодною яростию варварства XIX века».

После отхода французских войск из Москвы в город вступил кавалерийский авангард российской армии под командованием А. Бенкендорфа. Тот писал 14 октября М. Воронцову: «Мы вступили в Москву вечером 11-го числа. Город был отдан на расхищение крестьянам, которых стеклось великое множество, и все пьяные; казаки и их старшины довершали разгром. Войдя в город с гусарами и лейб-казаками, я счел долгом немедленно принять на себя начальство над полицейскими частями несчастной столицы: люди убивали друг друга на улицах, поджигали дома. Наконец все утихло, и огонь потушен. Мне пришлось выдержать несколько настоящих сражений».

О наличии в городе толп крестьян, которые бежали грабить его со всей округи, писал и А. Шаховской: «Подмосковные крестьяне, конечно, самые досужие и сметливые, но зато самые развратные и корыстолюбивые во всей России, уверясь в выходе неприятеля из Москвы и полагаясь на суматоху нашего вступления, приехали на возах, чтобы захватить недограбленное, но гр. Бенкендорф расчел иначе и приказал взвалить на их воза тела и падаль и вывести за город, на удобные для похорон или истребления места, чем избавил Москву от заразы, жителей ее от крестьянского грабежа, а крестьян от греха».

Свои первые мысли при виде Москвы описал А. Булгаков, чиновник для особых поручений при графе Ростопчине: «Но Боже, что я ощущал при каждом шаге вперед! Мы проехали Рогожскую, Таганку, Солянку, Китай-город, и не было и одного дома, который бы не был сожжен или разрушен. Я почувствовал на сердце холод и не мог говорить: всякое попадавшееся лицо, казалось, просило слез об участи несчастной нашей столицы».

Много было разрушенных домов: «От Никитских до Тверских ворот по левую сторону все сожжено, а по правую – целы дома кн. Щербатова, гр. Строгановой и еще дома с два… Тверская от Тверских ворот до дома главнокомандующего, по обеим сторонам, вся цела; а потом, от Черткова вниз до Моховой, вся выгорела, по обеим сторонам…» При этом сильно пострадала немецкая слобода, «образовалось обширное поле, покрытое обгоревшими трубами, и, когда выпадет снег, они будут казаться надгробными памятниками, и весь квартал обратится в кладбище». Хотя среди москвичей распространялись разговоры о чудом уцелевших домах: «Арсенал взлетел на воздух, стена, около Никольских ворот – тоже, самая башня разрушена, и среди этих развалин не только уцелел образ, но и стекло и фонарь, в котором находится лампада. Я был поражен и не мог оторваться от этого зрелища. Понятно, что в городе только и толка, что про эти чудеса».

Из данных московского обер-полицмейстера Ивашкина можно узнать о количестве вывезенных с улиц Москвы человеческих трупов – 11 959, а также лошадиных – в 12 546. Большинство погибших – это оставленные в городе после Бородинского сражения раненые солдаты русской армии.

После возвращения в город Ростопчина было приказано не устраивать имущественного передела и оставить награбленное добро тем, в чьи руки оно попало. Узнав об этом распоряжении, народ бросился на рынок: «В первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок!»

Несмотря на все описанные проблемы города, уход французских войск из Москвы и возвращение русских имело огромное психологическое воздействие как на население, так и на императорский двор. Фрейлина императрицы Р. Стурдза писала в своих мемуарах: «Как изобразить, что мы испытали при известии об очищении Москвы! Я дожидалась императрицы в ее кабинете, когда известие это захватило мне сердце и голову. Стоя у окна, глядела я на величественную реку, и мне казалось, что ее волны неслись как-то горделивее и торжественнее. Вдруг раздался пушечный выстрел с крепости, позолоченная колокольня которой приходится как раз напротив Каменноостровского дворца. От этой рассчитанной торжественной пальбы, знаменовавшей радостное событие, затрепетали во мне все жилы, и подобного ощущения живой и чистой радости никогда я не испытывала. Я была бы не в состоянии вынести дольше такое волнение, если бы не облегчили меня потоки слез. Я испытала в эти минуты, что ничто так не потрясает душу, как чувство благородной любви к отечеству, и это-то чувство овладело тогда всею Россией. Недовольные замолчали; народ, никогда не покидавший надежды на Божью помощь, успокоился, и государь, уверившись в уморасположении столицы, стал готовиться к отъезду в армию».

Та же М. Волкова, которая с таким непониманием встретила известие о решении Кутузова оставить Москву, писала: «Французы оставили Москву… Хотя я убеждена, что остался лишь пепел от дорогого города, но я дышу свободнее при мысли, что французы не ходят по милому праху и не оскверняют своим дыханием воздуха, которым мы дышали. Единодушие общее. Хотя и говорят, что французы ушли добровольно и что за их удалением не последовали ожидаемые успехи, все-таки с этой поры все мы ободрились, как будто тяжкое бремя свалилось с плеч. Намедни три беглые крестьянки, разоренные, как и мы, пристали ко мне на улице и не дали мне покою, пока я не подтвердила им, что истинно в Москве не осталось ни одного француза. В церквах снова молятся усердно и произносят особые молитвы за нашу милую Москву, которой участь заботит каждого русского. Не выразишь чувства, испытанного нами нынче, когда после обедни начали молиться о восстановлении города, прося Бога ниспослать благословение на древнюю столицу нашего несчастного Отечества. Купцы, бежавшие из Москвы, собираются вернуться туда по первому санному пути, посмотреть, что с ней сталось, и по мере сил восстановить потерянное. Можно надеяться взглянуть на дорогие места, о которых я старалась не думать, полагая, что приходится навеки отказаться от счастия вновь увидать их. О! Как дорога и священна родная земля! Как глубока и сильна наша привязанность к ней! Как может человек за горсть золота продать благосостояние Отечества, могилы предков, кровь братьев – словом, все, что так дорого каждому существу, одаренному душой и разумом».

Похожие настроения царили и в остальной России. При этом, например, пожар Москвы воспринимался не как последствие просчета политики императора, а как общегосударственное бедствие.

«Еще одна такая победа, и у Наполеона не будет больше армии»: сражение под Малоярославцем

Сразу после ухода из Москвы Наполеон еще раздумывал о продолжении кампании. Он говорил о том, что армия будет зимовать где-то между «Смоленском, Могилевом, Минском и Витебском….Москва не представляет больше военной позиции. Иду искать другой позиции, откуда выгодней будет начать новый поход, действие которого направлю на Петербург или Киев». При этом Кутузов думал, что французы планировали отступать на юг или по Смоленской дороге. В показаниях пленных и дезертиров чаще фигурировало именно юго-западное направление. Чтобы наверняка знать о планах Наполеона, Кутузов организовал наблюдение за всеми возможными путями отхода наполеоновской армии из Москвы. Одновременно с этим укреплялась оборона северных границ Волынской, Киевской, Черниговской и Калужской губерний.

В декабре 1812 года русский главнокомандующий подал в рапорте Александру I стратегический обзор военной кампании со дня отступления армии в Тарутинский лагерь и до изгнания вражеских войск из России. Относительно замыслов Наполеона после выступления из Москвы он писал, что тот собирался «Боровскою дорогою пройти в Калугу, и есть ли бы удалось ему разбить нас при Малом Ярославце, опрокинув нас за Оку, расположиться в богатейших губерниях наших на зимовые квартиры».

Как впоследствии оказалось, Наполеон решил отходить на Смоленск через Калугу, где планировал захватить крупные склады продовольствия и фуража, намереваясь в дальнейшем удержаться на рубеже рек Западная Двина и Днепр, чтобы оттуда начать новый поход уже в следующем 1813 году.

Но южный маршрут Наполеона на Смоленск через Калугу преграждала российская армия, стоявшая под селом Тарутино (как уже упоминалось, собственно в этом и состоял замысел Кутузова при совершении Тарутинского маневра). Российские войска были расположены именно так, чтобы создавать постоянную угрозу французам с фланга и тем самым блокировать их дальнейшее продвижение. Кутузов хотел заставить Наполеона отступать той территорией, какой он шел к Москве. Особое внимание при этом уделялось истреблению противника как боями, так и лишением снабжения.

Выйдя из Москвы по старой Калужской дороге, уже 8 (20) октября Наполеон приказал свернуть на новую Калужскую дорогу в районе села Троицкое. Он не желал прорываться с ослабленной армией через укрепленные позиции в районе села Тарутино по старой Калужской дороге. Соответственно на следующий день передовые части Евгения Богарне прибыли в село Фоминское на новой Калужской дороге. В это время в Москве все еще оставались некоторые французские подразделения.

Известие о том, что французы начали выходить из города, Кутузов получил от командующего отдельным конным отрядом А. Сеславина, который первым обнаружил движение Наполеона на Калужскую дорогу, благодаря чему российские войска успели преградить путь неприятелю у Малоярославца. Имеются сведения, что ему среди прочих помогал и штабс-капитан А. Фигнер, который еще ранее, после занятия французами Москвы, с разрешения главнокомандующего отправился туда в качестве разведчика. И когда уже началось отступление Наполеона, Фигнер вместе с Сеславиным отбил у противника целый транспорт с драгоценностями, награбленными в столице.

Именно Сеславин и Фигнер предложили командованию атаковать село Фоминское и попросили подкрепления. Они определили, что войск у Евгения Богарне около 8 000 человек, которые раскиданы на большом пространстве. В то время Кутузов не знал о точном местонахождении основной армии Наполеона и одобрил атаку на Фоминское. С этой целью он отправил туда генерала Дохтурова с пехотным корпусом, дав в придачу кавалерийский корпус генерал-адъютанта Меллер-Закомельского. Сеславину и Фигнеру было поручено наблюдать за неприятелем.

Когда Сеславин неожиданно обнаружил, что подходят значительные силы французской армии и увидел Наполеона с его свитой, то немедленно доложил Дохтурову. Последний уже приготовился атаковать Фоминское на рассвете 11 (23) октября. Таким образом, сообщение Сеславина спасло корпус Дохтурова от полного уничтожения.

После того как Дохтуров окончательно установил, что главные силы Наполеона движутся на Малоярославец, он решил перекрыть им путь на Калугу через новую Калужскую дорогу. Увидев на рассвете достаточно значительные русские соединения, Наполеон решил, что Кутузов даст здесь сражение, и приостановил движение авангарда Богарне на Малоярославец. Вперед была отправлена только дивизия генерала А. Дельзона.

В то время Малоярославец представлял собой небольшой городок с населением в 1 500 жителей. Когда стало известно о подходе противника, городничий распорядился разобрать мост через реку Лужу. При этом распространяли легенду о подвиге повытчика местного суда С. Беляева, который якобы разрушил плотину и уничтожил французские понтоны. В действительности же солдаты Дельзона, войдя в город по плотине, навели понтонный мост для будущей переправы всей армии. В Малоярославце расположились два батальона пехотной дивизии Дельзона. Наполеон с основными силами в это время ночевал в Боровске.

Вечером 11 (23) октября основные силы российской армии выступили из Тарутинского лагеря, чтобы перекрыть новую Калужскую дорогу. На помощь к генералу Дохтурову были посланы казачьи полки, а на следующий день еще и пехотный корпус генерала Раевского.

Утром 12 (24) октября Дохтуров подошел к городу и, имея сведения о малочисленности противника, отправил в атаку егерский полк полковника А. Бистрома (примерно 1 000 солдат). За счет численного перевеса удалось выбить французов (500–600 солдат) на окраину города. К 10 часам у Малоярославца сосредоточились все части армейского корпуса Е. Богарне. Последний перебросил в помощь остаткам пехотной дивизии еще и бригаду, которая при поддержке артиллерии снова овладела городом. В ответ Дохтуров направил в помощь передовым частям, которыми командовал Ермолов, бригаду генерал-майора Ф. Талызина. В результате неприятель вновь был выбит из города. Однако Богарне около полудня ввел в бой еще одну бригаду, и Малоярославец опять оказался в руках противника. Войска Ермолова, подкрепленные тремя пехотными полками, контратаковали противника и выбили его из города. Попытка французов провести ответную атаку силами двух пехотных дивизий также была отражена. После этой неудачи Богарне бросил в наступление свежую пехотную дивизию дивизионного генерала Д. Пино, которая впервые участвовала в бою в кампании 1812 года. Вскоре ее солдаты вытеснили российские войска из города за Калужскую заставу.

Таким образом, к полудню в Малоярославце сражались друг против друга 9 тысяч французов (две дивизии) и 9 тысяч русских солдат.

После обеда на помощь Дохтурову подоспел корпус Раевского. С обеих сторон постепенно подходили новые силы (приблизительно до 24 тысяч с каждой стороны), и сражение приняло ожесточенный характер. Город имел ценность как плацдарм на правом берегу реки Лужи. Это сражение и захват плацдарма имели значение в случае продолжения движения французской армии.

Раевский принял командование над центром и правым крылом российских войск, подкрепив их четырьмя пехотными полками. В результате общего наступления ему удалось овладеть верхней частью города и его предместьями. Однако Богарне дополнительно ввел в бой бригаду итальянской гвардии и в очередной раз захватил город.

Около 16 часов подошли главные силы русской армии, Кутузов занял удобную позицию на расстоянии 1–3 километров к югу от Малоярославца вдоль пути к Калуге. Части пехотного корпуса генерал-лейтенанта М. Бороздина сменили обескровленные полки Дохтурова, выбили неприятеля из города и успешно отразили его контратаки. Но вскоре по приказу Наполеона в город вступила пехотная дивизия дивизионного генерала Ж. Компана, а под городом сосредоточилась вся резервная кавалерия маршала Мюрата. В результате мощного удара противник снова занял город.

Такое развитие событий вынудило Кутузова подкрепить русские части пехотной дивизией. Также он приказал генерал-лейтенанту П. Коновницыну силами гренадерской дивизии «очистить город». Последнему удалось выбить французов из верхней части и центра Малоярославца, но в ответ Наполеон также ввел в сражение пехотную дивизию дивизионного генерала Жерара. Когда уже наступила темнота, Богарне окончательно вытеснил российские войска за пределы города и выдвинул свою артиллерию. Таким образом, в ходе боя сам город 8 раз переходил из рук в руки и к вечеру остался у французов. Артиллерийская перестрелка стихла в темноте к 10 часам вечера. Российские войска постепенно окружали город полукольцом, перекрывая при этом из него все пути. Вдоль дорог были выдвинуты артиллерийские батареи.

Непосредственно в бою за город участвовало около 31,8 тысячи русских и 24 тысяч наполеоновских солдат, поддержанных почти 100 орудиями с каждой стороны.

В результате Малоярославец сгорел почти полностью, на его улицах из-за пожаров погибло много раненых с обеих сторон. Инженер-капитан Э. Лабом описывал город после боя: «Улицы можно было различить только по многочисленным трупам, которыми они были усеяны, на каждом шагу попадались оторванные руки и ноги, валялись раздавленные проезжавшими артиллерийскими орудиями головы. От домов остались лишь только дымящиеся развалины, под горящим пеплом которых виднелись наполовину развалившиеся скелеты».

На следующий день обе стороны готовились к продолжению сражения и изучали позиции друг друга. Но Кутузов неожиданно приказал отступить от города на 2,5 версты к югу, заняв подготовленную для обороны позицию. Дело в том, что с этой позиции удобнее было также контролировать дорогу на Медынь, где были замечены французские разъезды.

Утром несколько полков Платова, посланные накануне вечером, организовали внезапное нападение на расположение французских солдат, вызвав панику в неприятельских обозах. У деревни Городня они также атаковали парк гвардейской артиллерии, но смогли вывезти только 11 орудий. Это нападение было настолько неожиданным, что Наполеон со своей свитой чуть не попал в плен в расположении своего гвардейского корпуса. Адъютант Наполеона, генерал Рапп, писал об этой ситуации: «На следующий день мы сели на лошадей в половине восьмого, чтобы осмотреть поле, где происходила битва; император ехал между герцогом Виченцским, принцем Невшательским и мною. Едва мы покинули лачуги, где провели ночь, как заметили отряд казаков, выехавших из леса направо, впереди нас; ехали они довольно стройными рядами, так что мы приняли их за французскую кавалерию. Герцог Виченцский первый узнал их: “Ваше Величество, это казаки”. – “Этого не может быть”, – ответил Наполеон. А они с отчаянным криком ринулись на нас. Я схватил за поводья лошадь Наполеона и сам повернул ее. “Но ведь это же наши!” – “Нет, это казаки; торопитесь”. – “А ведь и в самом деле это они”, – заметил Бертье. “Вне всякого сомнения”, – добавил Мутон. Наполеон отдал несколько приказаний и уехал, я же двинулся вперед во главе эскадрона. Нас смяли; моя лошадь получила глубокий удар пики и опрокинулась на меня; варвары эти затоптали нас. По счастью, они заметили в некотором расстоянии артиллерийский парк и бросились к нему. Маршал Бессьер успел прискакать с конными гвардейскими гренадерами: он атаковал казаков и отбил у них фургоны и орудия, которые они увозили. Я встал на ноги, меня посадили на седло, и я доехал до бивака. Наполеон, увидев мою лошадь в крови, выразил опасение, не ранен ли я снова, и спросил меня об этом. Я ответил, что отделался несколькими контузиями. Тогда он стал смеяться над нашим приключением, которое, однако, я вовсе не находил забавным».

Прочие участники этого дела вспоминают, что Наполеон действительно все время этого опасного инцидента сильно улыбался, чем многих привел в восторг, а некоторых, как, например, Раппа, – в недоумение.

Кроме описанной ситуации, 13 (25) октября четыре казачьих полка генерал-майора Д. Кутейникова отбили также у деревни Колодезь часть обоза с награбленным имуществом.

В этот же день под Медынью три казачьих полка полковника Г. Иловайского атаковали и разгромили авангард армейского корпуса Понятовского Великой армии, посланный для разведки дороги на Калугу. Эта стычка вошла в историю как Медынское дело. В частности, когда Иловайский узнал, что указанный авангард под командованием генерала Лефевра выступил на Медынь, то разместил два казачьих полка в засаде. Около 11 часов поляки вышли из леса в двух верстах от Медыни, далее по высокой насыпи следовали артиллерия и обоз, а войска продвигались вдоль нее по болотистой местности. В полуверсте от Медыни их внезапно атаковали из засады казаки Иловайского. Преимущество казаков было в том, что они имели отличных лошадей. Увидев неприятеля, Лефевр приказал полку перейти на левую сторону насыпи. Отступая, полк наскочил на свою артиллерию и лишил ее возможности вести огонь. Преследовавшие егерей казаки захватили 5 орудий и стали стрелять из них по полякам. В схватке были взяты в плен генерал Тышкевич и командир эскадрона Любовецкий, убиты оба командира батальонов. На помощь польской кавалерии пришел пехотный полк, который отразил атаку казаков перекрестным огнем. Около 13 часов поляки начали отход, но возле края леса их поджидали казаки с пушками. Польская конница продолжила отступление уже под огнем. В общем, под Медынью противник потерял убитыми 120 человек, в плен было взято: 1 генерал, 3 офицера, врач, 70 нижних чинов, захвачен весь обоз и 5 орудий.

После сражения под Малоярославцем в Городне на военном совете произошло обсуждение дальнейшего плана действий французов. Подобно русскому совету в Филях, мнения собравшихся французских маршалов разделились.

Атмосферу, царившую в штабе во время совета, очень хорошо описал граф Сегюр: «Как идти туда [имелся в виду Смоленск] – через Калугу, Медынь или Можайск? Наполеон сидел перед столом, опершись головой на руки, которые закрывали его лицо и отражавшуюся, вероятно, на нем скорбь. Никто не решался нарушить этого тягостного молчания, как вдруг Мюрат, который не мог долго сосредоточиться, не вынес этого колебания. Послушный лишь внушениям своей пламенной натуры и не желая поддаваться такой нерешительности, он воскликнул в одном из порывов, свойственных ему и способных разом или поднять настроение, или ввергнуть в отчаяние: «Пусть меня снова обвинят в неосторожности, но на войне все решается и определяется обстоятельствами. Там, где остается один исход – атака, всякая осторожность становится отвагой и отвага – осторожностью. Остановиться нет никакой возможности, бежать опасно, поэтому нам необходимо преследовать неприятеля. Что нам за дело до грозного положения русских и их непроходимых лесов? Я презираю все это! Дайте мне только остатки кавалерии и гвардии – и я углублюсь в их леса, брошусь на их батальоны, разрушу все и вновь открою армии путь к Калуге».

Именно после таких слов Наполеон сказал: «Мы и так довольно совершили для славы. Пришло время думать только о спасении оставшейся армии». Тогда маршал Бессьер добавил: «Для подобного предприятия у армии, даже у гвардии, не хватит мужества. Уж теперь поговаривают о том, что не хватает повозок и что отныне раненый победитель останется в руках побежденных и что, таким образом, всякая рана смертельна. Итак, за Мюратом последуют неохотно и в каком состоянии? Мы только что убедились в недостаточности наших сил. А с каким неприятелем нам придется сражаться? Разве не видели мы поля последней битвы, не заметили того неистовства, с которым русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть?» Таким образом, в ходе разговора все шло к принятию решения о необходимости отступления.

После выступления Бессьера слово взял Даву, который заявил, что если отступление решено, то нужно отступать через Медынь и Смоленск. Но Мюрат прервал его и сказал: «Как можно предлагать императору такой неосмотрительный шаг? Разве Даву поклялся погубить всю армию? Неужели он хочет, чтобы такая длинная и тяжелая колонна потянулась без проводников по незнакомой дороге, под боком Кутузова, подставляя свое крыло всем неприятельским нападениям? Уж не сам ли Даву будет защищать армию? Зачем, когда позади нас Боровск и Верея безопасно ведут к Можайску, мы отклоним этот спасительный для нас путь? Там должны быть заготовлены съестные припасы, там все нам известно, и ни один изменник не собьет нас с дороги».

Услышав это обвинение, Даву ответил: «Я предлагаю отступать по плодородной почве, по нетронутой дороге, где мы сможем найти пропитание в деревнях, уцелевших от разрушения, по кратчайшему пути, которым неприятель не успеет воспользоваться, чтобы отрезать нам указываемую Мюратом дорогу из Можайска в Смоленск; а что это за дорога? Песчаная и испепеленная пустыня, где обозы раненых, присоединившись к нам, прибавят нам новые затруднения, где мы найдем лишь одни обломки, следы крови, кости людские и голод! Впрочем, я высказываю свое мнение, потому что меня спрашивают, но я с не меньшим рвением буду повиноваться приказаниям, хотя бы и противоречащим моему мнению; но только один император может заставить меня замолчать, а уж никак не Мюрат, который никогда не был моим государем и никогда им не будет!»

Завязавшийся спор Наполеон прервал словами: «Хорошо, господа, я решу сам!» Его решением было отступить.

Необходимо указать, что далеко не весь офицерский состав французской армии знал о том, что решение отступать было принято императором. Так, в своих мемуарах лейтенант Ложье писал: «В 5 часов, осмотрев все и отправив разведочные отряды вдоль Калужской дороги, он возвратился в Городню. Недовольный вид, какой у него был при отъезде, заставил нас думать, что у него возникли несогласия со своими старшими генералами и что если бы дело зависело только от него, то битва возобновилась бы».

С непониманием к решению отступить отнесся и генерал Дедем: «Если бы генерал Дельзон исполнил пунктуально полученный им приказ, то, конечно, он пришел бы в Малоярославец еще задолго до русских и занял бы город, не потратив на это ни одного выстрела. На следующий день император бы дал последнее генеральное сражение, что, по всей вероятности, дало бы ему возможность вернуться в Москву и побудило бы русских подписать мир. Если бы мы победили, то торжество наше было бы полным, а, с другой стороны, если бы мы и были побиты, то наше положение было бы не хуже того, в котором мы уже были тогда! Счастье покидало Бонапарта, но, по-видимому, он был готов с покорностью подчиниться своей судьбе и был настолько тверд, что спокойно смотрел на грядущие несчастья; однако его обычная смелость сменилась роковой нерешительностью… Но верно и то, что, если бы Наполеон сам решился тогда начать атаку, мы бы заняли тогда же и Тулу, и Калугу. Кутузов считал себя побежденным и готовился к отступлению. Он сам сказал: «Калугу ждет судьба Москвы». Он был очень приятно поражен, узнав, что французская армия начала отступление».

Вместе с тем опасность ситуации была ясна многим в штабе французской армии. Так, Лабом, например, в своих мемуарах писал: «Сражение при Малоярославце открыло нам две истины, обе очень печальные: первая – что силы русских не только не были истощены, но, напротив, они даже получили в подкрепление несколько свежих отрядов и сражались с таким ожесточением, что мы должны были отказаться от надежды на какой-либо успех. «Еще одна такая победа, – говорили солдаты, – и у Наполеона не будет больше армии». Вторая истина была та, что мы должны были отказаться от похода на Калугу и Тулу, и этим мы теряли последнюю надежду на более спокойное отступление, так как неприятель, опередив нас после этого сражения, не только мешал нашим колоннам отступать по дороге через Серпейск и Ельню, но также и не давал нам достичь Вязьмы через Медынь и Юхнов, предоставляя нам, таким образом, печальную необходимость вернуться к Можайску. После этого памятного сражения все, кто привык судить по виду и народной молве, думали, что войска отправятся на Калугу и Тулу, и были очень удивлены, увидев сильный авангард неприятеля, который, вместо того чтобы идти по тому же направлению, опередил наш правый фланг, направляясь к Медыни. Все опытные военные поняли, что русские разгадали план Наполеона, и нам необходимо было, для того чтобы опередить неприятеля, идти ускоренным маршем на Вязьму. С этих пор всякий разговор о Калуге и Украине прекратился, и говорили только о быстром отступлении по Большой Смоленской дороге, опустошенной нами самими».

14 (26) октября Наполеон приказал армии отступить на Боровск – Верею – Можайск. В результате бой за Малоярославец оказался для французов напрасным и лишь задержал их отступление. Из Можайска французская армия возобновила движение к Смоленску той самой дорогой, по которой наступала на Москву.

Кутузов, не зная о решении Наполеона отступать, также отступил к Полотняному Заводу с целью прикрыть дорогу на Калугу через Медынь (здесь, как известно, произошло небольшое сражение).

В целом, бой под Малоярославцем показал техническую и моральную готовность российской армии к генеральному сражению, стало понятно, что «без нового Бородина императору в Калугу не пройти». Так, по состоянию на 22 октября войска Кутузова в Тарутино насчитывали около 97 тысяч регулярных войск и 20 тысяч казаков с 622 орудиями. К этому необходимо добавить еще и 10 тысяч ратников ополчения. Непосредственно под Малоярославцем Кутузов располагал более 90 тысяч солдат и 600 орудий.

У французского императора было до 70 тысяч солдат под ружьем. При этом артиллерия в 360 орудий была значительно слабее российской, боезапаса хватало только на одно генеральное сражение. Говорить же о возможности дальнейшего противостояния с российской армией можно было, только имея приблизительно сопоставимую по численности армию. Вместе с тем атаковать укрепленную позицию превосходящего силами противника без достаточного количества артиллерии и с конницей, значительно ослабленной из-за недостатка фуража, было бы самоубийственно.

Согласно рапорту командира корпуса Евгения Богарне потери с французской стороны составили 3 500 человек. Сегюр подтвердил эту цифру, сообщая о 4 тысячах потерь. Шамбре, который был обычно точен в цифрах, сообщил о потерях в 6 тысяч человек.

Соответственно в своем рапорте русский главнокомандующий указал число потерь своей армии в 3 тысячи человек. Однако в сводной ведомости потерь 1-й армии указаны 6 665 человек (1 282 убитых, 3 130 раненых, остальные пропали без вести). Много солдат погибло во время пожаров в городе. Известно, что большие потери понесли ополченцы, которые, однако, нигде не учитывались. Таким образом, потери с российской стороны составили не менее 7 тысяч человек. Количество пленных, как обычно, было незначительным с обеих сторон.

Сражение под Малоярославцем было крупной стратегической победой российской армии, которая завладела инициативой и не допустила выхода противника в южные губернии, потому что если бы Наполеону удалось захватить Калугу, то, в крайнем случае, французская армия могла бы пробиться в Украину и таким образом превратить, по сути, отступление во фланговый марш. Фактически без масштабной битвы Кутузов вынудил противника к отступлению по разоренной Смоленской дороге. Как вскоре стало очевидно, это имело для французской армии фатальные последствия, прежде всего, из-за острых проблем со снабжением.

Необходимо объективно отметить, что в сражении французская армия потеряла относительно немного людей, однако именно марш от Москвы до Смоленска способствовал постепенному истреблению Великой армии. Основной проблемой стали морозы, к ним прибавился голод. В такой ситуации большая часть кавалерии спешилась, орудия бросали.

Французские части подходили к Смоленску, где надеялись найти богатые припасы и отдых. Но ничего из ожидаемого там не оказалось. После Смоленска планомерное отступление французской армии превратилось в губительное бегство.

«Так вот она – пресловутая цивилизация, которую мы несли в Россию»: от Малоярославца до Красного

От Малоярославца до села Красного, которое находилось в 45 километрах к западу от Смоленска, Наполеона преследовал авангард российской армии под командованием генерала Милорадовича. При этом во время отступления французов со всех сторон атаковали казаки генерала Платова и партизаны, сильно затрудняя снабжение. Основная же армия главнокомандующего Кутузова двигалась южнее, параллельно Наполеону.

Вот как описывал участник отступления генерал Лабом начало движения Великой армии от Малоярославца: «Кругом попадались только покинутые амуниционные повозки, так как не было лошадей, чтобы их везти. Виднелись остатки телег и фургонов, сожженных по той же самой причине. Такие потери с самого начала нашего отступления невольно заставляли нас представлять себе будущее в самых темных красках. Тот, кто вез с собой добычу из Москвы, дрожал за свои богатства. Мы все беспокоились, видя плачевное состояние остатков нашей кавалерии, слыша громовые удары взрывов, которыми каждый корпус уничтожал свои повозки.

В ночь на 26 октября мы подошли к Уваровскому и были удивлены, увидев село все в огне. Мы захотели узнать причину этого. Нам сказали, что был отдан приказ сжигать все находившееся на нашей дороге. В этом селе был деревянный дом, напоминавший по своей величине и великолепию самые красивые дворцы Италии. Богатство его отделки и меблировка соответствовали красоте его архитектуры. Там можно было найти картины лучших художников, очень дорогие канделябры и массу хрустальных люстр, благодаря которым дом во время полного освещения получал волшебный вид. Но все эти богатства не пощадили, и мы узнали на следующий день, что наши солдаты не захотели просто поджечь дом, находя этот способ чересчур медленным, а предпочли подложить в нижний этаж бомбы с порохом, и взорвали его. Теперь мы видели горящими все села, в домах которых мы несколько дней тому назад отдыхали. Их теплый еще пепел, разносимый ветром, прикрывал трупы солдат и крестьян, повсюду валялись трупы детей с перерезанными горлами, лежали трупы девушек, убитых на том же самом месте, где их изнасиловали».

Уже в начале отступления стала сказываться нехватка продовольственных запасов. Поэтому значительно участились случаи воровства, убийств и т. д. Французский офицер Пьон де Комб отметил: «Мы принуждены были питаться отвратительным лошадиным мясом без соли и для питья греть снег: вот, что должно было нас поддерживать во время ежедневных сражений и при ужасном морозе, от 18 до 20 градусов. Проезжая около Москвы, один из моих разведчиков захватил откуда-то голову сахару и привез ее мне. Я привесил ее к шишке моего седла, и это составляло мое единственное питание в продолжение четырех или пяти дней. Водка, которую мы находили в небольшом количестве в разбитых бочках, была полна остатками соломы и пахла дымом от всего горящего вокруг; но и ее найти считалось большою удачею, а она поддерживала мои силы, несмотря на жестокие боли в желудке, которые приходилось мне испытывать вследствие постоянных примесей, находившихся в ней; вынуть же их не было у меня ни времени, ни средств. Эгоизм начинал охватывать все сердца. Каждый старательно охранял то, что смог достать себе. Конец товариществу, конец доверию! Одно уныние на всех лицах… Кавалеристы, лишившиеся лошадей, всякого рода войска шли толпами, смешавшись с пехотой всех полков. Всякая субординация, всякая дисциплина становились невозможны. Только один арьергард держался твердо и сдерживал врага».

О том, какой беспорядок царил в армии, писал в своем дневнике капитан Б. Кастеллан: «На время ужина я положил мой маленький чемодан в передней, его у меня украли. В нем были вещи, необходимые для туалета, я его никогда не оставлял, так как я знаю пристрастие собратьев по оружию к чужим вещам. Я положил в него и мои московские сувениры, предназначенные для подарков во Франции. Этот чемоданчик, уже пустой, нашли в соседнем лесу. В течение двух суток я не видал никого из моих людей. Я остался без шубы и не могу заснуть – четыре градуса морозу; а к нему становишься чувствительнее, если плохо выспишься, и к тому же остаешься почти все время на воздухе».

Ко всему надо еще учесть ухудшение погоды. Как не раз упоминалось, французская кавалерия была вынуждена практически полностью спешиться, артиллерийские и прочие обозы были брошены или взорваны. Иногда даже повозки с ранеными солдатами бросали посреди дороги. Чтобы как-то решить эту проблему, Наполеон приказал переложить их в кареты офицеров и телеги маркитантов. Последние были этим чрезвычайно недовольны, так как их фуры «были перегружены добром, награбленным в Москве». Как писал граф Сегюр, «маркитанты стали отставать, пропустили свою колонну мимо себя, а затем, воспользовавшись недолговременным одиночеством, побросали в овраги всех несчастных, которых доверили их заботам. Лишь один из этих раненых остался в живых, и его подобрали на ехавшую следом повозку: это был генерал… Вся колонна содрогнулась от ужаса, который охватил также и императора, ибо в то время страдания не были еще настолько сильными и настолько повсеместными, чтобы заглушить жалость и сосредоточить лишь на самом себе все сочувствие».

По сути, награбленное стало препятствием для быстрого движения армии Наполеона. К этому добавлялась необходимость заботы о раненых и больных, которых становилось все больше. «Перед госпиталями лежали целые груды трупов, – писал капитан Вагевир, – между которыми – страшное зрелище! – виднелись кисти рук, ступни, и целые руки и ноги, выкинутые за окно из госпиталя».

В таких условиях актуализировался вопрос и о том, что делать с русскими пленными. Говоря о 3 тысячах пленников, Лабом указывал: «Во время всего пути их огораживали, как скотину, и ни под каким видом они не смели выступить из узкого пространства, отведенного им. Без огня, умирая от холода, они ложились прямо на снег; чтобы утолить ужасный голод, они с жадностью накидывались на конину, которую им раздавали, и, не имея ни времени, ни возможности варить ее, съедали сырую. Меня уверяют, но я не хочу даже этому верить, что когда раздача конины прекратилась, то многие из этих пленников ели мясо своих товарищей, которые не выдержали всех этих лишений».

Вскоре нашлось частичное решение проблемы с пленными: было приказано избавляться от тех, кто не мог самостоятельно передвигаться. Граф Сегюр описал и другой способ: «Мы были изумлены, встретив на своем пути, видимо, только что убитых русских. Удивительно было то, что у каждого из них была совершенно одинаково разбита голова и окровавленный мозг разбрызган тут же. Нам было известно, что перед нами шло около двух тысяч русских пленных и что вели их испанцы, португальцы и поляки. Каждый из нас, смотря по характеру, выражал кто свое негодование, кто одобрение; иные – оставались равнодушными. В кругу императора никто не обнаруживал своих впечатлений. Но Коленкур вышел из себя и воскликнул: «Это какая-то бесчеловечная жестокость! Так вот она – пресловутая цивилизация, которую мы несли в Россию! Какое впечатление произведет на неприятеля это варварство! Разве мы не оставляем у русских своих раненых и множество пленников? У нашего неприятеля – все возможности самого жестокого отмщения!» Наполеон отвечал лишь мрачным безмолвием; но на следующий день эти убийства прекратились. Наши ограничились тем, что обрекали этих несчастных умирать с голоду за оградами, куда их загоняли, словно скот. Без сомнения, это было тоже жестоко, но что нам было делать? Произвести обмен пленных? Неприятель не соглашался на это. Выпустить их на свободу? Они пошли бы, всюду рассказывая о нашем бедственном положении, и, присоединившись к своим, они яростно бросились бы в погоню за нами. Пощадить их жизни в этой беспощадной войне было бы равносильно тому, что и принести в жертву самих себя. Мы были жестокими по необходимости. Все зло было в том, что мы не предвидели всех ужасных стечений обстоятельств! Впрочем, с нашими пленными солдатами, которых неприятель гнал внутрь страны, русские обходились нисколько не человечнее, а они-то уже не могли сослаться на крайнюю необходимость».

В процессе отступления французской армии пришлось столкнуться с еще одним испытанием – переходом через поле Бородинского сражения: «За Колочей все угрюмо продвигались вперед, как вдруг многие из нас, подняв глаза, вскрикнули от удивления! Все сразу стали осматриваться: перед ними была утоптанная, разоренная почва; все деревья были срублены на несколько футов от земли; далее – холмы со сбитыми верхушками; самый высокий казался самым изуродованным, словно это был какой-то погасший и разбросанный вулкан. Земля вся вокруг была покрыта обломками касок, кирас, сломанными барабанами, частями ружей, обрывками мундиров и знамен, обагренных кровью».

Также Сегюр вспоминал: «На этой покинутой местности валялось тридцать тысяч наполовину обглоданных трупов. Над всеми возвышалось несколько скелетов, застрявших на одном из обвалившихся холмов. Казалось, что смерть раскинула здесь свое царство: это был ужасный редут, победа и могила Коленкура. Послышался долгий и печальный ропот: “Это – поле великой битвы!..” Император быстро проехал мимо. Никто не остановился: холод, голод и неприятель гнали нас; только при проходе повертывались головы, чтобы бросить последний печальный взгляд на эту огромную могилу стольких товарищей по оружию, которые были бесплодно принесены в жертву и которых приходилось покинуть».

Об угнетающем влиянии на армию Наполеона вида Бородинского поля писал и Ложье: «Солдаты, еще продрогшие и чувствовавшие себя плохо, вследствие неожиданных по времени года холодов, шли не останавливаясь; но как пройти мимо этих мест, полных воспоминаний, не нарушив молчаний и не бросив сочувственного взгляда на могилы стольких друзей!».

Наполеон приказал 8-му корпусу остаться на поле боя, чтобы подобрать раненых и похоронить мертвых. Тем не менее, справиться с этой задачей не удалось и, по сути, солдаты были вынуждены отступать по трупам людей и лошадей. Генерал Сегюр отмечал, что был найден один живой человек: «В битве ему раздробило обе ноги; он упал среди убитых; его забыли. Сначала он укрывался в трупе лошади, внутренности которой были вырваны гранатой; затем в течение пятидесяти дней мутная вода оврага, куда он скатился, и гнилое мясо убитых товарищей служили ему лекарством для его ран и поддержкой для жизни».

Когда армия подошла к Колочскому монастырю, то оказалось, что в нем после Бородинского сражения был организован госпиталь: «На Бородинском поле была смерть, но и покой; там, по крайней мере, борьба была окончена; в Колочском монастыре она еще продолжалась: тут смерть, казалась, все еще преследует тех из своих жертв, которым удалось избегнуть ее на войне; смерть проникла в них сразу во все пять чувств. Чтобы отогнать ее, не было ничего, кроме советов, остававшихся невыполнимыми в этих пустынных местах, да и советы эти давались издалека, проходили столько рук, что были бесплодны. Тем не менее, несмотря на голод, холод и полное отсутствие одежды, усердие нескольких хирургов и последний луч надежды поддерживали еще большую часть раненых в этой нездоровой жизни. Но когда они увидели, что армия возвращается, что они будут покинуты, что для них нет больше никакой надежды, самые слабые из них выползли на порог; они разместились по дороге и протягивали к нам с мольбой руки!»

Следует отметить, что еще находясь в Москве, Наполеон посылал приказы о необходимости эвакуации всех раненых. Но как оказалось, только в Колочском монастыре находилось около 1000 раненых. Несмотря на то, что большинство из них были не способны перенести дорогу, император рассердился. Им был отдан приказ, «чтобы всякая повозка, каково бы ни было ее назначение, подобрала одного из этих несчастных, а наиболее слабые были оставлены, как в Москве, на попечение тех русских пленных и раненых офицеров, которые выздоровели благодаря нашим заботам».

Как уже было сказано, во время отступления противника Кутузов использовал так называемую тактику параллельного преследования. В частности, в результате Тарутинского маневра сложилась такая стратегическая ситуация, что фельдмаршал с основными силами находился южнее Наполеона. Именно это расположение привело к тому, что французский император был вынужден отказаться от похода на Петербург, так как его тылам угрожала российская армия. Также Наполеону не удалось прорваться к Калуге, хотя для его преследования Кутузов направил лишь часть войск. Сам же он начал двигаться южнее, проселочными дорогами, параллельно пути отступления Наполеона. Это и была стратегия параллельного преследования. Несмотря на свою «безобидность», она доставляла французам множество проблем. Так, с одной стороны, они были вынуждены двигаться без остановок, поскольку существовала постоянная угроза выхода основных русских сил к линиям снабжения. При этом Кутузов параллельным маршем мог обогнать Великую армию, которая в таком случае вообще оказалась бы отрезана от подкреплений и, в конце концов, капитулировала бы. С другой стороны, параллельное движение позволяло Кутузову держать под контролем выход к плодородным южным (украинским) губерниям, не рискуя при этом собственной армией.

Когда после сражения под Малоярославцем французы начали отступать по старой Смоленской дороге, Кутузов выделил авангард М. Милорадовича, который двигался между главной армией и собственно дорогой. С тыла же войска противника преследовали казаки Платова. В результате Наполеон ускоренным маршем отходил к Смоленску. Чтобы прорваться к украинским губерниям ему следовало бы вступить в бой с авангардом Милорадовича. Постепенно стратегическое преимущество и инициатива оказались на стороне Кутузова.

19 (31) октября Наполеон прибыл в Вязьму. Здесь он приказал маршалу Нею пропустить растянувшиеся войска и сменить в арьергарде маршала Даву. В это время продолжались атаки казаков на арьергард, который двигался в сомкнутых каре. Но до подхода русского авангарда через Вязьму не успели пройти корпус генерала Евгения Богарне, корпус генерала Понятовского и арьергардный корпус Даву. В это время, по сведениям Шамбре, силы французов насчитывали 37 500 солдат: пехотный корпус Даву – 13 000; пехотный корпус Нея – 6 000; пехотный корпус Богарне – 12 000; пехотный корпус Понятовского – 3 500 человек.

Именно под Вязьмой произошел бой Наполеона с казаками Платова и авангардом Милорадовича. Под командованием Милорадовича находились два пехотных и два кавалерийских корпуса (17 500 солдат, около 90 орудий); под начальством атамана М. Платова – пять казачьих полков (3 000 человек). Непосредственное преследование французов по Смоленской дороге вела пехотная дивизия Паскевича (4 000 человек). Таким образом, все силы оцениваются примерно в 25 000 солдат. Остальные российские силы, находившиеся всего в 9 километрах от города, в бой так и не вступили. Кутузов послал на помощь Милорадовичу кавалерийский корпус Уварова (менее 2 000 человек), однако из-за обширных болот в тех местах корпус не смог соединиться с авангардом и участвовать в сражении.

Милорадович с Платовым подошли к Вязьме в ночь на 22 октября (3 ноября). Видя расстройство в войсках противника, они пропустили корпус Понятовского и атакой разрезали итальянский корпус Богарне в районе села Максимова (в 13 километрах от Вязьмы). В результате солдаты Богарне бежали.

Эта удачная атака преградила путь войскам Даву, которые двигались из села Федоровское, однако передовые отряды французского арьергарда атаковали русскую кавалерию. Им удалось оттеснить ее с дороги. После этого корпус Даву снова начал движение, но после вступления в бой казаков Платова французы были выбиты из села Федоровское. К 10 часам утра к дороге вышла дивизия принца Вюртембергского и опять-таки отрезала корпусу Даву путь дальнейшего отхода. Одновременно с этим заняли позиции и полки Остермана-Толстого. Таким образом, отрезанный корпус Даву оказался в критическом положении: впереди дорога была перерезана Милорадовичем, на хвост колонны насели казаки Платова и дивизия Паскевича.

Войска Богарне перешли в наступление и им удалось оттеснить русскую пехоту с дороги. Впрочем, вскоре Милорадович развернул несколько артиллерийских батарей, которые открыли огонь по двигавшимся к Вязьме колоннам Даву. Корпус Даву нес тяжелые потери от артиллерийского огня, в то время как с тыла его теснили казаки Платова. Чтобы избежать окончательной гибели авангарда, маршал был вынужден свернуть правее дороги и двигаться на соединение с Богарне по пересеченной местности. Корпуса Богарне и Понятовского также вернулись, чтобы помочь корпусу Даву. Соединенными усилиями им удалось оттеснить заслон российских войск с дороги. В ходе этого маневра Даву был вынужден оставить большую часть своего обоза. Однако благодаря умелым действиям легкой пехоты Даву в конечном счете удалось соединиться с корпусом Богарне и занять позицию на правом фланге.

После обеда Милорадович предпринял очередную атаку. Основные силы были брошены на правый фланг французской позиции против сильно поредевших войск Даву. Здесь началось кровопролитное сражение, и российским войскам удалось потеснить неприятеля. В условиях возможного прорыва и обхода справа Богарне начал отходить к Вязьме. Первоначально его войска закрепились на высотах перед городом, но огонь русской артиллерии заставил французов сняться с позиций и отступить к Вязьме. Французам потребовалось время, чтобы переправить через реку Вязьму обозы и тыловые службы.

Возле высот Вязьмы также находился корпус маршала Нея. Уже вместе четыре корпуса, численность которых оценивалась в 37 000 солдат, организовали оборону. Но, собравшись на совет, два маршала и два генерала, приняли решение продолжать отступление. Первыми начали отходить Богарне и Понятовский. За ними последовал Даву, но под напором российских войск его корпус начал бежать. Последним выступал Ней, который пропустил другие корпуса через город. Вечером под натиском войск противника он вынужден был очистить город, перейти через реку Вязьму и уничтожить мост.

После этого Милорадович преследовал противника до Дорогобужа. Тем временем казаки Платова и Орлова-Денисова препятствовали фуражировке противника по обеим сторонам от дороги и уничтожали его мелкие отряды. Кутузов с основными силами двигался на Ельню, продолжая свой стратегический фланговый марш параллельно отступающему Наполеону.

Уже 28 октября (9 ноября) из Ельни Кутузов доложил Александру I о результатах боя под Вязьмой. Он утверждал, что в плен было взято 2 000 человек, в том числе один генерал. Пленные французские офицеры говорили о 7 000 убитых. Собственные потери российский фельд_маршал оценил в 800 убитых и 1 000 раненых. Также Кутузов упомянул и о захваченных казаками Платова и Милорадовичем 8 орудий и 800 пленных. Это был результат трехдневного преследования противника до Дорогобужа.

Тот же Шамбре говорил, что французы потеряли 4 000 убитыми и ранеными и 3 000 пленными. Надпись на стене Храма Христа Спасителя указывает на потери российской армии в Вяземском сражении в 1 800 человек.

Генерал Ермолов писал: «В Вязьме в последний раз мы видели неприятельские войска, победами своими вселявшие ужас повсюду и в самих нас уважение. Еще видели мы искусство их генералов, повиновение подчиненных и последние усилия их. На другой день не было войск, ни к чему не служила опытность и искусство генералов, исчезло повиновение солдат, отказались силы их, каждый из них более или менее был жертвою голода, истощения и жестокости погоды».

На следующий день после битвы под Вязьмой пошел первый снег. Это дополнительно ухудшило положение Великой армии. К тому же поражение лучших французских корпусов под Вязьмой подорвало моральный дух в наполеоновских войсках. Считается, что с этого момента их отход превратился из вынужденного тактического маневра в катастрофическое отступление. Ней в письме к начальнику Главного штаба маршалу Бертье отмечал: «Почти только одна итальянская королевская гвардия шла еще в должном порядке, остальные упали духом и изнеможены от усталости. Масса людей бредет в одиночку в страшном беспорядке и большей частью без оружия… Без преувеличения, по всей дороге плелись около 4 000 человек от всех полков Великой армии, и не было никакой возможности заставить их идти вместе».

Бездействие армии Кутузова во время боя под Вязьмой вызвало непонимание среди солдат. Так, в ответ на просьбы генерала Милорадовича о помощи фельдмаршал не выслал ни одного отряда. Это, по мнению некоторых генералов штаба, было ошибкой, поскольку лишило российские войска потенциальной возможности полностью уничтожить почти три корпуса противника. При этом многие видели в таком упущенном шансе личную вину Кутузова. Тут можно провести некоторые параллели с Тарутинским сражением, когда Беннигсен так же, как и Милорадович в ходе Вяземского боя, не получил подкрепления.

Весьма критично оценивает действия Кутузова в своих воспоминаниях Ермолов: «Если бы стоявшая вблизи армия присоединилась к авангарду, на первой позиции был бы опрокинут неприятель; оставалось большое пространство для преследования; могли быть части войск совершенно уничтоженные, и гораздо прежде вечера город в руках наших. С превосходством сил наших нетрудно было отбросить часть неприятеля на Духовщину и всегда предупреждать ее на худой дороге в следовании к Смоленску».

О чем-то подобном писал и адъютант В. Левенштерн: «Он слышал канонаду так ясно, как будто она происходила у него в передней, но, несмотря на настояния всех значительных лиц Главной квартиры, он остался безучастным зрителем этого боя».

Но при всей неоднозначности поведения Кутузова необходимо учитывать его стратегический замысел: фельдмаршал не стремился к уничтожению Великой армии за счет русских солдат, а полагался на морозы, голод, болезни и т. д.

После Вязьмы Наполеон двигался в сторону Смоленска. По пути ему предстояло пройти Дорогобуж и Витебск. Ложье в своих воспоминаниях охарактеризовал общее состояние французской армии накануне входа в Дорогобуж следующим образом: «Слабость, как последствие всевозможных лишений, – наша ежедневная пища состоит из небольшой порции жареной конины, – и отсутствие отдыха, заставляют нас еще сильнее чувствовать всю суровость погоды. Многие страдают от холода еще больше, чем от голода, и выбывают из строя, чтобы погреться около какого-нибудь большого костра. Но когда настает время уходить, эти несчастные предпочитают попасть лучше в руки неприятеля, чем продолжать свой путь».

Сильный ветер и снегопады дополнительно затрудняли движения армии: «На рассвете мы перешли Днепр в Дорогобуже через наведенный там мост и направляемся на Витебск. Наше движение становится все медленнее и тяжелее. То и дело встречаются умирающие от холода и голода; смешанные группы из офицеров и солдат стараются развести где-нибудь костер, чтоб прогреться, лошади измученные жаждой, проламывают лед, чтобы достать хоть немного воды. Таков наш лагерь».

Интересно, что в тяжелых погодных условиях Наполеон собственным примером подбадривал солдат. Очевидцы упоминали о том, что он часами шел по сугробам и под падающим снегом, опираясь на палку. При этом император разговаривал с шедшими рядом с ним солдатами. Его армия стремилась к Смоленску, где она надеялась найти спасение хотя бы от холода. Как обычно, Наполеон не решил, надолго ли останется в городе и будет ли там зимовать. Это решение пришло вместе с известием из Франции о том, что против него был организован заговор. Историк Е. Тарле писал об этом так: «Некий генерал Мале, старый республиканец, давно сидевший в парижской тюрьме, умудрился оттуда бежать, подделал указ сената, явился к одной роте, объявил о будто бы последовавшей в России смерти Наполеона, прочел подложный указ сената о провозглашении республики и арестовал министра полиции Савари, а военного министра ранил. Переполох длился два часа. Мале был узнан, схвачен, предан военному суду и расстрелян вместе с 11 людьми, которые ни в чем не были повинны, кроме того, что поверили подлинности указа: Мале все это затеял один, сидя в тюрьме».

Несмотря на неудачу, эта попытка свержения Наполеона произвела на него сильное впечатление. Он понял, что его присутствие в Париже просто необходимо. А потому пребывание в Смоленске не должно было стать продолжительным.

В ходе движения французской армии к Дорогобужу ее традиционно преследовал генерал Милорадович. Впереди этого авангарда шел казачий корпус генерала Платова. Достигнув села Семлево, он свернул вправо от большой дороги. В это время передовые части Милорадовича (два егерские и один гусарский полки) под командованием генерал-майора А. Юрковского 26 октября (7 ноября) догнали отступающие войска Нея у переправы через реку Осьму. Им удалось опрокинуть противника и заставить его отступить к Дорогобужу.

Ней хотел выиграть время и дать возможность главным силам Великой армии перейти Днепр у Соловьевой переправы. Для этого он задержался в городе и дал бой. Для обороны Дорогобужа была выделена дивизия генерала Ж. Разу.

Когда Милорадович подошел к городу, то приказал двум егерским полкам атаковать передовые части Разу. Эти атаки были отбиты. После этой неудачи Милорадович двинул пехотную дивизию принца Е. Вюртембергского в обход с левого фланга. В результате жаркого боя неприятель очистил город. Перед отступлением Дорогобуж был французами подожжен. Однако густой снег не дал распространиться пожару, а разыгравшаяся метель затруднила преследование противника. В этом бою корпус Нея потерял 6 орудий и 600 человек пленными.

Российские войска вошли в город в ночь с 7-го на 8 ноября. Генерал Радожицкий так вспоминал об этом: «О домах говорить нечего: они, построенные из дерева, были все выжжены, и обгорелыми развалинами своими ограждали дворы, из которых лучшие были занимаемы старшими офицерами. Биваков тут не из чего было строить; армейские солдаты ночевали с большою нуждою, жарясь около огня, под открытым небом, без палаток; артиллеристы же мои, нагревшись около артельных огней, забивались спать около лошадей и под лафеты… Когда мы устроились на мерзлой земле, покрытой снегом, и перед палаткой развели благодетельный огонек, я осмотрелся и увидел вокруг палатки лежащие трупы людей и лошадей, слабо освещаемые бивачным огнем. Но так как мы уже привыкли смотреть на это и не раз наслаждались крепким сном среди подобного кладбища, забывая все предрассудки младенчества, то окружающее не долго нас занимало; мороз скрючивал наши члены, и мы старались отогреваться».

Вслед отступавшему к Соловьевой переправе маршалу Нею был послан отряд генерала Юрковского. В ходе преследования ему удалось отбить еще 18 орудий и захватить в плен до 1 000 солдат.

Тем временем после оставления Вязьмы Богарне к Дорогобужу двигался другим путем, через Духовщину. За ним была послана большая часть сил казачьего корпуса Платова (6 казачьих полков, егерский полк и 12 конных орудий). Платов двигался по проселочным дорогам, и уже 27 октября (8 ноября) казаки нагнали отступавшие колонны и стали обстреливать их из орудий, захватывать в плен отставших и фуражиров.

На следующий день Богарне подошел к реке Вопь и начал готовить переправы. Поднявшаяся вода снесла наскоро построенный мост, а подошедшая донская конная артиллерия стала обстреливать скопившиеся у разрушенного моста войска и обозы. При этом несколько казачьих партий перешли на другой берег. В такой ситуации, оставив одну дивизию для прикрытия, Богарне приказал переходить Вопь вброд. Войскам пришлось переправляться по пояс и даже по плечи в ледяной воде. Вскоре на дне реки образовались глубокие выбоины, в которых завязла артиллерия. В результате пришлось бросить почти весь обоз и 64 орудия.

К рассвету 29 октября (10 ноября), теснимый казаками, через реку переправился оставшийся арьергард. В тот день корпус Платова захватил еще 23 брошенных орудия и до 3 500 пленных (по словам Платова, «брато в плен мало, а более кололи»).

Подойдя к Дорогобужу, передовые части корпуса Богарне наткнулись на казаков двух полков Иловайского, которые захватили в тот день до 500 пленных. Богарне, построив в каре итальянскую гвардию, при поддержке баварской кавалерии сбил казаков с дороги и занял покинутый жителями город с полностью уцелевшими зданиями, что дало ему возможность устроить войскам дневку.

Наполеон в то время находился уже в Смоленске, куда было отправлено сообщение о тяжелых потерях. Вскоре Богарне получил известие о взятии Витебска российскими войсками и, не ожидая приказа, выступил к Смоленску.

При отступлении Дорогобуж был предан огню, как и все села, через которые двигались войска Наполеона. К 1 (13) ноября корпус, насчитывавший до 6 000 человек, прибыл в район Смоленска, потеряв по дороге еще 2 орудия и до 1 000 человек пленными.

Необходимо отметить, что сам Наполеон прибыл в Смоленск еще 27 октября (8 ноября). Надежды Великой армии на этот город описал Ложье: «Две мили только отделяют нас от столь желанного Смоленска; сердце в нас бьется от радости, мы тихо благодарим Провидение и с признательностью обращаем к небу наши взоры: наконец-то мы находим защиту от непогоды, обретаем пристань. Кровь сильнее движется в наших жилах, наш пыл удесятеряется, мы почти не чувствуем страшного холода».

Так же и Сегюр описывает счастливое ожидание французских солдат: «Наконец армия снова увидела Смоленск. Она достигла места, где ждала избавления от всех своих страданий. Солдаты вошли в город. Вот обещанный предел, где, конечно, они все найдут в изобилии, обретут необходимый покой, где ночевки на девятнадцатиградусном морозе будут забыты в хорошо отапливаемых домах. Здесь они насладятся целительным сном; здесь починят свои платья, здесь им будет роздана новая обувь, соответствующая климату одежда!»

Когда остатки корпуса Богарне дошли до Смоленска, они узнали, что продовольствие, собранное в городе, уже было роздано. Все, что было обещано армии – это непродолжительный отдых, после которого нужно было двигаться дальше. Разочарованию солдат не было границ.

Ложье, который вошел в Смоленск одним из последних, отмечал: «Таким образом мы едва добрались до заветного города, как узнали, что он заполнен отсталыми, разграбившими съестные припасы, и теперь мы находимся под гнетом нужды, усталости, голода и холода, и осаждены врагами».

Но, по сути, расчеты на достаточные запасы продовольствия и готовые зимние квартиры были более-менее оправданы. Вместе с тем присутствовала серьезная проблема с организацией правильной раздачи продовольствия. Известно, что Наполеон приказал расстрелять интенданта армии Сиоффа, который столкнулся с сопротивлением крестьян и не сумел организовать сбор продовольствия. Второго интенданта, Вильбланша, спас от расстрела только рассказ о неуловимой предводительнице партизан Прасковье и о неповиновении крестьян.

Быстро распространились случаи разгрома провиантских магазинов, продукты часто отбирали у своих же товарищей. «Человек, который несет хлеб и что-нибудь съестное, не может быть безопасен. Он или должен оставить свою ношу или его убьют», – вспоминал провиантмейстер французской армии. В такой ситуации много было недовольных, которые считали несправедливым распределение продуктов. Виконт Пюибюск вспоминал: «Раздача жизненных припасов весьма неуравнительна, все наклоняется к пользе гвардии, как будто бы прочее войско, столько раз сражавшееся, недостойно и жить на свете».

Также не удалось армии Наполеона в Смоленске отдохнуть, поскольку они находились в городе всего 4 дня, да и этот отдых был лишь кажущимся: «Многие из нас здесь растеряли остатки своего стремления, которое еще поддерживало в них надежду. На нас напали ужасные сомнения, и все нас окружающее только подкрепляет наши подозрения. И тем не менее, мы решили все превозмочь во что бы то ни стало, смотрим на все с оттенком безразличия; мы негодуем только на судьбу, но и тут делаем вид, будто сохраняем полное бесстрастие».

О том, как выглядела Великая армия в этот период, писал Ложье: «Офицеры и солдаты идут вперемешку, одетые самым странным и необычайным образом, вступают друг с другом в драку и едят посреди дороги! Увы! Наши физиономии, похудевшие и почерневшие от дыма, наши разорванные одежды, изношенные и грязные, плохо соответствовали тому воинственному и величественному виду, который мы являли собой три месяца назад, проходя через этот самый город».

Находясь в Смоленске, Наполеон попытался реорганизовать свою армию: он соединил в один корпус под командой Латур-Мобура остатки кавалерии, а также роздал ружья тем солдатам, у которых их уже не было. При этом значительная часть больных и раненых (около 3 678 человек) была эвакуирована из Смоленска в Оршу. Теперь при выходе из города Наполеон имел в своем распоряжении армию из 36 тысяч человек. Еще было несколько тысяч отставших. Император приказал сжечь все повозки и экипажи, чтобы иметь возможность тащить пушки, необходимые для отпора наступавшему авангарду русской армии.

Итак, тактика Кутузова снова сработала – в Смоленске Великая армия существенной помощи и поддержки не получила, ее материальные и людские ресурсы были исчерпаны. В такой ситуации Наполеону оставалось лишь отступать. Сегюр писал: «Одним словом, этот зловещий Смоленск, который армия считала концом своих мучений, был только началом их! Перед нами открывались бесконечные страдания: надо было идти еще сорок дней под тяжелым игом всевозможных лишений. Одни, отягощенные муками настоящего, приходили в ужас при мысли о будущем; другие же восставали против своей участи: они рассчитывали только на самих себя и решили выжить во что бы то ни стало».

В то время, когда Наполеон ускоренными темпами отступал в Смоленск, дивизионный генерал Л. Бараге д’Ильер получил приказ наладить сообщение между Калугой и Смоленском и тем самым обеспечить защиту Смоленска, в котором стояла армия, с юга.

Дивизия двинулась к Ельне. Ей удалось занять город, вытеснив оттуда отряд Калужского ополчения и расположиться в этом районе. Командир дивизии не получил нового приказа от Наполеона о том, что в связи с изменениями обстановки ему необходимо быстро вернуться в Смоленск. В частности, не зная о поспешном отступлении Великой армии из города и о том, что российские войска находятся совсем рядом, Бараге д’Ильер растянул части дивизии на значительном пространстве: в деревне Болтутино стоял арьергард из 280 человек, возле деревни Холмы – 1 700 человек при 2 орудиях (здесь находился он сам), в селе Язвино – 1 800 человек при 4 орудиях, в деревне Ляхово – 1 100 человек пехоты и 2 эскадрона конных егерей, у Долгомостья – обоз и 3 эскадрона кирасир.

После выхода из Ельни дивизию преследовали казаки, на подмогу которым были отправлены летучие корпуса А. Ожаровского и В. Орлова-Денисова с партизанами Давыдова, Сеславина и Фигнера. Три последние соединились и обнаружили войска Бараге д’Ильера. Конкретной целью атаки партизан, которых также поддерживал корпус Орлова-Денисова, стала деревня Ляхово. В ней располагались части противника под командованием генерала Ж. Ожеро.

Утром 28 октября (9 ноября) русские отряды (около 3 300 человек) соединились. На рассвете казаки атаковали французский пост в Болтутино и Бараге д’Ильер направился туда. В полдень он вернулся в Холмы, и в это время партизаны начали атаку против Ожеро.

Ожеро пытался контратаковать правый фланг российских войск двумя пехотными колоннами и конными егерями, но они были обстреляны из 4 орудий, атакованы кавалерией Сеславина и Фигнера и отступили в село. В это время была отбита попытка других частей противника выйти на помощь Ожеро. Орлов-Денисов послал к последнему штабс-ротмистра Чемоданова с предложением сдаться, но в это время со стороны Долгомостья показались казаки Быхалова, преследуемые противником (около 500 человек пехоты). Им на помощь были направлены три казачьих полка (1 300 человек), которые опрокинули войска противника. Их преследовали на протяжении 15 верст, потом загнали в болото и уничтожили (были захвачены обозы, транспорты с фуражом и провиантом, а также свыше 700 кирасир).

Тем временем Орлов-Денисов вернулся к Ляхово, где все еще находился генерал Ожеро. Между тем Сеславину удалось с помощью артиллерии подорвать у неприятеля ящики с патронами. После этого Фигнер, явившийся в Ляхово парламентером, объявил Ожеро, что его отряд окружен 15 000 человек с 8 орудиями, и убедил сдаться на условии сохранения офицерам их шпаг, а солдатам их вещей. Поздно вечером неприятель сложил оружие. Таким образом, в плен взяли 1 генерала,1 штаб-офицера, 61 обер-офицера, 1 650 солдат.

Бараге д’Ильер, войска которого подвергались нападениям казаков, не решился идти на помощь Ожеро и ночью отступил проселочными дорогами к Смоленску, при этом потеряв много людей. Остатки дивизии (около 4 000 человек и 858 лошадей) были расформированы Наполеоном, который обвинил Бараге д’Ильера в том, что из-за его поспешного отступления были потеряны находившиеся к югу от Смоленска склады, а армия лишилась подкреплений.

Вместе с тем, Коленкур винил в этой унизительной капитуляции самого генерала Ожеро, который «плохо произвел разведку и еще хуже расположил свои войска». Также он вспоминал: «Неприятель, следивший за Ожеро и, кроме того, осведомленный крестьянами, увидел, что он не принимает мер охраны, и воспользовался этим; генерал Ожеро со своими войсками, численностью свыше 2 тысяч человек, сдался русскому авангарду, более половины которого сам взял бы в плен, если бы только вспомнил, какое имя он носит».

Для Наполеона поражение в бою под Ляхово стало очередным свидетельством необходимости отступать из Смоленска. По сути, беспрерывные неудачи для Великой армии продолжились. Упоминавшийся выше Коленкур писал: «Эта неудача была для нас несчастьем во многих отношениях. Она не только лишила нас необходимости подкрепления свежими войсками и устроенных в этом месте складов, которые весьма пригодились бы нам, но и ободрила неприятеля, который, несмотря на бедствия и лишения, испытываемые нашими ослабевшими солдатами, не привык еще к таким успехам… Что касается императора, то он счел это событие удобным предлогом, чтобы продолжать отступление и покинуть Смоленск, после того как всего лишь за несколько дней и, может быть, даже несколько минут до этого он мечтал устроить в Смоленске свой главный авангардный пост на зимнее время».

Оценивая значение событий под Ляхово, главнокомандующий российской армией писал императору Александру I: «Победа сия тем более знаменита, что при оной еще в первый раз в продолжение нынешней кампании неприятельский корпус сдался нам».

Уже после этого сражения, когда русские войска подходили к деревне Ляхово, Радожицкий вспоминал: «Мы подходили к с. Ляхову, когда попались нам навстречу пленные французы разбитой бригады генерала Ожеро. Из всех неприятельских войск это был один отряд, сдавшийся русским почти без драки и не испытавший ни мало тех бедствий, которыми настигнуты были старые войска. Пленные казались довольно сытыми, в синих мундирах с желтыми отворотами; только многие шли без сапогов, в онучах и поршнях, жалуясь на казаков, которые их разули. Перед селением увидели мы несколько изрубленных кавалеристов, сопротивлявшихся нашим партизанам; отсеченные руки валялись около обнаженных трупов; кой-где измятые шишаки с тигровою шкурою показывали, что они принадлежали драгунам или кирасирам. Я особенно обрадовался, увидевши капитана Фигнера, который препровождал всю двухтысячную толпу пленных. В коротких словах рассказал он, что эти откормленные трусы сдались почти без выстрела при первом появлении казаков».

Таким образом, с конца октября стратегическое положение Наполеона очень быстро ухудшалось: с юга приближалась Дунайская армия адмирала Чичагова, с севера наступал генерал Витгенштейн, авангард которого 26 октября (7 ноября) захватил Витебск, лишив французов накопленных там продовольственных запасов.

«Трехдневный поиск голодных, полунагих французов»: бой под Красным

2 (14) ноября Наполеон с гвардией двинулся из Смоленска вслед за авангардными корпусами. Колонна отступающих французских войск сильно растянулась. В частности, корпус маршала Нея, находившийся в арьергарде, покинул Смоленск лишь 17 ноября. Этим обстоятельством воспользовался Кутузов, направивший авангард под командованием Милорадовича наперерез корпусам Евгения Богарне, Даву и Нея в районе села Красного, где и произошло очередное сражение.

Отдельно следует напомнить, что происходило на северном направлении. В частности, после второго сражения под Полоцком, когда генералу Витгенштейну на северном направлении удалось освободить этот город, ему противостоял маршал Виктор, который снова получил приказ отбить Полоцк у Витгенштейна. Начальник штаба Великой армии маршал Бертье писал Виктору: «Вы должны отбить Полоцк. Эта задача крайне важна. В течение нескольких дней в ваши тыловые районы смогут вторгнуться казаки; завтра армия императора будет в Смоленске, крайне усталая после прохождения 120 миль без привалов. Перейдите в наступление – безопасность всей армии зависит от вас; промедление на день может означать бедствие. Армейская кавалерия идет пешком, потому что холод убил всех лошадей. Наступайте немедленно, это приказ императора и безвыходная необходимость».

К этому времени корпус Виктора был расквартирован в районе Смоленска и представлял собой резерв Великой армии. По приказу Наполеона он с 22 000 солдат отправился против армии Витгенштейна. Около города Чашники французский корпус под командой генерала Леграна, отступая под давлением российской армии, встретился с передовой дивизией Виктора. Увидев подкрепление, Легран решил остановиться и занял оборонительную позицию. Объединенные силы французов составляли 36 000. В Полоцке Витгенштейн оставил гарнизон численностью 9 000 человек и направился навстречу Виктору с 30 000.

Войска противника расположились у Чашников, примкнув правым флангом к реке Улла. К вечеру 18 (30) октября войска Витгенштейна приблизились к их позиции. Его авангард оттеснил передовые части французов к самым Чашникам, где те заняли достаточно сильную позицию. Общая численность находившихся здесь французских войск достигала 20 000 человек, из них до 10 000 – в 1-й линии.

Перед рассветом 19 (31) октября авангард Витгенштейна развернул свои войска в одну линию и, имея на правом фланге кавалерию и артиллерию, двинул пехоту в атаку на Чашники, но ее отбили. Примерно через три часа прибыли построенные в боевой порядок главные силы Витгенштейна. С их появлением противник стал отступать. Возобновивший атаку русский авангард, усиленный стрелками, занял Чашники. В результате первая неприятельская линия отступила, продолжая удерживать позицию у леса на своем левом фланге, позади которого находилась переправа через реку. Французов атаковал отдельный корпус. Его пехотные полки, поддержанные огнем батарейной роты, наступали с фронта, а егерский полк обходил лес правее. В этой обстановке противник, не оказывая сопротивления, отступил к войскам 2-й линии, где занял удобную для обороны позицию. Одновременно за реку отошел и его правый фланг.

Видя перед собой значительные неприятельские силы, Витгенштейн остановил наступление. Вперед была выдвинута артиллерия, которая вступила в перестрелку с батареями противника. К вечеру на другом берегу реки Улла появились неприятельские войска, также выставившие артиллерию. Против них было направлено 16 орудий, огонь которых заставил противника отойти от Уллы. С наступлением темноты неприятельские войска отступили в направлении на Сенно. Российские войска потеряли в сражении при Чашниках 400 человек.

Оценивая результаты боя, необходимо указать, что победа войск Витгенштейна не выглядела блестяще, но ее последствия оказались крайне неблагоприятными для французов. В частности, Виктор не смог отбросить русскую армию за линию Двины и обезопасить коммуникацию Великой армии. Витгенштейн еще больше приблизился к ним, и появилась возможность его совместного действия с Чичаговым и Кутузовым.

В результате побед под Полоцком и Чашниками Витгенштейн отправил отдельный отряд для захвата военного склада в Витебске. 7 ноября после короткой битвы французский гарнизон Витебска сдался.

Падение Витебска нарушало планы Наполеона, который планировал там разместить на зимние квартиры свои измотанные войска. Когда он узнал о поражении под Чашниками, то приказал Виктору снова немедленно атаковать Витгенштейна, чтобы прикрыть отступление армии от Смоленска и отбросить врага к Полоцку. Это привело к еще одному сражению – под Смолянами 1–2 (13–14) ноября 1812 года.

Утром 1 (13) ноября французская пехотная дивизия, а также кавалерия 9-го армейского корпуса атаковали русский авангард. После двух часов упорной обороны они отошли, потеряв до 500 человек. К утру следующего дня Витгенштейн расположил части корпуса генерала Ф. Штейнгейля на правом берегу реки Лукомля, прикрывая путь на Чашники и Полоцк. По флангам пехоты встало несколько эскадронов кавалерии. Левее этих сил в таком же боевом порядке разместился корпус генерала Г. Берга. На стыке двух русских корпусов для ведения огня по главной дороге развернулась крупная артиллерийская батарея под прикрытием пехотного полка. Село Смоляны, располагавшееся перед этой позицией, было занято егерями. После этого приказ следовать к главным силам получил и резерв.

Поздним утром французская пехотная дивизия снова атаковала русский авангард, который отступил и встал в резерв. Затем последовали бои за Смоляны, которые неоднократно переходили из рук в руки и в результате на некоторое время оказались в руках противника. Одновременно с этим маршал Виктор попытался прорвать русские позиции слева и справа, однако они были отражены огнем батарей. После этих неудач последовала атака на центр позиции Витгенштейна. Только когда прибыл дополнительный пехотный полк, российские войска овладели Смолянами и принудили неприятеля отойти.

Потерпев неудачу во фронтальных атаках, Виктор двинул большую часть своего корпуса вдоль реки Улла в обход левого фланга русской позиции. Это движение было остановлено подоспевшим русским резервом. В это же время часть сил противника неуспешно попыталась навести мосты через Лукомлю правее корпуса Штейнгейля. Лишь на другой день Виктор, выставив значительный арьергард, отступил.

В сражении при Смолянах противник потерял около 3 000 человек (в том числе 800 пленных). Потери российской стороны составили от 1 000 до 2 000 человек. Клаузевиц вспоминал: «Когда автор прибыл в эту армию, она только что отразила последнюю попытку французских маршалов атаковать ее под Смолянцами. Армия оценивала этот бой как новую победу; в войсках говорили о 17 настоящих сражениях, которые дала витгенштейновская армия. Этим хотели лишь отметить ту значительную активность, которая царила на этом театре войны. На победу же при Смолянцах смотрели как на успех в чисто оборонительном сражении, в котором преследование не играет особой роли».

В результате этих боев Виктор не смог выполнить поставленных задач и не обеспечил прикрытие путей отступления Великой армии с севера. Но вместе с тем Витгенштейн также не смог наладить сообщение с 3-й Западной армией адмирала Чичагова, поскольку опасался действий в своем тылу войск армейского корпуса Э. Макдональда и пехотной дивизии. Вынужденная пассивность Витгенштейна стала одной из причин срыва планов российского командования по окружению Великой армии на рубеже р. Березина (об этом мы расскажем позже).

Через два дня после боя под Смолянами, который происходил на северном направлении, началось сражение под Красным между основными частями российской армии под командованием Кутузова и отступающей армией Наполеона (3–6 (15–18) ноября).

Выйдя из Смоленска, Наполеон на некоторое время потерял контакт с Кутузовым и ошибочно предполагал, что русская армия также понесла потери и не способна активно преследовать французов. Поэтому, не ожидая атак, французский император приказал выступать из Смоленска отдельными корпусами. Такое решение было объяснимым: отрицательная температура исключала бивачное расположение частей, и, следовательно, каждый корпус в конце дневного перехода должен был прибыть в крупный населенный пункт для расположения на квартирах. Во время отступления колонна французских войск сильно растянулась.

2 (14) ноября корпуса под командованием Понятовского и Жюно, находясь в голове отступающих французов, миновали городок Красный и продолжили отступление на Оршу. На следующий день сам Наполеон с гвардией прибыл в Красный, где планировал остановиться на несколько дней. Он надеялся тут собрать отставшие войска для дальнейшего отступления: 6 000 корпуса Богарне, 9 000 корпуса Даву и 8 000 корпуса Нея. При этом корпус Нея, находившийся в арьергарде, покинул Смоленск лишь 5 (17) ноября.

Как отмечал Шамбре, французская армия насчитывала до 50 000 солдат, из них 16 000 в гвардии. Всего 37 000 пехоты, 5 100 конных и 7 000 жандармерии, артиллерии и инженерных частей. Вместе с регулярными французскими войсками уходили около 20 000 голодных и безоружных солдат.

В это же время параллельно с французской армией по южной дороге двигались российские войска. В районе Красного пути их следования пересекались. Имея гораздо лучшее снабжение, армия Кутузова приблизилась к Красному в лучшем состоянии. Однако необходимо учитывать, что она тоже понесла потери во время ускоренных маршей по заметенным дорогам: из Тарутино выступило 100 000 человек, через 3 недели осталось не более половины, при этом убыль в боях составила только 10 000. Хотя со временем подошла и часть отставших солдат. Зная о растянутости колонны французской армии, Кутузов решил атаковать их в районе Красного.

Утром 3 (15) ноября летучий отряд Адама Ожаровского из Кутькова совершил удачный набег на Красный. В 4 часа дня Милорадович, получивший приказ отрезать противнику дорогу на городок, подошел к Смоленской дороге в тот момент, когда по ней двигалась гвардия Наполеона.

Всего под Красным Кутузов имел в своем распоряжении от 50 000 до 60 000 регулярных войск, значительное количество кавалерии и почти 500 орудий. Кроме того, 20 000 казаков поддерживали главную армию, атакуя мелкими отрядами французов на всем пути отступления от Смоленска до Красного.

Армия Наполеона растянулась на 4 перехода: ее авангард подходил к Красному, когда главные силы только отходили от Смоленска. Таким образом, у российской армии появилась возможность бить растянутые на марше корпуса поодиночке.

3 (15) ноября на Смоленской дороге произошел первый в ходе сражения под Красным боевой контакт. Милорадович вышел на позицию южнее дороги и при виде императорской гвардии во главе с Наполеоном не решился на атаку. Ограничившись артиллерийским обстрелом колонны, он пропустил противника в город, захватив при этом 11 орудий и 2 000 пленных.

Далее гвардия Наполеона подверглась нападению летучего отряда Орлова-Денисова, но без особых потерь для французов. Один из командиров партизанского движения, Д. Давыдов, отмечал: «Я как теперь вижу графа Орлова-Денисова, гарцующего у самой колонны на рыжем коне своем, окруженного моими ахтырскими гусарами и ординарцами лейб-гвардии казацкого полка…».

О реакции самого императора Наполеона и его гвардии Давыдов написал так: «Подошла старая гвардия, посреди коей находился сам Наполеон… мы вскочили на коней и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от этих сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегая всеми усилиями нашими, оставались невредимы; я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих, всеми родами смерти испытанных, воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля… Командуя одними казаками, мы жужжали вокруг сменявшихся колонн неприятельских, у коих отбивали отстававшие обозы и орудия, иногда отрывали рассыпанные или растянутые по дороге взводы, но колонны оставались невредимыми… Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки устремлялись на неприятеля, но все было тщетно. Колонны двигались одна за другою, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством… Гвардия с Наполеоном прошла посреди… казаков наших, как 100-пушечный корабль между рыбачьими лодками».

В конце дня французы вошли в Красный, отогнав при этом казаков. Как уже упоминалось, французский император планировал остаться в Красном на несколько дней, чтобы, прежде всего, соединить все свои корпуса.

После полуночи Наполеон обнаружил огни русского летучего отряда на юге от Красного. Оценив их изолированное положение от главной армии Кутузова, он приказал гвардии организовать внезапную атаку. Командир гвардии разделил ее на три колонны и начал движение. Этот план был очень удачным: казаки были захвачены врасплох. Несмотря на отчаянное сопротивление, отряд был полностью разбит и потерял половину людей пленными и убитыми. Но отсутствие кавалерии у французских гвардейцев не позволило организовать преследование отступающих казаков.

Тот же Давыдов так описывал эти события: «…в ту же ночь Ожаровский поражен был в селе Куткове. Справедливое наказание за бесполезное удовольствие глядеть на тянувшиеся неприятельские войска и после спектакля ночевать в версте от Красного, на сцене между актерами. Генерал Роге, командовавший молодою гвардиею, подошел к Куткову во время невинного усыпления отряда Ожаровского и разбудил его густыми со всех сторон ружейными выстрелами. Можно вообразить свалку и сумятицу, которая произошла от сего внезапного пробуждения! Все усилия самого Ожаровского и полковника Вуича, чтобы привести в порядок дрогнувшие от страха и столпившиеся в деревне войска их, были тщетны! К счастью, Роге не имел с собою кавалерии, что способствовало Ожаровскому, отступя в Кутково, собрать отряд свой и привести оный в прежде бывший порядок, с минусом половины людей».

На следующий день, 4 (16) ноября, после обеда, к Красному приблизился корпус Евгения Богарне. Милорадович, который по-прежнему находился на Смоленской дороге, нанес удар по этой колонне французов. В этом столкновении корпус вице-короля потерял 2 000 только пленными от своих 6 000 (по другим сведениям – не больше 1 500), а также багаж и орудия. Потери российских войск составили до 1 000 человек. Богарне спасло лишь то, что Кутузов традиционно не желал большой битвы и приказал Милорадовичу отойти поближе к основной армии. Когда стемнело, остатки корпуса Богарне обошли расположение Милорадовича с севера и, сопровождаемые казаками, добрались до Красного.

В этот же день к Красному прибыли основные силы Кутузова, которые расположились между Новоселками и Шиловым. Накануне этого, с большими силами французов столкнулся Сеславин. Считая, что это был сам Наполеон (на самом деле – корпуса Жюно и Понятовского), он сообщил об этом Кутузову. Вечером под давлением решительно настроенных Толя и Коновницына Кутузов запланировал атаку Красного на утро следующего дня.

План будущего сражения предусматривал разделение армии на три части. Первая, под командованием Милорадовича, должна была атаковать остатки корпуса Богарне, а также приближающийся корпус Даву. Главная армия делилась на две части, одна в 15 000 под командованием Голицына должна была атаковать Красный с фронта через Уварово. Другая (20 000 солдат), под командованием Тормасова, должна была обогнуть Красный с юга и перехватить путь отступления французов. Кроме этого летучий отряд Ожаровского действовал самостоятельно на северо-западе от Красного. Но уже около часу ночи Кутузов узнал, что в Красном остался Наполеон, и отменил наступательную операцию.

Поздно ночью 5 (17) ноября 9 000 солдат корпуса Даву снялись с лагеря и начали спешный марш на Красный. Сообщение о поражении накануне корпуса Евгения Богарне настолько обескуражило Даву, что он решил отказаться от первоначального плана, согласно которому должен был ожидать корпус Нея, и только потом двигаться на соединение с Наполеоном. Около 9 часов главная колонна Даву (7 500 человек и 15 орудий) поравнялась с русским авангардом Милорадовича. Последний держал дорогу под прицелом сильной батареи. Целый корпус французов, преследуемый многочисленной кавалерией и пехотой, расстреливался из орудий чуть ли не в упор. Однако Милорадович, получивший предписание Кутузова не отрезать противнику путь к отступлению, а лишь преследовать его, когда он пройдет мимо, остановил своих солдат.

Тяжелое положение Даву побудило Наполеона к решительным действиям. Еще до восхода солнца он снова подготовил гвардию к отвлекающей атаке против Милорадовича и главной армии Кутузова. Он надеялся таким образом ослабить давление русского авангарда на Даву – оставшаяся артиллерия французской армии и гвардия были построены для атаки. Но к вечеру этого дня арьергард Даву с обозами все равно был отрезан от основных частей. По данным, которые приводит Михневич, потери французов составили 6 000 пленных, 45 орудий; российские войска потеряли не более 700 человек. В это время приказ двигаться на запад получили остатки корпуса Богарне с целью охраны путей отступления на Оршу. В планы Наполеона входило удержать российские войска, пока с ним не соединятся корпуса Даву и Нея. Только после этого он хотел продолжить отступление. Поэтому главной целью было не допустить перекрытия Кутузовым пути отступления.

Через два часа после начала марша Даву 11 000 солдат императорской гвардии выступили из Красного на юг и юго-запад. Эти войска были разделены на две колонны: 5 000 двигались по дороге на Смоленск, остальные 6 000 молодой гвардии под командой Роге направились на юг. Левый фланг молодой гвардии был прикрыт элитным батальоном гренадер старой гвардии. Справа от всего боевого порядка были расположены слабые остатки гвардейской кавалерии. Общее управление операцией осуществлял маршал Мортье.

Это выдвижение было весьма неожиданным для российских войск. Эффект от него дополнительно усиливался из-за личного присутствия Наполеона. Со своей знаменитой шляпой в руках император шел впереди старой гвардии, объявив: «Довольно уже я был императором; пора снова быть генералом».

Императорской гвардии противостояла русская пехота, поддержанная сильными артиллерийскими батареями. Вот как это описал Сегюр: «Русские батальоны и батареи закрывали горизонт с трех сторон – с фронта, с правого фланга и с нашего тыла». В этом случае реакция фельдмаршала Кутузова на движение французской гвардии была решительной, но в то же время неоднозначной: российские полки вместо контратаки перешли к обороне, продолжая артиллерийский обстрел французских гвардейцев, которые атаковали деревню Уварово. Они надеялись использовать ее для прикрытия отступления корпуса французского маршала Даву. Деревня удерживалась лишь двумя батальонами пехоты Голицына, которые не могли оказать серьезного сопротивления. В результате Голицын, по приказу Кутузова, был вынужден оставить Уварово и открыл по деревне ожесточенный артиллерийский огонь.

Стараясь сконцентрировать войска, Кутузов приказал авангарду Милорадовича продвинуться на запад и соединиться с войсками Голицына. Это решение Кутузова вызывает споры в связи с тем, что армии Голицына и Тормасова были уже не только соединены, но и находились в мощной оборонительной позиции. План Наполеона сработал: Милорадович лишился возможности для маневра и шанса полностью уничтожить корпус Даву.

Ближе к полудню на дороге появился Даву, который преследовали команды казаков. Также картечными выстрелами французов провожала русская артиллерия. Значительная часть обоза была потеряна, но пехота противника добралась до Красного.

В такой ситуации Беннигсен приказал Голицыну отбить Уварово. Эта атака совпала с контратакой колонны гвардейцев, которым противостояли два полка кирасир. Французы выстроились в каре и отбили две атаки, однако третья атака прорвала каре. После этого вторая линия выдвинулась для поддержки, но также была отогнана плотным артиллерийским огнем. Также в критическом положении оказалась и голландская дивизия старой гвардии. Генерал Роге попытался поддержать голландцев, атаковав русскую батарею гвардейским полком лёгкой пехоты, но атака рассыпалась под картечью и встречными атаками кавалерии. В результате голландцы потеряли 464 человека из 500.

Ближе к обеду, когда императорская гвардия с трудом удерживала позицию возле деревни Уварово, Наполеон получил донесение о готовности российских войск выдвинуться на перехват пути отступления. Также стало известно о появлении в тылу отряда Ожаровского. Это, а также сведения о потерях молодой гвардии, заставили Наполеона начать отступление, не дожидаясь подхода корпуса Нея. Соображения французского императора и его видение обстановки в тот момент генерал Коленкур описал следующим образом: «Остановиться и поджидать друг друга, когда нечего есть, это значило бы поставить все под угрозу, или, вернее, все погубить, потому что таким путем нельзя было бы добиться желательного результата. Как могли бы мы кормить корпуса, если они перестанут двигаться? Мы стоим здесь 24 часа, и уже все умирают от голода. Если я двинусь на русских, они уйдут; я потерял бы время, а они выиграли бы пространство».

В такой ситуации Наполеон приказал старой гвардии вернуться в Красный и, соединившись с корпусом Евгения Богарне, выдвинуться на запад. Молодая гвардия оставалась возле Уварова, чтобы дать время Даву привести войска в порядок.

Когда старая гвардия и корпус Богарне направились по дороге в Оршу, молодая гвардия, опасаясь окружения, тоже оставила позиции под Уваровым. Из первоначальной численности (6 000 человек) в ее рядах оставалась половина.

Опасаясь наступления Кутузова, Даву и гвардия выступили из Красного. В Красном остался лишь слабый арьергард генерала Фридриха. Корпус Нея этим утром только еще выходил из Смоленска.

Когда Кутузов узнал, что Наполеон располагается перед ним, он традиционно не позволил Голицыну и Милорадовичу преследовать французов. Тормасову также было запрещено движение. По сути, русский главнокомандующий продолжал уклоняться от значительных столкновений с французами, оберегая солдат. После того как стало ясно, что Наполеон отступает, Кутузов направил вперед Тормасова. Его марш длился около двух часов и, таким образом, возможность окружения французов снова была упущена. Тормасову удалось лишь отрезать арьергард и обозы корпуса Даву. Был захвачен личный багаж маршала, в том числе его маршальский жезл.

После обеда успешное наступление на арьергард Фридриха начал и Голицын. С наступлением ночи Кутузов разместил свои войска в Красном и его окрестностях, имея под рукой около 70 000 солдат. Об этом ничего не знал Ней, двигавшийся на деревню, то есть прямо в руки российской армии. 6 (18) ноября, в 3 часа дня, его корпус вошел в боевой контакт с войсками Милорадовича, занявшего позицию на крутом берегу реки Лосьминки. В его распоряжении находилось 12 000 солдат. Маршал Ней имел под ружьем от 7 000 до 8 000 человек, от 400 до 500 кавалеристов и 12 орудий. Вокруг его колонны шло несколько тысяч больных и раненых.

Будучи уверен, что в Красном (то есть прямо за позициями Милорадовича) расположены французские части, Ней предпринял попытку пробиться. Ему приписывают слова «Победим русских их же оружием – штыками». Действительно, атака производилась без единого выстрела и сначала была успешной. Однако последовавшая ожесточенная контратака заставила французов отступить и спрятаться в лесу. За ним был Днепр, а с других сторон – превосходящие силы российской армии.

Милорадович, понимая безнадежность положения корпуса Нея, сделал ему предложение о почетной сдаче. Маршал отказался, однако 6 000 солдат, в основном из сопровождающих корпус, сдались. Генерал Ермолов отметил в своих записках: «Я донес Милорадовичу, что вышедшие из опушки леса неприятельские колонны, соединившись, взяли направление на нашу позицию, остановились недалеко от батарей наших и отправили от себя для переговоров офицера, который объявил, что число всех чинов, состоящих в колонне и сдающихся пленными, более шести тысяч человек; оружие у них далеко неравное числу людей, пушки ни одной».

Отставшие войска Нея сдавались в плен генералу Милорадовичу. Об этом писал сражавшийся на стороне русских французский эмигрант, барон Кроссар: «Генерал Кретов провел ночь у Милорадовича и на другой день очень живо и забавно рассказывал нам обо всем, что было ночью. Уснуть было невозможно, то и дело солдаты из корпуса Нея стучались в окна и спрашивали: «Здесь, что ли, сдаются?» Получив утвердительный ответ, они собирались вокруг костров, и с этого момента не было ни друзей, ни врагов… Изнуренные голодом и усталостью, подавленные перспективой неизбежной гибели, злополучные солдаты Нея толпились вокруг костров…».

Фезензак, свидетель событий переправы Нея через Днепр, писал о маршале: «Чем больше была опасность, тем быстрее принимал он решения, а раз решившись на что-либо, он уже не сомневался в успехе. И в этот момент его лицо не выражало ни нерешительности, ни беспокойства. Все взгляды обращены были на него, но никто не осмеливался задать ему вопрос. Наконец, увидев около себя одного офицера своего штаба, маршал сказал ему вполголоса: “Неважно у нас”. – “Что вы будете делать?” – спросил офицер. “Перейдем через Днепр”. – “А где дорога?” – “Найдем”. – “А если он не замерзнет”. – “Замерзнет”. – “В добрый час”, – сказал офицер. Этот своеобразный диалог, который я воспроизвожу буквально, раскрыл план маршала – достигнуть Орши, идя по правому берегу реки, и сделать это достаточно быстро, чтобы еще застать там армию, двигавшуюся по левому берегу. План был смелый и ловко задуман; сейчас мы увидим, с какой энергией был он выполнен».

Подобным образом о тех событиях рассказывал и генерал Фрейтаг: «Маршал Ней намеревался дождаться рассвета, чтобы переправиться через реку, которая еще не совсем замерзла, несмотря на чрезмерный мороз. Необходимо было, следовательно, видеть ясно, чтобы испробовать места, где лед был достаточно крепок для того, чтобы выдержать на себе людей и лошадей; но в полночь нас предупредили о приближении неприятеля; в самой деревне даже будто бы видели казаков. Маршал Ней дал тотчас же приказ о переправе. Пушки и артиллерийские повозки были брошены; беспорядок и сумятица достигли своего апогея; каждый пытался переправиться вперед. Мы тихо скользили друг за другом, опасаясь провалиться под лед, который то и дело трещал под нашими ногами: мы находились беспрерывно между жизнью и смертью. Но, кроме опасности, угрожающей нам лично, мы должны были стать свидетелями самого печального зрелища. Всюду вокруг нас виднелись несчастные, провалившиеся вместе с своими лошадьми глубже, чем до плеч; они звали своих товарищей на помощь, которую те не могли им оказать, не подвергаясь риску разделить их печальную участь; их крики и жалобы раздирали наши души, уже достаточно потрясенные опасностью, грозившей нам самим».

Действительно, во время переправы множество людей утонуло. Когда же менее тысячи солдат Нея выбрались на противоположный берег, там их уже встретили казаки: «Казаки кричали нам, – писал Фезензак, – чтобы мы сдавались, и стреляли в нас в упор; настигнутых их пулями мы покидали. У одного сержанта выстрелом из карабина была перебита нога. Он упал около меня, хладнокровно сказав своим товарищам: «Вот еще один человек погибает; возьмите мой ранец, он вам пригодится». Мы взяли его ранец и молча покинули его. Двое раненых офицеров подверглись той же участи…».

Преследуемый казаками, Ней 8 (20) ноября добрался до расположения Наполеона, сохранив лишь 800–900 человек (это число указывал полковник Фезензак, который проделал этот путь с маршалом). По сути, корпус Нея перестал существовать. Вместе с тем для деморализованной армии новость о соединении Наполеона с Неем имела моральный эффект победы.

Человеческие потери французов под Красным оцениваются между 6 000 и 13 000 убитых и раненых, а также в 20 000–26 000 пленных. Клаузевиц оценил потери Наполеона за 4 дня бов в 33 000 человек и 230 орудий. Таким образом, общие потери французов сравнимы с потерями при Бородино. Также они потеряли более 200 орудий и практически все орудийные заряды.

В надписи на стене Храма Христа Спасителя указано, что в сражении под Красным потери российской армии составили немногим более 2 000 солдат и офицеров.

Интересные воспоминания о настроениях французских солдат оставил один из участников сражения барон Поль Бургонь: «Впереди, направо, налево, позади – всюду виднелись одни русские, очевидно, рассчитывавшие без труда одолеть нас. Но император хотел дать им почувствовать, что это не так легко, как они думают: правда, мы в жалком положении, умираем с голоду, однако у нас осталось еще нечто, поддерживающее нас, – честь и мужество. Император, наскучив преследованием всей этой орды, решил от нее избавиться». Про одну из контратак он писал так: «…русские и французы, вперемешку, в снегу, дрались, как звери, и стреляли друг в друга чуть не в упор… [После предложения сдаться] полковой адъютант послал меня с приказанием прекратить огонь. «Прекратить огонь?» – отвечал один раненый солдат нашего полка, – пусть прекращает, кто хочет, а так как я ранен и, вероятно, погибну, то не перестану стрелять, пока у меня есть патроны!»… Полковой адъютант, видя, что его приказание не исполняется, подошел сам, от имени полковника. Но наши солдаты, сражавшиеся отчаянно, ничего не слушали и продолжали свое…»

Пытаясь спастись, французские солдаты использовали самые разные уловки. Ложье рассказывал про одну из таких операций: «Ночь развернула уже над полем сечи свой густой покров. Мы шли без шума, с большой осторожностью; мы проходили по полям, по оврагам, по волнообразной местности, покрытой снегом, оставляя слева от себя левый фланг боевой линии русских, минуя их огни и посты. Первая же неосторожность могла погубить эти еще оставшиеся после боя силы. Ночь благоприятствовала нам, но луна, скрывавшаяся до последнего момента за густым облаком, вдруг вышла, чтобы осветить наше бегство. Скоро русский голос нарушил эту таинственную тишину: «Кто идет?». Мы все остановились, только полковник Клюкс отделился от авангарда, подбежал к часовому и сказал ему тихо, по-русски: «Молчи, несчастный, разве ты не видишь, что мы из корпуса Уварова и назначены на секретную экспедицию?» Часовой больше не сказал ничего…»

В целом, оценивая результаты боя под Красным, необходимо отметить, что действительно сражение было выиграно ценой минимальных потерь в армии Кутузова. Сам фельдмаршал получил титул князя Смоленского, а Платов (командовал казачьими полками) – графское достоинство. Тем не менее, многие офицеры были недовольны осторожными действиями и нерешительностью Кутузова. По их мнению, именно это позволило Наполеону уйти от полного поражения.

Партизанский командир Д. Давыдов вспоминал: «Сражение под Красным, носящее у некоторых военных писателей пышное наименование трехдневного боя, может быть по всей справедливости названо лишь трехдневным поиском голодных, полунагих французов; подобными трофеями могли гордиться ничтожные отряды вроде моего, но не главная армия. Целые толпы французов при одном появлении небольших наших отрядов на большой дороге поспешно бросали оружие».

Говоря о недовольстве окружения Кутузова его действиями, стоит сказать, что, по свидетельству квартирмейстера А. Щербинина, начиная с Малоярославца, главнокомандующий активно противодействовал планам П. Коновницына и К. Толя перекрыть Наполеону дороги на Вязьму, «не пускаясь с утомленным войском на отвагу против неприятеля».

Беннигсен, который, как известно, находился в конфликте с Кутузовым, утверждал, что значение боя под Красным было чрезмерно раздуто Кутузовым: «Все только с сожалением толковали и с горестью вспоминали о том, что можно было бы сделать в этот день, как вдруг, к величайшему изумлению, узнали, что сочинена реляция о кровопролитной битве, продолжавшейся три дня непрерывно, в которой французы были почти совершенно истреблены 5 ноября под Красным. В этой реляции упоминалось о всех орудиях, утраченных или покинутых французами на всем пути их отступления из Смоленска, исчислялись все больные и раненые, захваченные в различных госпиталях, все отсталые, взятые в плен в продолжение многих дней; число их было очень значительно».

Несколько раздраженными были отзывы и генерала В. Левенштерна: «Я не имею претензии критиковать действия наших генералов во время трехдневного сражения под Красным, но не подлежит сомнению, что если бы они выказали более энергии, то ни Даву, ни вице-король и в особенности Ней не могли бы ускользнуть от них. Корф, Ермолов, Бороздин и Розен ничуть не воспользовались своим благоприятным положением». В данном случае обвинение генералов было не совсем корректным, поскольку они лишь выполняли приказы и не имели надлежащих полномочий для самостоятельных действий. Историк Е. Тарле писал: «Генерал Корф, человек весьма прямой, громко высказал, что он исполнил буквально приказание фельдмаршала облегчить неприятелю отступление».

Также необходимо понимать, что положение российской армии не было настолько хорошим, чтобы она могла спокойно продолжать преследование противника. О продовольственных проблемах рассказывал адъютант Милорадовича Федор Глинка: «После всего этого ты видишь трофеев у нас много; лавров девать некуда; а хлеба – ни куска… Ты не поверишь, как мы голодны! По причине крайне дурных дорог и скорого хода войск наши обозы с сухарями отстали; все окрестности сожжены неприятелем, и достать нигде ничего нельзя. У нас теперь дивятся, как можно есть! и не верят тому, кто скажет, что он ел. Разбитые французские обозы доставили казакам возможность завести такого рода продажу, о которой ты, верно, не слыхивал. Здесь, во рву, подле большой дороги, среди разбитых фур, изломанных карет и мертвых тел, кроме шуб, бархатов и парчей, можно купить серебряные деньги мешками! За сто рублей бумажками покупают обыкновенно мешок серебра, в котором бывает по сто и более пятифранковых монет. Отчего ж, спросишь ты, сбывают здесь так дешево серебро? – Оттого, что негде и тяжело возить его. Однако ж куплею этой пользуются очень немногие: маркитанты и прочие нестроевые. Но там, где меряют мешками деньги, – нет ни крохи хлеба! Хлеб почитается у нас единственной драгоценностью! Все почти избы в деревнях сожжены, и мы живем под углами в шалашах…»

Эти слова подтверждал и военный министр Барклай-де-Толли, обращаясь к императору Александру I: «Ваша армия, государь, в дурном состоянии, потому что армия, в которой управление дезорганизовано, есть тело без души. Пока она еще действует в защиту отечества под влиянием патриотического народного духа, но после перехода через границу эта армия не будет соответствовать своему назначению, если она останется в нынешнем положении».

Вместе с тем заслуживают внимания слова Р. Вильсона, английского посланника при штабе Кутузова, который в своих мемуарах отказывался от возникших у него подозрений в «трусости» Кутузова, но отмечал, что была «какая-то скрытая причина» для подобного поведения фельдмаршала. Отмечая, что российская армия, преследуя противника, также несла существенные потери, историк Михневич приводит верные, по его мнению, слова Кутузова: «Все это [французская армия] развалится и без меня».

Поэтому утверждение, что в результате сражения под Красным французским войскам был нанесен удар, который их значительно ослабил, можно считать справедливым. В армии Наполеона почти не осталось кавалерии и артиллерии.

8 (20) ноября французский император выступил из Орши в направлении к городу Борисову на реке Березина. Его по-прежнему преследовал Кутузов, а с юга наперерез Наполеону подходила 25-тысячная русская армия Чичагова. На севере французы едва сдерживали 30-тысячную армию Витгенштейна.

«Беспримерная гибель французских войск»: сражение при Березине

Еще в самом начале сражения под Красным, 3 (15) ноября, император Александр I издал высочайший благодарственный манифест к народу. Это событие, по сути, относится к тому времени, когда в войне с Наполеоном произошел кардинальный поворот. В документе четко чувствовалось победное настроение, царившее при императорском дворе:

«Всему свету известно, каким образом неприятель вступил в пределы Нашей Империи. Никакие приемлемые Нами меры к точному соблюдению мирных с ним постановлений, ниже прилагаемое во всякое время старание всевозможным образом избегать от кровопролитной и разорительной войны, не могли остановить его упорного и ничем непреклонного намерения… Убийства, пожары и опустошения следовали по стопам его. Разграбленные имущества, сожженные города и села, пылающая Москва, подорванный Кремль, поруганные храмы и алтари Господни, словом, все неслыханные доселе неистовства и лютости открыли напоследок то самое в делах, что в глубине мыслей его долгое время таилось…

Весь свет обратил глаза на страждующее Наше Отечество и с унылым духом чаял в заревах Москвы видеть последний день свободы своей и независимости. Но велик и силен Бог правды! не долго продолжалось торжество врага. Вскоре, стесненный со всех сторон храбрыми Нашими войсками и ополчениями, почувствовал он, что далеко дерзкие стопы свои простер, и что ни грозными силами своими, ни хитрыми соблазнами, ни ужасами злодейств, мужественных и верных Россиян устрашить и от погибели своей избавиться не может. После всех тщетных покушений, видя многочисленные войска свои повсюду побитые и сокрушенные, с малыми остатками оных ищет личного спасения своего в быстроте стоп своих: бежит от Москвы с таким уничижением и страхом, с каким тщеславием и гордостью приближался к ней. Бежит, оставляя пушки, бросая обозы, подрывая снаряды свои и предавая в жертву все то, что за скорыми пятами его последовать не успевает. Тысячи бегущих ежедневно валятся и погибают…

Храбрые войска Наши везде поражали и низлагали врага. Знаменитое дворянство не пощадило ничего к умножению Государственных сил. Почтенное купечество ознаменовало себя всякого рода пожертвованиями. Верные народ, мещанство и крестьяне, показали такие опыты верности и любви к Отечеству, какие одному только Русскому народу свойственны. Они, вступая охотно и добровольно в ополчения, в самом скором времени собранные, явили в себе мужество и крепость приученных к браням воинов… Многие селения скрывали в леса семейства и малолетних детей, а сами, вооружась и поклявшись перед Святым Евангелием не выдавать друг друга, с невероятным мужеством оборонялись и нападали на появляющегося неприятеля, так что многие тысячи оного истреблены и взяты в плен крестьянами и даже руками женщин, будучи жизнью своею обязаны человеколюбию тех, которых они приходили жечь и грабить. Толь великий дух и непоколебимая твердость всего народа приносят ему незабвенную славу, достойную сохраниться в памяти потомков».

Этот манифест свидетельствовал о том, что Российская империя вышла из некоторого оцепенения, в котором она пребывала. По сути, государство подводило итоги разорительной кампании Наполеона.

После Красного и Орши, кроме российской армии, у французов возникли и другие проблемы – на смену морозу пришла оттепель: «Внезапно наставшая оттепель дала нам понятие о пытке иного рода, – писал в мемуарах маркиз Пасторе, – снег, как шедший непрерывно с неба, так и покрывавший землю, превращался в воду; земля растворялась; густая грязь, размешанная шагами громадной толпы, в конце концов, сделала путь как бы совершенно непроходимым. Так погибло много лошадей, оставлено много повозок, брошено много орудий; все те, кто по благоразумию положил свои экипажи на полозья, потеряли сразу и то, что они везли, и то, на чем везли…»

Также отступающую армию продолжали преследовать казаки и партизаны. Один из офицеров Великой армии вспоминал по этому поводу: «Те казаки, над которыми при наступлении посмеивались наши солдаты, на которых когда-то, не считая их числа, весело ходили они в атаку, эти самые казаки теперь стали не только предметом уважения, но и предметом ужаса всей армии, и число их при содействии придорожных жителей значительно увеличилось. Почти все придорожные крестьяне в надежде на добычу вооружились пиками – этим национальным русским оружием – или же просто кольями с железными остриями на конце. Верхом на маленьких лошадках, в бараньих шубах и черных барашковых шапках, они следовали вдоль колонны и немедленно на нее бросались, как только замечали, что встреченная теснина задерживала войска, вызывая перед ней скопление и разрежая за ней колонну. В сущности, эти импровизированные, жаждавшие грабежа войска не представляли ничего опасного, так как малейшее сопротивление их останавливало и обращало в бегство, и целью их была не борьба, а только добыча этих странных трофеев. Но ужас, производимый их появлением, был таков, что при первом крике «Казаки!», перелетавшем из уст в уста вдоль всей колонны и с быстротою молнии достигавшем ее головы, все ускоряли свой марш, не справляясь, есть ли в самом деле какая-либо опасность».

К этому, несмотря на оттепель, следует добавить и негативное влияние холода на армию Наполеона. Лейтенант Куанье писал: «Армия была деморализована; шли, точно пленники, без оружия, без ранцев. Не было ни дисциплины, ни человеческих чувств по отношению к другим. Каждый шел за свой собственный счет; чувство человечности угасло во всех; никто не протянул бы руки родному отцу, и это понятно. Кто нагнулся бы, чтобы подать помощь своему ближнему, сам не был бы в состоянии подняться. Надо было все идти прямо и делать при этом гримасы, чтобы не отморозить носа или ушей. Всякая чувствительность, все человеческое погасло в людях, никто не жаловался даже на невзгоды. Люди мертвыми падали на пути. Если случайно находили бивак, где отогревались какие-нибудь несчастные, то вновь прибывшие без жалости отбрасывали их в сторону и завладевали их огнем. А те ложились в снег…»

Об этом также упоминает в своих записках и офицер кисарирского полка Тирион: «Головы были плотно закутаны и обмотаны платками всех цветов, оставались отверстия только для глаз. Самым распространенным видом одежды было шерстяное одеяло с отверстием посредине для головы, падавшее складками и покрывавшее тело. Так одевались по преимуществу кавалеристы, так как каждый из них, теряя лошадь, сохранял попону; попоны были изорваны, грязны, перепачканы и прожжены – одним словом, омерзительны. Кроме того, так как люди уже три месяца не меняли одежды и белья, то их заедали вши».

Тирион писал, что солдаты вырезали куски мяса у еще движущихся лошадей и съедали его сырым, но лошади долго не падали: «Бедные животные, не подавали вида, что им больно, что ясно доказывает, что под влиянием страшного холода происходило полное онемение членов и полная нечувствительность тела. При других условиях вырезывание кусков мяса вызвало бы кровотечение, но при 28 градусах мороза этого не было; вытекавшая кровь мгновенно замерзала и этим останавливала кровотечение. Мы видели, как эти несчастные животные брели еще несколько дней с вырезанными из крупа громадными кусками мяса; только менялся цвет сгустков крови, делаясь желтым и обращаясь в гной».

Все это способствовало постепенному нарастанию недовольства в армии Наполеона. Французский эмигрант Кроссар, находясь в штабе Кутузова, вспоминал, что один из пленных офицеров прочитал четверостишие: «Среди шума и острот, подогретых вином, комиссар вдруг поднялся и сымпровизировал четверостишье, в котором сравнивал Милорадовича с его патроном Св. Михаилом. Он без колебания отдал преимущество первому: “Архангел, – сказал он, – ниспроверг духа тьмы; Михаил, ныне чествуемый, сделал гораздо больше для мира (pour le monde), повалив Бонапарта, это поганое животное (cet animal immonde)”… в этих скверных стихах выражалось мнение должностного лица, которое по своему положению хорошо было осведомлено о настроении умов в армии и на родине. Мне стало ясно, насколько привязанность солдат к Бонапарту была ослаблена всеми неудачами, как сильно была поколеблена его популярность…»

О подобных настроениях в армии Наполеона говорили многие. В частности, после того как Наполеон приказал сжечь фургоны с провиантом артиллеристов, чтобы они не выпрягали лошадей из пушек, Пион де Лош разговорился с одним из офицеров: «Однако, – сказал я ему, – император должен был бы запереть вас в вашем фургоне, чтобы вы погибли, как капитан на корабле, вместе с остовом фургона и вашим имуществом». «Лучше бы его самого туда запереть!» – таково было милое пожелание Его Величеству одного из его самых усердных слуг».

Наполеон пытался как-то поднять дух своего поредевшего войска и потому шел пешком, «одетый в бархатную шубу на меху и в такой же шапке, с длинной палкой в руках» во главе своей армии.

Но, как утверждал генерал Лабома, это не особенно помогало: «В тот день, когда мы прибыли в Дубровну, Наполеон, по своей всегдашней привычке, сделал большую часть пути пешком. В продолжение этого времени неприятель не появлялся, и он мог на свободе рассмотреть, в каком плачевном состоянии находилась его армия. Он должен был увидать, как неверны были рапорты многих начальников, которые, зная, как опасно говорить ему правду, из боязни навлечь на себя его немилость, скрывали от него истину. Тогда он вздумал произвести в армии тот же эффект, как когда-то манна в пустыне, и стал бранить офицеров и шутить с солдатами, желая возбудить страх в одних и внушить мужество другим. Но прошли времена энтузиазма, когда одно его слово могло совершить чудо; его деспотизм все уничтожил, и он сам придушил в нас все честные и великодушные идеи и тем самым лишил сам себя последнего ресурса, которым он мог бы еще наэлектризовать нас. Самым неприятным для Наполеона было, когда он увидал, что и в его гвардии такой же упадок духа».

В то время, когда Наполеон отступал со своей армией от Красного, на южном направлении к уездному городу Борисову подошла 3-я Западная армия адмирала П. Чичагова, которая 4 (16) ноября взяла Минск. Именно здесь Наполеон планировал переправиться через реку Березину. 7 (19) ноября Чичагов приказал генералу Ламберту занять Борисов силами авангарда. Планировалось также перерезать пути отступления Великой армии и установить связь с 1-м отдельным пехотным корпусом генерала Витгенштейна.

На следующий день авангард Ламберта (около 4 500 человек при 36 орудиях) подошел к местечку Жодино Борисовского уезда Минской губернии (20 километров к юго-западу от Борисова). Получив сведения, что укрепления в городе удерживают 1 500 вюртембержцев, а подход дивизии Домбровского и корпуса маршала Виктора только ожидается, он принял решение атаковать город. Однако вечером в город все-таки вошел Домбровский с 2 000 пехоты, 500 кавалеристами и 12 орудиями. После этого предмостное укрепление было усилено 6 батальонами и 4 орудиями. Главные силы оставались на левом берегу Березины (общая численность неприятельских войск достигла 4 000 человек).

Утром 9 (21) ноября российские войска, совершив ночной марш, внезапно атаковали город. Егерский полк, при поддержке батарейной и конной роты, атаковал центр. В результате боя редуты несколько раз переходили из рук в руки, и в конце концов вечером российские войска овладели ими. Это удалось только при помощи резерва. Ретраншемент остался в руках неприятеля, а часть его сил была отрезана от реки и укрылась в лесу севернее Борисова.

Подошедший к Борисову арьергард Домбровского атаковал правый фланг Ламберта, а подразделения, находившиеся в лесу, начали наступать слева. Удар был отбит с помощью гусар и драгун, противник был отброшен. После этого Ламберт разместил в левом редуте орудия и под прикрытием их огня атаковал предмостное укрепление. Опрокинутые на всех пунктах войска Домбровского поспешно отступили от города, преследуемые драгунами и гусарами. В ходе этого боя Ламберт был ранен пулей в ногу, но остался в строю.

Вечером к Борисову прибыл пехотный корпус генерала Лонжерона, а после полудня следующего дня – главные силы 3-й Западной армии (20 000 пехоты, 11 000 кавалерии, 178 орудий). В тот же день казаки окружили и взяли в плен польский отряд (300 человек).

По польским данным, Домбровский потерял у Борисова 1 850 человек убитыми и ранеными и 6 орудий. По данным журнала авангарда 3-й Западной армии, противник потерял 2 000 человек убитыми и 2 500 пленными (в том числе свыше 40 офицеров), а также 8 пушек и 2 знамени. При этом потери российских войск составили 1 500–2 000 пехотинцев. В официальном рапорте Чичагов указал, что его войска захватили 2 000 пленных, 7 орудий и одно знамя. Свои потери он оценил в 900 человек.

После взятия Борисова российскими войсками армия Наполеона оказалась в критической ситуации. В частности, с севера на нее надвигался Витгенштейн, с востока – главные силы Кутузова, а путь отступления был перерезан армией Чичагова, которая заняла оборонительную линию. Полковник Гриуа вспоминал: «Во время наших переходов от Толочина до Борисова к нам постоянно доходили самые зловещие слухи, которые оставляли мало надежды, что нам удастся ускользнуть: Минск со своими огромными складами провианта был в руках неприятеля; Борисов был взят, его мост разрушен, и русская армия занимала берега Березины; итак, приходилось приступом брать переправу через эту реку, мы сожгли последний понтон перед оставлением Орши! Какое ужасное будущее, и в три или четыре дня все должно было решиться! Я приписываю только ослаблению наших умственных способностей, вследствие продолжительных страданий, ту странность, что несчастья, которым мы подвергались и которые при всяких других обстоятельствах заняли бы всецело наши мысли, разбудили бы всю предусмотрительность, теперь далеко не производили такого действия на меня и на моих товарищей. Я чувствовал себя почти чуждым всему, что происходило, и неприятельские пушки, грохотавшие кругом нас, почти не выводили нас из апатии».

Итальянский офицер Ложье позже писал: «Известие о потере нами борисовского моста было настоящим громовым ударом, тем более, что Наполеон, считая утрату этого моста делом совершенно невероятным, приказал, уходя из Орши, сжечь две находившиеся там понтонные повозки, чтобы везших их лошадей назначить для перевозки артиллерии».

Когда Наполеон получил известие о потере Борисова, то приказал следовавшему в авангарде армейскому корпусу маршала Удино (около 10 000 человек) немедленно отбить город. На случай, если российские войска уничтожат мост через Березину, император приказал Удино отыскать другое место для переправы. Одновременно Виктор получил задачу блокировать действия Витгенштейна.

11 (23) ноября авангард 3-й Западной армии под командованием генерала Палена потерпел поражение под Лошницей и был опрокинут. Получив известие о приближении неприятеля, Чичагов отдал приказ отступить на правый берег и не смог организовать оборону. Неприятель попытался захватить мост через Березину, но был отброшен артиллерийским огнем и опрокинут штыковой атакой русского пехотного батальона, после чего ближайшая к правому берегу часть моста была сожжена. Только на рассвете следующего дня к силам Чичагова присоединились посланные на фуражировку конные отряды, а также егеря Палена.

В результате в Борисове неприятель захватил всех оставленных в нем раненых российской армии и больных, часть полковых обозов (в том числе личный фургон Чичагова и его канцелярию). Потеря города и отступление 3-й Западной армии на правый берег Березины значительно затруднили исполнение поставленных задач. Хотя при этом противник все-таки не сумел сохранить мост через Березину, но Наполеон предусмотрел подобное развитие событий. По его приказу Удино предпринял демонстрацию южнее от Борисова. Приняв эти действия за подготовку к переправе, Чичагов перебросил туда главные силы своей армии. Воспользовавшись этим, Наполеон начал организовывать переправу через реку Березину к северу от города.

Ложье писал о состоянии, в котором находилась армия Наполеона 23-го ноября (то есть накануне переправы): «Колонны главной армии двигаются с трудом. Вышли еще с рассвета и остановились уже темной ночью. Эти бесконечные переходы, медленные и скучные, раздражают и утомляют солдат; в конце концов они разбегаются, и ряды войск все более редеют. Многие сбиваются в дороги в мрачных огромных лесах и нередко, лишь проблуждавши целую ночь, находят наконец свой полк. Сигналы не давались больше ни к выступлению, ни к остановкам; заснув, рисковали пробудиться в неприятельских руках».

О спешке, в которой французский солдаты двигались к переправе, писал голландец К. Вагевир: «Мы спешили, как только было возможно, дойти до реки Березины, от которой мы были теперь удалены на расстояние часов четырех или пяти. Уже несколько дней мы были на большой дороге, где происходило непрерывное движение. Наперебой друг перед другом все стремились перейти реку, и каждый напрягал силы, чтобы дойти до нее, но многие падали от усталости или под тяжестью тащимой добычи и таким образом кончали смертью. Время от времени мы оборачивались фронтом назад, чтобы показать неприятелю, что мы еще живы. Но неприятель, тоже утомленный и, сверх того, уверенный в своей победе, отпускал нас с миром: мы не дошли еще до того места, на котором неприятель хотел нас видеть».

В это время на западном (правом) берегу напротив предполагаемой переправы король Неаполитанский Мюрат, маршал Удино и два инженерных генерала, Эбле и Шасслу, поспешно строили два моста у Студянки. Один предназначался для прохода людей, другой для артиллерии и повозок. По реке, ширина которой составляла около 100 метров, плыли льдины, мешавшие стоящим по плечи в воде французским понтонерам (по свидетельствам Марбо, все они потом погибли).

При возведении мостов через реку Наполеон уже не мог сохранить спокойствия. Бего указывал: «Наполеон уже не был тем великим императором, которого я видел в Тюильри; у него был усталый и беспокойный вид. Я его вижу, как сейчас, в его знаменитом сером сюртуке… Мой друг, капитан Рей, имел возможность вдоволь налюбоваться им. Он был, как и я, поражен беспокойством в его взоре. Слезая с лошади, император опирался на балки и доски, которые должны были служить для постройки моста. Он склонил голову, чтобы тотчас же поднять ее с озабоченным и нетерпеливым видом, и, обратившись к инженерному генералу Эбле, сказал ему: “Долго, генерал, очень долго!” – “Ваше Величество, изволите видеть, что мои люди стоят по горло в воде; их работе мешают льдины; у меня нет ни съестных припасов, ни водки, чтобы дать им согреться”. – “Довольно, довольно!” – возразил император и снова уставился в землю».

Работа по наведению мостов была действительно сложной. Ложье писал: «Саперы спускаются к реке, становятся на лед и погружаются по плечи в воду; льдины, гонимые по течению ветром, осаждают саперов со всех сторон, и им приходится отчаянно с ними бороться. Куски льда наваливаются один на другой, образуя на поверхности воды очень острые края… Таким образом все затрудняло работы. Несмотря на сильную стужу, Наполеон сам присутствовал на работах, делая при этом ряд распоряжений. Нельзя умолчать и о благородном самопожертвовании и преданности самих понтонеров; память о них никогда не померкнет, и всегда будут их вспоминать при рассказах о переходе через Березину».

Подобное писал и Марбо: «Эти отважные солдаты показали совершенно исключительную самоотверженность, которую не сумели в достаточной мере оценить. Они голые бросались в холодную воду Березины и работали в ней беспрерывно в течение 6–7 часов, причем не было ни капли водки, чтобы им дать, а вместо постели ночью им должно было служить поле, покрытое снегом. Поэтому с наступлением сильных холодов почти все они погибли».

Более точное представление о размерах реки Березины дают воспоминания командующего конно-егерским полком Жан-Батиста Марбо: «Река эта, которую некоторые воображают гигантских размеров, на самом деле не шире улицы Рояль в Париже перед морским министерством. Что касается ее глубины, то достаточно сказать, что за 72 часа перед тем 3 кавалерийских полка бригады Корбино перешли ее вброд без всяких приключений и переправились через нее вновь в тот день, о котором идёт речь. Их лошади шли все время по дну… Переход в этот момент представлял только легкие неудобства для кавалерии, повозок и артиллерии. Первое состояло в том, что кавалеристам и ездовым вода доходила до колен, что, тем не менее, было переносимо, потому что, к несчастью, не было холодно даже настолько, чтобы река замерзла; по ней плавали только редкие льдины…. Второе неудобство происходило опять от недостатка холода и состояло в том, что болотистый луг, окаймлявший противоположный берег, был до того вязок, что верховые лошади с трудом шли по нему, а повозки погружались до половины колес».

14 (26) ноября к первому мосту возле Студянки подошел Наполеон с гвардией и приказал немедленно начать переправу на западный берег. Сам он в это время руководил с восточного берега обороной. Бригада легкой кавалерии, переправившись вброд, отогнала казаков при помощи артиллерийских батарей, стрелявших по казакам с восточного берега. По плану первым должен был переправиться Удино, за ним Ней.

Офицер Бего, принадлежавший к корпусу Удино, вспоминал о том, в каком положении он застал остатки Великой армии возле Березинской переправы: «Действительно, нам больно было видеть остатки этой могучей армии, которая возвращалась из Москвы разгромленною и, так сказать, уничтоженною битвами, лишениями и морозом. Мы тоже страдали, без сомнения, но мы подошли к берегам Березины еще полными воодушевления и всегда готовыми сразиться; и в то время как мы были еще как следует организованы, наш лагерь окружили со всех сторон остатки всех полков Великой армии, терзаемых голодом, опустошенных морозом и болезнями; они просят облегчить их страдания и находят у нас лишь столько пищи, чтобы не умереть с голоду. Отныне мы начали понимать, в какой пропасти бедствий могли мы очутиться. До тех пор мы ни в чем не нуждались. У нас была теплая хорошая одежда и новая обувь. Наша дивизия нашла значительный обоз с амуницией, предназначавшейся для одного польского корпуса, которого уже не существовало более».

Во время переправы французские войска издалека обстреливал отряд генерала Чаплица (было использовано только 2 пушки). Ближе все подходы к мостам охранялись французами. После обеда был готов второй, более прочный мост (для артиллерии), стоявший в 180 метрах от первого. К этому моменту армия Наполеона находилась в плачевном состоянии: «Переход через Березину является одним из самых необычайных событий, о которых сохраняется память в истории. Армия, утомленная продолжительностью похода, обессилевшая от лишений и голода, измученная холодами, хотя и существовала еще физически, – морально была уже разбита. При всякой новой опасности каждый заботился только о личном самосохранении; узы дисциплины ослабели окончательно; порядка больше не существовало: чтобы добраться до моста, сильный опрокидывал слабого и шагал через его труп. Гурьбой бросались к переправе; поэтому, прежде чем войти на мост, приходилось карабкаться через груду тел и обломков; многих раненых, больных солдат, женщин, сопровождавших армию, валили на землю и топтали ногами; сотни людей были задавлены пушками. Толпа спешивших переправиться огромной массой покрывала обширное пространство, напоминая своими движениями морские волны. При малейшем колебании люди, недостаточно сильные, чтобы сопротивляться толчкам, падали на землю и раздавливались толпой».

Наполеон со старой гвардией перешел на западный берег только на следующий день. Затем начали переправляться дивизии корпуса Виктора, часть его сил прикрывала переправу на восточном берегу. К ночи стали прибывать отставшие отряды, толпы небоеспособных солдат, гражданские с обозами. Наполеон приказал пропускать воинские команды («боеспособные, идущие в строю»), повозки не пропускались (за исключением карет маршалов). В страхе перед казаками у переправы скопились тысячи женщин, детей, раненых и обмороженных. Все они ожидали разрешения проехать со своими повозками.

Сохранились воспоминания француза Гриуа, одного из участников тех событий, о том, как он пытался пробиться на мост сквозь эту толпу: «Крики несчастных, опрокинутых лошадьми, вызвали ужас. Он быстро распространился, достиг высшей точки, и с этой минуты замешательство стало ужасным. Каждый преувеличивал опасность и старался спастись силой. Прибегали даже к оружию, чтобы пробиться через эту толпу, которая могла только кричать и которая защищалась одними проклятьями. В этой ужасной борьбе каждый неверный шаг был смертным приговором: упавший уже не вставал. Я еще вижу, как бились несчастные, опрокинутые возле меня, их головы мелькали по временам среди толпы; их криков не слушали, они исчезали, и почва становилась выше от их трупов. Один из возвращавшихся кавалеристов проезжал рядом со мной. Я предложил ему несколько золотых, если он согласится вывести мою лошадь за повод из давки. «Мне достаточно спасать себя, а не браться за спасение других», – сказал он, даже не взглянув на меня, и продолжал путь, не обращая внимания на крики тех, кого давила его лошадь. Я понял тогда весь ужас своего положения, но не очень испугался, и хорошо, что я сохранил хладнокровие: я всецело положился на свою судьбу…»

Другой представитель наполеоновского офицерства, Фон Зукков, вспоминал: «Что может быть ужаснее того, что испытываешь, когда идешь по живым существам, которые цепляются за ваши ноги, останавливают вас и пытаются подняться. Я помню еще и теперь, что перечувствовал в этот день, наступив на женщину, которая была еще жива. Я чувствовал ее тело и в то же время слышал ее крики и хрипение: «Сжальтесь надо мной!» Она цеплялась за мои ноги, как вдруг новый напор толпы приподнял меня с земли, и я освободился от нее. С тех пор я не раз себя упрекал, что был причиной смерти одного из ближних… Подвинувшись еще на несколько шагов вперед, я вновь наступил на другое живое существо – лошадь. Несчастное животное, я и теперь вижу его!»

В целом переправа продолжалась в течение дня спокойно. Но на правом (западном) берегу начались первые бои. Здесь Удино и Ней оттеснили российского генерала Чаплица по направлению к Борисову. А на левом (восточном) берегу под Борисовым Витгенштейн удачно атаковал и принудил сдаться французскую дивизию генерала Партуно, оставленную маршалом Виктором как арьергард. При этом сдалось 1 900 солдат, была захвачена 1 пушка. В больших потерях некоторые офицеры французской армии винили лично Партуно. Марбо писал об этом: «Маршал [Виктор] в качестве своего арьергарда оставил пехотную дивизию генерала Партуно, которая, получив приказание выступить из города через 2 часа после ухода корпуса, должна была вслед за ним послать несколько маленьких отрядов, соединенных с главной частью цепью разведчиков и указывающих таким образом направление. Кроме этого, генерал должен был бы послать вплоть до Студянки адъютанта, обязанного узнать дорогу и затем вернуться прежде выступления дивизии. Но Партуно, пренебрегая всеми этими предосторожностями, ограничился тем, что выступил в предписанный час. Ему встретилось место, где дорога разветвлялась на две и он не знал ни той, ни другой. Но он не мог не знать (потому что он шел из Борисова), что Березина у него слева; из этого он мог заключить, что, для того чтобы попасть в Студянку, лежащую на этой реке, нужно идти по левой дороге. Он сделал как раз наоборот и, машинально следуя за несколькими вольтижерами, шедшими впереди него, пустился по правой дороге и попал в середину многочисленного русского войска Витгенштейна. Скоро окруженная со всех сторон дивизия Партуно должна была сложить оружие».

16 (28) ноября дивизия Дендельса из корпуса Виктора была возвращена на восточный берег для прикрытия переправы совместно с польской дивизией Жерара (численность – 6 000 солдат). Этим частям пришлось вступить в бой с войсками Витгенштейна. Российский генерал-лейтенант несколько раз теснил французского маршала, но тот упорно отбивал свои позиции. В критический момент Виктор приказал своей кавалерии остановить наступление Витгенштейна любой ценой. Выполнение этой задачи в мемуарах названо «атакой смерти». В ходе наступления немецкие кавалеристы прорвали каре егерей.

В этот же день Чичагов, осознав, что Наполеон обманул его и переправился через Березину, попытался атаковать переправившиеся силы французов, но безуспешно. В его распоряжении находилось 15 000 пехоты и 9 000 конницы. Чичагову противостоял корпус Удино численностью до 8 000 солдат. Вскоре ему в резерв было отправлено еще и 4 000 пехотинцев.

Лесистая местность не позволила российским войскам двигаться сомкнутыми колоннами. В такой ситуации они были вынуждены построиться в стрелковые цепи и вступить в перестрелку с противником. Некоторое время Удино удавалось сдерживать натиск, однако численное превосходство было очевидным. Корпус Удино нес тяжелые потери и отходил, сам маршал был ранен пулей в бок. Его сменил Ней, который перешел в контратаку и отбросил русскую пехоту, а польские войска генерала Зайончека едва не завладели батареей. Чичагов сумел отбить наступление, перебросив подкрепления. В решающий момент Ней приказал кирасирам генерала Думерка прямо через лес атаковать русские войска. Следом за кирасирами в атаку перешли польские уланы, которые довершили разгром егерей. В результате этой атаки русская пехота была полностью опрокинута, потеряв убитыми и ранеными около 2 000 человек. После этого сражение на правом берегу реки перешло в перестрелку, переправа осталась под контролем французов.

В результате на левом берегу, как и на правом, российские войска больше не предпринимали активных действий. С наступлением темноты французы продолжили переправу, однако оставшиеся на левом берегу нонкомбатанты по неизвестной причине не сдвинулись с места. Генерал Эбле специально посылал к ним офицеров, но попытки их вразумить не имели успеха.

Как утверждал Сегюр, через Березину успело переправиться до 60 тысяч человек. При этом большая часть из них – гражданские и небоеспособные остатки армии Наполеона. Ближе к вечеру на собравшуюся толпу этих небоеспособных солдат стали сыпаться ядра артиллерии Витгенштейна. Люди кинулись к мостам и один из них рухнул. В создавшемся беспорядке переправа застопорилась. Француженка Фюзи, которая в последний момент успела переправиться, описывала картину, которая предстала перед ее глазами с другого берега: «Когда мост сломался, мы услыхали невероятный крик, вырвавшийся из уст огромной толпы. Этот крик так и раздается у меня в ушах всякий раз, как я только о нем вспомню. Все несчастные, остававшиеся еще на том берегу реки, погибли под картечью русской армии. Тут только мы могли понять весь ужас этого бедствия! Лед не был достаточно крепок, ломался, и река поглощала мужчин, женщин, лошадей и повозки. Военные убивали всех, кто мешал их спасению. Огромная опасность не знает законов человечности, обыкновенно сокрушают все, чтобы сохранить только себя».

Врач Ларрей также вспоминал о тех событиях: «Всякая надежда на спасение в эту минуту пропала. Потеряв голову, под влиянием отчаяния большинство кинулось вниз на лед, рассчитывая перебраться по льду на другой берег, но благодаря сильному течению река у самого берега не замерзла. Несчастные бросились вплавь, некоторым удалось переплыть это пространство, а другие тонули или гибли, затертые льдинами. Самые благоразумные и смелые бегут назад и сами отдаются в руки врагам, спасаясь от тех ужасов, свидетелями которых они только что были».

Ночью этого же дня начали отступление части Виктора, которые сметали с оставшегося моста в реку повозки и людей. Утром 17 (29) ноября французский офицер Серюрье, выполняя приказ генерала Эбле, сжег мосты. Военные обозы и толпа небоеспособных солдат, не успев переправиться, остались на восточном берегу. Вагевир вспоминал, как на следующий день они оказались окруженными со всех сторон: «Лишь только наступил день, со всех сторон раздалось “ура”. Казаки и башкиры как бешеные носились кругом; они хотели показать нам этим, что они были победители. Так как мы знали, что мы военнопленные, то положили оружие и стояли в тоскливом ожидании, что с нами будет. Время от времени подъезжали к нам неприятельские офицеры, которые очень хорошо говорили по-французски и по-немецки. Они были большею частью очень дружелюбно настроены и утешали нас, говоря, что таков жребий войны, и советовали не терять бодрости. Но все эти прекрасные слова мало нам помогали. Нам слишком скоро дали почувствовать, что мы в плену и отданы на произвол врага».

По словам офицера армии Чичагова, историка А. Мартоса победителям возле переправы открылась следующая картина: «Ввечеру того дня равнина Веселовская, довольно пространная, представляла ужаснейшую, невыразимую картину: она была покрыта каретами, телегами, большею частью переломанными, наваленными одна на другую, устлана телами умерших женщин и детей, которые следовали за армией из Москвы, спасаясь от бедствий сего города или желая сопутствовать своим соотечественникам, которых смерть поражала различным образом. Участь сих несчастных, находящихся между двумя сражающимися армиями, была гибельная смерть; многие были растоптаны лошадьми, другие раздавлены тяжелыми повозками, иные поражены градом пуль и ядер, иные утоплены в реке при переправе с войсками или, ободранные солдатами, брошены нагие в снег, где холод скоро прекратил их мучения… По самому умеренному исчислению, потеря простирается до десяти тысяч человек…»

Главным результатом событий возле р. Березины было то, что Наполеон в тяжелой ситуации все-таки сумел переправить и сохранить боеспособные силы. Его потери Клаузевиц исчисляет в 21 000 человек. Потери небоеспособных остатков были им исчислены 10 тысячами отставших. Фельдмаршал Кутузов в своем донесении царю оценивает потери французов в 29 000 человек. Вместе с тем Шамбре говорит о 9 000 погибших солдат под ружьем (из них 4 000 гвардейцы) за три дня после переправы. Он же насчитывал у Наполеона 30 000 боеспособных солдат до Березины. Исходя из этого, можно сделать вывод, что всего выбыло из строя 21 000 французских солдат. Ударившие морозы ускорили разложение Великой армии.

Согласно надписи на стене галереи воинской славы Храма Христа Спасителя, потери российских войск составили около 4 000 солдат за дни боев во время переправы Наполеона. Если для корректного сравнения с французскими потерями добавить урон русского авангарда Ламберта при захвате Борисова, то эти потери следует оценить в 6 000 человек. Генерал Коленкур говорил о 1 500 пленных, взятых на правом берегу в боях с Чичаговым. Германский военный деятель и теоретик Шлиффен писал: «Березина накладывает на Московский поход печать ужаснейших Канн», имея в виду Каннское сражение, в ходе которого войсками Ганнибала была окружена и наголову разгромлена римская армия.

После Березинского сражения опять возник вопрос о том, кого считать виноватым в том, что был упущен очередной шанс уничтожить Наполеона. В большинстве обвиняли адмирала Чичагова. Его действия были высмеяны баснописцем Крыловым в басне «Щука и Кот» с намеком на неудачи адмирала на суше:

Зубастой Щуке в мысль пришло

За кошачье приняться ремесло…

Но только вздумала Кота она просить,

Чтоб взял ее с собой он на охоту,

Мышей в амбаре половить…

Натешился, наелся Кот,

И кумушку проведать он идет;

А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, –

И крысы хвост у ней отъели.

Тут, видя, что куме совсем не в силу труд,

Кум замертво стащил ее обратно в пруд.

И дельно! Это, Щука, Тебе наука:

Вперед умнее быть

И за мышами не ходить.

Кутузов также в письме на имя царя Александра I изложил главные упущения полководца: «…граф Чичагов… сделал следующие ошибки:

1) Вместо того чтобы занять превыгодный правый берег Березины, переправил он часть своих войск на левый и расположил главную свою квартиру в гор. Борисове, лежащем в котле, со всех сторон горами окруженном. Неизбежное последствие сего должно быть и действительно было пожертвование многих храбрых воинов в. и. в. и потеря всего при главной квартире обоза, ибо авангард, под командою графа Палена, будучи встречен в 10 верстах от Борисова всею ретирующейся неприятельскою армиею, привел оную на плечах своих в Борисов в то время, когда в оном главнокомандующий спокойно обедал.

2) Высокий и узкий на сваях мост и плотина над речкой Зайкою, длиною до 300 сажен, не был истреблен, и неприятель им воспользовался, хотя войска адмирала Чичагова были на Березине 4 дня прежде неприятеля.

3) Неприятель строил мост, начал и продолжал свою переправу более суток, прежде нежели адмирал Чичагов о том узнал, хотя все ему наблюдаемое расстояние было не более 20 верст, а узнав о сей переправе, хотя подвинулся к месту оного, но, будучи встречен неприятельскими стрелками, не атаковал их большими массами, а довольствовался действием во весь день 16 ноября двумя пушками и стрелками, через что не только не удержал ретираду неприятеля, но еще и сам имел весьма чувствительный урон».

С такой оценкой не соглашался командир партизан Д. Давыдов, возлагая частичную вину и на самого Кутузова. Он выразил распространенный тогда в российской армии взгляд о военном мастерстве Наполеона: «Все в армии и в России порицали и порицают Чичагова, обвиняя его одного в чудесном спасении Наполеона. Он, бесспорно, сделал непростительную ошибку, двинувшись на Игумен; но здесь его оправдывает: во-первых, отчасти предписание Кутузова, указавшего на Игумен, как на пункт, чрез который Наполеон будто бы намеревался непременно следовать; во-вторых, если бы даже его армия не покидала позиции, на которой оставался Чаплиц, несоразмерность его сил относительно французов не позволяла ему решительно хотя несколько задержать превосходного во всех отношениях неприятеля, покровительствуемого огнем сильных батарей, устроенных на левом берегу реки; к тому же в состав армии Чичагова, ослабленной отделением наблюдательных отрядов по течению Березины, входили семь тысяч человек кавалерии, по свойству местности ему совершенно здесь бесполезной; в-третьих, если Чаплиц, не будучи в состоянии развернуть всех своих сил, не мог извлечь пользы из своей артиллерии, то тем более армия Чичагова не могла, при этих местных условиях, помышлять о серьезном сопротивлении Наполеону, одно имя которого, производившее обаятельное на всех его современников действие, стоило целой армии». По сути, действительно, необходимо учитывать фактор введения Чичагова в заблуждение. Именно таким образом Наполеону удалось избежать полного уничтожения своей армии.

После переправы французский император с 9 000 оставшихся под ружьем солдат двинулся к Вильно. По дороге к нему присоединялись дивизии, действовавшие на других направлениях. Также армию сопровождала большая толпа небоеспособных людей. Это были, главным образом, потерявшие оружие солдаты из союзных государств.

24 ноября (6 декабря) Наполеон оставил армию на Нея и Мюрата и отправился в Париж. Дедем вспоминал: «6 декабря въехал и сам Наполеон. Он пробыл в Вильно только несколько часов. Скоро всем стало известно, что командование армией он поручает королю Неаполитанскому, а сам уезжает в Париж. Это вызвало общий крик негодования. Люди самого спокойного характера были вне себя, и если бы у кого-нибудь хватило смелости потребовать его смещения, то это было бы единогласно принято».

Перед отъездом император собрал маршалов и генералов штаба, чтобы сообщить им о своем решении. В ответ он услышал опасение, что деморализованная армия просто не переживет отъезда императора. Однако Наполеон не хотел ничего слушать, заявляя, что рассчитывает на своих маршалов. Как и во время египетской кампании, он покидал остатки своих войск, прикрываясь необходимостью срочного возвращения в Париж.

Примечательно, что, уезжая, Наполеон назначил главнокомандующим своей пешей армии прирожденного кавалерийского командира – Мюрата. Вечером 23 ноября (5 декабря), накануне дня коронации, император французов выехал из деревни Сморгонь под именем графа Виченцского (титул генерала Коленкура) в сопровождении небольшой свиты. Генерал Бургоэн писал: «Отъезд произошел в восемь часов вечера. Поезд состоял из трех повозок и одних саней. В первой повозке – дорожном купе – помещался император и генерал Коленкур, герцог Виченцский; мамелюк Рустан сидел на козлах. Во второй поместились маршал Дюрок и граф Лобау; в третьей – генерал-лейтенант граф Лефевр-Денуэтт, полковник гвардейских егерей, камердинер и два денщика. В сани, наконец, император велел сесть графу Вонсовичу и рейткнехту по имени Ашодрю. Последний с самого начала переезда сообщил польскому офицеру, что их назначением был не Вильно, а Париж. Взвод из тридцати гвардейских конных егерей, избранных генералом Лефевром-Денуэттом из наиболее здоровых и наилучших ездоков из этого полка, служил в качестве конвоя».

По дороге Наполеон пребывал в странном для его окружения приподнятом настроении. При этом он много разговаривал с Огюстом Коленкуром. Среди прочего император говорил, что основной причиной поражения похода 1812 г. является климат. В то же время он не отрицал и некоторые собственные ошибки. Среди них Наполеон называл слишком долгое пребывание в Москве и решение войти в пределы исконно русских территорий. В своих воспоминаниях о той поездке Коленкур приводит следующий диалог: «Коленкур, представляете ли вы, какое у вас будет выражение лица, когда вы окажетесь в железной клетке на одной из лондонских площадей? – Если это для того, чтобы разделить вашу судьбу, государь, мне не на что будет жаловаться… – Речь идет не о жалобах, а о том, что с вами случится и какой у вас будет вид в этой клетке, когда вы будете заперты, как несчастный негр, обмазанный медом, чтобы его съели мухи».

Почти одновременно с прибытием Наполеона во Францию парижане прочли в газетах бюллетень со следующим текстом: «С 7 ноября начались морозы; в несколько дней погибли десятки тысяч лошадей; пришлось уничтожить значительную часть орудий. Армия, столь блестящая еще 6 ноября, 14-го имела иной уже вид, почти без кавалерии, без орудий, без транспорта. За отсутствием артиллерии пришлось избегать сражений и все время не останавливаясь идти… Сказать, что армия нуждается в восстановлении дисциплины, в заново организованных кадрах кавалерии и артиллерии и в основательном отдыхе, говорилось в конце бюллетеня, значит лишь сделать вывод из всего вышеизложенного».

Тем временем в России армия Кутузова продолжала преследовать ослабленных морозами и голодом французских солдат. Шеф батальона фузилеров-гренадёров императорской гвардии Маренгоне описывал движение армии от Березины к Вильно: «Начиная с 7-го числа настал такой необычайный холод, что даже самые крепкие люди отмораживали себе тело до такой степени, что, как только они приближались к огню, оно начинало мокнуть, распадаться, и они умирали. Можно было видеть необычайное количество солдат, у которых вместо кистей рук и пальцев оставались только кости: все мясо отпало, у многих отваливались нос и уши; огромное количество сошло с ума; их называли, как я уже говорил, дурнями; это была последняя степень болезни; по прошествии нескольких часов они гибли. Можно было их принять за пьяных или за людей «под хмельком»: они шли, пошатываясь и говоря несуразнейшие вещи, которые могли бы даже показаться забавными, если бы не было известно, что это состояние было предвестником смерти. Действие самого сильного мороза похоже на действие самого сильного огня: руки и тело покрываются волдырями, наполненными красноватой жидкостью; эти волдыри лопаются, и мясо почти тотчас же отпадает… Несмотря на явную опасность от приближения к огню, немногие из солдат имели достаточно силы, чтобы удержаться от этого соблазна. Видели даже, как они поджигали сараи и дома, чтобы согреться, и едва только оттаивали, как падали замертво. Подходили другие бедняки, садились на трупы своих товарищей и гибли минуту спустя. Пример товарищей не мог заставить их избежать опасности. Я видел около одного дома более 800 человек, погибших таким образом. В других случаях они сгорали, лежа слишком близко к огню и не будучи в силах отодвинуться от приближающегося пламени; видны были наполовину обгоревшие трупы; другие, загоревшиеся ночью, походили на факелы, расставленные там и сям, чтобы освещать картину наших бедствий».

26 ноября (8 декабря) Мюрат с армией вступил в Вильно. Ложье писал: «Инстинкт самосохранения брал верх и каждый искал спасения только в самом себе и полагался только на свои силы. Вильно! Вот теперь цель наших стремлений, все мысли прикованы сюда. Одно это название, уверенность, что мы приближаемся к этому городу, вселяет в нас бодрость».

Это же подтверждал и Дюверже: «Мы приближались к Вильно; этот город был для нас обетованной землей; говорили, что здесь были громадные магазины провианта и армия должна была там отдохнуть; каждый спешил прибыть туда».

О надеждах, какие возлагали французские солдаты на этот город, вспоминал и Лабом: «Приближаясь к Вильно, многие ускорили шаг, чтобы поспеть первыми в этот город, где не только надеялись найти съестные припасы, но и думали остановиться на несколько дней и вкусить наконец сладость отдыха, в котором все так нуждались… Только и думали что о Вильно, и мысль, что возможно будет побыть там некоторое время, так радовала тех, которые могли туда прийти, что они смотрели равнодушно на несчастных, которые боролись со смертью. Между тем Вильно, предмет наших самых дорогих надежд, куда мы стремились с такой поспешностью, должен был оказаться для нас вторым Смоленском».

На другой день после вступления Мюрата в город, арьергард его войска под командованием маршала Нея (около 3 000 человек) был потеснен отрядом полковника Сеславина. После этого русская кавалерия ворвалась в предместье. Однако, не имея пехоты, ей не удалось развить успех и пришлось отступить. Французская армия продолжила отступление к Ковно. Маршалу Нею было поручено прикрывать ее отход.

Возле Ковно Мюрат намеревался занять позицию для дальнейшего сопротивления. На рассвете 28 ноября (10 декабря) отряд генерал-майора Орлова-Денисова при поддержке казаков генерала Платова напал на войска Мюрата и захватил свыше 2 000 пленных, 2 знамя и 2 штандарта. В результате французы двинулись дальше и приготовились обороняться возле Понарской горы (7 километров к западу от Вильно). Ней расставил свои войска в несколько колонн (всего 4 000 человек), но после столкновений с казаками они отступили по направлению к Ковно, бросая обозы, артиллерию, раненых, больных, казну.

В тот же день российские войска с трех сторон атаковали Вильно, где еще оставались войска противника. Как оказалось, Остробрамские ворота города были забаррикадированы. Но когда егерские полки пошли в обход, противник оставил город.

Точные потери обеих сторон в боях под Вильно неизвестны. 28–29 ноября (10–11 декабря) только части императорской гвардии потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 20 офицеров и 4 хирурга (без учета потерь рядового состава). Российские войска захватили в городе все магазины и арсеналы (в том числе 41 орудие), взяли в плен 7 генералов, 242 штаб-офицера и свыше 14 000 солдат (из них 5 000 больных и раненых).

После Вильно и Ковно Ней и Мюрат продолжили отступление к реке Неман, разделявшей Россию с Пруссией и Варшавским герцогством.

14 декабря в Ковно остатки Великой армии в количестве 1 600 человек переправились через реку Неман в Варшавское герцогство, а затем двинулись в Пруссию. Позднее к ним присоединились остатки войск с других направлений. Клаузевиц так описывал последний этап войны: «Русские редко опережали французов, хотя и имели для этого много удобных случаев; когда же им и удавалось опередить противника, они всякий раз его выпускали; во всех боях французы оставались победителями; русские дали им возможность осуществить невозможное; но если мы подведем итог, то окажется, что французская армия перестала существовать, а вся кампания завершилась полным успехом русских за исключением того, что им не удалось взять в плен самого Наполеона и его ближайших сотрудников…»

Таким образом, Отечественная война 1812 года завершилась практически полным уничтожением вторгнувшейся в Российскую империю Великой армии Наполеона.

«Пришлось с позором отступать»: Кто победил Наполеона в России?

«Сопровождая армию «непобедимых»: крестьянские партизанские и казачьи отряды

Как известно, с июня по август 1812 года Великая армия Наполеона, преследуя отступающие российские войска, прошла около 1 200 километров от Немана до Москвы. Вследствие этого, ее коммуникационные линии оказались сильно растянуты. Понимая это, руководство российской армии приняло решение создать мобильные партизанские отряды для действий в тылу и на коммуникационных линиях противника с целью препятствовать его снабжению и уничтожения его небольших отрядов.

Первый партизанский отряд из состава регулярной российской армии был создан по инициативе Д. Давыдова. В частности, известно, что еще перед Бородинским сражением к князю Багратиону явился подполковник Денис Давыдов и изложил план постоянных нападений и внезапных налетов на коммуникационные линии Наполеона, склады, курьеров с бумагами и обозы с продовольствием. После этого главнокомандующий Кутузов дал Давыдову 50 гусар и 80 казаков. Именно с этими силами он и отправился в тыл наполеоновской армии.

Уже в начале сентября Давыдов напал на французский транспорт в 30 повозок с прикрытием в 225 человек, следовавший в Царёво-Займище. В ходе боя весь транспорт был взят, прикрытие истреблено, за исключением 100 человек, взятых в плен. Вскоре был захвачен и другой обоз. Постепенно отряд Давыдова усиливался – к нему присоединялись освобожденные из плена русские солдаты и крестьяне.

Этот отряд очень тесно сотрудничал с местным населением, без поддержки которого действия в тылу противника были немыслимы. Впрочем, вначале удавалось с трудом находить общий язык с крестьянами, которые, завидев армейские мундиры, сразу же нападали на партизан. И только удостоверившись, что это русские солдаты, местное население охотно шло на контакт. Давыдов писал о таких случаях: «Сколько раз я спрашивал жителей по заключении между нами мира: “Отчего вы полагали нас французами?” Каждый раз отвечали они мне: “Да вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо”. – “Да разве я не русским языком говорю?” – “Да ведь у них всякого сбора люди!” Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях, и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена Св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным».

Постепенно отношения с местным населением наладились, и Давыдов стал постоянно вести успешные боевые действия. Уже в конце сентября его отряд был усилен прибывшим с Дона полком. Соответственно, имея в своем распоряжении 200–300 человек, Давыдов часто наводил панику, отбивал обоз и русских пленных у отрядов, которые численно превышали его в пять раз.

Среди других известных партизанских командиров необходимо назвать и Фердинанда Винцингероде, который командовал летучим партизанским отрядом. Это соединение было сформировано Барклаем-де-Толли из казанского драгунского, трех донских казачьих и ставропольского калмыцкого полков еще до Бородинского сражения. Их задачей было вести действия против левого фланга французской армии.

Именно отряд Винцингероде добыл в конце июля информацию о том, что Наполеон планировал дойти к Смоленску, чтобы отрезать пути отступления российской армии.

Особенно активизировалось партизанское движение после отхода российской армии из Москвы. Тогда Кутузов отрядил во все стороны партизан с повелением, переносясь с одного места на другое, нападать внезапно и наносить всевозможный вред противнику. Он отмечал: «…поставил я десять партизанов на ту ногу, чтобы быть в состоянии отнять все способы у неприятеля, мыслящего в Москве найти в изобилии всякого рода довольствие. В течение шестинедельного отдыха Главной армии при Тарутине, партизаны наводили страх и ужас неприятелю, отняв все способы продовольствия…».

Необходимо указать, что партизанские отряды часто не превышали 500 человек и большей частью состояли из казачьих войск, с небольшим числом регулярной конницы. В это время к востоку от армии действовали полковники князь Кудашев и Ефремов; к западу – полковник князь Вадбольский, капитан Сеславин и поручик фон Визин; к северу – Винцингероде.

Уже упоминавшийся выше капитан Фигнер действовал в ближайших окрестностях Москвы и часто, переодевшись во французский мундир, бывал на неприятельских биваках и даже проникал в сам город для получения сведений о противнике. Поэт Ф. Глинка посвятил ему стихотворение «Смерть Фигнера», в котором писал:

О, Фигнер был великий воин,

И не простой… он был колдун!..

При нем француз был вечно беспокоен…

Как невидимка, как летун,

Везде неузнанный лазутчик,

То вдруг французам он попутчик,

То гость у них: как немец, как поляк;

Он едет вечером к французам на бивак

И карты козыряет с ними,

Поет и пьет… и распростился он,

Как будто с братьями родными…

Но усталых в пиру еще обдержит сон,

А он, тишком, с своей командой зоркой,

Прокравшись из леса под горкой,

Как тут!.. «Пардон!» Им нет пардона:

И, не истратив ни патрона,

Берет две трети эскадрона…

И вот опять на месте стал,

Как будто и не он!..

Кутузов так оценивал действия отряда капитана Фигнера в приказе по армии от 26 сентября 1812 г.: «Отряд, посланный для происков над неприятелем, в окрестностях Москвы истребил в короткое время продовольствие в селах между Тульскою и Звенигородскою дорогою, побил до 400 человек, на Можайской дороге взорвал парк, шесть батарейных орудий привел в совершенную негодность, а 18 ящиков взорваны, причем взяты полковник, четыре офицера и 58 рядовых и несколько побито… Капитану Фигнеру за исправное исполнение порученного изъявляю благодарность…».

О партизанской деятельности Фигнера создавались, казалось бы, легенды, которые, тем не менее, были реальными: «… тут делал он выговор пикетному караулу за оплошность и невнимательность, давая знать, что в стороне есть партия казаков; в другом месте извещал, что русские занимают такую-то деревню, а потому для фуражирования лучше идти в противную сторону. Таким образом, высмотревши положение, силу неприятелей и расположив их по своим мыслям, он с наступлением вечера принимал настоящий вид партизана и с удальцами своими являлся как снег на голову там, где его вовсе не ожидали, и где французы по его уверению почитали себя в совершенной безопасности. Таким способом отважный Фигнер почти ежедневно присылал в лагерь главной квартиры по 200 и 300 пленных, так что стали уже затрудняться там в их помещении и советовали ему истреблять злодеев на месте».

Известно, что за поимку этого партизанского командира даже была объявлена награда, но схватить Фигнера французам не удалось. Говоря о позитивных качествах капитана, необходимо упомянуть и об обвинениях его со стороны Давыдова в излишней жестокости: «Когда Фигнер входил в чувства, а чувства его состояли единственно в честолюбии и самолюбии, тогда в нем открывалось что-то сатаническое, так как и в средствах, употребляемых им для достижения определенной им цели, ибо сие сатаническое столько же оказывалось в его подлой унизительности перед людьми, ему нужными, сколько в надменности его против тех, от коих он ничего не ожидал, и в варварствах его, когда ставя рядом до ста человек пленных, он своей рукой убивал их из пистолета одного после другого». Учитывая относительно объективную позицию Давыдова, наверняка в его словах была доля правды.

Племянник Фигнера, пытаясь оправдать дядю, приводил другие сведения: «Когда массы пленных отдавались в руки победителей, то дядя мой затруднялся их многочисленностью и рапортом к А. П. Ермолову спрашивал, как с ними поступать, ибо содержать их не было средств и возможности. Ермолов отвечал лаконической запиской: “Вступившим с оружием на русскую землю, – смерть”. На это дядя обратно прислал рапорт такого же лаконического содержания: “От ныне Ваше Превосходительство не буду более беспокоить пленными”, – и с этого времени началось жестокое истребление пленных, умерщвляемых тысячами».

Значимым успехом партизанского движения был захват отрядом генерал-майора Дорохова уездного городка Московской губернии Вереи с находившимся в ней французским гарнизоном. В частности, с целью создания опорного пункта для партизан, действовавших на Смоленской дороге, в том направлении был выслан Дорохов. В ночь с 28 на 29 сентября (10–11 октября) он переправился со своим отрядом через р. Протву и в 4 часа утра подобрался к городу. Расположенная на холме вышиною около 5 саженей Верея была обнесена неприятелями валом и палисадом. Дорохов тихо, без единого выстрела, подвел свой отряд к укреплению и внезапно атаковал его штыками. Партизаны сняли часовых и ворвались в город, захватив врасплох беспечно спавший гарнизон. После краткого сопротивления противник сдался. Донесение Дорохова Кутузову было кратко: «По предписанию Вашей светлости город Верея взят сего числа штурмом». Кутузов объявил об этом «отличном и храбром подвиге» в приказе по армии. Позднее Дорохов был награжден золотой шпагой, украшенной алмазами, с надписью: «За освобождение Вереи».

Интересно, что Кутузов своеобразно отзывался о методах борьбы партизан с врагом. В частности, когда однажды в штабе армии были получены сведения о том, что отряд Дорохова попал в окружение, он сообщал: «Партизан никогда в сие положение прийти не может, ибо обязанность его есть столько времени на одном месте оставаться, сколько ему нужно для накормления людей и лошадей. Марши должен летучий отряд партизан делать скрытные, по малым дорогам… Днем скрываться в лесах и низменных местах. Словом сказать, партизан должен быть решителен, быстр и неутомим».

В отдельных эпизодах войны были случаи, когда несколько соединившихся партизанских отрядов вступали в бой с крупными воинскими соединениями врага. Ярким примером этого был описанный бой под Ляхово, когда соединенные силы четырех партизанских отрядов под командованием Д. Давыдова, А. Сеславина, А. Фигнера и В. Орлова-Денисова разгромили бригаду генерала Ж.-П. Ожеро численностью более 1 500 человек.

В данном случае, основой летучих партизанских отрядов были казачьи полки и сотни. К примеру, в состав отряда В. Орлова-Денисова при Ляхове входили 6 казачьих полков, драгунский полк и 4 орудия донской конной артиллерии. Также казаки составляли основную часть отрядов и других партизанских командиров: Сеславина, Фигнера, Дорохова, фон Визина, Ефремова, Кудашева, Вадбольского, Чернозубова, Иловайского, Победного и других.

Что характерно, крестьяне значительно легче и проще находили общий язык с партизанами и их начальниками, чем с регулярными частями российской армии. Частично это связано с тем, что в казаки набирали простых людей. Н. Николев, один из современников тех событий, вспоминал: «При объявлении войны с Бонапартом брат Яков поступил в казаки. Все, что мыслило, заколыхалось для борьбы на жизнь и смерть с завоевателем; все двинулось на битву, а кто того не мог, тот иначе принимал участие в обороне. Отец, будучи уже слеп, пек сухари для войска и бесплатно доставлял их в Комиссариат, а мои сестры принялись за корпию».

При этом они и самостоятельно оказывали как пассивное, так и активное сопротивление. В частности, на первом этапе войны крестьяне зачастую отказывались вступать в какие-либо торговые сделки с противником, отказывались поставлять продовольствие и фураж. Частыми были случаи сожжения собственных домов, если туда забирались фуражиры. Когда же фуражировки сопровождались большим конвоем, крестьяне могли сжечь свои продовольственные запасы и убежать в леса.

Аполлинарий Бутенев, служащий дипломатической канцелярии Багратиона, вспоминал: «Чем дальше шла армия в глубь страны, тем безлюднее были встречавшиеся селения, и особенно после Смоленска. Крестьяне отсылали в соседние леса своих баб и детей, пожитки и скотину; сами же, за исключением лишь дряхлых стариков, вооружались косами и топорами, а потом стали сжигать свои избы, устраивали засады и нападали на отсталых и бродячих неприятельских солдат. В небольших городах, которыми мы проходили, почти никого не встречалось на улицах: оставались только местные власти, которые по большей части уходили с нами, предварительно предав огню запасы и магазины, где к тому представлялась возможность и дозволяло время…»

Частыми были и случаи отказа крестьян убирать хлеб на полях по приказу противника. Поэтому, несмотря на то, что большинство полей в Литве, Белоруссии и на Смоленщине оставались неубранными, начальник полиции Березинской подпрефектуры Домбровский писал в конце сентября: «Мне приказывают все доставлять, а взять неоткуда… На полях много хлеба, не убранного из-за неповиновения крестьян».

Постепенный переход крестьян от пассивного сопротивления к активному наблюдался по мере продвижения французской армии в глубь территории Российской империи, по мере роста насилия со стороны наполеоновской армии и после пожаров в Смоленске и Москве. Этому способствовало также снижение дисциплины в войсках Наполеона и превращения значительной ее части в банду мародеров и грабителей.

Русский полковник С. Марин, находясь в Тарутинском лагере, писал 2 октября в личном письме к неустановленному лицу: «Не могу умолчать о поступке жителей Каменки. 500 человек французов, привлеченных богатством сего селения, вступили в Каменку. Жители встретили их хлебом и солью и спрашивали, что им надобно? Поляки, служивши переводчиками, требовали вина. Начальник селения отворил им погреба и приготовленный обед предложил французам. Оголоделые галлы не остановились пить и кушать. Проведя день в удовольствии, расположились ночевать. Среди темноты ночной крестьяне отобрали от них ружья, увели лошадей и, закричав “ура!”, напали на сонных и полутрезвых неприятелей. Дрались целые сутки, и, потеряв сами 30 человек, побили их сто, и остальных 400 отвели в Калугу. В Боровске две девушки убили четырех французов, и несколько дней тому назад крестьянки привели в Калугу взятых ими в плен французов. У нас жил один пленный полковник, который во все отступление нашей армии был в неприятельском авангарде и уверил нас честию, что все сие время не взяли они ни ста человек наших в плен, а что дезертиров наших он не видывал».

Около Москвы действовал крестьянский отряд Самуся, которому удалось истребить более трех тысяч французов: «Самусь ввел удивительный во всех подчиненных ему деревнях порядок. У него все исполнялось по знакам, которые подавались посредством колокольного звона и других условных примет».

Часто началом активного сопротивления крестьян служило появление в той или иной деревне русских солдат, которые или бежали из плена или специально занимались вербовкой партизан. К примеру, когда в конце августа русский арьергард отходил с боем из Царёва-Займища, под солдатом Киевского драгунского полка Ермолаем Четвертаковым была ранена лошадь, и он попал в плен. После того как ему удалось бежать от конвоя, он явился в деревню Басманы, лежавшую далеко к югу от Смоленской дороги, по которой шла французская армия. Здесь у Четвертакова возник план ведения партизанской войны, и он решил собрать из крестьян партизанский отряд.

Вскоре вокруг деревни Басманы, ставшей «главной квартирой» отряда Четвертакова, были расставлены караульные разъезды и пикеты. Крестьяне были вооружены трофейным и самодельным оружием. Сам же Четвертаков с организованным отрядом регулярно вступал в сражения с отдельными французскими частями. В частности, в сражении у деревни Скугаревой «партизаны отбили у французов 10 фур с фуражом, 30 голов рогатого скота и 20 овец». Впоследствии для нападения на значительный отряд французской пехоты, шедший с двумя орудиями, ему удалось собрать до четырех тысяч крестьян из окрестных деревень.

Известен другой случай: дворянин Духовщинского уезда Смоленской губернии Семен Шубин вместе с отрядом Казанского драгунского полка защищал от французских мародеров свое имение и соседние села.

Источники сохранили лишь малую долю информации о более мелких крестьянских отрядах, которые воевали с наполеоновскими частями. Е. Тарле писал: «Уже и в первую половину войны, когда и главный пионер партизанского движения Денис Давыдов не выступал еще со своим предложением, крестьянская масса уже начинала партизанскую борьбу. Степан Еременко, рядовой Московского пехотного полка, раненый и оставленный в Смоленске, бежал из плена и организовал из крестьян партизанский отряд в 300 человек. Самусь собрал вокруг себя около 2 000 крестьян и совершал смелые нападения на французов. Крестьянин Ермолай Васильев собрал и вооружил отнятыми у французов ружьями и саблями отряд в 600 человек. Никто не позаботился систематически, внимательно сохранить для истории память об этих народных героях, а сами они не гнались за славой. Крестьянка деревни Соколово Смоленской губернии Прасковья, оборонявшаяся одна от шести французов, убившая вилами трех из них (в том числе полковника), изранившая и обратившая в бегство трех остальных, так и осталась для потомства Прасковьей, без фамилии».

Также один из партизанских крестьянских отрядов в городке Сычевка Смоленской губернии возглавил майор Емельянов: «Многие стали к нему приставать, – указывалось в статье журнала «Отечественные записки» за 1826 г., – со дня на день число сообщников умножалось, и потом, вооружась чем было можно, избрали храброго Емельянова над собою начальником, дав присягу не щадить живота за веру, царя и землю русскую и во всем ему повиноваться… Тогда Емельянов ввел между воинами-поселянами удивительный порядок и устройство. По одному знаку, когда неприятель шел в превосходных силах, деревни становились пусты, по другому – опять собирались в дома. Иногда отличный маяк и колокольный звон возвещали, когда идти конными или пешими на бой. Сам же, как начальник, поощряя примером своим, был всегда с ними во всех опасностях и всюду преследовал злочестивых врагов, многих побил, а более брал в плен, и, наконец, в одной жаркой перестрелке в самом блеске воинских действий крестьян жизнью запечатлел любовь свою к отечеству…»

Примеры борьбы мирного населения с врагом не остались без внимания командования российской армии. К примеру, Барклай-де-Толли в августе 1812 года обратился со следующим призывом к жителям Псковской, Смоленской и Калужской губерний: «…но многие из жителей губернии Смоленской пробудились уже от страха своего. Они, вооружась в домах своих, с мужеством, достойным имени русского, карают злодеев без всякой пощады. Подражайте им все любящие себя, отечество и государя. Воинство ваше не выйдет из пределов ваших, доколе не изгонит или не истребит сил вражеских. Оно до самой крайности решилось бороться с ними, и вам останется подкреплять его одною защитою собственных домов ваших от набегов более дерзких, нежели страшных».

Также в письме к императору Александру I от 24 октября 1812 года Кутузов писал следующее о патриотизме крестьян: «С мученическою твердостию переносили они все удары, сопряженные с нашествием неприятеля, скрывали в леса свои семейства и малолетных детей, а сами, вооруженные, искали поражения в мирных жилищах своих появляющимся хищникам. Нередко самые женщины хитрым образом уловляли сих злодеев и наказывали смертью их покушения, и нередко вооруженные селяне, присоединяясь к нашим партизанам, весьма им способствовали в истреблении врага, и можно без преувеличения сказать, что многие тысячи неприятеля истреблены крестьянами. Подвиги сии столь многочисленны и восхитительны духу россиянина…»

Подытоживая материал о значении партизанской борьбы в войне 1812 г., следует привести слова Л. Толстого из романа «Война и мир»: «…дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие».

«Генерал Мороз бреет маленького Бони»: климатический фактор

Еще одной существенной (и неоспоримой) причиной поражения Наполеона в России был климатический фактор. Рано начавшиеся морозы стали полной неожиданностью для Великой армии, которая уже порядком настрадалась из-за отсутствия провианта и фуража, а также постоянных набегов казаков. Многие из участников похода говорили, что генерал Зима убил больше французских солдат, чем вся российская армия. Сам Наполеон, по словам Коленкура, на пути к Парижу говорил, что именно климатический фактор стал основной причиной поражения его похода.

Уже перед выходом из Москвы французская армия нуждалась в теплой одежде. Офицер Ложье вспоминал: «17 октября. Сегодня генеральская раздача по армии: раздают тулупы, белье, хлеб и водку. Разумная мера, которая принесла бы большую пользу, если бы принята была несколько раньше, теперь же слишком поздно. Солдат выбрасывал все, чем он не мог воспользоваться сейчас же; к тому же теперь он и без того чересчур нагружен, и я очень боюсь, как бы нынешняя раздача не оказалась брошенной на ветер». Тем не менее, вскоре оказалось, что именно тулупы очень были кстати. Остальное же, прежде всего это касалось награбленного, действительно было обузой, которую так и не удалось донести до родных домов. В частности, Бургон рассказывал о подарках, предназначающихся его семье: «… я взял с собой… костюм китаянки из шелковой материи, затканной золотом и серебром, несколько серебряных и золотых безделушек, между прочим – обломок креста Ивана Великого, то есть кусочек покрывавшей его серебряной вызолоченной оболочки, – мне дал его один солдат из команды, наряженной для снятия креста с колокольни. Со мной был также мой парадный мундир и длинная женская амазонка для верховой езды; далее две серебряные картины, длиною в один фут на 8 дюймов ширины, с выпуклыми фигурами: одна картина изображала суд Париса на горе Иде, на другой был представлен Нептун на колеснице в виде раковины, везомой морскими конями. Все это было тонкой работы. Кроме того, у меня было несколько медалей и усыпанная бриллиантами звезда какого-то русского князя». В результате, лишь самая малая доля всего этого обоза добралась до Франции.

Первый существенный снегопад накрыл Великую армию всего через несколько дней после сражения под Малоярославцем (12 (24) октября). Этот снег быстро растаял, что принесло дополнительные трудности в передвижении, прежде всего артиллерии.

Холодные ночи и регулярные метели начались уже ближе к концу октября. Но в тот момент более существенным вопросом был все-таки продовольственный. В последний день октября Кастеллан записал в дневнике: «Император одел меховую шапку, зеленую шубу… Погода холодная, но сухая; артиллерия и повозки двигаются легко».

Современники указывали, что особенно сильные морозы начались уже на следующую ночь после боя под Вязьмой 22 октября (3 ноября). За морозами начались и постоянные снегопады, которые значительно затрудняли разведение огня. Дюпюи вспоминал: «Придя вечером на место привала, люди вырывали друг у друга доски и бревна от уцелевших еще домов и разводили костры; если же огонь в них не поддерживали, если все кругом засыпали, то рисковали больше не проснуться. Я видел раз 10 или 12 солдат, которые замерзли, лежа вокруг костра, потухшего по их небрежности или от недостатка топлива. Счастлив был, кто успевал занять место, защищенное остатком стены…»

В такой ситуации первоочередным заданием стал поиск теплой одежды. И тут пригодились награбленные в Москве меха, шали, шубы и шинели. Француженка Фюзи отмечала: «Странное зрелище представляла из себя французская армия. Все солдаты были одеты в награбленное: один был в мужицком кафтане, другой в коротенькой меховой кацавейке, отобранной, очевидно, у какой-нибудь толстой кухарки, третий в богатой купеческой поддевке, но большая часть была одета в атласные женские шубы… Несмотря на печальные обстоятельства, невозможно было удержаться от смеха, видя, например, усатого гренадера, одетого в розовую атласную шубу. Оберегая себя таким образом от холода, несчастные сами не могли смотреть друг на друга без смеха…»

В то время, когда армия Наполеона подошла к Смоленску, значительно усилилась метель. Йелин в своих мемуарах вспоминал о поведении французских солдат: «Если падал какой-нибудь несчастный из беспорядочно стремящейся вперед толпы, то сейчас же его обступали и, раньше, чем он умирал, срывали платье и лохмотья, в которые он был закутан. В подобных случаях происходили душераздирающие сцены, изверги отнимали даже рубашку, оставляя несчастных, испускающих ужасные крики и стоны, на произвол судьбы, пока они, наконец, не умирали…»

Конечно, морозы значительно способствовали падению боевого духа армии Наполеона, который, по словам генерала Дедема, говорил: «С тех пор как температура спустилась ниже 9 градусов, ни в одном корпусе французской армии я уже не видел ни одного генерала на своем месте!» Известно, что позже, находясь на острове Святой Елены, он приписывал победу «двум главным русским генералам»: генералу Зиме и генералу Морозу.

О том, что наступление зимы принесло проблемы не только французской армии, но и русской, можно узнать из воспоминаний генерал-майора Радожицкого: «И мы в исходе ноября стали чувствовать жестокость зимы на пути от Минска к Вильне. Солдаты наши также были почернелые и укутаны в тряпки; иные одеты в полушубки или в тулупы; кто в кеньгах, кто в валенках и в меховых шапках так, что, отложив оружие, не походили на солдат. Офицеры не лучше были одеты. Я сам едва мог уцелеть от мороза под нагольным тулупом и в двойных валенках, укутавши голову большим платком; от тяжести одежды нельзя было долго идти пешком, но и сидеть невозможно от сильного мороза… От такой напряженной жизни многие из офицеров и солдат сильно заболевали или отмораживали себе члены: почти у каждого что-нибудь было тронуто морозом, и мои пятки не спаслись от него».

О тяжести надвигающейся зимы говорил и Кутузов в обращении к войскам: «Настает зима, вьюга, морозы. Вам ли бояться их, дети севера? Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов. Она есть надежная стена Отечества, о которую все сокрушается. Вы будете уметь переносить и кратковременные недостатки, если они случаются. Добрые солдаты отличаются твердостию и терпением, старые служивые дадут пример молодым. Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить и голод, и холод, когда дело шло о победе и о славе русского народа…»

Иногда можно встретить рассуждения исследователей о том, что морозы наступили тогда, когда Великой армии уже не существовало. Такие взгляды, прежде всего российских современников и историков, объясняются их желанием подчеркнуть решающую роль полководческого таланта главнокомандующего российской армией Кутузова и других генералов, а не неконтролируемой погоды. Давыдов в статье «Мороз ли истребил французскую армию в 1812 году?» писал:

«Итак, во все время шествия французской армии от Москвы до Березины, то есть в течение двадцати шести дней, стужа, хотя и не чрезвычайная (от двенадцати до семнадцати градусов), продолжалась не более трех суток, по словам Шамбре, Жомини и Наполеона, или пяти суток, по словам Гурго. Между тем французская армия при выступлении своем из Москвы состояла, по списку французского главного штаба, отбитому нами во время преследования, из ста десяти тысяч человек свежего войска, а по словам всех историков кампании, представляла только сорок пять тысяч по прибытии своем к берегам Березины. Как же подумать, чтобы стодесятитысячная армия могла лишиться шестидесяти пяти тысяч человек единственно от трех– или пятисуточных морозов, тогда как гораздо сильнейшие морозы в 1795 году в Голландии, в 1807 году во время Эйлавской кампании, продолжавшиеся около двух месяцев сряду, и в 1808 году в Испании среди Кастильских гор, в течение всей зимней кампании, скользили, так сказать, по поверхности французской армии, не проникая в средину ее, и отстали от ней, не разрушив ни ее единства, ни устройства? Все это приводит нас к тому уверению, что не стужа, а другое обстоятельство было причиною разрушения гигантского ополчения».

Тут же Давыдов приводит слова генерала Гурго: «Что касается до сильной стужи, то меру ее определить можно тем, что Березина не была еще покрыта льдом во время переправы чрез нее».

Французский генерал Шамбре в своем исследовании приводил подробные климатические условия и утверждал: «Не одна стужа расстроила и истребила французскую армию, потому что второй и девятый корпуса сохранили совершенный порядок, невзирая на претерпение такой же стужи, как и главная армия. Стужа, сухая и умеренная, сопровождавшая войска от Москвы до первого снега, была более полезна, нежели гибельна».

Несмотря на все эти слова, необходимо согласиться, что климатический фактор сыграл свою весомую роль в поражении Великой армии в 1812 году.


В целом, несмотря на многочисленные дискуссии о том, почему поход Наполеона 1812 года в Российскую империю не имел успеха, необходимо говорить не об одной конкретной причине, а о целом комплексе. В частности, это:

– активное участие мирного населения в войне с французской армией и героизм солдат и офицеров российской армии;

– значительная протяженность территории Российской империи и суровые климатические условия;

– полководческий талант главнокомандующего русской армией Кутузова и других генералов (Багратиона, Барклая-де-Толли, Витгенштейна и пр.).

Действительно, одной из ключевых причин поражения Наполеона стал общенародный подъем на защиту Отечества. Многочисленные исторические работы показывают, что народная война была не только стихийной, но и обоснованной «сверху». Источник мощи российской армии, среди прочего, необходимо искать в единении с простым народом в 1812 году.

Весомую роль также сыграло и применение российской армией так называемого «скифского плана». Этим термином принято обозначать план действий войск в первый период кампании 1812 года (по аналогии с древними скифами, которые эффективно использовали в борьбе с численно превосходившим противником тактику выжженной земли и отступления в глубь страны). Автором «скифского плана» считается военный министр М. Б. Барклай-де-Толли. В основе данной точки зрения – свидетельство французского генерала М. Дюма, описавшего в своих мемуарах разговор между немецким историком Б. Нибуром и Барклаем-де-Толли, состоявшийся весной 1807 года. Последний, как утверждал М. Дюма, изложил план заманивания Наполеона в глубь страны. Именно так и поступал Барклай-де-Толли в 1812 году.

Необходимо указать, что поскольку это утверждение Дюма получил из третьих рук, существуют сомнения в его истинности. К тому же, став в 1810 году военным министром, Барклай-де-Толли составил несколько планов ведения наступательной войны против Наполеона. И, несмотря на то, что окончательный план войны базировался именно на отступательной доктрине и использовании тактики выжженной земли, исходными моментами служили не примеры из древней истории, а опыт успешных действий испанских и британских войск против французской армии.

Теоретик войны Клаузевиц писал о результатах использования «скифского плана»: «В России можно играть со своим противником в «кошки и мышки» и, таким образом, продолжая отступление, под конец можно вновь привести противника к границе. В этом образном выражении… отражается, главным образом, пространственный фактор и выгоды гигантских протяжений, не дающих возможности наступающему простым продвижением вперед прикрывать пройденное пространство и стратегически вступить во владение им».

По сути, именно отказ русской армии от генерального сражения с Великой армией уже на границе и отступление в глубь территории (так называемый «скифский план») привели к «изменению в планах, что заставило Наполеона наступать далее, за эффективные границы его системы снабжения». В дальнейшем упорное сопротивление российских войск и умение главнокомандующих М. Б. Барклая-де-Толли и М. И. Кутузова сохранить армию не позволили французскому императору выиграть войну победой в одном генеральном сражении.

«Никто не трудится с усердием»: управление территориями, оккупированными наполеоновской армией

«Я обещал императору австрийскому неприкосновенность его владений»: Временное правительство Литвы

Одной из существенных проблем, актуализировавшихся перед Наполеоном по мере расширения границ его империи (то есть по мере оккупации все новых и новых территорий), была проблема организации управления новыми землями. Вместе с тем этот аспект является одним из наименее изученных историками. Каким же были обстоятельства и особенности возникновения и функционирования институтов местного административного управления, созданных французской стороной на подвластных ей территориях в период кампании 1812 г.? Делились ли созданные Наполеоном органы власти на гражданские, муниципальные? Кто в них доминировал: местные жители или органы, непременно сопутствующие военному времени, например, – институт интендантов армии вторжения?

Вместе с тем возникает еще одна довольно интересная область изучения – это наполеоновские проекты отмены крепостного права в Российской империи. Что с ними случилось при столкновении с неутешительной российской действительностью? Трансформировались ли они в экспедиции по водворению порядка в деревнях, взбунтовавшихся против помещиков?

Рассматривая все эти вопросы, необходимо, прежде всего, указать, что в советский период (особенно после войны 1941–1945 гг.) рассуждать на тему тогдашнего коллаборационизма не было возможности: факты сотрудничества населения Российской империи с французами были «забыты», так как не соответствовали концепции «героической войны».

Современные историки четко указывают, что в отличие от цивилизованных стран Европы, где при вступлении французов чиновники городской и сельской местной власти спокойно продолжали исполнять свои обязанности (отправление суда, организация пожарных команд, поддержание общественного порядка и т. д.), в Российской империи все они последовали за русской армией, отступление которой в начале войны более напоминало бегство (в частности, кавалерия Мюрата просто не поспевала за русской пехотой).

По сути, это заложило основы для создания новых, наполеоновских властных структур, системы местного самоуправления «с нуля» (вследствие этого наиболее подходящим возможным вариантом была простая установка французской модели на занятых территориях). В частности, на Западе французский император лишь реформировал чиновничий аппарат (в Голландии, например, вместо средневековой системы продажи должностей, клиентажа и совершенной расплывчатости обязанностей, он установил современный тип организации департаментов управления, возникли множество новых профессиональных должностей, таких, как гидротехник, мелиоратор, службы, занимающиеся исключительно сельским хозяйством или образованием).

Имеются сведения, что в Литве французскую армию встречали с большим энтузиазмом «как освободителей от российского ига». Определенные круги местного населения были воодушевлены идеей восстановления независимой Великой Польши. Как результат: в 1812 году здесь были созданы воинский контингент для Великой армии и различные добровольческие отряды.

«Наполеон входил в Литву, – писал польский историк М. Кукель, – с нескрываемым, радостным чувством, что является в эти минуты освободителем большого народа, который отдал свою судьбу в его руки, а вместе с тем, что он несет право человека миллионам людей, объятых тяжелой неволей. Что идет воевать за это, повторял всем: своим гражданским и армейским приближенным, французам и полякам, своей армии, людям, преданным ему, представителям царя в самом Вильно. Но в уверенности, что воюет за Польшу, желал от поляков, в особенности от литовских поляков, общего подъема в борьбе против России».

Уже 16 (28) июня 1812 года сейм Варшавской конфедерации провозгласил восстановление Польского королевства и присягнул на верность королю Саксонии Фридриху Августу, по совместительству занимавшему пост герцога Варшавского. 17 (29) июня в кафедральном костеле в Вильно произошел торжественный акт воссоздания унии Литвы с Польшей, тем самым соглашения о разделах Речи Посполитой фактически были признаны утратившими силу.

«До настоящего исторического момента, – говорилось в акте, – все слагалось на нашу гибель». Но отныне «все идет к нашему восстановлению. Польша должна существовать!.. Мы восстановляем Польшу на твердыне права, данного нам природой, на объединениях наших предков, на святом праве, признанном всем миром, которое было купелью рода человеческого… Несмотря на продолжительную отторгнутость, жители Литвы, Белой Руси, Украины, Подолии и Волыни – наши братья. Они поляки, как и мы, они имеют право пока звать себя поляками».

В этот же день сейм приступил к Генеральной конфедерации. В самом акте уже не было столько резких выпадов против России, как в докладе комиссии. Представитель Наполеона – де Прадт, счел нужным умерить патриотические чувства поляков и редактировал текст в более умеренном тоне. Сейм объявил себя Генеральной конфедерацией, провозгласил «Польское королевство восстановленным и польский народ снова соединенным в одно целое». При этом Генеральная конфедерация призвала поляков присоединиться к конфедерации «поодиночке или целыми обществами». Все части Польши также приглашались присоединиться к конфедерации. После же присоединения должны были быть созваны сеймики, которые «пришлют выборных в генеральный совет для принесения заявления о вступлении в конфедерацию. Эти выборные будут членами объединенного сейма».

Конфедерация также клялась «Всемогущим Богом и именем всех поляков», что она доведет до конца и приложит все старания к приведению в исполнение великого дела, начатого ею. При этом, в условиях войны с Российской империей, основные надежды возлагались на Наполеона, которого просили принять «под свое высокое покровительство колыбель возрожденной Польши».

От имени Генеральной конфедерации к Наполеону была послана депутация для изъявления ему верноподданнических чувств. Депутация прибыла в Вильно 29 июня (10 июля) 1812 г. и была принята на следующий день. От их имени старший из депутатов, сенатор Выбицкий обратился к Наполеону с речью:

«Государь, скажите одно слово, скажите: да будет Польша! и слово ваше будет для целого мира равносильно действительному восстановлению Польши». Указав на право поляков на национальное самоопределение, оратор обратился к Наполеону: «Неужели ваше величество не одобрит поступка, внушенного долгом поляка? Решение уже принято; с этой минуты отечество наше, Польша, восстановлено! Ее существование обеспечено правом, но будет ли увенчано успехом… Нет, государь! Ты ниспослан Провидением, в тебе проявляется его сила, и существованием нашего герцогства мы обязаны твоему могуществу». После этого от имени конфедерации депутат просил Наполеона принять ее под свое покровительство.

Несколько дней ждали депутаты ответа императора. Принужденный дать его, он наговорил множество неопределенных слов. В ответной речи Наполеона на слова депутатов было много уверений в расположении к польскому народу, однако отсутствовал прямой ответ на поставленный депутатами вопрос: «Я выслушал с большим интересом то, что вы сказали мне. На вашем месте я думал бы и поступал, как и вы. Я точно так же действовал бы на Варшавском сейме, ибо любовь к отечеству – основная добродетель образованного человека. В моем положении приходится считаться с множеством интересов и выполнять много обязательств… Я люблю вашу нацию… Я одобряю все усилия, которые вы намерены употребить, и сделаю все, от меня зависящее, дабы поддержать ваши намерения… Но я обещал императору австрийскому неприкосновенность его владений и не могу уполномочить вас ни к каким действиям, клонящимся к нарушению мирного обладания оставшихся в его владении польских областей… Пусть Литва, Самогития, Витебск, Полоцк, Могилев, Волынь, Украина и Подолия одушевляются тем же духом, который встретил я в великой Польше, и Провидение увенчает успехом святое ваше дело». По сути, в речи Наполеона говорилось о невозможности восстановления Польши в пределах 1772 года.

Любопытный комментарий ответной речи Наполеона дает де Марбо: «Император объявил, что он провозгласит королевство Польское только в таком случае, когда все население восстанет против своих притеснителей и тем докажет, что оно заслуживает независимости. Обе стороны вращались таким образом в безвыходном круге. Наполеон хотел признать Польшу после того, как она восстанет, а поляки хотели открыть действия после признания их национальной самостоятельности».

Ясно, что ответ Наполеона не удовлетворил поляков, более того, он оскорбил их. У главных польских политиков явилось чувство недовольства «великим Наполеоном». Их политическая мечта если не рассеялась окончательно, то значительно побледнела.

Несмотря на это, издав детальные правила для присоединения к конфедерации и созыве и устройстве сеймиков, Генеральная конфедерация приступила к активным подготовительным действиям для предполагаемого восстановления Польши. В частности, она об