Book: Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла



Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла

Майк Маллейн

Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла

Переводчик Игорь Лисов

Редактор Роза Пискотина

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры С. Чупахина, М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки Ю. Буга


Редакция благодарит за помощь в подготовке книги Леона Розенблюма


© Mike Mullane, 2006

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2017


Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Моей матери и отцу, которые обратили мой взор к космосу.

Тысячам мужчин и женщин программы Space Shuttle, которые отправили меня в космос.

Донне, которая была рядом со мной на каждом шагу этого пути


Предисловие переводчика

Воспоминания американского астронавта Майкла Маллейна стоят особняком среди книг этого жанра. Людей, летавших в космос, насчитывается немногим более 500; мемуары оставили, пожалуй, не менее сотни из них. Есть книги откровенно лакировочные и достаточно правдивые, захватывающие и проходные. Разные судьбы – разные послания потомкам. Юрий Гагарин – первый человек в космосе, символ своей страны и эпохи. Константин Феоктистов, который проектировал космические корабли и испытывал их. Георгий Гречко, технарь и умница с широчайшим кругом интересов. Джеймс Ловелл и Майкл Коллинз – участники сложнейших экспедиций на Луну. Дик Слейтон, отбиравший экипажи для кораблей «Джемини» и «Аполлон» и назначивший себя в последний из них. Крис Хэдфилд – человек уже нашего времени, «простой канадский парень, который решил стать астронавтом и стал им».

Майкл Маллейн из тех, для кого лунные экспедиции на «Аполлонах» и первая американская орбитальная станция «Скайлэб» были уже фактом истории: 35 новичков набора 1978 года готовили к полетам на многоразовой системе Space Shuttle. Эти люди, с которыми автор осваивал ремесло астронавта, стали для него самыми близкими, и автобиографию Маллейна отчасти можно считать и историей «тридцати пяти».

Опередившая свое время и не использованная и на четверть своих возможностей, система Space Shuttle была в то же время самым опасным среди всех пилотируемых средств в истории космонавтики. За 30 лет было совершено 135 полетов. Два красивых и умных орбитальных корабля из пяти построенных погибли, унеся с собой жизни 13 американцев и одного израильтянина.

Космонавтика для автора – это не праздник каждый день, а повседневная тяжелая работа в сложной иерархической структуре, это счастливый билет назначения в летный экипаж и страх не вернуться из полета на шаттле живым. Страх совершенно реальный, не продиктованный запросами издателей для лучшей продаваемости книги, но основанный на знании того факта, что на шаттле нет системы аварийного спасения и что на самых опасных этапах полета от знаний и усилий астронавтов практически ничего не зависит.

Маллейн подробно описывает период подготовки и первое десятилетие эксплуатации системы, которое в отечественных средствах массовой информации освещалось почти исключительно в интересах пропаганды, так что реальные цели полетов шаттлов, достижения и ошибки на этом пути оставались практически неизвестными советскому читателю и зрителю. Этим обусловлено значительное количество примечаний, многие из которых поясняют детали истории программы, хорошо известные американской аудитории.

Еще меньше мы знали о человеческой стороне программы: как стать астронавтом, как выбирают и готовят экипажи, чем живут и дышат американские «покорители космоса», когда и почему люди уходят из отряда, чем они занимаются после завершения космической карьеры. Короткое «окно» времени взаимных симпатий и связей в годы проекта «Аполлон» – «Союз» закрылось, американских астронавтов вновь стали рассматривать как представителей геополитического противника.

Да, «Верхом на ракете» – это еще и портрет эпохи. Отец Майкла был офицером ВВС США, и сам Маллейн, выполняя разведывательные полеты над Вьетнамом и в Европе, вдоль границ Западного и Восточного блока, был готов в любую минуту вступить в бой с «проклятыми коммунистами». Воспитанная с детства ненависть к СССР, характерная и для автора, и для многих его коллег по отряду астронавтов, зачастую выплескивается на страницы книги, а цинизм американских офицеров временами вызывает оторопь. Странно осознавать, что в 1995 году, всего через несколько лет после описываемых событий, командир и кумир Маллейна Хут Гибсон «наступит на горло собственной песне» и приведет первый шаттл на российскую орбитальную станцию «Мир».

Маллейн повествует о космической технике, о подготовке к полету, о трех путешествиях на орбиту в стиле «окопной правды», используя не академический лексикон, а соленый язык казармы. Политкорректностью тут и не пахнет – достается и религии, и женщинам. Некоторые выражения мы вынуждены были смягчить, чтобы остаться в рамках закона.

В книге встречается большое количество сокращений англоязычных технических терминов и наименований космических организаций, которые в американской космической программе общеупотребительны. Большинство из них сведены автором в отдельный глоссарий в конце книги и с некоторыми уточнениями могут использоваться, в частности, для поиска более подробного описания соответствующих объектов в англоязычной литературе. Часть аббревиатур при переводе заменена полным или сокращенным названием или употребительным русским сокращением с тем же значением, часть – неологизмами типа аскан, эмэс и капком, однако отказаться полностью от англоязычных сокращений оказалось невозможно. Для удобства читателей их расшифровка дается при первом использовании автором и напоминается в ряде случаев при повторном. Примечания переводчика, необходимые для понимания текста, даны в постраничных сносках, более подробные комментарии для энтузиастов и знатоков космоса можно найти в конце книги.

Мой друг и коллега Леон Розенблюм ранее перевел по личной инициативе некоторые фрагменты этой книги и любезно разрешил использовать их в предлагаемом читателю тексте. (Упомянутые фрагменты, будучи опубликованными на личной странице Леона в социальной сети, привлекли к книге Маллейна внимание широкого круга энтузиастов космонавтики, а в конечном итоге – и издателя.) Он также просмотрел готовый перевод и сделал ряд ценных замечаний.

Игорь Лисов

Благодарность

Моя первая и самая большая благодарность – моей жене Донне за ее терпение, любовь и поддержку во время написания этой книги. Мои дети Патрик, Эми и Лаура также помогали мне с энтузиазмом. Спасибо!

Я глубоко признателен моему агенту Фейт Хэмлин из Sanford J. Greenburger Associates, которая убедила написать историю моей жизни. Спасибо, Фейт, за поддержку и энтузиазм в продвижении рукописи «Верхом на ракете».

Редактор Брэнт Рамбл в издательстве Scribner вложил свои исключительные таланты в мою историю, и я перед ним в долгу. Он не только помогал мне оттачивать литературное мастерство, но и больше всех болел за меня в течение всего издательского процесса. Сердечно благодарю остальных членов замечательной команды Scribner, которые вложили свой труд в доведение моей истории до печати.

Сменный руководитель полета из Космического центра Джонсона Джей Грин был первым, кто прочел рукопись, и я благодарен ему за советы. Спасибо также астронавту Роберту Гибсону по прозвищу Хут, астронавтам Рей Седдон, Майклу Коутсу, Пьеру Туоту и Дейлу Гарднеру, которые нашли в своем жестком графике время на вычитку текста. Принося им благодарность, я не имею в виду, что эти взыскательные читатели были согласны со всем написанным. Один из них считал, что я слишком жестко отозвался о «политических» астронавтах. Второй счел недостаточной мою критику в адрес некоторых руководящих деятелей NASA[1]. Я признателен за все высказанные мнения, но не изменял себе в угоду им. «Верхом на ракете» – это моя история, написанная так, как помню ее я.

Многие разговоры, которые я привожу в книге, имели место десятилетия назад. Поэтому закавыченные цитаты не следует воспринимать дословно: так эти беседы запомнились мне.

Глава 1

Кишки и мозги

Я лежал голым на боку на столе в ванной комнате Клиники летной медицины NASA и засовывал наконечник клизмы себе в задний проход. «Вот так и начинается процесс отбора астронавтов», – думал я. Было 25 октября 1977 года. Я был одним примерно из 20 мужчин и женщин, проходящих трехдневную программу медицинских обследований и личных интервью в процессе отбора кандидатов в астронавты. Почти за год до этого NASA объявило, что начинает принимать заявления от желающих попасть в первую группу астронавтов для полетов на шаттлах. Откликнулось 8000 человек{1}. Агентство свело всю эту кипу резюме примерно к двум сотням, и я каким-то удивительным образом попал в их число. В последующие недели все мы, каждый из 200, должны были оказаться на этой каталке и предоставить свой «нижний этаж» для испытаний – мы готовились к исследованию кишечника.

Мы слышали, что NASA намерено выбрать из нашей группы примерно 30 человек, которые будут летать на шаттлах{2}. Шансов, что я окажусь среди этих избранных, было немного. Не потому, что я не подходил, – по всем необходимым пунктам требований стояли галочки. Будучи выпускником Вест-Пойнта, который заключил контракт с ВВС США, я не мог быть пилотом – из-за недостаточно хорошего зрения. Но я налетал около 1500 часов на заднем кресле самолета RF-4C, представлявшего собой разведывательный вариант F-4 Phantom. Как Гусь из фильма «Лучший стрелок», я был парнем из заднего ряда. За 10 лет я участвовал в 134 боевых вылетах во Вьетнаме, получил магистерскую степень авиационного инженера и прошел курс летного инженера-испытателя в Школе летчиков-испытателей ВВС США. Я определенно соответствовал требованиям, но столь же подходящими выглядели и несколько сотен других претендентов. Вокруг было слишком много выдающихся военных летчиков, чтобы мне удалось обмануть себя. Пусть я и «парень что надо»[2], но рядом легионы других, у которых нужных качеств в избытке, – пилоты, по сравнению с которыми Алан Шепард и Джон Гленн[3] выглядели слабаками.

Да, шансов было немного, но я намеревался сделать максимум возможного. В данный момент этот максимум означал точное попадание туда, куда никогда не заглядывает солнце: я готовился к первой в своей жизни ректоскопии.

Как раз перед тем, как зайти в ванную комнату, я услышал, как один из гражданских претендентов жаловался, что провалил обследование. При слове «провалил» мои уши встали торчком. Оказалось, что он поленился тщательно провести очищение кишечника и получил назначение на повторную процедуру на завтра.

«Не подготовился к ректоскопии». Я представил себе эти слова, написанные большими красными буквами на его медицинской карте. Кто их прочтет? Будет ли это учитываться в процессе отбора? Когда комиссия должна выбрать из семи человек одного и каждый из нас – супермен или чудо-женщина, нельзя допустить, чтобы о тебе сказали «не справился» или «не выдержал», даже если речь идет о таком безобидном деле, как очищение кишечника. Моя паранойя в этом вопросе подпитывалась смертельным страхом, который всякий военный летчик испытывает перед летным врачом. Когда стетоскоп приближается к твоей груди, когда скачет стрелка на манометре, ты чувствуешь, что вся твоя карьера под угрозой. Малейший сбой – и «крылышки» летчика придется положить на стол. Военные пилоты предвкушали медицинское обследование примерно с такими же чувствами, с какими ожидали бы возгорания двигателя в полете. Мы не желали видеть пометку «не прошел» на любом документе, исходящем из кабинета летного врача. Я знал пилотов, которые предпочитали в случае заболевания посетить втайне гражданского врача за пределами авиабазы, но ни в коем случае не привлекать внимания летного врача. Конечно, это было строго запрещено, но главное было не попадаться. Той же логики я придерживался, когда летел в Хьюстон[4], чтобы принять участие в обследовании. Врачи NASA в своей потрясающей наивности попросили нас привезти медицинские карты со своих авиабаз лично – это было все равно что доверить политику урну с избирательными бюллетенями. Пока самолет оставлял позади милю за милей, я выдирал из медицинской карты страницы, способные, как мне казалось, вызвать вопросы, на которые я не хотел бы отвечать. В частности, я избавился от упоминаний о серьезной травме шеи, полученной годом раньше при катапультировании из кабины истребителя-бомбардировщика F-111. Во время этого инцидента мою голову в тяжелом шлеме дернуло так, словно она находилась на кончике кнута, которым щелкнул ковбой. Я получил сильное растяжение шеи. После того как я неделю носил шейный корсет, врачи на авиабазе Эглин согласились вернуть мне допуск к полетам, но я не был уверен, что медики NASA спокойно отнесутся к травме шеи. Она определенно не будет доводом в мою пользу: такое повреждение с непредсказуемыми последствиями вполне может заставить их поставить штамп «не годен» на моем заявлении. Надо думать, у остальных 199 претендентов в истории болезни не было такой неприятности, как травма шеи, и я не желал рисковать. Поэтому я избавился от крамольных страниц, обещая себе вернуть их на место на обратном пути. У меня был единственный призрачный шанс стать астронавтом, и меня не могла остановить такая ерунда, как противозаконное деяние. Я подделал официальные документы и, как и бесчисленное количество летчиков до меня, надеялся не попасться.

Да, я намеревался сделать все, чтобы пройти отбор в астронавты. Я вставил наконечник клизмы и сжал грушу. Я желал, чтобы проктолог NASA, который заглянет мне в задний проход, увидел столь ослепительное сияние, что ему придется попросить медсестру принести солнечные очки.

«Сдерживайтесь пять минут» – гласила инструкция. Ну вот уж фиг, думал я. Этот раззява-штатский, который не смог очистить кишечник, наверно, исторг его содержимое при первом же позыве. Нет уж, я вынесу 15 минут! Я буду держать все в себе до тех пор, пока оно не полезет через пищевод! Я сжал сфинктер, стиснул зубы и терпел сокращение за сокращением, пока не почувствовал, что вот-вот отключусь. Наконец я опорожнил толстую кишку и повторил процесс.

«Не повторяйте более двух раз» – гласила инструкция. Ага, как же. На кону стояло звание астронавта, и даже если бы меня предупреждали: «Не повторяйте этого более двух раз, иначе может наступить смерть», я бы не обратил на это никакого внимания. Я влил в себя третью клизму, а затем и четвертую. Последняя порция жидкости была чиста, как джин.

Я выходил из кабинета проктолога с видом первоклассника, получившего пятерку с плюсом за домашнюю работу. Он несколько раз повторил, что еще ни разу не видел столь идеально подготовленной прямой кишки. А то, что две недели после этого мне не удавалось покакать, – такую цену я был готов заплатить. (И кстати, тот гражданский, что не смог подготовить кишечник, отбор не прошел{3}.)

Следующим пунктом была беседа с психиатром NASA, и она меня беспокоила. Ни разу в своей жизни мне не приходилось встречаться с мозгоправами. Есть ли у них критерий «годенне годен»? Я считал себя психически уравновешенным человеком. (Странная самооценка, если вспомнить, что я только что установил мировой рекорд по продолжительности клизмы в параноидальном стремлении обеспечить себе работу.) Но как психиатр оценивает психическое состояние? Будет ли он наблюдать за «языком тела»? Может ли означать что-то моргнувший глаз, пульсирующая вена на шее или капелька пота? Что-то плохое? От отчаяния я стал вспоминать, что было написано об обследовании психики первых астронавтов в книге «Оседлавшие огонь»[5]. Все, что мне удалось вспомнить, – это как им дали пустой лист бумаги и попросили «интерпретировать» увиденное и один из астронавтов сказал, что видит на рисунке полярных медведей, занимающихся сексом на белом снегу. Был ли такой юмор уместен? Понятия не имею. Я летел на автопилоте.

Я с удивлением обнаружил (и испугался от этого еще сильнее), что мне предстоит психиатрическое обследование у двух разных врачей, каждое продолжительностью примерно по часу. Я пошел на прием к первому. Доктор встал из-за стола и представился, слабо пожав мою руку своей влажной ладонью. Не успев провести в кабинете и 50 секунд, я уже был в панике. Было ли это пожатие неким тестом? Если я отвечу столь же слабо, не будет ли это означать, что у меня какие-то скрытые сексуальные проблемы? Я решил ответить крепким пожатием – не пытаться сломать доктору кисть, но ответить твердо. Я наблюдал за его лицом, но оно оставалось непроницаемым – я не мог ничего понять. С тем же успехом я мог бы пожать руку Магистру Йоде. У него был тихий голос, настолько тихий, что я заподозрил в этом скрытую проверку слуха. Он кивнул на стул. Слава богу, это была не кушетка; она бы меня окончательно доконала.



У него были наготове планшет и карандаш. Я сглотнул и стал ждать какого-нибудь фрейдистского вопроса вроде «сколько раз в неделю вы мастурбируете?» Но вместо этого он сказал: «Пожалуйста, вычитайте по семь, начиная со 100, так быстро, как только можете». Я услышал, как щелкнула кнопка секундомера и затикали секунды. Одна… вторая… третья… Мои шансы стать астронавтом утекали вместе с этими секундами! Только мой опыт салаги-новобранца в Вест-Пойнте, когда я научился немедленно подчиняться и выполнять приказ, позволил мне среагировать молниеносно. Если ему нужно, чтобы я вычитал семерки, начиная со 100, то я должен это делать. По крайней мере это лучше, чем отвечать на вопрос о мастурбации. Я начал считать: 100, 93, 86, 79, 72… Тут я ошибся на единицу или две, попытался вернуться и начать с последнего правильного числа, споткнулся опять и завис в шестом десятке, невнятно бормоча цифры. Наконец я остановился и произнес: «Кажется, я сбился». Эти слова были отмечены щелчком секундомера, который в тишине прозвучал подобно выстрелу. Может, оно было бы и лучше, подумал я. Я мертвец – по крайней мере мои шансы стать астронавтом получили смертельный удар. Я провалил испытание, которое явно было тестом на быстроту реакции и сообразительность.

«Псих» ничего не сказал. Повисло долгое молчание, и все, что я слышал, – как карандаш скрипит по бумаге. У меня был самый чистый кишечник в мире, но запор случился в моем мозгу. Именно из-за этого я провалил испытание. Я был уверен: именно это слово – «провалил» – будет выведено рукой психиатра. Понятно, что остальные 199 претендентов пройдут проверку с легкостью. Наверно, они смогут добраться до последних чисел – 23… 16… 9… 2… – за несколько мгновений, после чего спросят психиатра, не надо ли повторить задание, да еще извлекая попутно квадратные корни. Я был уверен, что человек напротив думал: «Кто пустил сюда этого парня?»

Терять было нечего, и в безнадежной попытке прервать сводящее с ума молчание я пошутил: «Зато я силен в обратном счете по единице».

Он даже не улыбнулся. «В этом нет необходимости». Ледяной тон подтвердил мои ощущения: я провалился.

После теста с семерками док поднял свой карандаш и спросил: «Допустим, вы умерли, но можете воскреснуть в любом виде. Что вы выберете?»

Моя паника усилилась. К чему этот вопрос? На какое минное поле моей души он меня гонит? Я начал жалеть, что он не спрашивает про мастурбацию.

На этот раз секундомер не тикал, и я решил немного подумать. Что выбрать? Значит ли это, что я могу возродиться другим человеком? Алан Шепард? Вот, казалось бы, неплохой ответ. Но тут мне пришло в голову, что Шепард, как и все летчики-испытатели, ненавидит мозгоправов. Может, это он нахально предположил, что на белом листе прелюбодействуют белые медведи? Я не мог этого вспомнить и решил не рисковать. Лучше я не буду озвучивать желание возродиться в виде героя-астронавта, которого психотерапевты могут не любить за пренебрежение к их профессии.

Я попросил пояснений. «Когда вы предлагаете выбрать что-то, вы имеете в виду другого человека, объект или животное?»

Он лишь пожал плечами, и язык тела ответил мне: «Я не собираюсь подсказывать». Он явно хотел, чтобы я наступил на одну из психических мин сам.

Я прокрутил в голове идею ответа, что хочу вернуться как Уилбур Райт, или Роберт Годдард, или Чак Йегер, или еще какой-нибудь пионер авиации и ракетной техники. Возможно, это станет сигналом, что быть астронавтом – моя судьба. И вновь мой внутренний голос шепнул, что это неразумно. А вдруг желание такой реинкарнации проявит меня как мегаломаньяка, ищущего славы?

И тут меня осенило: «Я бы хотел родиться вновь… орлом». Это был великолепный ответ. Он явным образом передавал мое желание летать, но не позволял доктору залезть глубже в мои синапсы. (Позднее я услышал от одного из претендентов, что тот боролся с искушением ответить на вопрос, что хотел бы возродиться в виде велосипедного седла Шерил Тигс[6]. Было бы интересно, как «псих» среагировал бы на это.)

Мой ответ про орла был принят новым скрипом карандаша.

Следующий вопрос был явной попыткой заставить меня дать себе оценку.

– Скажите мне, Майк, если вы умрете прямо сейчас, что напишут ваши близкие на могильной плите?

«Ничего себе! Предполагается, что это так просто?» – подумал я и, основательно поразмышляв, ответил:

Думаю, там будет написано: «Любимому мужу и прекрасному отцу».

Я был уверен, что заработал на этом несколько очков. Разве можно представить себе более удачный ответ, чтобы показать, что семья для меня – прежде всего, что у меня правильные приоритеты? На самом деле я бы продал жену и детей в рабство, если бы это позволило подняться в космос, но решил, что сей факт лучше не афишировать.

– В чем, по-вашему, ваша уникальность?

Я хотел, конечно, ответить: «Я могу держать клизму 15 минут», но вместо этого сказал: «За что бы я ни брался, делаю все, что в моих силах». По крайней мере, это была правда.

Разговор с «психом № 1» продолжался. Он спросил, правша я или левша (я правша) и какой церкви принадлежу (католик). Он также поинтересовался, каким по счету ребенком я был в семье (вторым из шести детей). Услышав ответы, он долго что-то писал. Позже я узнал, что несоразмерное число астронавтов (и других выдающихся людей) – первые дети в семье и леворукие протестанты. Возможно, из-за того, что я не входил ни в одну из этих групп, мне и не давался обратный счет семерками.

В конце концов он передал меня «психу № 2». Опустив плечи, я вошел в новый кабинет, убежденный, что моя судьба астронавта зависит от того, что запишет в отчет Йода: «Претендент Маллейн не способен к обратному счету семерками».

«Псих № 2» в системе «хороший полицейский – плохой полицейский» оказался «хорошим». Доктор Терри Макгуайр приветствовал меня энергичным рукопожатием и широкой улыбкой. Такую улыбку мне приходилось видеть у торговцев подержанными автомобилями. Я поискал на руке Макгуайра кольцо с брильянтом, но не обнаружил.

Д-р Макгуайр был открыт и разговорчив, и в его руках не было карандаша и планшета: «Входите. В ногах правды нет. Садитесь». Опять стул, слава богу. Все в его голосе и манерах говорило: «Я приношу извинения за придурка, с которым вам пришлось иметь дело. У него замашки хиропрактика, но я другой, я здесь для того, чтобы помочь вам». И точно так же, как в офисе продаж автомобилей, я был уверен в том, что все это спектакль. Разница была в том, что он нацеливался не на мой кошелек, он хотел заполучить мою душу. Он хотел узнать, от чего я буду дергаться, и, подобно капитану Кирку[7] при виде боевого крейсера клингонов, я дал себе команду «Поднять щиты!». Может быть, мои шансы стать астронавтом близки к нулю, но я буду делать все, что в моих силах, пока не получу письмо с отказом.

После короткого обмена репликами о погоде и о том, как проходит обследование (отлично, солгал я), хороший доктор наконец начал атаку на те самые мои «щиты». Он задал всего один вопрос:

– Майк, почему вы хотите стать астронавтом?

Я понимал, что рано или поздно они зададут мне этот вопрос, и был готов к нему:

– Я люблю летать, а полеты в космос могут стать самым потрясающим опытом такого рода. – Потом я решил добавить еще какую-нибудь фигню насчет того, что мною движет любовь к стране: – Я также полагаю, что смогу наилучшим образом послужить ВВС США и самим Соединенным Штатам Америки в качестве астронавта.

«Похоже, точное попадание», – подумал я. Большего я мог бы добиться, разве что притащив с собой Дион Уорвик[8], чтобы та спела национальный гимн.

Но я ошибался. Мяч не попал в корзину. Мне не удалось поразить д-ра Макгуайра своим заранее отрепетированным броском. Он посмотрел на меня с довольной ухмылкой и ответил: «Майк, по большому счету все мы мотивированы событиями, которые произошли с нами в юности. Расскажите мне о вашем детстве, о семье».

О господи, как же я ненавидел такие вопросы.

Глава 2

Приключения

Я родился через неделю после окончания Второй мировой войны, 10 сентября 1945 года, в городе Уичито-Фолс в Техасе. Первое, что сказал мой дед, увидев меня: «Как он похож на обезьянку». У меня была копна лохматых черных волос и совсем как у шимпанзе оттопыренные уши, по размеру подходящие взрослому человеку. Все мое раннее детство мама пыталась бороться с этим дефектом. Перед сном она приматывала мне клейкой лентой две картонки по бокам головы, надеясь, что уши прирастут обратно. Но это был дохлый номер. Где-то среди ночи природа одерживала верх над скотчем, и мои уши вновь торчали, как воздушные тормоза реактивного самолета.

Как я и сказал «психу № 1», я был вторым ребенком в католической семье, а в конечном итоге нас стало шесть – пять мальчиков и одна девочка. Когда я родился, отец служил бортинженером на бомбардировщиках B-17 на Тихом океане, поэтому придумывать мне имя пришлось матери. Она выбрала имя Ричард. Покинув утробу всего несколько часов назад, я уже был пожизненно отягощен ушами, как у барашка, и погонялом Дик[9]. Неудивительно, что, когда отец вернулся, он начал называть меня вторым именем – Майк. Подозреваю, что он думал примерно так: «О господи, пусть ребенку будет хоть немного легче».

Хотя война закончилась, отец продолжал служить. Мои первые воспоминания связаны с воскресными визитами на стоянку авиабазы, где я сидел в кабинах C-124, C-97, C-47 и других военно-транспортных самолетов, а отец разрешал мне браться за рычаги управления и «рулить» запаркованными монстрами. Он также брал меня с собой в штаб базы, куда слетались экипажи со всех концов мира. Летчики дарили мне серебряные «крылышки» прямо с мундира, ярко окрашенные ленты медалей и странные монеты из дальних стран. В моих глазах все они были настоящими героями – куда там Голливуду!

Отец был ирландцем из Нью-Йорка, он родился и вырос на Манхэттене. У него всегда была про запас масса удивительных, красочных, преувеличенных, а то и просто придуманных историй. Несомненно, его благоговейное отношение к полетам стало для меня источником вдохновения. Каждый вылет он представлял как великое приключение, и в особенности это касалось его летного опыта на Тихоокеанском театре Второй мировой войны.

Он рассказывал об атаках Чарли по прозвищу Стиральная Машина – японского пилота, который не давал американцам отдохнуть, пролетая ночью над их филиппинской базой на древнем биплане и сбрасывая жестяные банки из-под пива. Свист воздуха над отверстием банки напоминал звук падающей бомбы, и всем приходилось выпрыгивать из коек и прятаться в укрытии.

«Мы называли его "Стиральная Машина Чарли", мальчики, потому что двигатель у этого чертова япошки (японцы у моего отца всегда были чертовы) барахлил невообразимо. Я уверен, что он специально настраивал его неправильно, чтобы тот выдавал перебои и хлопки и мешал нам спать. Звук от него был, как от умирающей стиральной машины». После этого отец делал глуповатое лицо Реда Скелтона[10], сжимал губы и издавал череду неприличных звуков, чтобы продемонстрировать эту надоедливую машину. Мы с братьями смеялись без остановки и просили, чтобы он «изобразил Стиральную Машину Чарли» еще раз.

Под раскаты грома мы отправлялись в другой полет: «Однажды из-за нашего чертова штурмана (как и японцы, штурманы всегда были чертовы) мы заблудились в грозу. Молния ударила в наш самолет. Я чувствовал, как она ползет по моему телу. Волосы на моей голове вспыхнули, и поэтому у меня сегодня их нет. Пломбы в зубах раскалились, и, коснувшись их языком, я обжег его».

Бывало еще, что он кружил по комнате, расставив руки в стороны и рассказывая, как альбатросы садились на крылья бомбардировщика B-17, чтобы «прокатиться» во время разбега. Затем птицы расправляли собственные гигантские крылья и взлетали, используя давление набегающего потока воздуха.

Подозреваю, что мой отец, летавший уже в конце войны, никогда не видел ни одного японского боевого самолета, но из его рассказов узнать об этом было нельзя. Он повествовал, как его сбили над островом и он опустился на парашюте в джунгли. С товарищами по экипажу они присоединились к туземцам, борцам за свободу, и пробились к побережью, где их приняла на борт американская подводная лодка. Я знаю теперь, что ничего подобного не было, но его красочные байки заронили семя в мою душу. Я хотел пережить такие же приключения сам. Я хотел летать.

Раз в год или два отца переводили на новую авиабазу, и мы, как племя бедуинов, собирали пожитки и отправлялись к новым горизонтам, а почтовый ящик Хью Маллейна обретал новое место в Канзасе, Джорджии, Флориде, Техасе, Миссисипи или на Гавайях. Я предвкушал каждый переезд и не мог дождаться, когда наш автофургон двинется в путь навстречу новым приключениям. Укутанные в одеяло на заднем сиденье машины, как куклы в корзине, мы с братьями засыпали под ритмичное шуршание шин по дорожному покрытию. Наши сердца трепетали, предвкушая неизвестность. Иногда я просыпался среди ночи и вдыхал незнакомые ароматы или смотрел на вспышки далеких молний. Днем мы останавливались у обветшавших вывесок фруктовых лавок и покупали целые корзины холодной как лед черешни. Мы заезжали на заправки с вывеской «Последний бензин на 100 миль вперед». Я смотрел, как отец заполнял водой парусиновый мешок и подвешивал над капотом нашего разукрашенного подобно голове индейца «понтиака». От мысли, что на дороге ничего не будет еще 100 миль, у меня кружилась голова. Лишь позже я узнал, что заправки располагались на расстоянии 20 миль друг от друга и на каждой из них красовалась такая надпись. Впрочем, в моем возрасте было все равно – что 20 миль, что 100. Я наклонялся вперед и смотрел через плечо отца на горизонт столь чистый, что он казался нарисованным тонкой-тонкой кистью. Я видел, как бетон дороги сияет перед нами миражом, как крутятся пылевые дьяволы[11], как иссиня-черные, готовые вот-вот пролиться грозовые тучи движутся на ходулях молний. И нескончаемо пели свою песню колеса, увозя меня в пустоту.

Другим источником приключений были семейные путешествия в дикие уголки Запада. Отчего мой отец-ньюйоркец так любил выезды на природу, осталось для меня тайной. Наверное, дело было именно в том, что он так долго прожил в асфальтовых джунглях. Еще больше одержима природой была мама. Она точно родилась с опозданием на 100 лет. Могу с легкостью вообразить, как она отправляется с караваном фургонов из Индепенденса[12] в штате Миссури на запад, в Орегон. Уже будучи 75-летней вдовой, она проехала вместе с подругой такого же возраста на машине из Альбукерке до Аляски, и меня удивило лишь то, что она не пошла туда пешком. Ей чаще приходилось ставить палатку и складывать из камней очаг, чем большинству женщин – мечтать о переустройстве кухни. Счастьем для нее было стоять над дымным лагерным костром, печь блины и поджаривать бекон, приплясывая, чтобы прогнать утренний холод.

Готовясь к таким поездкам, мы складывали на крыше нашей машины снаряжение: пару холодильников, газовую горелку, фонари, палатки, удочки, алюминиевые кресла и мешки с древесным углем. Топоры, лопаты, термосы, приспособления для готовки и спальные мешки закреплялись там же и укрывались брезентом. Мы перевозили с собой целый айсберг из вещей. Внутренний объем машины, куда помещался весь выводок детей и две собаки, забивался в неменьшей степени. Оклахомцы из «Гроздьев гнева», если бы им довелось это увидеть, прониклись бы к нам сочувствием.

И вот мы выезжали на дороги американского Запада. Когда я говорю «дороги», я вовсе не имею в виду федеральные автомагистрали. Мои родители бежали от них, как от разбавленного бензина. Какое же может быть приключение, если ехать по большому шоссе? Это для слюнтяев! Вместо этого они выбирали самые глухие проселки, прокладывая путь через сонные городишки и посыпанные щебенкой перевалы. Знак «Осторожно, плохая дорога» обозначал одновременно «Впереди врата рая». Отец выбирал именно такой курс, подобно древнему греку, внимавшему пению сирен. Помню, однажды подобная табличка висела на цепи, протянутой между двух деревянных столбов. Отец принял это как вызов и отправил армию из своих мальчишек раскачивать один из столбов, пока его не удалось выдернуть из земли. Мы переехали цепь и поставили столб на место. Теперь впереди была не просто плохая дорога – это была наша дорога.

Родители выбирали для «понтиака» пути, по которым не рискнул бы проехать современный джип-внедорожник. Упавшее дерево или камень на дороге? Не проблема! Как китайские кули, мальчики семьи Маллейн пилили, рубили, применяли рычаг или просто грубую физическую силу, чтобы убрать с дороги любое препятствие.

Нельзя сказать, что в этих экскурсиях мы никогда не попадали в сложное положение. Однажды далеко в горах в южной части Нью-Мексико у нас выкипел радиатор. По слою пыли кругом было видно, что никто не проезжал здесь уже много дней, а то и недель, а может быть, и никогда. Это было задолго до сотовых телефонов, так что нельзя было позвонить и вызвать эвакуатор. Нам грозила голодная смерть экспедиции Доннера[13].



Отец, специалист по ремонту самолетов, всегда возил с собой большой набор инструментов. Увы, всякий раз, когда у нас что-то ломалось, оказывалось, что нет как раз того, что нам необходимо. Очевидно, на нашем автомобиле не было мотора C-124.

В этом случае, однако, нам не помог бы никакой инструмент. Нужна была вода, а ее вокруг не было совсем. Однако моего папу ни в коей мере нельзя было упрекнуть в отсутствии изобретательности. Он приказал нам перетрясти всю машину и найти всю влагу, какая есть. На заполнение радиатора пошли пара банок кока-колы и пива. Был пущен в дело жбан с вишневым сидром, который мой старший брат купил в придорожном ларьке. На автохимию переработали и несколько апельсинов.

Тут папа увидел, как мой младший брат отходит в сторону.

– Ты куда?

– Мне надо пописать.

Вскоре мы все стояли на решетке, всматриваясь в радиатор. «Цельтесь точнее, ребята. У вас на мушке чертов японский Зеро[14]. Ни одной очереди мимо!»

Этого оказалось достаточно. Источая запах переполненного биотуалета, наш фургон, шипя, вкатился на заправку, и механик с перекошенной физиономией спросил, не умер ли у нас кто-нибудь под капотом.

В другой раз нашему спуску с перевала угрожал перегрев тормозных колодок. Явно вспомнив предыдущий успех с радиатором, папа послал каждого из ребят пописать на колеса, чтобы охладить их. Никто не умел использовать мочу столь изобретательно, как мой отец.

Это были чудесные времена, многое определившие в моей жизни. Я был сыном своих родителей. Я хотел знать, что там… за следующей горой, за поворотом, за ближайшим каньоном. Не было такого национального парка, памятника, змеиной фермы, метеоритного кратера, вулкана или магазина камней, где бы мы не побывали. Задние боковые стекла машины были залеплены красочными наклейками, напоминающими о наших путешествиях: стикерами из сувенирной лавки у гейзера «Старый служака» в Йеллоустоне, видами Гранд-Титона и Гранд-Каньона, Национального ледникового парка, каньона де Шей в Аризоне, пустыни Уайт-Сэндз, Долины смерти, Долины монументов, Глен-Каньона и бесчисленного множества других достопримечательностей с дорог Запада. В июле мы играли в снежки на горных перевалах Инджиниэр, Индепенденс и Имоджин. Мы кувыркались в песчаных дюнах и ловили рыбу в горных речках, мы покоряли окутанные облаками вершины лишь для того, чтобы увидеть, что находится за ними. Мы набирали сокровища в виде полевого шпата и пирита, кварца и окаменевшей древесины. Альбомы моей мамы полны фотографий семьи под въездными знаками разных штатов – Аризоны, Колорадо, Юты, Вайоминга, Монтаны, Невады, Калифорнии. В этих и многих других штатах мне случалось, лежа в спальном мешке, вдыхать ароматы приключений – древесного дыма и брезента палатки – и смотреть, как звезды сияют над нашей лесной колыбелью. И мне снилось самое великое приключение на свете – полет.

Глава 3

Полиомиелит

Переломным моментом в истории семьи Маллейнов стало 17 июня 1955 года, когда мы жили на авиабазе Хикам на Гавайях. Мне было тогда девять лет. Отец работал бортинженером, летая на грузовых самолетах C-97 и C-124, принадлежащих службе военно-транспортной авиации. Он вернулся из очередного полета с сильным жаром и был направлен в госпиталь имени Триплера. Диагноз – полиомиелит. Отныне мой папа, бодрый 33-летний мужчина ростом более 180 сантиметров и весом за 90 килограммов, больше не мог ходить.

Мы провели на Гавайях еще шесть месяцев, пока он восстанавливался после болезни. В первый день нового, 1956 года самолет медицинской службы ВВС перевез всю семью на авиабазу Шепард неподалеку от дома родителей моей мамы в Уичито-Фолс. Там период выздоровления продолжился.

В это время родители старались оградить нас от травмы, которую они переживали, и по большей части им это удалось. Могу припомнить лишь пару случаев, когда личный ад моего отца открылся мне. Однажды он взял меня и моих братьев в поездку на машине. Новый «понтиак» был оснащен ручным управлением. Отец остановился у окна магазина, где служащий дал ему бутылку, а потом он выехал в техасскую прерию и выпил ее. До сего дня, почувствовав запах бурбона, я вспоминаю этот момент. Он рассказывал нам о Стиральной Машине Чарли и о плавании на туземном каноэ к подводной лодке, но не так, как обычно. На этот раз он плакал, рассказывая об этом. Я никогда не видел, чтобы отец плакал, и не понимал, почему его теперь так печалят эти прекрасные истории.

Наконец он выбросил бутылку в окно и поехал домой, превратив обратный путь в аттракцион. Он разгонял машину и давал по тормозам, так что мы перелетали через сиденье и глупо хихикали. Снова и снова он разгонялся и резко тормозил. Каким-то чудом мы доехали до дома бабушки целыми и невредимыми. Отец пристегнул бандажи, встал на костыли и медленно прошел по дорожке, неразборчиво распевая пьяным голосом какую-то ирландскую балладу. Он выбрасывал костыли вперед и подтягивал свои бесполезные ноги. Так метр за метром он преодолел расстояние до входа. Тут из дома вылетела бабушка и принялась бить его веником, крича, что отец напился, и проклиная его за это. Он попытался выхватить ее оружие, но промахнулся и опрокинулся на цемент. Я никогда не видел, чтобы взрослые люди так себя вели. Мы с братьями заплакали, а соседи собрались посмотреть на представление. Мама рыдала. Бабушка, убежденная трезвенница, строгая немка, уподобилась демону, восставшему из ада. Для нее не было никакого оправдания пьянству, даже если это способ справиться с полиомиелитом. Отец ругался скверными словами и пытался схватить ее, но его недействующие ноги были мертвым якорем, и она легко уворачивалась. Веник попал по лицу и сбил с него очки. Она зашла с задней стороны, где отец был беззащитен, и добавила еще. Мама сгребла меня и братьев в охапку, чтобы мы не видели этого кошмара. Мы оставили отца на дорожке лицом вниз, ревущего, подобно ребенку, а бабушка продолжала колотить его веником.

Через несколько месяцев мне еще раз пришлось увидеть, как болезнь мучила моего папу. Мама покупала продукты в магазине, а я слонялся по проходам и вдруг наткнулся на мужчину, который показывал приятелю свои искусственные ноги. Я услышал: «Потерял обе ноги на войне». Он подчеркнул сказанное, постучав по каждой голени палкой. Я остановился посмотреть на столь странную травму. Двое расстались, и ветеран двинулся в путь с помощью палочки покачивающейся походкой. На мгновение я застыл, подобно жене Лота, превратившейся в соляной столб. У этого человека вообще не было ног, но он ходил!

Я очнулся от шока и забежал вперед.

– Мистер! – прокричал я. Он остановился. – Мистер, как вы можете ходить? У вас же нет ног!

Он улыбнулся моей наивности:

– Сынок, германская бомба оторвала мне ноги, и доктора приделали вот эти, ненастоящие. – Он снова постучал палкой по голеням, и они издали пустой звук.

Я улыбнулся:

– Спасибо, мистер!

Я пролетел мимо матери.

– Ты куда, Майк?

– Хочу к папе.

Я выбежал на стоянку, забрался на переднее сиденье автомобиля и, не переводя дыхание, выложил отцу все, что видел:

– Папа, там в магазине человек, у которого нет настоящих ног. Их оторвало на войне. Доктора сделали ему искусственные ноги. Но он ходит! – Я выложил эту новость с широкой улыбкой на лице.

Отец посмотрел на меня удивленно. До него не дошло. Он не понял важности того, что я только что открыл. Но я героически объяснил ему:

– Папа, все, что тебе надо сделать, – попросить доктора отрезать твои ноги. Тогда он даст тебе искусственные и ты снова сможешь ходить, как тот мужчина в магазине!

Его глаза внезапно наполнились слезами. Он попытался улыбнуться:

– Майк, спасибо за идею, но проблема не в моих ногах. Проблема в нервах. Бациллы полиомиелита съели их полностью. Если ноги отрезать, это не поможет.

Мое лицо выразило полное разочарование. Я был уверен, что нашел секрет, как поставить отца на ноги. Папа обнял меня и заплакал на моем плече. Я совсем запутался. Я не понимал ничего ни в бациллах, ни в нервах. Я понимал лишь то, что видел сам: человек без настоящих ног может ходить.

– Иди помоги маме с покупками.

Я вылез из машины, отошел на пару шагов и обернулся посмотреть на отца. Он положил голову на руль и рыдал.

Это был последний раз, когда он обнаружил передо мной или братьями, какие титанические усилия ему приходилось прикладывать, чтобы смириться с жизнью без ног. И он справился! В течение года отец вновь стал тем человеком, которого я знал до болезни, а Стиральную Машину Чарли он изображал даже лучше, чем раньше.

После нескольких месяцев восстановления в Техасе родителям предстояло решить, где теперь поселиться. Вариант Уичито-Фолс не рассматривался: это был городок нефтяников и скотоводов, предлагающий мало возможностей для инвалида. Не думали они и о возвращении в Нью-Йорк, на родину отца: тамошняя вертикальная застройка сделала бы жизнь колясочника слишком трудной. Для дальнейшей жизни выбрали Альбукерке в штате Нью-Мексико. Мы пару раз проезжали через этот городок в своих путешествиях, и папе с мамой он всегда нравился. Там были больница Администрации по делам ветеранов, возможность устроиться на работу и климат, который делал жизнь человека в коляске чуть более выносимой.

Переезд в Альбукерке стал последним в моем детстве, и я благодарен за это Господу. Мы осели на Западе навсегда. Теперь не нужно было ехать на машине несколько дней, чтобы увидеть полюбившиеся нам пустыни и горы. Теперь можно было заглядывать за горизонт каждую неделю. То, что отец не ходил, вряд ли могло стать помехой для приключений. У него было пятеро сыновей, которые могли переносить его вместе с креслом куда угодно, что мы и делали. Мы затаскивали его по крутым и неровным склонам к одинокому озеру и сажали в каноэ моего брата. Мы переправляли его через ручьи и носили по тропам. Мы ставили его кресло на лугу, чтобы отец мог насладиться закатом или красотой далекой грозы.

Помимо переноски кресла полиомиелит заставил нас освоить ремесла бармена и санитара. Привычки отца описывались формулой «7+7»: вечером мы смешивали для него виски Seagrams's –7 и газировку 7-Up. Он научил каждого из нас наливать на два пальца спиртного, добавлять лед и уже после этого – безалкогольный напиток. Он также научил нас тому, как во время путешествий опустошать его мочеприемники.

Однажды, изготавливая обычный коктейль, мой младший брат обнаружил уже открытую бутылку 7-Up. Он принес напиток отцу, и тот сделал глоток. «Боже, Чип, сколько виски ты сюда залил? Очень крепко». Брат объяснил, что налил на два пальца, как обычно. И только когда отец добрался до ледяных кубиков, его озарило. Немного раньше, когда никого не было рядом, он опорожнился в пустую бутылку 7-Up и оставил ее на столе. Он выплюнул смесь и принюхался, как делает пес возле пожарного крана:

– Чип! Где ты взял 7-Up для виски?

– Бутылка стояла на столе.

– О господи! Я выпил виски с мочой… – Через несколько секунд, уже держа в руке свежую порцию виски с содовой, папа философски заметил: – Думаю, если уж пить мочу, то лучше свою.

Было у отца при его «ходячей» жизни кое-что, чем он отказался пожертвовать в угоду полиомиелиту, – его любимый набор инструментов. Он так и ездил с нами все время. Невзирая на прошлый опыт, отец был убежден, что рано или поздно спасет нас всех от серьезного повреждения автомобиля с помощью этих инструментов. Шанс представился одним очень жарким днем в июне 1963 года. Мы путешествовали по отдаленным пустынным районам на северо-востоке Аризоны. (Прилагательное отдаленный само по себе подразумевается при описании приключений Маллейнов.) Машина начала дергаться: какое-то время она разгонялась, затем шла по инерции, затем вновь набирала ход. Отец яростно дергал рычаг газа, надеясь устранить проблему. Конечно, в этот момент большинство водителей воскликнуло бы: «С машиной что-то не так!» Но мой отец-летчик не мог забыть лексикон из прежней жизни. «Мы теряем тягу!» – воскликнул он. Я бы не удивился, услышав вслед за этим: «Чертовы япошки достали нас! Второй двигатель – во флюгерное положение!»

Мы заехали на грязную парковку у магазинчика индейских товаров из саманного кирпича. Выцветшие таблички обещали ювелирку из панциря черепахи, коврики и прочие подобные вещицы. Деревянная галерея давала единственную тень на сотни миль. Полдюжины индейцев в креслах и несколько нечесаных собак на полу демонстрировали, что место занято. Помню, как удивились мы с братьями, увидев, что индейцы одеты как ковбои. На них были джинсовые костюмы, сапоги и большие ковбойские шляпы. Мама умоляла не глазеть на них, но мы смотрели все равно. Индейцы были неподвижны, как будто высечены из камня. Наше шумное появление с грохочущим и фыркающим двигателем, казалось, осталось незамеченным ими. Индейцы не шевелились, не поднимали руки, чтобы отогнать муху, и молчали. Они просто сидели в креслах, глядя на колышущееся марево, в молчаливом царственном покое.

Отец мгновенно поставил машине диагноз: «Клянусь яйцами, это чертов топливный насос!» По каким-то странным причинам упоминание тестикул было его любимым ругательством. «Хью, детей постесняйся!» – обычно отвечала на это мать. Этот возглас я слышал в детстве много-много раз, но он никак не влиял на словарь отца.

Отец пристегнул бандажи и поднялся на костылях. Столь странное зрелище все равно оставило шестерых индейцев недвижимыми, как будто это были бронзовые статуи работы Ремингтона. Наш фургон, тараторящие дети и человек на костылях интересовали их не больше, чем пылевой дьявол вдали.

Трое мальчиков встали вместе с отцом перед крылом машины и подняли капот. «Я покажу вам, дети, как проверить топливный насос». Наконец-то у нас были необходимые инструменты, и отец наклонился к двигателю и начал работать. Он отсоединил выходной шланг топливного насоса, затем выдернул провод трамблера, объясняя свои действия: «Сейчас наша мама повернет ключ зажигания. Машина не заведется, потому что я отключил трамблер. Но стартер провернет распределительный вал, и это приведет насос в действие. Если он заработает, мы увидим, как бензин вытекает из этого шланга».

Он позвал маму и попросил ее повернуть ключ. Я так гордился отцом! Многие ли взялись бы за ремонт машины посреди пустыни? А мой папа делал это, стоя на костылях с бандажами.

В то время как гордость переполняла мою душу, бензин тонкой струйкой полился из шланга – и прямо на горячий двигатель. Облако паров горючего немедленно окутало нас. Удовлетворенно хрюкнув, папа произнес: «С насосом все в порядке». Пока он изрекал эту очевидную истину, я увидел, как голубая искра проскочила между контактом трамблера и корпусом двигателя со звуком, похожим на тиканье часов. Я как раз собирался прокомментировать эту искру, когда под капотом раздался взрыв. Ба-бах! Пары топлива смешались с окружающим воздухом, образовав в небольшом пространстве взрывоопасную смесь. Искра от отключенного трамблера стала источником зажигания. Так мы приняли самое непосредственное участие в первом испытании оружия объемного взрыва. Четырьмя десятилетиями позже ВВС изобретут как раз такой боеприпас против террористов, засевших в пещерах, и представители прессы будут прославлять новое оружие. «Ничего подобного еще никогда не было», – раскудахтаются они. Не совсем так. Да будет записано в анналах истории, что мой отец первым испытал такое оружие. Он сделал это под капотом «понтиака» 1956 года выпуска у торговой точки Тик-Нос-Пос в северо-восточной Аризоне 14 июня 1963 года. И оно сработало!

Мои братья и я отшатнулись, оглушенные, с не видящими от вспышки глазами. Запах паленых волос плыл по ветру. Отец, неспособный отступить из-за бандажей на ногах, упал на спину как подрубленный. Он был похож теперь на персонажа из мультфильма с черным от сажи лицом, а немногие остававшиеся на его лысой макушке волосы обратились в пепел. Двигатель полыхал. Мама яростно отгоняла младших братьев, сестру и собак от горящей машины.

На веранде магазинчика апатичные до того собаки вскочили на ноги и истошно залаяли. А что же индейцы? Они ржали во весь голос. Да, я имею в виду такой смех, от которого катаются по полу, не могут перевести дыхание и слезы наворачиваются на глаза. Лопоча на своем родном наречии, они пеняли на неосмотрительность белого человека, как будто это был бесплатный фейерверк (в общем-то, так оно и было), и продолжали смеяться и смеяться.

Отец наконец-то пришел в себя достаточно, чтобы услышать смех и понять его источник. Он перевернулся на живот и сделал смелую попытку доползти до ближайшего индейца – вне сомнения, чтобы убить его на месте голыми руками. Джон Уэйн[15] во главе кавалерийской атаки никогда не выглядел столь яростно. Какое счастье, что к тому времени отец уже не мог ходить, иначе он бы непременно попал в тюрьму за убийство. Наконец он смог приподняться на одной руке, выбросил вверх средний палец и проревел: «Пошли все в задницу, ублюдки!» Его дежурное ругательство в данном случае не годилось.

Сквозь собачий лай я услышал жалобный крик мамы: «Хью, детей постесняйся!»

Даже подобные смертельно опасные ситуации не ослабили моей тяги к семейным путешествиям по пустынным пространствам американского Юго-Запада. В этой пустоте небо становилось ближе. Я мог вскарабкаться сквозь облака на горную вершину и сидеть на ней, глядя вниз и воображая, что лечу над этой белизной на реактивном самолете. Я мог лежать на лугу, смотреть, как грозовые тучи собираются над горами Сангре-де-Кристо, и мечтать, как однажды буду парить среди туманных ущелий.

Но больше всего мое воображение захватывало ночное небо Нью-Мексико. Стоило только выйти во двор, и я оказывался в космосе. Над нашими прежними домами нависало небо, засвеченное и окутанное дымкой. Здесь, в Альбукерке, небо было сухим и мрачно-черным. Однажды моя вторая бабушка, приехавшая в гости из Нью-Йорка, стояла рядом со мной и, глядя на ночное небо, произнесла: «Сегодня ты не увидишь звезд, Майк. Облачно».

Ее слова озадачили меня, потому что мои глаза видели совершенно ясное небо. «Ба, – сказал я, – никаких облаков нет. Сегодня ясно».

«Да нет, Майк, есть… Одно длинное облако тянется через все небо». И она провела рукой от горизонта до горизонта. Потом я понял, что она говорила про Млечный Путь! Наша Галактика с Земли представляется туманной россыпью звезд, и неопытному наблюдателю может показаться облаком.

Отец учил меня, как фотографировать ночное небо. Я устанавливал в пустыне один из его аппаратов, открывал затвор и ждал, пока вследствие вращения Земли звезды оставят длинные следы на пленке. Потом, уже держа в руках напечатанные снимки, я поражался окружностям разной яркости и цветам, которые они описывали вокруг Полярной звезды. Иногда на снимке был виден штрих пролетевшего метеора – событие, которое волновало меня не меньше, чем находка клада.

Над Альбукерке звезды и планеты горели так четко, как я не видел нигде прежде. Они казались такими доступными! Небольшой телескоп фирмы Sears и толика воображения позволяли мне каждую ночь путешествовать по небу. Я смотрел на серп Венеры и красный диск Марса и пересчитывал самые яркие луны Юпитера. Душевный трепет от этих наблюдений был ничуть не меньше, чем должен был испытывать Галилей. Когда частью небесной фрески был тонкий образ Луны, я наводил на нее телескоп и воображал, что путешествую по ее горам и глубоким затененным кратерам. Когда прогнозы обещали метеоритный дождь, я выносил в пустыню спальный мешок и лежал без сна, наблюдая их огненные вспышки и молясь о том, чтобы какой-нибудь из небесных камней чудесным образом упал поблизости.

Однако еще одному ночному зрелищу предстояло вскоре захватить меня еще сильнее.

Глава 4

Русский спутник

Утром 4 октября 1957 года я вошел в спальню отца, чтобы попрощаться перед уходом в школу. Как обычно, он пил кофе, курил трубку и читал газету. Этим утром, однако, он был багровым от гнева. «Чертовы красные запустили что-то вроде Луны вокруг Земли! Это ж надо! Какого дьявола Эйзенхауэр сидит и ничего не делает? А если на этой чертовой штуке стоит водородная бомба?»

Я взял газету и прочел новость о запуске спутника[16] и о том, как русские говорят, что это лишь начало их космической программы: они работают над тем, чтобы отправить человека в космос. Там же были интервью с американскими учеными, которые предсказывали, что наша страна сделает то же самое. На врезке было пояснение, что спутник в виде яркой движущейся точки можно будет наблюдать над Альбукерке сразу после заката.

Тем же вечером я стоял в холодных октябрьских сумерках вместе со всеми остальными жителями города, чтобы увидеть, как новая русская луна мерцает над головой. Отец наблюдал за ней с кресла, проклиная Эйзенхауэра за то, что тот все проспал. Увиденное лишило меня дара речи. В газете писали, что объект будет лететь на высоте 150 миль со скоростью 17 000 миль в час. Мысль о путешествии на такой высоте и с такой скоростью гипнотизировала меня. В газете говорилось, что когда-нибудь и люди сделают это. Научно-фантастические фильмы моего детства рисовали пилотируемые космические корабли, совершающие полеты к далеким планетам. Теперь спутник доказал, что это может произойти в реальности. Космические корабли будут! Я не мог представить себе более захватывающего приключения и хотел в нем участвовать. Я хотел полететь в космос.

Прошло лишь несколько недель, а я уже запускал свои ракеты в пустыне Нью-Мексико. Это были совсем не те ракеты из картона и бальсового дерева, что можно купить сегодня в магазинах для моделистов. Во времена моей юности их не существовало. Мои ракеты представляли собой многоступенчатые изделия из стальных труб длиной полтора метра, с приваренными стальными стабилизаторами и начиненные дьявольской топливной смесью домашнего приготовления. В сущности, мои ракеты были самодельными взрывными устройствами. До сих пор не понимаю, как остался жив. Я был 12-летним мальчишкой, который готовил топливную смесь для ракет в стеклянных банках и закладывал ее в стальные трубы. Трудно найти более верный способ покалечиться или убиться.

Я исследовал все источники стальных труб. Одной из первых находок была удлинительная трубка от маминого пылесоса. Блеск нержавеющей стали и легкость конструкции просто требовали превратить ее в ракету.

– Мама, это то, что надо! – прокричал я. Без сожалений она отдала ее мне.

Мать и отец не замечали опасности моих экспериментов. В ответ на новую красную угрозу с небес организовывались школьные кружки ракетостроителей, чтобы заинтересовать детей естественнонаучными и техническими предметами, а формула ракетного топлива распространялась подобно лотерейным билетам. Раз в этом участвует школа, это должно быть безопасно – такова была ошибочная логика моих родителей.

Мама не только отдала мне удлинительную трубку от пылесоса (и впредь пользовалась им, согнувшись, словно жертва сколиоза), она также позволила мне использовать утюг, чтобы нагревать полиэтилен и делать из него парашюты для полезной нагрузки моих капсул – муравьев и ящериц. Эта работа закончилась для утюга плохо. Она также разрешила мне использовать духовку для дурно пахнущего варева – ракетного топлива из сельскохозяйственных удобрений. Большой набор инструментов отца был в моем распоряжении, как и он сам. Он возил меня по мастерским, чтобы обработать сопла на токарном станке, и к поставщикам химикатов за ингредиентами ракетного топлива. Он вывозил в пустыню меня вместе с бомбами и вставал на костыли, держа наготове кинокамеру типа Super-8. Я устанавливал ракету и протягивал провода к автомобильному аккумулятору. Отец произносил нечестивую молитву о том, чтобы моя ракета приземлилась на голову Хрущева, а затем давал короткий отсчет. В момент «ноль» я касался проводом клеммы аккумулятора, уповая на лучшее. Иногда это лучшее выглядело как идеальный столб дыма, уходящий на 300 метров в небесную голубизну. Белый дымок отмечал срабатывание вышибного заряда парашюта, и мы наблюдали великолепную картину: моя капсула в виде банки из-под кофе Maxwell House спускалась на парашюте, изготовленном из полиэтиленовой упаковки для одежды из химчистки и бечевки для змея.

Чаще, однако, мои пуски сильно напоминали старты NASA. В момент «ноль» взрыв раскалывал воздух, и от творения моих рук оставалось лишь облако серного дыма. Мой папа, будучи оптимистом, заявлял, что ракета вышла на орбиту или даже попала в Луну. Мы молча ждали, не раздастся ли вой или глухой удар о землю, но ничего не было слышно. Для отца это было достаточным доказательством того, что моя ракета на пути к Кремлю.

Отец едва не стал жертвой одного из таких пусков. Он вопил и улюлюкал по случаю прекрасного взлета, а тем временем ракета описала в воздухе дугу и пошла на снижение прямиком к нам. «Боже, Майк! Она идет прямо на нас!» – отец был в трех метрах от машины и попытался укрыться за ней. С грохочущими стальными бандажами и алюминиевыми костылями он сам издавал звуки, напоминающие неисправный механизм. Не в силах помочь, я оставил его, словно упавшее на землю эскимо. Я нырнул под машину и выглянул оттуда, ожидая увидеть, как полутораметровый дымящийся шампур проткнет отца наподобие шашлыка. Единственное, что я сделал (и это не слишком помогло), – прокричал: «Папа, берегись!»

«Блин!» – проревел он. Свистящий звук набирал децибелы, и отец внезапно остановился и вытянулся в струнку, держа костыли как можно ближе к телу, стараясь тем самым уменьшить размер цели. Короткий свист сменился громким «вуумфф». Ракета вонзилась в песок не более чем в трех метрах от него, и тонкая струйка дыма пошла от сопла верх по спирали.

«Черт побери, это было близко, Майк».

Отец назвал эту ракету «камикадзе» и тут же принялся рассказывать очередную историю про чертова япошку-камикадзе, который едва не протаранил его самолет: «Я выпустил по этому сукину сыну весь боезапас полудюймового спаренного пулемета, но так и не попал ни разу. Но и он не попал в нас, как эта ракета».


По мере того как 1957 год подходил к концу, я полнился ожиданиями. Не потому, что я хотел отпраздновать встречу Нового года, а потому, что наступающий 1958-й был объявлен Международным геофизическим годом (МГГ)[17]. Если бы можно было измерить, насколько меня захватил космос, то как раз этим… Я столь же нетерпеливо ждал начала МГГ, как большинство детей ждет окончания школы. Я прочел о нем в нескольких научных журналах. Множество стран намеревались совместно исследовать космическое пространство зондирующими ракетами и аэростатами с научной аппаратурой, а Соединенные Штаты собирались запустить свои спутники. Я был в нетерпении.

Моим величайшим сокровищем в эту эпоху была книга Вилли Лея «Покорение космоса» (Conquest of Space). Куда там Гомеру, Шекспиру или Хемингуэю! Жалкие писаки! Для меня именно Вилли Лей[18] был величайшим автором всех времен. Его описание космического полета вместе с великолепными космическими картинами Чесли Боунстелла[19] вывели меня на орбиту за десятки лет до того, как это сделала ракета NASA.

«… И вот когда будет ноль часов ноль минут и ноль секунд, раздастся рев снизу, от сопел корабля… Корабль начнет подниматься на ревущем пламени и исчезнет в небе менее чем через минуту…»

«Земля станет огромным шаром где-то позади корабля, и пилот обнаружит себя окруженным космосом. Черное пространство, усеянное бесчисленными алмазами далеких солнц – звездами. Пилот увидит, как сквозь великий мрак тянется Млечный Путь».

Для моего 12-летнего мозга не существовало более чудесной прозы нигде, ни на каком языке. Я видел этот далекий шар Земли. Я видел эти звезды. Я видел эту глубокую черноту. Я перечитывал эту книгу снова и снова, я зачитал ее до такой степени, что стали вываливаться страницы. Я поглощал картины Боунстелла, как другие мальчики пожирали глазами груди африканок на страницах National Geographic. На одних иллюстрациях были изображены астронавты, наблюдающие расчерченный каналами Марс с одного из его спутников, Деймоса. На других – исследователи в скафандрах, идущие среди гор Луны или по каменной пустыне Мимаса, спутника Сатурна. Чего стоило подназвание книги: «В преддверии величайшего приключения, ожидающего человечество»!

Как только появилось NASA, я стал его фанатом № 1. Я смотрел по телевидению каждый запуск. Я заказывал фотографии и вешал их на стены моей спальни. Я узнавал с первого взгляда каждую ракету в американском арсенале – «Редстоун», «Авангард», «Юпитер», «Тор», «Атлас», «Титан». Я мог на память назвать их высоту, тягу и массу полезного груза. Я выучил новый словарь NASA: апогей, перигей, полезный груз, жидкий кислород, «все штатно». Я посылал в NASA чертежи собственных изделий и рацпредложения, как строить более совершенные ракеты. Я следил за проблемами и победами программы NASA с таким рвением, с каким другие дети собирали информацию о любимых командах. Когда были объявлены имена семи астронавтов программы «Меркурий», я выучил их биографии и просиживал часы над фоторепортажами журнала Life о них и об их технике. Я не мог дождаться, пока стану одним из них, и фантазировал, как бы мне оказаться на их месте. В новостях постоянно упоминалось, что у ракет NASA слишком малая тяга. Соединенные Штаты запускали спутники величиной с грейпфрут, в то время как у русских полезный груз измерялся тоннами. Я был уверен, что рано или поздно Алан Шепард, Джон Гленн и другие астронавты окажутся слишком тяжелыми для того, чтобы запустить их на орбиту. В моих мечтах NASA не удавалось найти взрослого летчика-испытателя, достаточно легкого для того, чтобы его подняла одна из их ракет. И тогда они начинали искать среди тощих американских школьников тех, кого можно взять в отряд астронавтов. Я отправил в NASA предложение на сей счет, позаботившись о том, чтобы мое имя и адрес хорошо читались.

Однако мне было мало ракет, постеров и астрономических наблюдений. В астронавты отбирали летчиков. Значит, я должен летать. В 16 лет я начал учиться летному делу. После какого-то десятка часов инструктор решил, что меня можно выпустить одного. Некоторые воспоминания так впечатываются в наши синапсы, что мы храним их до самой могилы: первый сексуальный опыт, рождение ребенка, война, смерть любимой. В их числе первый самостоятельный полет, который и в старости мой мозг будет воспроизводить в полноцветном варианте. Спустя 40 лет я все еще ощущаю ту адреналиновую дрожь в сердце, когда при выруливании на полосу я бросил взгляд на пустое правое кресло. Левая рука крепко сжимала штурвал – удивительно, что я не расплавил пластик. Правая ладонь приросла к рычагу управления двигателем. Я снял ногу с тормоза, перевел рычаг вперед до упора, и машина заскользила по полосе. Никогда еще я не слышал столь прекрасного звука, как рев 100-сильного двигателя. Я взял штурвал на себя и увидел, как земля уходит назад. Не думаю, что во время запусков на шаттле много лет спустя мое сердце колотилось сильнее, чем в эту минуту. Я летел! А немного позже я шел к машине, а в моей летной книжке были написаны самые прекрасные слова на свете: «Допущен к самостоятельным полетам».

К несчастью, продолжению летной практики препятствовала одна большая проблема – деньги, точнее их отсутствие. Я накопил немного, подрабатывая на каникулах, но обучение летному делу стоило дорого. Есть такое выражение, что необходимость – мать изобретения. Для нас, тинейджеров, необходимость была матерью идиотизма. В то время у меня был приятель, такой же подросток, который тоже получил допуск к самостоятельным полетам и, подобно мне, пытался найти средства, чтобы продолжить. Вместе мы придумали способ получать больше за те же деньги. Он арендует самолет в одном из аэропортов Альбукерке и летит на другой аэродром. Там мы встречаемся и дальше летаем вместе, деля между собой расходы и летное время. У нашего плана была одна маленькая проблема: это было незаконно. Как пилоты-курсанты мы могли летать лишь поодиночке или с инструктором, но не с пассажиром. Каждым нашим совместным полетом мы нарушали правила Федерального управления гражданской авиации (Federal Aviation Administration – FAA). Однако мы быстро рассудили: не пойман – не вор, и, если он прилетит за мной в другой аэропорт, это сильно снизит шансы быть раскрытыми.

Мы решили узнать, как высоко мы можем подняться, и загнали «сессну» на 4000 метров, нарушив еще одно правило FAA, запрещавшее летать выше 3700 метров без кислородного прибора. В другой день мы захотели как следует прочувствовать скорость и носились буквально в метрах над верхушками кактусов чолья в пустынях Альбукерке. Верхушки Сандийских гор манили нас, и мы петляли между ними, все время попадая в сильные нисходящие потоки.

И в каждом полете я мечтал однажды полететь еще выше и еще быстрее и сделать то, что описывал Вилли Лей. Я мечтал почувствовать своим телом всю силу тяги ракеты и увидеть огромный земной шар позади своего корабля. Я мечтал о том дне, когда полечу на ракете, участвуя в «Покорении космоса».


«Майк, по большому счету все мы мотивированы событиями, которые произошли с нами в юности. Расскажите мне о вашем детстве, о семье». Улыбчивый д-р Макгуайр ожидал моего ответа. Но мои щиты были подняты. Я ничего не сказал ему ни о Стиральной Машине Чарли, ни о полиомиелите, ни о чуть ли не смертельно опасных приключениях в диких краях Запада, ни о взрывающихся ракетах, ни о нарушении авиационных правил. Что могли поведать эти истории о Майке Маллейне? Что борьба отца с болезнью нанесла мне душевные раны? Что я рисковал бесконтрольно и бездумно? Плевал на правила? Все эти истории нельзя было рассказывать ни в коем случае. И поэтому я лгал.

«Я вырос в семье Бивера Кливера[20], – сказал я. – Никаких разводов, никаких тревог, никакого эмоционального багажа. Мой отец был летчиком ВВС, и под его влиянием я проникся идеей полета. Как всякое дитя космической гонки, мечтал о космосе. Как только появились астронавты, захотел стать одним из них». Вот и вся история.

Вероятно, такой же рассказ он слышал от каждого из военных летчиков. Несомненно, некоторые из гражданских, не знавшие по своему опыту, что любой врач способен разве что навредить летной карьере, могли в слезах рассказывать о том, как мать кормила их грудью до шестилетнего возраста, или о том, что они чувствовали себя одинокими, что их били или унижали, что они сосали большой палец или мочились в постель. Военные летчики знали предмет лучше. Любой из нас скрывал бы деревянную ногу или стеклянный глаз, рассуждая по принципу: «А вы докажите!» У меня был один шанс из семи пройти отбор в астронавты. Я не хотел, чтобы хоть что-то в моих обследованиях вызывало вопросы. Я хотел быть нормальным настолько, чтобы, когда кто-то станет искать это слово в словаре, он нашел бы там мой портрет. Поэтому я лгал. Я ничего не сказал о том, как мы пи́сали в радиатор, как взорвали автомобильный мотор или как носились вокруг горных вершин на «Сессне-150». Я лгал даже тогда, когда правда могла бы пойти мне на пользу.

Глава 5

Отбор

1 февраля 1978 года первые астронавты эры шаттлов, числом 35, стояли на сцене зала в корпусе № 2 Космического центра имени Джонсона, готовые предстать перед всем миром. Я был одним из них.

Объявление для прессы было сделано двумя неделями раньше[21]. В это время я был откомандирован со своей базы во Флориде на авиабазу Маунтин-Хоум в штате Айдахо, чтобы испытать новый самолет EF-111. Как и каждый из 208 человек, которые прошли процедуру отбора астронавтов, в течение нескольких месяцев я прислушивался к телефону. Не то чтобы я ожидал, что меня выберут, отнюдь нет. Я полагал удачей уже то, что меня пригласили на собеседование. Изучив в деталях мою кандидатуру, комиссия NASA должна была понять, что представляет собой Майк Маллейн: парень выше среднего уровня, но не выдающийся; чуть больше 1200 баллов по тесту SAT[22]; 181-е место среди выпускников Вест-Пойнта; не способен к обратному счету семерками. Как, спрашивается, я мог обдурить организацию, которая доставила человека на Луну? Но, подобно участнику лотереи, который в глубине души знает, что ничего не получит, я собирался все-таки проверить номера.

Утром в понедельник 16 января 1978 года выигрышные номера объявили, и я проиграл. Я в этом не сомневался. Одеваясь на работу, я включил телевизор – меня там не было. Зато Салли Райд и еще пять женщин были. NASA объявило состав новой группы астронавтов, в которую впервые вошли женщины. Сообщалось, как охотники за сенсациями сражаются за место перед их домами. Улицы заполнили передвижные телестанции с броскими номерами телефонов для звонков в студию. Вокруг бродили заинтересованные соседи. А эти улыбающиеся, сияющие, веселые женщины отвечали на вопросы, которые выкрикивали корреспонденты: «Что вы испытываете, сознавая, что вы одна из первых женщин-астронавтов? Когда вы захотели стать астронавтом? Вы плакали, когда услышали эту новость? Будет ли вам страшно лететь на шаттле?»

Я прошел в комнату, отдернул занавеску и убедился, что у меня под окном не запаркована эскадрилья телевизионных фургонов. Нет. Ни одного. Не кипели в нетерпении репортеры, не бродили перепуганные соседи. Ничего не было. Переживать отказ мне предстояло в одиночестве. Я попытался рассуждать рационально:

Мне никто ничего не обещал.

Но я сделал все от меня зависящее.

Может быть, меня выберут в следующий раз.

Не попробуешь – не узнаешь.

Я искал успокоение в этих банальностях и в еще нескольких сотнях других, но не находил. Победители были на телеэкране, проигравшие смотрели на них. Я подумал, не позвонить ли жене Донне во Флориду, чтобы поделиться плохими новостями, но решил, что с этим можно повременить. Мне вообще не хотелось говорить об этом.

Я отправился в свой офис на авиабазе Маунтин-Хоум и узнал, что Донна пыталась дозвониться до меня и оставила записку: «Мистер Эбби из NASA звонил сегодня утром и хочет, чтобы ты связался с ним». Джордж Эбби был начальником Директората операций летных экипажей, подразделения Центра Джонсона, частью которого являлся Отдел астронавтов[23]. Он возглавлял комиссию, которая заслушивала кандидатов в астронавты. Я был уверен, что Эбби звонил, чтобы «поблагодарить за приложенные усилия».

Я набрал номер и попал на секретаршу Эбби. Последовала небольшая пауза (еще одно подтверждение, что мою кандидатуру отклонили), он подошел к телефону: «Майк, вы все еще заинтересованы в том, чтобы перейти в Центр Джонсона в качестве астронавта?»

Несколько следующих мгновений доказали мне, что человек может жить с остановившимся сердцем. За прошедший час я сконструировал вполне логичный сценарий отказа. Появление женщин на TV доказывало, что NASA уведомило счастливых победителей. (На самом деле женщин оповестили первыми, чтобы эту великую новость как следует осветили телерепортеры.) Теперь же агентство из вежливости обзванивало остальных. Однако первый вопрос Джорджа не был похож на прелюдию к отказу.

Во рту пересохло настолько, что слюны не хватило бы даже на одну почтовую марку, но я все-таки умудрился прохрипеть в ответ: «Да, сэр, меня определенно интересует работа в Центре Джонсона».

Интересует?! Какого черта, что я несу? Интересовать меня могла работа Хью Хефнера[24], но за то, чтобы стать астронавтом, я готов был убить.

Эбби продолжил: «Отлично, тогда в июле мы ждем вашего прибытия[25] в качестве нового кандидата в астронавты».

Больше из этого разговора я ничего не помню. Я ослеп, оглох и онемел от радости. NASA отобрало Майка Маллейна в астронавты!

Я немедленно позвонил Донне. «Я же говорила! Я же тебе говорила, Майк! Разве я не говорила всегда, что все сложится к лучшему? Я говорила тебе!» Она действительно это говорила, раз за разом, и никогда не теряла веры. Я так хотел быть рядом с ней, чтобы разделить радость, но это было невозможно. До возвращения домой оставалась еще пара дней.

Я позвонил маме и папе, и они были потрясены не меньше меня. Мы смеялись вместе с отцом, вспоминая, как запускали мои самодельные ракеты. Я почувствовал, что мама – очень прагматичная женщина – уже ощущает опасность, которую принесет эта новая работа. Я не сомневался, что в ближайшие пару лет ее четки придут в негодность от усердных молитв.

Я связался со своим командиром во Флориде. Поздравив меня, он сказал, что Эбби звонил также Брюстеру Шоу и Дику Кови, летчикам-испытателям нашей эскадрильи: они тоже прошли отбор. Другим пилотам отказали, и мне было больно за них. Но недолго: моя необузданная, опьяняющая радость прорвалась снова.

Этим вечером я закупил пива на весь наш отдел на базе Маунтин-Хоум и пригласил ребят отпраздновать. В этот момент я был рад, что нахожусь вдали от родной эскадрильи. Большинство летчиков EF-111 были из Тактического авиационного командования ВВС, и никто из них не подавал рапорт об участии в космической программе. Наш праздник ничто не омрачало. Дома, в эскадрилье летных испытаний авиабазы Эглин, служили главным образом летчики-испытатели и инженеры-испытатели, и рапорт подал едва ли не каждый из них. Разочарование неудачников было бы столь же острым, как и моя радость, бьющая фонтаном. Шоу и Кови пришлось сдерживать свое торжество в присутствии людей, похоронивших надежду.

Когда я немного пришел в себя, то поехал в гостиницу. База находилась далеко в пустыне, и на дороге никого не было. Я гудел клаксоном и орал, как девчонка-тинейджер на рок-концерте. Я опустил стекло и кричал в лицо ледяному ветру. Я сделал крюк вглубь пустыни, выскочил из машины и вопил еще и еще и не мог успокоиться. Я боксировал воздух. Я прыгал и скакал, и швырял песок, и громко хохотал. Наконец я запрыгнул на теплый капот, лег на спину и смотрел, как звезды плывут над моей головой, как бесчисленное множество раз в детстве. Когда в небе сверкнул какой-то спутник, мое сердце екнуло. Даст бог, через несколько лет я полечу на ракете. Я будут внутри спутника… внутри шаттла.

Теперь, две недели спустя, я стоял на сцене вместе с остальными 34 астронавтами моего набора. Хотя мы должны были прибыть к месту службы лишь в июле, NASA собрало нас вместе, чтобы официально представить миру.

Набор астронавтов 1978 года (с указанием мест рождения)

Пилоты

Дэниел Бранденстайн, лейтенант-коммандер[26] ВМС, Уотертаун, Висконсин, 34 года

Роберт («Хут») Гибсон, лейтенант ВМС, Куперстаун, Нью-Йорк, 31 год

Фредерик Грегори, майор ВВС, Вашингтон, 37 лет

Дэвид Григгс, гражданский, Портленд, Орегон, 38 лет

Ричард Кови, майор ВВС, Файеттвилл, Арканзас, 31 год

Майкл Коутс, лейтенант-коммандер ВМС, Сакраменто, Калифорния, 32 года

Джон («Джей-Оу») Крейтон, лейтенант-коммандер ВМС, Орандж, Техас, 34 года

Джон Макбрайд, лейтенант-коммандер ВМС, Чарлстон, Западная Вирджиния, 34 года

Стивен Нейгел, капитан ВВС, Кантон, Иллинойс, 31 год

Фрэнсис («Дик») Скоби, майор ВВС, Кле-Элум, Вашингтон, 38 лет

Дональд Уильямс, лейтенант-коммандер ВМС, Лафайетт, Индиана, 35 лет

Дэвид Уокер, лейтенант-коммандер ВМС, Коламбус, Джорджия, 33 года

Фредерик Хаук, коммандер ВМС, Лонг-Бич, Калифорния, 36 лет

Брюстер Шоу, капитан ВВС, Касс-Сити, Мичиган, 32 года

Лорен Шривер, капитан ВВС, Джефферсон, Айова, 33 года


Военные специалисты полета

Гийон («Гай») Блуфорд, майор ВВС, Филадельфия, Пенсильвания, 35 лет

Джеймс Бучли, капитан Корпуса морской пехоты, Нью-Рокфорд, Северная Дакота, 32 года

Дейл Гарднер, лейтенант ВМС, Фэрмонт, Миннесота, 29 лет

Майкл Маллейн, капитан ВВС, Уичито-Фолс, Техас, 32 года

Эллисон Онизука, капитан ВВС, Кеалакекуа, Гавайи, 31 год

Роберт Стюарт, майор Армии США, Вашингтон, 35 лет

Джон Фабиан, майор ВВС, Гускрик, Техас, 38 лет


Гражданские специалисты полета

Джеймс («Окс») ван Хофтен, Фресно, Калифорния, 33 года

Шеннон Люсид, Шанхай, Китай, 35 лет

Рональд Макнейр, Лейк-Сити, Южная Каролина, 27 лет

Джордж («Пинки») Нельсон, Чарлз-Сити, Айова, 27 лет

Салли Райд, Лос-Анджелес, Калифорния, 26 лет

Джудит Резник, Акрон, Огайо, 28 лет

Кэтрин Салливан, Патерсон, Нью-Джерси, 26 лет

Маргарет Рей Седдон, Мёрфрисборо, Теннесси, 30 лет

Норман Тагард, Марианна, Флорида, 34 года

Анна Фишер, Нью-Йорк, 28 лет

Терри Харт, Питтсбург, Пенсильвания, 31 год

Стивен Хаули, Оттава, Канзас, 26 лет

Джеффри Хоффман, Бруклин, Нью-Йорк, 33 года


На самом деле я стоял в одном ряду с 34 остальными кандидатами в астронавты. Наша группа, которая в конечном счете войдет в историю под названием «35 новичков», или TFNG (Thirty Five New Guys), стала первой, члены которой имели перед должностью «астронавт» приставку «кандидат». До того как к нам приклеилось обозначение TFNG, мы были известны как асканы – Ascans. (Одна из следующих групп взяла себе название Ashos, что означало Astronaut Hopefuls – надеющиеся и подающие надежды стать астронавтами.) К моменту нашего прихода NASA на горьком опыте узнало, что само по себе звание астронавта воспринимается как знак отличия. В одном из наборов эпохи «Аполлона» разочарованный ученый покинул программу, не слетав в космос, и написал книгу, весьма критичную по отношению к агентству[27]. Поскольку его должность официально именовалась «астронавт», издатель на вполне законном основании сопроводил имя автора на обложке впечатляющим титулом. Теперь же NASA решило подстраховаться. В течение двух лет членам нашей группы предстояло быть кандидатами на испытательном сроке. Если бы кто-то из нас решил уйти и опубликовать какую-нибудь чернуху, NASA могло заявить, что это всего лишь кандидат, а не настоящий астронавт. Лично я воспринимал это как семантическое упражнение. В моем сознании невозможно было стать астронавтом, если ты не взлетел на ракете, что бы там ни говорилось в пресс-релизе космического агентства или в приказе по личному составу.

Нас приветствовал директор Центра Джонсона д-р Крис Крафт. В юности я видел его фотографии в статьях Life о программе «Аполлон». Теперь он поздравлял меня со вступлением в семью NASA. Ущипни меня, сказал я своему ангелу-хранителю.

Представитель пресс-службы NASA начал зачитывать наши имена, и аудитория из сотрудников агентства аплодировала. Среди нас было 15 пилотов-астронавтов, а я входил в число 20 будущих специалистов полета (MissionSpecialist, MS)[28]. Нам, «эмэсам», не светило сидеть за штурвалом шаттла и за ручкой управления тягой. На самом деле большинство из нас даже не были пилотами. Наши будущие обязанности включали управление роботизированной «рукой» – манипулятором, выполнение экспериментов и выходы в открытый космос. Как и подсказывало название, нам предстояло специализироваться на орбитальных операциях и выполнении полетного задания.

По мере того как перекличка приблизилась к списку «эмэсов», мое сердце сделало попытку притвориться, что не имеет ко мне никакого отношения, и вырваться из моей груди. Я все еще не мог поверить, что все происходящее – не розыгрыш. Когда сотрудник начал перечислять нас, я ожидал, что, дойдя до моего имени, он остановится, посовещается с Крафтом и скажет: «Леди и джентльмены, в список вкралась ошибка. Пожалуйста, вычеркните Майкла Маллейна, он попал сюда случайно. Он не владеет обратным счетом семерками». После этого два дюжих охранника возьмут меня под локти и выведут за ворота.

Однако представитель прочел мое имя без колебаний. Он не споткнулся на нем и не стал совещаться с Крафтом. Он прочел его так, будто мне надлежало быть в списке. Теперь все действительно официально, подумал я. Придется в это поверить. Итак, я свежеиспеченный астронавт… кандидат.

На сцене Америка была представлена во всем ее разнообразии. Среди нас была мать троих детей (Шеннон Люсид), два астронавта иудейской веры (Джефф Хоффман и Джуди Резник) и один буддист (Эл Онизука). Были католики и протестанты, атеисты и фундаменталисты. Вполне возможно, что среди нас были и геи. В группу входили трое афроамериканцев, один человек азиатского происхождения и шесть женщин. Все камеры фокусировались на этой радужной коалиции, и в особенности на женщинах. Я мог бы показать прессе голую задницу – и этого бы никто не заметил. Белые мужчины из числа TFNG были невидимками.

Еще одно первенство этого набора состояло в его политической разнородности. Военные летчики, оплот предыдущих групп, почти всегда отличались консерватизмом. Хорошо образованные и самодостаточные, они мыслят критически и презирают либеральные идеи в духе «все мы жертвы системы». Однако присутствие на сцене большого числа гражданских астронавтов положило конец господству правых. Вероятно, среди них были и те, кто протестовал против войны во Вьетнаме, и те, кто считал, что лик Теда Кеннеди должен красоваться на горе Рашмор[29], и те, кто участвовал в маршах за права геев, за аборты, за гражданские права и права животных. Впервые в истории звание астронавта было присвоено защитникам лесов, рыбоедам, сочувствующим дельфинам, вегетарианцам и подписчикам The New York Times.

Гражданских отличала своя специфика – аура юношеской наивности. Хотя разница в среднем возрасте между военными и гражданскими астронавтами была не слишком велика (примерно пять лет), разница в жизненном опыте оказалась колоссальной. Некоторые из гражданских были «постдоками» – этот термин я впервые услышал в день нашей инаугурации. Они в самом буквальном смысле были вечными студентами, продолжая свои занятия в университетах даже после получения докторской степени. Среди нас были мужчины и женщины, которые всего несколько недель назад вели наблюдения за звездами в высокогорных обсерваториях и больше всего боялись получить за научную статью оценку «пять с минусом». Целые световые годы отделяли их жизни от судеб военных членов группы. Мы были ветеранами вьетнамской войны. Одного пилота-вертолетчика, выполнявшего задание по ракетному обстрелу противника с малой высоты, покромсало в клочья и бросило на лобовое стекло «вертушки», так что все оно было залито его кровью. Наш Дэн Бранденстайн был обладателем уникального сувенира северовьетнамских времен – это был кофейный столик, изготовленный из поврежденного огнем вражеской ПВО лобового стекла его штурмовика A-6 Intruder. Мы были летчиками-испытателями и инженерами-испытателями. И наши ошибки были не из тех, что на полях отмечает карандашом профессор, – малейший промах означал мгновенную смерть. Морской летчик Рик Хаук и пилот ВВС Брюстер Шоу едва не погибли, катапультируясь из потерпевших аварию боевых реактивных машин. У меня тоже был опыт катапультирования из такого самолета.

Но не только с войной и смертью не были знакомы постдоки: в отличие от военных, гражданские не знали и жизни– по крайней мере, ее изнанки. Однажды на промежуточной посадке на Филиппинах по пути во Вьетнам я заселился в гостиницу и получил вместе с пивом San Miguel потрепанную папку с фотографиями имеющихся в наличии проституток. Это входило в обслуживание номеров: заказывайте прямо сейчас! Недаром говорят, что невинность – первая жертва войны. Во вьетнамском баре рядом с тобой тут же оказывалась женщина, поглаживающая твой пах в надежде продать себя. В массажном кабинете «Хэппи-энд» у каждого из нас был любимый номер (свободные девушки для простоты опознания носили таблички с номерами на шее), и я знал многих летчиков во Вьетнаме, у которых в календаре кружочком был отмечен день прекращения отношений с проститутками. Это означало завязать с ними и выждать инкубационный период заболеваний, передающихся половым путем (или успеть вылечиться), прежде чем отбыть домой. Один из морских летчиков нашей группы рассказывал, как однажды сидел в грязном баре в Юго-Восточной Азии, а в это время голый морпех трахал на соседнем столе проститутку. Рискну предположить, что наши постдоки вряд ли имели такой опыт в студенческом клубе в Беркли. В их манерах чувствовались мягкость и невинность, наводящие на мысль, что они вели монастырскую жизнь. Мне с трудом удавалось, работая с ними, не воспринимать их как детей. Возможно, некоторые из них все еще оставались девственниками. Стив Хаули, Джордж Нельсон и Анна Фишер выглядели совсем юными. Их просто не пустили бы в бар без предъявления удостоверения личности. Джефф Хоффман являл собой идеальный пример университетского преподавателя. Он прибыл в NASA при бороде и складном велосипеде, который разрешалось провозить в бостонском метро. У него даже не было машины. Он ездил на работу на велосипеде и приносил с собой судочек с обедом. Не хватало только замшевых налокотников на пиджаке и трубки во рту, чтобы завершить образ «профессора».

Я испытывал легкую враждебность к гражданским кандидатам, и знаю, что многие военные астронавты разделяли мои чувства. В нашем понимании постдоки не заплатили необходимую цену за то, чтобы стоять на этой сцене, в отличие от нас. Для нас это было дело всей жизни. Если бы кто-нибудь сказал нам, что шансы попасть в астронавты возрастут, если пожертвовать левым яичком, мы схватили бы ржавую бритву и принялись резать. В глазах гражданских я не видел такого энтузиазма. Напротив, я представлял себе, что всего несколько месяцев назад Салли Райд и остальные постдоки, рассекая по студенческому клубу в майках с надписью «Спасите китов», случайно увидели на доске объявление об отборе астронавтов и шутки ради подали заявления. И вот теперь они оказались здесь. Это не было правильно.

Пока фотографы продолжали слепить вспышками женщин и представителей меньшинств, я посматривал на Джуди Резник и Рей Седдон. Трудно было из них двоих отдать кому-то предпочтение и титул «первой красотки в космосе». Джуди была красавицей с волосами цвета воронова крыла, а Рей – сногсшибательной блондинкой из Теннесси. Глядя на них, ни один мужчина из нашей группы не задумывался о темах их докторских работ.

Глава 6

Система Space Shuttle

Купаясь в лучах славы на той церемонии, мы были прискорбно невежественны в отношении машины, на которой нам предстояло летать. Мы знали, что шаттл будет не таким, как предыдущие пилотируемые ракеты[30] NASA, но не имели представления, чем именно он отличается и как это повлияет на риски для нашей жизни.

До создания системы Space Shuttle каждый астронавт стартовал в космос в капсуле на одноразовой ракете. Единственное, что возвращалось на Землю из полета, – это капсулы с астронавтами. И даже их больше не использовали, раздавая музеям по всей Америке. Хотя со временем размеры капсул выросли, позволяя вмещать трех человек[31], и ракеты, которые их несли, стали больше и мощнее, основной принцип – «кильки в банке», запускаемые одноразовой ракетой, – оставался неизменным с тех пор, когда Алан Шепард произнес свое знаменитое «Зажгите эту свечу!» перед первым полетом по программе «Меркурий-Редстоун».

Нам же предстояло летать на крылатом носителе, представлявшем собой наполовину космический корабль, наполовину – самолет. Он запускался в космос вертикально, как и ракеты прошлых лет, но это крылатое судно было способно войти в атмосферу на скорости в 25 раз выше скорости звука и совершить планирующую посадку, как обычный аэроплан. Тысячи плиток на кремниевой основе, приклеенные к донной части корабля, и листы углепластикового материала, прикрепленные болтами к передней кромке крыла и на носу, должны были защищать его от нагрева до 1700 °C во время возращения с орбиты. Считалось, что после недели или двух на межполетное обслуживание и установки в грузовом отсеке нового полезного груза массой до 29 500 килограммов корабль будет готов к отправлению в следующий полет.

В кормовой части орбитальной ступени системы Space Shuttle, то есть крылатого корабля, предполагалось три жидкостных двигателя с суммарной тягой около 680 тонн[32]. Они должны были сжигать жидкий водород в жидком кислороде, получая эти компоненты из огромного «бензобака», смонтированного с донной стороны и именуемого внешним баком (External Tank, ET). Через восемь с половиной минут после старта опустевший внешний бак должен был отделиться и сгореть в атмосфере, будучи единственной одноразовой частью системы, ушедшей со старта.

При всей своей мощи три маршевых двигателя шаттла (Space Shuttle Main Engine, SSME) не имели достаточной силы, чтобы самостоятельно поднять машину на орбиту. Требовалась дополнительная стартовая тяга[33]. NASA сначала хотело, чтобы ее давали жидкостные ускорители многократного использования, однако спуск такого изделия в соленую океанскую воду создавал серьезные проблемы с точки зрения многоразового использования. Представьте себе, что вы заехали на автомобиле прямо в море, затем вытянули машину на берег и теперь надеетесь, что при повороте ключа она заведется вновь. Флаг вам в руки, что называется. Поэтому перед инженерами встала задача разработки системы, в которой жидкостные ускорители возвращаются на сушу. Вскоре стало ясно, что невозможно с помощью парашютов посадить на Землю столь массивные объекты со сложным оборудованием, не повредив его и не создав при этом угрозы населенным пунктам. В результате инженеры рассмотрели планирующую посадку на полосу аэродрома, и в один из первых проектных вариантов космического челнока была заложена именно такая концепция. Согласно ей два крылатых аппарата, оба с экипажами, соединенные донными частями, подобно спаривающимся дельфинам, стартуют как единое целое. Один из них представляет собой комбинацию жидкостного ускорителя с огромным топливным баком, а второй, меньший по размеру, и есть собственно орбитальный аппарат. Проделав с последним часть пути до космоса, ускоритель отделяется, и два астронавта уводят его на посадку в Космическом центре имени Кеннеди[34]. Другие астронавты на борту орбитального корабля продолжают полет в космос, используя собственный запас топлива для окончательного набора орбитальной скорости.

Однако разработка и изготовление такого пилотируемого жидкостного самолета-ускорителя были бы очень дороги, а бюджет NASA в то время урезали. Агентство победило в соревновании за полет на Луну, и конгресс теперь был готов найти другое применение миллиардам долларов, которые тратились на NASA в 1960-е годы. В этой новой бюджетной реальности NASA стало искать более дешевые проекты первой ступени и остановилось на двух одинаковых твердотопливных ускорителях (Solid Rocket Booster, SRB) многоразового использования. По существу, это были просто стальные трубы, заполненные топливом из перхлората аммония и алюминиевого порошка. Эти ингредиенты соединялись с химическим «связующим», перемешивались подобно цементу в большой бетономешалке и заливались в ракетные «трубы», как тесто в форму для выпечки хлеба. После вулканизации в печи топливо затвердевало до консистенции твердой резины, откуда и название – твердотопливный ракетный ускоритель{4}.

Очень простые по своей сути, SRB, соответственно, дешевы. К тому же, поскольку после выгорания топлива ускорители превращались в полые трубы, они могли опускаться на парашютах в соленую морскую воду и использоваться повторно. Одна беда: твердотопливные ускорители значительно опаснее жидкостных ракетных двигателей. Последними можно управлять во время работы. Датчики могут отслеживать температуру и давление, и, если обнаруживается проблема, компьютер даст команду перекрыть клапаны, после чего поток компонентов прекратится и двигатель закончит работу, как если бы мы выключили газ в газовой плите. После этого можно перенаправить неиспользованные компоненты топлива в оставшиеся двигатели и продолжать полет. Именно такой сценарий в пилотируемых программах был реализован дважды. При запуске «Аполлона-13» в центральном двигателе второй ступени возникла проблема, и он был выключен. Четыре остальных двигателя проработали дольше запланированного, и носитель выполнил свою задачу. А в одном из стартов шаттла перед «Челленджером» центральный двигатель отключился за три минуты до расчетного момента. Полет продолжался на двух оставшихся двигателях, которые сжигали топливо, предназначавшееся для отказавшего двигателя[35].

У твердотопливного ускорителя этого существенного преимущества в области безопасности нет. После запуска его уже нельзя выключить, а поскольку твердое топливо не обладает текучестью, его невозможно перенаправить в другой двигатель. В некотором смысле современные твердотопливные ускорители ничем не отличаются от первых ракет, которые китайцы запускали тысячи лет назад, – после зажигания они обязаны работать, так как в случае отказа уже ничего не сделаешь. И, как правило, если что-то пошло не так, катастрофа неминуема. У военных была долгая история использования твердотопливных ускорителей на беспилотных носителях[36], и уж если они отказывали, то почти всегда без всякого предупреждения и со взрывом.

Ускоритель SRB, разработанный для шаттла, был даже еще более опасен, чем другие твердотопливные ракеты, так как огромные размеры (длина 46 метров, диаметр 3,7 метра, тяга 1200 тонн) заставили собирать его из четырех заправленных сегментов, изготовленных и привезенных по отдельности. В Космическом центре имени Кеннеди эти сегменты соединялись вместе, образуя целую ракету[37]. Каждый стык сегментов нес риск утечки горячих газов, и на каждом ускорителе было четыре таких стыка. Дублированные резиновые кольцевые уплотнения должны были надежно герметизировать стыки, в противном случае астронавтов ждала смерть.

И еще один аспект конструкции шаттла делал его значительно более опасным, чем любой из предшественников. У него не было системы аварийного спасения в полете. Если бы взорвалась в полете ракета «Атлас», на которой стартовал Джон Гленн, или ракета «Сатурн», несущая Нила Армстронга и его экипаж, эти астронавты, скорее всего, были бы спасены предусмотренными на такой случай системами. Наверху капсул «Меркурия» и «Аполлона» находились аварийные тянущие спасательные ракеты, которые при срабатывании обеспечивают отрыв капсулы от отказавшего носителя{5}. Затем должны автоматически развернуться парашюты, чтобы капсула опустилась в воду. Астронавты, стартовавшие в капсулах «Джемини», имели защиту в виде катапультируемого кресла на малой высоте и системы экстренного отделения капсулы и ввода парашютной системы в случае аварии на больших высотах.

Следует признать, что конструкция шаттла предусматривала два катапультируемых кресла для командира и пилота, но это было временное решение, обеспечивающее защиту только двух человек в четырех первых испытательных полетах системы. Предполагалось, что после этих четырех экспериментальных миссий NASA примет шаттлы в эксплуатацию, после чего уберет два катапультируемых кресла и будет отправлять в космос до десяти астронавтов за полет. Такие большие экипажи могли потребоваться для выполнения запланированных задач по выведению на орбиту спутников и их возвращению, для выходов в открытый космос, исследований в космических лабораториях шаттловской эры. У этих экипажей никакой системы аварийного спасения в полете не предусматривалось вообще. Вот в этих-то полетах нам, 35 новичкам, и предстояло участвовать. У нас не было шансов выжить при катастрофическом отказе ракеты – весьма сомнительное «первенство» в истории пилотируемых космических полетов.

Отсутствие системы спасения на эксплуатируемых шаттлах – на самом деле сама идея, что NASA вообще может употреблять термин «эксплуатация» применительно к такой сложной системе, как Space Shuttle, – было проявлением послеаполлоновской гордыни NASA. Команда NASA, которая отвечала за проектирование шаттла, была той же самой, что обеспечила высадку 12 американцев на Луну и их благополучное возвращение на Землю, после того как они преодолели 400 000 километров космического пространства. Программа «Аполлон» представляла собой величайшее инженерное достижение в истории человечества. Ничто другое, от египетских пирамид до Манхэттенского проекта, и близко не стояло. Мужчины и женщины, которым был обязан своей славой «Аполлон», не могли не находиться под влиянием этого успеха. И хотя ни один участник команды разработчиков системы Space Shuttle не позволил себе святотатственно заявить: «Мы боги. Мы можем всё», по сути сам шаттл стал такой заявкой. Не могли простые смертные спроектировать и благополучно эксплуатировать корабль многоразового использования, приводимый в движение самыми большими в мире сегментированными неуправляемыми[38] твердотопливными ракетами, лишь богам это было под силу.

Однако нашей группе TFNG предстояло столкнуться не только с неизвестными пока качествами нового корабля. Миссия NASA в послеаполлоновскую эпоху также представляла собой неизведанную территорию. Одолев безбожников-коммунистов в соревновании за полет на Луну, теперь NASA должно было, в сущности, заниматься космическими грузоперевозками.

NASA преподнесло конгрессу{6} идею шаттла под тем соусом, что эта система сделает полеты в космос дешевыми, и у агентства были все основания для такого заявления. Самые дорогостоящие части системы, ускорители и пилотируемый орбитальный корабль, были многоразовыми. На бумаге шаттл вполне нравился счетоводам от законодательной власти. NASA убедило конгресс придать ему статус общенациональной Космической транспортной системы (Space Transportation System, STS). Принятые в этой связи законодательные акты, в сущности, гарантировали, что каждый спутник, изготовленный в Штатах, будет запущен в космос на шаттле: каждый научный аппарат, каждый военный и каждый связной. Одноразовые ракеты, которые использовали для запуска этих аппаратов NASA, Министерство обороны и телекоммуникационная отрасль, все эти «Дельты», «Атласы» и «Титаны», ожидала участь динозавров. Они просто не смогли бы конкурировать с шаттлом по цене. NASA должно было стать космическим аналогом почтовой сети UPS (United Parcel Service).

Но это означало, что из всех запланированных полетов шаттлов лишь немногие – с научными лабораториями и предназначенные для ремонта спутников – действительно потребуют присутствия человека. В большинстве своем полеты будут иметь целью доставку спутников на орбиту – а с этим беспилотные ракеты замечательно справлялись в течение десятилетий. Короче говоря, новая миссия NASA под лозунгом «запускать всё» без всякой необходимости подвергала астронавтов смертельному риску при выполнении обычных для беспилотных ракет задач.

В тот момент, когда общественности представляли нашу группу, NASA должно было чувствовать себя неплохо. Агентство имело монополию на рынке запусков в США. Оно также собиралось захватить значительную долю зарубежного рынка запусков спутников. Четыре орбитальных корабля должны были стать для агентства дойными коровами. Однако эта бизнес-модель зависела от быстрой оборачиваемости кораблей. Точно так же, как обычная транспортная компания не может получать доход, если ее машины находятся на техобслуживании, шаттлы не могли быть прибыльными, простаивая в ангарах. Флот шаттлов должен был летать, и летать часто. NASA собиралось быстро довести частоту полетов системы STS до 20 с лишним в год. И даже с учетом всех сокращений после «Аполлона» существовали оптимистические прогнозы, что у агентства будет достаточно персонала, чтобы сделать это.

Переход от программы «Аполлон» к программе Space Shuttle стал для NASA радикальной переменой. Все теперь было другим. Новая миссия агентства состояла в том, чтобы возить грузы. Машина для перевозки грузов должна была быть многоразовой – а в этом у агентства тогда еще не было опыта. Частота полетов предполагалась такой, что NASA предстояло планировать несколько десятков задач одновременно: разрабатывать и проверять программное обеспечение, тренировать экипажи, тестировать состояние кораблей и полезных грузов. Все это NASA предстояло делать с намного меньшим количеством сотрудников и с меньшими ресурсами, чем оно имело в эпоху «Аполлона».

Сомневаюсь, что кто-нибудь из 35 новичков, стоявших на сцене, в полной мере отдавал себе отчет в том, какими опасностями чреваты шаттлы и новая миссия NASA. Но даже если бы мы об этом знали, это не имело бы значения. Если бы д-р Крафт объяснил нам в деталях, на что мы только что подписались – быть среди первых людей, которые летают на неуправляемых твердотопливных ракетных ускорителях и делают это без страховки со стороны системы аварийного спасения в полете, запускать спутники, которые в действительности не требуют пилотируемой ракеты, по графику, предполагающему предельное напряжение людей и ресурсов, – наш энтузиазм не уменьшился бы ни на йоту. Для многих из нас делом всей жизни было вписать свое имя в историю в качестве астронавтов. Мы хотели летать в космос, и чем быстрее и чаще (и кому какое дело до того, что там в грузовом отсеке), тем лучше.

Глава 7

Замедленное развитие

В первый день в качестве кандидата в астронавты я столкнулся с двумя вещами, которые не волновали меня раньше: выбор штатской одежды и совместная работа с женщинами. В течение 32 лет моей жизни всегда, начиная с памперсов, существовала система, которая меня одевала. 12 лет я учился в католических школах и носил форму соответствующей системы. За четыре года в Вест-Пойнте в моем шкафу не было ни одного предмета гражданской одежды. ВВС тоже решали за меня, что мне носить. Ни разу – ни в школьные времена, ни позже – мне не приходилось стоять поутру перед шкафом и размышлять, в чем бы сегодня пойти. Как следствие, в вопросах моды я был абсолютно безграмотен. И не я один. Я уже замечал, что некоторые астронавты-ветераны носят брюки в клетку. Даже мне при всем моем невежестве в вопросах стиля это казалось несколько старомодным. Когда мои дети видели одного из этих несчастных в клетчатых штанах, они украдкой посмеивались над ним. По сей день при виде игрока в гольф в традиционных клетчатых брюках мои взрослые дети комментируют: «Папа, посмотри – не иначе астронавт!» Военный астронавт мог явиться на вечеринку в спортивном костюме или в слаксах, и, честно говоря, ни один из присутствующих военных астронавтов не заметил бы, что тут что-то не так.

К счастью для детей, в мой ограниченный гардероб клетчатые штаны не входили. При первой попытке одеться на работу мне потребовалось подобрать удовлетворительный комплект из одной из четырех пар однотонных брюк и одной из четырех однотонных рубашек. Я потерпел фиаско. За завтраком жена с таким выражением, как если бы я явился с кольцом в носу, произнесла: «Ты ведь не собираешься пойти на работу в таком виде?» Этот вопрос за первые несколько недель жизни в NASA мне пришлось услышать множество раз. Донна даже пригрозила, что приделает к штанам и рубашкам метки с изображениями животных, как на детских вещах фирмы Garanimals. Бывало, она посмеивалась надо мной: «Львы сочетаются со львами, а жирафы с жирафами». Я же ничего не имел против этого предложения. Для меня это была отличная идея.

Но если я не имел ни малейшего представления, как себя одеть, то в части совместной работы с женщинами я был просто жителем другой галактики. В женщине я видел исключительно сексуальный объект – непредвиденное следствие 12 лет учебы в католической школе. Священники и монахини-наставницы вдолбили в меня, что женщины тождественны сексу, а секс ведет к вечным мукам. Ни в каком другом контексте девушки не обсуждались. О них никогда не говорили как о реальных людях, которые могут о чем-то мечтать. Их не рассматривали в качестве врачей, ученых или астронавтов. О них говорили только как об «источнике греха». Самый прямой путь в ад проходит между ног женщины – это все, что я узнал о женском поле подростком. Опять же грудь женщины ведет тебя к Вельзевулу. На самом деле, даже если ты мечтаешь о женских прелестях (губительный для души смертный грех нечистых мыслей) – это тоже прямая дорога в ад. Только брак отменяет эти правила. В этом случае секс оправдан – но продуктивный секс. В замужестве женщина достигает наивысшего положения в жизни, лежа на спине и производя детей. «Основная цель брака состоит в деторождении» – такова была догма из учебника моей жены по предмету «Замужество» за 1963 год в средней школе Св. Марии.

В этом учебнике был также параграф о мужской и женской психологии с таким перечнем «характеристик»: «Мужчины более реалистичны, а женщины более идеалистичны. Эмоционально мужчины более стабильны, женщины более склонны к эмоциям. Мужчина любит свою работу, женщина любит своего мужчину». И мое любимое: «Мужчины в большинстве случаев правы, женщины же чаще ошибаются».

Я настолько проникся этими изощренными сексистскими идеями католицизма, что в последнем классе средней школы написал экзаменационную работу о том, почему женщин не следует допускать к обучению в колледже. В конечном итоге, убедительно рассуждал я, образование им никогда не пригодится. Они поступают в колледж только для того, чтобы найти мужа. При этом они занимают без необходимости места мужчин, которым образование требуется для того, чтобы найти работу… настоящую работу. Я получил за этот проект пятерку – я хорошо освоил предмет.

Голливудские фильмы времен моего детства ни в чем не противоречили тому, чему меня учили в школе. Мужчин в них всегда изображали как активный пол, будь то ковбои, воюющие с индейцами, или солдаты на войне с Японией, или астронавт, спасающий человечество. Женщины всегда представляли собой пассивный пол, они ждали дома, готовили и заботились о детях. Они активизировались, только когда приходило письмо или телеграмма о том, что их героическим мужчинам досталась стрела, пуля или метеор. Тогда они плакали. В конце концов, они же были более склонны к эмоциям.

В дальнейшем мое незнание женщин подкреплялось тем, что я жил и работал в атмосфере, насыщенной тестостероном. Я вырос в семье, где была всего одна девочка и пять мальчиков. Сестра была на девять лет младше меня. Ничего похожего на телевизионную семейку Брейди, где дом полон юных девиц. Мне неоткуда было узнать, как вести себя с женщинами и что можно говорить им. Помнится, один из моих братьев, любителей дикой природы, на баскетбольном мяче написал: «Ненавижу девчонок. Вот кто мне нравится, так это толсторог[39]». Эта фраза достаточно точно отражает отношение мальчиков семьи Маллейн к женскому полу. Нам было уютнее в обществе четвероногих существ, нежели человеческих, обладающих X-хромосомой.

На выпускные вечера в школе я не ходил. Если и случалось заглянуть на танцы, стоял у стеночки вместе с другими зубрилами, очкариками и неудачниками, пытаясь отогнать нечистые мысли. Когда объявляли белый танец, я так и оставался у этой стены: девочки в средней школе имени Пия IX были не такими уж дурочками. За четыре старших класса я вряд ли проговорил с ними в общей сложности хотя бы пару часов. В моем выпускном альбоме не было ни одной записи от девочки. Фактически в нем была ровно одна запись от такого же очкарика, которая гласила: «Ты пропустил Корею, но есть надежда попасть во Вьетнам». Неудивительно, что, окончив школу, я был невинен, как Мария, Матерь Божья.

Вест-Пойнт в мое время был еще одним чисто мужским бастионом. Кадеты шутили, что для раствора между гранитными блоками в стене на самом деле использовалось семя. В строевой песне нашей роты K-1 были слова «мы заставляем сперму летать». Вестпойнтцы моей эры смотрели на женщин с такой же нехорошей ухмылкой, как преступники, осужденные на пожизненное заключение с возможностью освобождения через 30 лет. На «Дорожке флирта» (Flirtation Walk) на берегу Гудзона, столь романтично показанной в кинофильмах[40], было больше отработанной резины, чем на испытательной трассе шинной компании Firestone. Мой опыт в Вест-Пойнте лишь подтвердил то, чему научила католическая школа: женщина – не что иное, как сексуальный объект.

Офицерский корпус ВВС США, членом которого я стал в 1967 году, был также чисто мужским сообществом. Я ни разу не видел женщины-пилота. Вечером по средам и пятницам в заведении O'club нас развлекали стриптизерши, и военные летчики рассматривали женщину исключительно как семяприемник. И если в те времена кто-то высказывал иную позицию, то он явно собирался баллотироваться в конгресс. Возможно, женщины – с Венеры, а мужчины – с Марса, но военные летчики были родом с планеты Замедленного развития (ЗР).

Когда я первый раз переступил порог офиса Отдела астронавтов, я не имел ни малейшего понятия о том, как впишутся в нашу рабочую жизнь шесть женщин TFNG. Мое поведение и мой лексикон в их присутствии оставались теми же, что и в мужской компании. Однажды в самом начале я имел неосторожность рассказать группе новичков, среди которых была Салли Райд, анекдот, в котором фигурировало слово сиськи. Едва ли Салли в следующие 10 лет сказала мне хоть слово. Однако тогда я этого не понимал. У меня просто не было иного опыта, которым я мог бы руководствоваться. Женщины в нашей профессии были для меня таким же непознанным и непознаваемым явлением, как жизнь на дне Северного Ледовитого океана.

Я был не единственной жертвой атрофии мозга в той части, которая касалась общения с женщинами. Однажды несколько астронавтов-мужчин нашли в траве возле спортзала живого ужа. Они проникли в женскую раздевалку и засунули скользкую тварь в сумочку Джуди Резник. Когда она вернулась с пробежки, все мужики собрались за дверью раздевалки, хихикая, как семиклассники. Они услышали шум воды из душа, потом вода стихла, открылась дверь душевой. Через несколько минут визг, прямо как из фильма «Психо»[41], эхом пронесся через спортзал. Виновники испарились в мгновение ока.

Один из морских летчиков группы, пожалуй, лучше всех охарактеризовал отношение мужчин-военных к женщинам. Мы стояли у двери кабинета Салли Райд. Ее не было, и я обратил внимание присутствующих на наклейку на ее рабочем столе. Текст гласил: «Место женщины – в кокпите». Мой товарищ по военно-морской школе Top Gun посмотрел на наклейку, фыркнул и слегка переиначил фразу, разделив слово cockpit («кабина самолета») на cock («петушок») и pit («дырка»). Именно так военные астронавты в большинстве своем воспринимали женщин вообще, а привлекательных женщин – особенно. Когда дело доходило до отношений с женщинами-профессионалами, мы оказывались словно в слепом полете. А теперь нас забросили в группу женщин, которые были не просто профессионалами, а пионерами! Им предстояло нести знамя феминизма до победного конца.

Кто же были эти чуждые создания, с которыми столкнула нас судьба?

Двадцативосьмилетняя Джуди Резник из Акрона, штат Огайо, защитила докторскую степень по электротехнике в Мэрилендском университете и была пианисткой с классическим репертуаром. После недолгого замужества она развелась. До отбора работала в Xerox Corporation. Впоследствии мы с Джуди отправились вместе в первый полет, и это сделало нас близкими друзьями. Она погибла во втором полете на «Челленджере».

Тридцатилетняя Седдон из Мёрфрисборо, штат Теннесси, была незамужем, работала хирургом. Привлекательная внешне, она вдобавок имела соблазнительный теннессийский акцент, мягкий, как виски Wild Turkey. Она окончила Беркли и имела докторскую степень по медицине из Университета Теннеcси.

Анна Фишер, 28 лет, еще один очень симпатичный медик. Она появилась на свет в Нью-Йорке, но своим родным городом считала Сан-Педро в Калифорнии. Имела докторскую степень по медицине и магистерскую по химии от Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. К моменту прихода в NASA Анна уже была замужем за Биллом Фишером, тоже доктором и астронавтом набора 1980 года. Анна родила своего первенца через несколько лет после того, как ее отобрали в группу TFNG, и стала первой мамой, поднявшейся в космос.

Салли Райд была 26-летним физиком с докторской степенью из Стэнфордского университета. Она также великолепно играла в теннис и даже участвовала в национальном турнире юниоров. На момент отбора она была свободна, но позже вышла замуж, а потом развелась со Стивеном Хаули, еще одним новичком 1978 года. Ее родным городом был Лос-Анджелес.

Кэти Салливан, 26 лет, незамужняя, имела докторскую степень по геологии в канадском Университете Дальхузи (Галифакс, Новая Шотландия). Кэти впоследствии стала первой американкой, вышедшей в открытый космос. Она родилась в Вудланд-Хиллз в Калифорнии[42].

Шеннон Люсид из Бетани, Оклахома[43], имела неистребимый акцент переселенцев Запада. Однажды я услышал, как она говорит с астронавтом «Аполлона» и таким же оклахомцем Томасом Стаффордом и спросил себя, какой это язык, английский или, может быть, клингонский. В свои 35 она была старейшиной среди женщин группы TFNG и единственной матерью – на момент отбора у нее уже было трое детей. Она имела докторскую степень по биохимии от Университета Оклахомы.

Все эти женщины были феминистками в том смысле, что они считали своей обязанностью доказать, что могут работать так же хорошо, как и любой мужчина-астронавт. Но только Салли Райд поражала меня как активистка, склонная делать по всякому личному поводу политическое заявление. Казалось, она видит мир через очки, прописанные Национальной организацией женщин. Каждое действие должно было пройти гендерную цензуру. Накануне ее первого полета я слышал, как она требовала, чтобы не было никаких телерепортажей с борта, показывающих ее за приготовлением пищи, поскольку это традиционная женская роль, хотя в действительности приготовлением пищи, как и уборкой туалета, занимались все члены экипажа по очереди. После полета, во время торжественной встречи экипажа в Центре Джонсона, представитель службы по общественным связям NASA принес букет роз для Салли. Она отказалась принять его, как будто это могло быть оскорблением для женщин: ведь мужчинам розы не подарили! Каждый военный из группы TFNG быстро научился осторожности в словах и поступках в присутствии Салли. У нее было примерно столько же терпимости к нашей задержке в развитии, как у Билли Грэма[44] к неоязычникам секты викка.

Остальные пять женщин в большей или меньшей степени проявляли снисходительность. Рей Седдон была образцом толерантности. Скажем так, ей приходилось. Через пару летнашей жизни в качестве группы TFNG она вышла замуж за Роберта «Хута» Гибсона, летчика, летавшего на истребителе F-14 Tomcat. Забудьте о браке Джеймса Карвилла и Мэри Мэталин[45] как о примере полярных противоположностей! Джеймс и Мэри по сравнению с Рей и Хутом – образец идеальной совместимости.

Взаимное притяжение между Рей и Хутом было очевидно. Миниатюрная блондинка Рей, красивая и стильно одетая, общительная и уверенная себе, была врачом. Хут в нашей группе имел репутацию Чака Йегера[46], способного летать на чем угодно, если есть ручка управления и рычаг газа, и летать так, будто машина является естественным продолжением его тела. Ему можно было не пристегиваться в кресле пилота, он буквально сливался с ним. Будучи прирожденным лидером, Хут через несколько лет после «Челленджера» поднялся по служебной лестнице до главы Отдела астронавтов. Уже сама его внешность была притягательна для женщин. Взгляд Тома Селлека[47], густые светлые усы, приятная улыбка. Ребенком в Калифорнии он научился кататься на серфе и играть на гитаре. Он гонял на мотоциклах. Он построил в гараже собственный самолет для «Формулы-1», был частым победителем воздушных гонок в разных концах страны и обладателем нескольких мировых рекордов скорости и высоты. Также пилотировал истребители эпохи Второй мировой войны и русские МиГи на авиационных шоу в стиле «летающего музея». Был непревзойденным любителем развлечений. Когда я вернулся из третьего полета на шаттле, жена рассказала мне, как Хут, которого назначили сопровождать родственников астронавтов из нашего экипажа, завез жен астронавтов в правительственном фургоне в пустыню вблизи авиабазы Эдвардс и выписывал там кренделя на песке. Таков был Хут, всегда готовый пощекотать женщинам нервы. Иногда на вечеринках он и несколько других пилотов ВМС брали микрофон и исполняли серенаду «You've Lost That Lovin' Feeling» из репертуара группы The Righteous Brothers. По сравнению с Хутом знаменитый Маверик из «Лучшего стрелка» (Top Gun) выглядел как хорист из «Плавучего театра» (Show Boat). Кстати, я уже упоминал, что он был ведущим вокалистом и гитаристом в рок-группе Max-Q отряда астронавтов? Я его ненавидел. Шучу, конечно. Я испытывал к Хуту величайшее уважение и был счастлив оказаться в его команде во время своего второго полета STS-27. Однако в его присутствии любой другой мужчина не мог не задать себе вопрос: «Что может женщина найти в таком придурке, как я?»

Однако к гитаре, серфу и самолетам прилагалась еще одна характеристика. Как и все военные летчики, Хут был ярым приверженцем мужского шовинизма. Если бы у Национальной организации женщин был список 10 самых разыскиваемых шовинистов, он был бы в нем первым. И тем не менее если бы его схватили, то уже через несколько минут члены политбюро феминистской партии выдирали бы друг другу волосы с воплем «Я хочу от него ребенка!» Да, Хут очаровывал именно до такой степени. Чтобы вы не думали, что я преувеличиваю: даже Салли Райд встречалась с ним, когда они еще были свободны, а это немало говорит о его харизме.

Фирменным знаком Хута было его «похрюкивание». При виде молодой привлекательной женщины он деликатно издавал звук, несколько напоминающий хрюканье свиньи. Это было физическим проявлением одного из его любимых выражений «Так бы и обхрюкал ее ляжки!». Он издавал этот звук так часто, что, когда его назначили командиром STS-27, офисные секретарши прозвали наш экипаж «свинским». Уверен, Глория Стейнем[48] и Салли Райд полностью одобрили бы это название.

Вот почему свадьба Рей и Хута была одной из величайших загадок мира, примерно как появление жизни на Земле. Если папа когда-нибудь причислит женщину к лику святых за подобающее долготерпение, это должна быть Рей. Мы даже стали называть ее Святая Седдон, когда она решилась связать свою судьбу с Хутом.

Если бы Хут был первым номером в списке самых разыскиваемых шовинистов, то мое место было бы вторым. Как говорят в таких случаях пилоты, я действовал «на грани допустимого». Можно было подумать, что у меня сексистская форма синдрома Туретта[49]. Сидящий во мне чертик все время норовил выпрыгнуть изо рта. Лишь рядом с Салли я отчасти сдерживал себя. В этом смысле у меня было шестое чувство опасности, подобно тому как собака знает, что нельзя наступать на змею. После моей шутки про сиськи она избегала меня, словно у меня было криминальное прошлое.

Несколько раз я действительно испытывал пределы терпения Шеннон Люсид. Она нравилась мне. Меня всегда поражало ее равнодушие к офисным интригам, в то время как пять ее подруг очевидным образом соревновались за самый почетный титул первой американки в космосе. Шеннон же просто делала свою работу, и делала хорошо. Что будет, то будет – таков был ее подход, и поэтому я восхищался ею. Эта философия неплохо ей послужила. В конечном итоге она слетала пять раз, включая шестимесячную командировку на российскую орбитальную станцию «Мир». (Салли Райд слетала дважды и ушла из NASA после «Челленджера». Однако Билли Джоэл[50] прославил ее имя, а не Шеннон. Жизнь несправедлива.)

В первом полете Шеннон на борту находился саудовский принц Султан Салман ас-Сауд, и после возвращения на Землю он пригласил в гости членов экипажа вместе с женами и мужьями. Муж Люсид поехать не мог, но ее это не смущало: Шеннон не требовалось, чтобы мужчина непременно держал ее за руку. Но нет! Саудовская Аравия не допускала въезд женщины в страну в одиночестве. Ее должен был сопровождать мужчина! Когда Шеннон услышала об этом, она заявила руководству NASA, что никуда не едет. Головной офис агентства в Вашингтоне и Госдепартамент встревожились по поводу того, какое впечатление произведут снимки одной лишь мужской части экипажа на встрече в Эр-Рияде с королем Фахдом, и попросили саудовские власти выяснить, нельзя ли обойти запрет. Я сидел в отделе, когда пришел другой астронавт из нашей группы и сказал, что такую возможность нашли. Саудовцы разрешат Шеннон прибыть, если она будет оформлена как почетная дочь Дэна Бранденстайна (он был командиром экипажа). Или, как вариант, она может проходить по документам как почетная сестра Джона Фабиана (он тоже входил в экипаж). Ну и на самый крайний случай они могут сделать исключение, подобное тому, что было сделано при визите британской королевы, и считать Шеннон почетным мужчиной.

Когда мужики в отделе услышали это, они покатились со смеху. Трудно было представить себе большее оскорбление феминистке, нежели заявление, что ей придется изображать мужчину, чтобы рассчитывать на некоторую долю уважения. Услышав это, я не смог сдержать своего чертика. Я немедленно зашел к Шеннон и поздравил ее с получением высшей награды, на которую женщина в принципе может рассчитывать, – ее согласились считать почетным мужчиной. У Шеннон было прекрасное чувство юмора, и она рассмеялась в ответ на мою выходку, но на всякий случай я решил не спускаться по лестнице перед ней в ближайшие несколько недель.

Позднее Шеннон попала в поле моего зрения на кружке по изучению Библии. В отделе астронавтов было немало горячих приверженцев той или иной веры. Некоторые из наиболее пылких верующих астронавтов были морскими пехотинцами – факт, который поверг меня в изумление и внушил благоговение. Морпехи были известны скорее тем, что гнобят младших по званию, а не возносят молитвы Господу. Однако некоторые из них организовали еженедельный кружок по изучению Библии. Шеннон была членом этого кружка, так же как и мы с Донной. На одном из занятий мы разбирали вопрос о том, как Господь относится к людям, которые «никогда не знали Иисуса Христа», в их загробной жизни. Один из членов группы задал провокационные вопросы. Может ли дикарь из джунглей Индонезии, который никогда даже не слышал о Христе, войти в Царство Небесное? А как насчет умственно больного или человека, который родился с половинкой мозга?

Последняя часть вопроса стала сигналом, который чертик в моей голове не мог пропустить, и я подал голос: «Да, Шеннон, как насчет женщин?»

Внезапно в облике Шеннон проглянуло «число зверя». Со мной было все кончено. Она сверлила меня глазами так, будто хотела сказать: «Я казню тебя страшной казнью. Посажу в муравейник!»

После занятия мне предложили поискать Бога где-нибудь… подальше от этого кружка по изучению Библии. Мы с Донной были отлучены от церкви.

Когда я умру, я попаду в два ада. По понедельникам, средам и пятницам это будет обычный библейский ад, с адским огнем и серой. Там демоны будут мучить меня раскаленными вилами. В остальные же дни недели мое место будет в феминистском аду, где некоторые особо ценные части моего тела поместят в раскаленные тиски и Шеннон Люсид, Салли Райд и Джуди Резник будут поочередно крутить рычаг, сжимая тиски все сильнее, а я буду кричать: «Пощады! Пощады! Я вырос на планете Замедленного Развития! Я не мог иначе!»

Глава 8

Добро пожаловать!

В чертовски жаркий день в июле 1978 года, тщательно одетый женой и не отягощенный интеллектом житель Планеты ЗР, я въехал через ворота Космического центра имени Джонсона (JSC), чтобы начать свою жизнь в числе «35 новичков».

Если когда-нибудь NASA потребуется испытать космический зонд, предназначенный для работы на поверхности Венеры, стоянка в Хьюстоне в летний день для этого вполне подойдет. Кондиционер в этом городе не роскошь, а средство жизнеобеспечения. До того как я прибыл в Хьюстон, я смеялся над сообщениями в желтой прессе о том, как человек шел по тротуару и внезапно потерял сознание. После первого летнего дня в Хьюстоне я смеяться перестал. Такое вполне могло случиться.

Кроме маленького ракетного парка с лежащей возле входа лунной ракетой «Сатурн-5», ничто не говорило о том, что JSC имеет какое-то отношение к космосу. Никаких ферм и башен обслуживания, никаких бункеров. Случайный прохожий мог бы решить, что это университетский городок или офис корпорации. Всем своим видом архитектура выдавала жесткую экономию. За исключением размера, все здания выглядели одинаково с их фасадами, отделанными шероховатым декоративным бетоном. Основные корпуса размещались вокруг пруда с утками, окруженного соснами и дубами, оживляющими плоскую и скучную равнину прибрежного юго-восточного Техаса.

Космический центр имени Джонсона располагался в крайней южной части городской застройки. От него до Галвестона было едва ли не ближе, чем до центра Хьюстона. Многие сотрудники NASA жили в пригороде Клир-Лейк-Сити, что подразумевало наличие вблизи озера (Lake), причем чистого (Clear). Ничего подобного. Клир-Лейк нельзя было назвать чистым и даже озером, скорее это выходящая в Мексиканский залив лагуна шоколадного оттенка с завесой влажности по берегам. Окрестности этого озера на правах таймшера населяла пара миллиардов отдыхающих москитов. Ясно, что имя городку дал девелопер с целью ускорить продажи недвижимости. Если бы рекламщики говорили правду, назвать его следовало Городом огненных муравьев. В обильных травах обитали легионы этих насекомых, которых давно пора было занести в ооновские списки оружия массового уничтожения. Огненные муравьи известны тем, что убивают детей, стариков и новорожденных животных. (Я не шучу.) Наступив ненароком на муравьиную кучу, легко представить ощущения жертвы напалма.

Если бы огненные муравьи объявили охоту на гигантских, олимпийского размера тараканов, которые были столь же вездесущими, то хотя бы один из двух паразитов мог быть истреблен. Но муравьи этим не занимались. У них, похоже, было соглашение о разделе сфер влияния, в соответствии с которым муравьи владели улицей, предоставив тараканам право превращать дома в большие тараканьи гостиницы. Каждое утро в пригороды выдвигались ярко окрашенные дезинсекторные машины, как танки, выползающие на берег Нормандии. Техники облачались в лунные скафандры и навешивали на спину похожие на огнеметы баллоны, прежде чем войти в зоны боевых действий – кухни и ванные. Но битва была проиграна заранее. Тараканы продолжали здравствовать на применяемых против них порошках, газах и жидкостях. И даже старый добрый башмак оказывался неэффективным оружием против этих хозяев суши и воздуха. Они умели летать. Помню, как-то в самом начале на нашей кандидатской вечеринке хозяйка загнала десятисантиметровую тварь в угол и, радостно ухмыляясь, занесла над ней ногу: «Жри кожу, зараза!» Но пока ее нога опускалась, монстр расправил крылья и атаковал ее прямо в лицо. Хозяйка завизжала и кинулась прочь, размахивая руками так, будто у нее загорелись волосы. Тем временем победоносный таракан прервал атаку, шумно сделал разворот и уселся над камином, вновь сложив крылья на спине, словно величественный орел на скале. Все оставшееся время вечеринки он сидел над камином, поводя антеннами вперед и назад, как крыльями семафора, как бы говоря: «Ну, давайте, атакуйте!» Желающих не нашлось.

Если говорить о топографии, погоде, флоре и фауне юго-восточного Техаса, то я сильно сомневаюсь, что хотя бы один из нас, новичков, думал: «Из всех мест в Америке, где хотелось бы жить и работать… я бы выбрал Хьюстон». Но никто не жаловался. Нам только что даровали лучшую работу на земле. И если бы наши офисы располагались на свалке, нам было бы все равно.

Кабинеты астронавтов находились на верхнем (четвертом) этаже корпуса № 4. Они опоясывали внешний периметр этажа, а на внутренней стороне находились кафетерий, туалеты, почтовая экспедиция, фотоархив, конференц-залы и другие административные службы. Как и здание в целом, офисы воплощали принципы экономии и стандартизации. Дилберт[51] чувствовал бы себя здесь как дома. Стены представляли собой сдвижные стальные панели. Имелись магнитные доски для вывешивания календарей вроде Sports Illustrated, да и сами календари в некоторых количествах. Отделка офиса была образцом бюрократического дизайна: столы и комоды «под дерево», дешевые вращающиеся стулья, стальные шкафы для документации, выкрашенные серой краской, флуоресцентные лампы. Было видно, что NASA тратит свои деньги на ракеты, а не на украшение офисов астронавтов. На стенах коридора висели магнитные таблички с именами, декоративные космические фотографии и доска объявлений. Последняя предназначалась для распространения административной информации, а заодно служила полем гендерной войны. Однажды на ней появилась статья о потере костной массы в невесомости, где автор, доктор медицины, делал вывод, что по мере старения женщины-астронавты будут более подвержены такой потере. Одна из женщин обвела этот пункт и приписала: «Вот поэтому женщины должны быть первыми в очереди на полеты на шаттле». Один из обитателей планеты ЗР тут же ответил: «Вот поэтому NASA должно набирать женщин помоложе».

В другой раз кто-то приколол журнальную статью о размножении в невесомости. Автор предполагал, что для копуляции нужны будут три человека вследствие отталкивающего эффекта третьего закона Ньютона, согласно которому «действие» вызывает равное по силе и противоположное по направлению «противодействие». Один остряк добавил: «Нет! Для этого-то Господь и дал нам руки и ноги». Второй прикнопил рядом со статьей лист записи добровольцев «для участия в тренировках на имитаторе земной тяжести», а еще кто-то – наверняка из числа женщин – нацарапал поперек: «Повзрослейте». Мне эти упражнения в остроумии на доске нравились. Нередко они были смешными до слез.

Каждый кабинет делили два кандидата нашего набора. Не имею представления, как нас разбивали на пары и кто это делал и имело ли это какое-либо значение для будущих назначений в экипажи. Моим напарником был Майк Коутс, выпускник Аннаполиса и морской летчик, про которого моя дочь-подросток сказала, что он похож на Супермена в исполнении Кристофера Рива. В результате за Майком быстро закрепилось прозвище Супермен. Он также был широко известен тем, что постоянно жонглировал в воздухе ручкой (и всегда ловил ее) – в разговоре, за книгой, стоя перед унитазом или в любой иной обстановке. Майк никогда не смотрел на ручку и никогда не промахивался. Вращаясь, она летела вверх, вниз и всегда точно ложилась в его руку, чтобы взлететь опять. Я задавался вопросом, как это могло восприниматься психиатрами. Не могу себе представить, что Майк прекратил жонглировать ручкой во время беседы с ними. Он бы просто взорвался!

Наша первая встреча утром в понедельник была введением в специальность астронавта. Такие планерки проводились еженедельно в главном конференц-зале Отдела астронавтов под председательством шефа астронавтов Джона Янга[52] для обсуждения важных вопросов. Я вошел в комнату с таким трепетом, с каким школьник впервые переступает порог класса. Первое, что мне нужно было решить, – куда сесть.

Основную часть зала занимал большой стол. На нем стояли телефонные аппараты для конференц-связи, над ним висел проектор, а на передней стене – экран. Вокруг стола стояли кресла, но я и помыслить не мог, чтобы занять одно из них. Это был священный стол программы «Аполлон». Когда-то за ним сидели Алан Шепард, Джим Ловелл и Нил Армстронг. Сегодня во главе стола сидел Джон Янг – человек, ходивший по Луне. Было совершенно немыслимо, чтобы Майкл Маллейн, кандидат в астронавты со стажем в один день, сел за этот стол. Наверно, эти места предназначались для астронавтов-ветеранов, и меня бы выгнали взашей с позором, как посетителя в сериале «Веселая компания» (Cheers), который посмел занять барный стул Норма. Я огляделся вокруг. В дальней части зала находилось несколько рядов стульев, и я нацелился на эти скромные места. Бо́льшая часть моих приятелей-кандидатов поступила аналогично. Бо́льшая часть, но не все. Рик Хаук, старший по званию пилот в нашей группе и ее лидер, занял место за столом. Трудно проявить себя бо́льшим альфа-самцом, подумал я. Рик всегда задирал ногу, чтобы пометить территорию. Итак, мы не были в должности еще и 15 минут, а уже развернулась ожесточенная конкуренция. Рик, по сути, сделал заявление: «Я намерен стать первым из 35 в космосе»[53]. Все остальные посмотрели на него и подумали, не следовало ли им тоже продемонстрировать наличие яиц (или яичников) и припарковать свои задницы за этим покрытым лунной пылью столом.

За столом сидели и другие ветераны космических полетов, «шишки» нашего учреждения, стать которыми было мечтой каждого новичка. Кроме Джона Янга там был Алан Бин, второй из лунопроходцев, все еще остававшийся в числе астронавтов. Там же расположились несколько астронавтов из программы «Скайлэб»: Оуэн Гэрриотт, Джек Лаусма, Эд Гибсон, Пол Вейтц и Джо Кервин. Оставался один астронавт с полета «Союз» – «Аполлон», Вэнс Бранд. Все еще был с нами участник экспедиции на «Аполлоне-13» Фред Хейз. Кен Маттингли, астронавт из первоначального экипажа «Аполлона-13», который оказался в контакте с больным краснухой и был заменен в последний момент[54], также оставался в NASA и сидел за столом. (Он заработал «крылья» астронавта на «Аполлоне-16».)

Личный состав отдела включал также 17 астронавтов, которые все еще ждали первого полета. Семерых «подкинули» NASA в 1969 году ВВС США после того, как была отменена их программа пилотируемой орбитальной лаборатории (Manned Orbiting Laboratory, MOL)[55]. Остальных отобрали в последние годы лунной программы[56], они стояли в очереди на полеты от «Аполлона-18» до «Аполлона-20», однако конгресс перестал оказывать им поддержку после «Аполлона-17»{7}. Большинство из этих несчастных 17 работали в NASA уже более 10 лет и не оказались за это время ближе к космосу, чем я. Им все еще нужно было ждать много лет, прежде чем они получат свои «крылья». «Боже, избавь меня от такой судьбы», – взмолился я.

Хотя мы пришли совсем недавно, мы понимали, что́ является в нашем мире полновесной монетой. Только космический полет! Те, кто взлетел на ракете, были богаты сверх меры. Те, кто нет, были бедняками. Тут не было «среднего класса». Мы взялись за работу, в которой звания, достаток, награды, степени и все прочие показатели успеха абсолютно ничего не значили. В этом отношении сидящие в зале нелетавшие старые астронавты были такими же пролетариями, как и мы, асканы, у которых еще молоко на губах не обсохло. Забудьте про 10 с лишним лет службы в NASA, это не в счет. Если всю жизнь пилотировать офисный стол, то, пусть это даже стол астронавта NASA, никто не приколет золотой значок[57] к твоему лацкану. Каждый из нас, новичков в этом зале, независимо от возраста и должности, всего лишь деклассированный пеон, и мы должны оставаться ими до того славного дня, когда будут подорваны удерживающие ракету пироболты и начнется путешествие в космос. В это самое мгновение мы станем царями.

Я смотрел на сидящих за столом и понимал, что каждый из нас думает об одном и том же: «Ну почему все эти старые пердуны не уволятся, не умрут или еще куда-нибудь не денутся?» Мы были дерзкими подростками в компании старших, которые не давали нам двигаться вперед. Мы не могли полететь, пока не полетят они. Сколько полетов они заберут себе? Сколько лет мне придется ждать, пока они взлетят и вылетят? Вскоре у нас с ветеранами сложились дружеские отношения, и все же никто из новичков не пролил ни единой слезы, когда кто-то из старшего поколения решался уйти на другую работу. На прощальных ужинах, которые они устраивали, мы были самыми счастливыми, потому что понимали: в кабине шаттла появится еще одно свободное место. И единственное, чего мы им желали, – уходя, уходи.

Позднее я узнал, насколько эти старики боялись нас. Нас отобрал Джордж Эбби, глава Директората операций летных экипажей и босс Джона Янга. Их – нет. Они стали астронавтами задолго до того, как Джордж занял эту должность. Говорили, что именно он будет назначать людей в экипажи шаттлов. Астронавты-старожилы беспокоились о том, удастся ли им слетать вообще. Джордж мог бы просто начать с нас, со своих протеже, и выкинуть конкурентов на улицу. Астронавты не заключали контракта, который бы гарантировал им полет. Поэтому старожилы в этом зале видели в нас угрозу своим местам в очереди. Неправда, что только члены нашей группы «обнюхивали» друг друга и метили территорию. Это делали все. Все мы мучительно хотели завоевать свое место в очереди на полет в космос и готовы были отстаивать его всеми средствами.

Хотя шесть женщин не могли метафорически «задрать ногу» на углу, каждая из них, безусловно, следила за пятью остальными и оценивала свое место в соревновании. Не требовалось особого ума, чтобы догадаться: одна из них будет на борту того самого шаттла, на котором полетит первый астронавт из нашей группы. Пиар-машина агентства с нетерпением ждала возможности отправить женщину в космос. Хотя я и сомневался, что дойдет до выдирания волос и царапания лиц, среди прекрасного пола было столько же соперничества, сколько и среди мужчин.

Джон Янг приветствовал нас несколькими незапоминающимися словами, которые он произнес, не поднимая глаз от своих ботинок. Те ситуации на грани жизни и смерти, которые достались Янгу как летчику-испытателю и астронавту, не дали ему никаких навыков публичных выступлений. Казалось, он нервничает и не хочет зрительного контакта с аудиторией. Как потом выяснилось, это была его личная особенность, никак не связанная конкретно с приветственными речами. (Life об этом почему-то не писал.) Его поза и голос делали сказанное еще менее убедительным. Как и все астронавты первых лет, он был невысоким и щуплым. Он был флоридским мальчиком и имел соответствующий акцент и словарь. Часто использовал выражение «те ребята» по отношению к кому угодно за пределами Отдела астронавтов. Он не казался дружелюбным и доступным. Не будет сильным преувеличением назвать его отшельником. Однако он обладал отличным и недооцененным чувством юмора. Когда власти Флориды назвали один из проездов в Орландо аллеей Джона Янга, Джон сказал: «Тем ребятам не стоило так делать. Я пока еще не умер».

Отправляясь в космос, он не забывал прихватить с собой свое остроумие. В полете STS-9, когда отказали два компьютера «Колумбии», создав серьезную и потенциально опасную для жизни ситуацию, Джон посмотрел на своего пилота Брюстера Шоу и произнес: «Вот за это они и платят нам большие бабки». Думаю, он получал тогда около $70 000 в год.

Планерка продолжалась. Янг и Криппен, экипаж первого шаттла, рассказали о своей подготовке. Мы, 35 новичков, были очень наивными – мы верили пресс-релизам NASA, в которых провозглашалось, что первый полет шаттла состоится в 1979 году. Головному офису NASA была отвратительна мысль о том, чтобы признаться конгрессу в сильном отставании машины от графика, и поэтому они публиковали оптимистичные прогнозы, столь же далекие от реальности, как бейсбольная команда «Чикаго Кабс» далека от победы во Всемирной серии. (В конечном итоге полет STS-1 начался 12 апреля 1981 года.) Один из ветеранов рассказал нам, что аббревиатуру NASA надлежит расшифровывать как Never A Straight Answer – «Ни одного прямого ответа». Мы научились добавлять несколько лет к любым датам из пресс-релизов NASA относительно графика полетов шаттлов.

Мы, новички, мало что могли понять в дискуссиях, которые велись за столом. Язык NASA был настолько перегружен сокращениями, что потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться говорить на нем без запинки. Командир экипажа не назывался командиром. Он обозначался CDR, причем буквы читались по отдельности. Пилот опять же не был пилотом, вместо этого говорилось PLT. Блок импульсно-кодовой модуляции никто так не называл, произносилось его сокращение PCMMU. Мне приходилось слышать целые беседы между астронавтами, в которых не было ни одного знакомого существительного. Примерно так: «Я делал TAL, и в это время Sim Sup вырубил центральный SSME и вместе с ним APU номер два. После этого MS2 заметил утечку из OMS, а потом у нас разошлись GPC…»[58]

Мы в молчании просто слушали всю эту технохрень. В конце заседания Янг спросил, не хочет ли кто-нибудь из новичков высказаться. Все мы прикусили языки, кроме Рика Хаука. По нашим рядам прошло оживление, когда он поднял руку. «Наверняка ничего существенного в отношении техники он не скажет», – была наша коллективная мысль. Не мог же он настолько опережать нас. Нас обуяла паранойя конкуренции.

Но комментарий Рика не был техническим. Он попросил, чтобы все новички остались в зале, чтобы решить некоторые административные вопросы. Вошла секретарша и раздала копии наших официальных портретов, чтобы мы посмотрели на них. Мы позировали фотографу во время оформления на работу. Теперь почтовая экспедиция была заполнена тысячами литографий, которые навеки запечатлели нас улыбающимися тридцатилетними юнцами в летных костюмах. Пройдут десятилетия, останется мало общего между ними и реальными людьми, но эти первые снимки все еще будут отправляться адресатам. Конечно, эти снимки стали с годами источником больших проблем, когда американские легионеры, городские власти и прочие, пригласившие какого-нибудь астронавта произнести речь на приеме, пытались опознать приглашенного на выходе из аэропорта.

После этого секретарша положила на стол несколько стопок бумаги и попросила нас дать образец подписи для копирования. Автографы! Очевидно, миру требовались наши автографы в таких количествах, что NASA завело машину для их автоматического воспроизведения. Если мог быть какой-то символ, обозначающий наше вступление в новую эпоху, то это был он. До того меня никогда не просили дать автограф, иначе как на чеках.

Я взял ручку и написал: Майкл Маллейн. Результат мне не понравился. Слишком мелко, слишком плотно и слишком тщательно, подумал я. Буквы М в особенности выглядели так, как будто надо мной стояла наставница, когда я их писал. Слишком уж они бы отчетливы. Каждая представляла собой симметричный двойной холмик – они бы отлично смотрелись в моих прописях за третий класс. Такая подпись никуда не годилась. Мне казалось, что у знаменитостей всегда неразборчивые подписи. Я взял другой лист и попытался замутить что-то радикальное, а затем представил себе, как это будет выглядеть на фото на стене какого-нибудь коллекционера. Подпись выглядела поддельной, как, собственно, оно и было. Вторая страница тоже пошла в мусорное ведро. Я пытался ставить подпись быстрее, медленнее, с бо́льшим наклоном, с меньшим наклоном… Я хотел сделать такой автограф, который будет поражать. И тут меня осенило, что все вокруг занимаются тем же самым. Действие, которое было совершенно обычным – написать свое имя, – внезапно стало сложной задачей, личным вызовом. Я огляделся и увидел, как несколько моих коллег внимательно изучают свои листы. Некоторые даже высунули язык. Изобрести идеальный автограф оказалось тяжким трудом. Я был свидетелем высочайшего уровня… конкурентоспособности астронавта. Они старались выбить результат из собственной музы. «Почему ты не можешь придумать запоминающийся автограф, черт тебя дери?!» Я слышал, как с шуршанием уходят из пачек страницы – оружие для 35 личных сражений за совершенную подпись. К моменту, когда секретарша получила автографы для машины, на земле стало одним маленьким лесом меньше.

Глава 9

Телки и пьянки

В течение нескольких следующих месяцев мы продолжали знакомиться с агентством, посещая центры NASA в разных концах США. Как и все правительственные агентства, NASA рассредоточило свою деятельность по многим штатам, чтобы заручиться поддержкой максимального числа членов конгресса. На частных самолетах NASA мы летали в Космический центр имени Кеннеди во Флориде, в Исследовательский центр имени Эймса в Маунтин-Вью (Калифорния), в Центр космических полетов имени Маршалла (Marshall Space Flight Center, MSFC) в Хантсвилле (Алабама) и еще на несколько объектов NASA и подрядчиков, разбросанных по всей стране. На каждом из них нас представляли сотрудникам, для нас проводили экскурсии и рассказывали о работе этих учреждений.

Помимо этого была еще социальная повестка. Часто вечерами нас можно было застать на коктейле или на ужине с местным руководством. Иногда такие встречи были больше похожи на работу, чем на отдых. Участники требовали автографов и фотоснимков. Иногда приглашали прессу, и журналисты выжимали из нас интервью. По большей части, однако, мы были хорошими послами NASA и доброжелательно реагировали на интерес к нам. Женщины, пожалуй, с меньшей охотой. С каждым днем становилось все очевиднее, что главное внимание оказывалось им. Даже чернокожие представители нашей группы становились столь же невидимыми, как и мы, белые, как только Джуди, Рей или Анна – триумвират женской красоты в нашем наборе – входили в комнату. Особенно ослепительно они выглядели, когда были одеты в темно-синие летные костюмы с эмблемами. Ни на одном публичном мероприятии не бывало таких мужчин или женщин, которые бы не глазели на них. Помню, как один политик местного масштаба задавал на приеме вопросы нескольким мужчинам. Он был полностью сконцентрирован на наших ответах до того момента, как вошла Джуди в летном костюме. Он тут же прервал говорившего, сказав «простите», и поспешил к ней. Нас же он бросил как не представляющих интереса избирателей не из его штата, каковыми мы и были в действительности.

Что же такого было в наших женщинах в полетных костюмах? Они не предназначались для того, чтобы подчеркнуть фигуру, – NASA заказало готовую одежду. Наставницам из моей католической школы она пришлась бы по душе. На всех нужных местах костюмы висели мешками, практически скрадывая женскую фигуру. Но в них Джуди, Рей и Анна полностью захватывали внимание аудитории. Казалось, эти летные костюмы превращали их в каких-то вымышленных существ, подобно Барбарелле[59], или Женщине-кошке, или Летучей мыши[60]. Если бы однажды Мадонна в усеянном бриллиантами эксклюзивном платье от Prada и сверкающем ожерелье от Tiffany вошла в комнату и встала рядом с одетыми в комбинезоны Джуди, Рей или Анной, знаменитая «Меркантильная девушка» (Material Girl) померкла бы, превратившись в простушку. Все, и мужчины и женщины, хотели, чтобы их увидели рядом с нашими женщинами в полетных костюмах, и позировали с ними перед фотографами. Иногда это так доставало и утомляло женщин, что они использовали нас, мужчин, в качестве живого щита. Однажды я стоял на каком-то приеме вместе с Дейлом Гарднером, Нормом Тагардом и еще несколькими астронавтами, и вдруг Джуди Резник нырнула к нам за спины и прошептала: «Встаньте поплотнее, не хочу, чтобы репортер заметил меня». Секундой позже мы увидели сталкера с ручкой и блокнотом наперевес, осматривающего комнату в поисках добычи. В конечном итоге он занял позицию у двери женского туалета, сочтя, что Джуди сбежала туда.

Спокойно поесть на публике в летном костюме вскоре стало для наших женщин несбыточной мечтой. Появлялись посетители и просили автограф, отыскав для этого любой клочок бумаги, носовой платок, пакетик из-под сахара или слип банковского депозита на обороте чековой книжки. В одном ресторанчике приветствовать Джуди явился весь персонал кухни. Гордая хозяйка заведения, крупная итальянка, прислуживала ей, будто Джуди была особой королевских кровей, игнорируя меня и остальных мужчин, словно мы были слугами Джуди. В шутку я решил нарушить этот праздник любви и сказал: «Эй, а я что, рубленая печенка?[61]» Через несколько мгновений женщина принесла тарелку именно с ней – сырой рубленой печенью – и швырнула передо мной. Джуди рассмеялась, рассмеялся и я. Я люблю хорошую шутку, даже если подшутили надо мной.

Помимо бесплатного бара на званых вечерах для мужчин были и другие развлечения – молодые красивые женщины. Много женщин. На одной вечеринке во Флориде один из наших циников произнес: «Маллейн, посмотри на эту группу. Какая коллекция кисок». В своей жизни я побывал во многих офицерских клубах и знал, что нагрудный знак летчика имеет бо́льшую притягательную силу, чем бумажник Дональда Трампа[62]. Нашивки боевого пловца ВМС имели такой же эффект. Один спецназовец рассказывал мне, что некоторых молодых женщин, посещавших офицерский клуб, называли «большими белыми акулами» – так жадно они поглощали плоть «морских котиков»[63]. Теперь мужчины из группы TFNG узнали, что существует еще более мощный феромон, чем «крылья» летчика и нашивка «котика», – звание «астронавт». Тот факт, что никто из нас пока еще не стал ближе к космосу, чем обычная стюардесса, казалось, не имел значения. Для космических фанаток должности было вполне достаточно. Мы, мужчины, обнаружили себя в окружении вибрирующих красоток. Некоторые демонстрировали свои намерения вполне откровенно: носили просвечивающую, словно нарисованную на теле, одежду в облипку, выставляя напоказ соски, а их улыбки буквально взывали: «Возьми меня!» Немногие холостяки из нашей группы, должно быть, испытывали своего рода экстаз. Как говорили в таких случаях летчики-истребители, они находились «в условиях избытка целей». Им стоило бы сразу облачиться в латекс с головы до ног и поставить автомат для выдачи номерков.

Даже золотые кольца на пальцах женатых асканов не были преградой для многих из этих женщин. Они исповедовали принцип равных возможностей. Разумеется, нетрудно было заметить, кто пользовался ситуацией. При пересчете по головам в автобусе перед отъездом в отель выяснялось, кто «пропал без вести». «Он сказал, чтобы мы его не ждали. Он поймал попутку».

«Да, могу поспорить, поймал», – звучало в ответ, и все понимающе хихикали.

Несложно было видеть и тех, кого травмировал столь откровенный перебор тел, – это были постдоки. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них видел раньше, как женатый коллега с красными от бессонной ночи глазами и с тянущимся за ним запахом алкоголя и секса выходит из комнаты мотеля с довольной молодой женщиной. Понимая, насколько это может оскорблять чьи-то чувства, однажды по дороге с очередной тусовки под лозунгом «встречи с астронавтом» Рик Хаук высказался: «Каждый должен понимать, что не обязательно его моральные стандарты разделяют остальные члены группы. Если во время такой поездки что-то шокирует вас, держите увиденное при себе. Это не ваше дело. Проболтавшись, вы можете разрушить чей-то брак».

Как же отличалась речь Хаука от известной рекомендации Джона Гленна «держать своих дятлов в клетке», сделанной 25 годами раньше! В фильме «Парни что надо!» Гленн предостерегал шестерых коллег от адюльтера, так как, если об этом станет известно, может быть скандал. Теперь, четверть столетия спустя, Рик предостерегал не нарушителей морали, а свидетелей. Держи на замке рот, а не штаны. Как же резко развернулась стрелка нравственного компаса! Адюльтер и развод перестали быть клеймом. Ни то ни другое уже не могло повлиять на карьеру человека из нашей группы.

Но не только флирт шокировал постдоков в этих поездках. Иным стало искусство злоупотребления алкоголем, в котором некоторые военные из числа TFNG были истинными Пикассо.

– Кто хочет попробовать пылающий коктейль? – спросил однажды Хут Гибсон вечером в баре на мысе Канаверал. Рецепт включал чудовищное количество высокоградусного спирта, подаваемого в коньячном бокале. Напиток подавался горящим. Я стоял поблизости и наблюдал. Огонь и пьяные астронавты были материалом для глупых человеческих фокусов в стиле Дэвида Леттермана[64].

Как всегда, возникло соревнование. Победителями признавались те, кто мог опустошить весь бокал одним глотком и не обжечься, а затем поставить бокал с еще горящими остатками спирта. Нет необходимости говорить, что надо было допиться до пуленепробиваемого состояния, чтобы решиться на такой номер.

Как распорядитель в цирке, Хут заманил группу ничего не подозревающих постдоков. Никто из них не верил, что это возможно. Хут рассмеялся, вынул сигару изо рта, пригладил усы, схватил пылающий напиток и выпил его залпом. Он с грохотом опустил бокал на стойку, и голубое пламя продолжало плясать над ним.

Перчатка была брошена, и несколько сосунков приготовились повторить фокус. Бармен наполнил бокалы и устроил из них факелы. С напряженными от страха лицами постдоки взяли бокалы и неохотно поднесли к губам. Вскоре к миазмам табачного дыма, духов и пива добавился новый запах – паленых волос. Раздались крики боли – горящий спирт подпалил усы, обжег губы и подбородок. Над всем этим царил Хут, который улыбался и дымил сигарой, всем своим видом говоря: «И зачем я это делаю?» Время от времени он опрокидывал следующий бокал, подзадоривая пострадавших. Всякий раз он оставался невредимым, а над бокалом танцевал синий огонек успеха. И всякий раз очередной постдок делал попытку принести себя в жертву. Было уже очень поздно, когда Хут наконец объяснил секрет фокуса: «Нужно ничего не бояться. Опрокинуть всю порцию сразу, а не цедить ее. Во рту слишком мало кислорода, чтобы поддержать горение, так что огонь останется в бокале».

Формула успеха была оглашена слишком поздно. Утром за завтраком несколько несчастных, страдающих похмельем постдоков сидели за столом с волдырями на лицах. Несомненно, некоторые из жертв с ужасом думали о том, как объяснят женам происхождение своих ран. «Дорогая, ты просто не поверишь, как это случилось…» Разумеется, они не поверили.

При каждой возможности военные из числа TFNG давали гражданским уроки живого и не всегда безобидного юмора. Во время одной поездки по объектам NASA в Калифорнии Стив Хаули имел неосторожность пригласить Лорена Шривера, Брюстера Шоу и меня отобедать со своим бывшим коллегой. Во время ужина друг Стива, один астрофизик, запал на вьетнамскую страницу нашей прежней жизни. Молодой ученый неустанно тянул из нас информацию о нашем боевом прошлом:

– Майк, а что ты делал во Вьетнаме?

Я не мог упустить возможность задурить ему голову и беззаботно ответил:

– Я проводил бомбардировку конфетами.

– Бомбардировка конфетами? Это как?

Рыба попалась на крючок, и я стал подтягивать леску:

– В деревнях женщины и дети имели обыкновение прятаться в своих паучьих норах и траншеях. Мы никак не могли застать их на поверхности. Поэтому я летал над деревнями на самолете, загруженном ящиками с конфетами, и сбрасывал их. Женщины и дети вылезали из своих укрытий, чтобы подобрать конфеты.

В этот момент я показал на Лорена и Брюстера и закончил:

– А эти ребята подходили через 30 секунд после меня, загруженные напалмом до краев, и обрушивали его на вьетнамцев. И всякий раз те попадались.

Глаза ученого расширились в ужасе и гневе. Я представлял, какие сцены рисует его воображение: картины бегущих женщин и детей, объятых пламенем. Он повернул голову к Лорену и Брюстеру в надежде услышать, что все было не так. В этот момент я думал, что моя злая шутка будет разоблачена, но Брюстер и Лорен решили развить тему. Глядя стальными глазами профессиональных убийц, они молча кивнули, соглашаясь со сказанным. Теперь все, что этот молодой ученый слышал о вьетнамских зверствах, получило полное подтверждение.

Хаули попытался успокоить его:

– Фигня это все. Они все время придумывают такие истории. Не верь им. Они не убили ни одной женщины и ни одного ребенка.

На это Брюстер лишь пожал плечами. Он не сказал ни слова, но язык тела был ясен: «Выбирай сам, во что верить». Никто из нас не сомневался, что друг Стива ушел с ощущением, будто только что общался с военными преступниками.

В поездке в Лос-Анджелес на удочку попался Джефф Хоффман. За завтраком он спросил у меня и Брюстера, чем мы занимались накануне вечером. На самом деле мы сидели в баре и пили пиво, но я немедленно ответил:

– Мы посетили музей!

– Какой музей?

Я придумал невероятную историю о походе в художественный музей. Лорен Шривер поддержал игру и украсил рассказ воспоминаниями об известных картинах Пикассо и скульптурах Микеланджело. Присоединился Дик Скоби и добавил еще какой-то ерунды. Все это время Джефф всем своим видом выражал сожаление о том, что пропустил такую редкую и прекрасную возможность. Наконец он спросил:

– А где этот музей?

– Он рядом с библиотекой христианской науки, – ответил я. – Мы немного позанимались в читальном зале, а потом пошли туда.

То, что это запредельной наглости вранье, не сразу дошло до Джеффа. Он принялся жаловаться, что не попал в один из величайших музеев Америки. Прошла минута, прежде чем он вскинулся над чашкой кофе:

– Вы ведь все это придумали, да?

Мы рассмеялись.

Джефф оказался самым непробиваемым из ученых нашего набора. С годами многие другие гражданские прониклись обаянием военной авиации и в той или иной степени стали похожими на нас. А вот Джефф до самого конца оставался ничем не запятнавшим себя ученым, и этот факт давал все новые возможности нам, глупцам с Планеты ЗР.

Помню, однажды в понедельник на планерке он произнес вдохновенный призыв не пропускать лекции, которые проводились в Отделе астронавтов. Присутствие было делом добровольным, и мало кто из военных асканов появлялся на них. Джефф принялся уговаривать: «Ребята, у нас будет кофе с пончиками, а приглашенный профессор собирается рассказать что-то потрясающее. Вам действительно стоит послушать». И он пояснил, о какой именно области науки пойдет речь. Я посмотрел на летчиков – на их лицах было написано полное отсутствие интереса. Единственная мысль, которая пронеслась в этот момент в их мозгу, была: «Интересно, где сегодня скидки на бухло?»

Наконец Джефф закончил: «У кого-нибудь есть вопросы?» Он с такой надеждой осмотрел внимающую ему аудиторию, что мое сердце дрогнуло. Ему очень нужен был какой-то знак того, что мы, пусть и в минимальной степени, прислушались к его мольбам. «Есть вопросы? Ну хотя бы один?» Но в комнате была тишина – такая, какая бывает при работе двигателей OMS (Orbital Maneuvering System) при довыведении на орбиту.

Я медленно поднял руку, и лицо Джеффа засияло, как солнечный зайчик: «Да, Майк».

«Я вот хотел спросить… а какие именно пончики будут поданы?» Стены комнаты едва не рухнули от нашего смеха. Для Джеффа это был еще один урок того, что мозг военного летчика глух к науке.

Подобно Хуту с его пылающим коктейлем, я думал: «Зачем я это делаю?» – и при этом смеялся. Но в конечном итоге мне придется за это заплатить. Помимо ада Библии и ада феминисток я буду гореть еще и в аду постдоков.

Глава 10

Храмы истории

В первые месяцы нашего пребывания в должности кандидатов в астронавты нас познакомили с уникальным храмом космической истории – таверной «Аутпост» (Outpost Tavern)[65]. Это заведение, в котором любили «зависать» после работы астронавты, находилось в нескольких кварталах от главного въезда на территорию Центра Джонсона. Название было выбрано в самую точку. Сказать, что это «грубое» строение, – все равно что не сказать ничего.

Здание представляло собой вагончик с несколькими потраченными временем столами, а парковка перед ним была покрыта воронками, как тропа Хо Ши Мина. В некоторых из этих заполненных водой ям мог утонуть небольшой седан. Преодолев минное поле из «домиков» огненных муравьев, посетители попадали в «Аутпост» через две распашные дверцы, как в старинных салунах, вырезанные в форме фигуристых девиц в бикини. Вдоль двух стен шла барная стойка. Гриль и фритюрница обеспечивали посетителей бургерами и картошкой фри, гарантирующих отложение нескольких миллиметров бляшек в каждой артерии. Под низким потолком висело облако атомизированного жира и сигаретного дыма, подобно грязному слою воздуха при температурной инверсии. Для развлечений предлагались доска для дартса, стол для шаффлборда и бильярд. Внутренний декор – космические постеры и фотографии астронавтов, прикнопленные к стенам и потолку. «Аутпост» был единственным баром в Америке, украшенным фотографиями улыбающихся астронавток в летных костюмах.

Почему именно «Аутпост» стал местом отдыха астронавтов, история умалчивает, но подобное заведение было почти традицией для любой летной части. Для Чака Йегера и пионеров ракетной авиации 1950-х таким местом был конный клуб «Счастливая задница» (Happy Bottom Riding Club) вблизи авиабазы Эдвардс, для первых астронавтов – бар «Мышеловка» (Mouce Trap Lounge) в городке Коко-Бич во Флориде. Скорее всего, «Аутпост» стал неофициальной забегаловкой для астронавтов эры шаттлов, потому что он давал ощущение убежища. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь пытался получить там автограф или взять интервью. Вероятно, на посторонних наводила тоску изрытая ямами дорога, а может, они считали, что над этим строением висит проклятие.

Каждую пятницу в час скидок множество новичков тусило в «Аутпосте». Потом в этом здании обмывали назначение в экипаж, посадку, присвоение нового звания. Там мы сплетничали и перемывали кости начальству. Мы встречались там с подрядчиками по полезным грузам и уточняли на обороте салфетки процедуры работы с ними. Наконец, «Аутпост» стал служить местом, где мы оплакивали погибших товарищей. Эта таверна была свидетелем такого количества космических событий, что ее следовало бы перенести целиком в Национальный аэрокосмический музей в Вашингтоне. Она такая же часть космической истории, как и ракетные самолеты, подвешенные там под потолком.

В месяцы ученичества мы познакомились и с самым грандиозным храмом космической истории – с Центром управления полетами (ЦУП). Когда мы входили в его тихий пустой зал, я представлял себе, что такое же чувство благоговения испытывает начинающий бейсболист, выбегая на поле в первой игре Большой лиги. Мы попадали в сказку, мы шли по следам легенд. Здесь закуривали сигары после приземления «Аполлона-11». Здесь были приняты слова «Хьюстон, у нас проблема», когда на пути к Луне взрывом разнесло служебный модуль «Аполлона-13».

Как флаги на стадионе, стены зала украшали увеличенные копии полетных эмблем экспедиций, которыми управляли отсюда. Почти всю переднюю его часть, от пола до потолка, занимал экран обратной проекции. На нем во время полета рисовались синусоиды орбит, проецировались местоположение кораблей и другие технические данные. На полу от экрана и до задней части зала находились ряды пультов управления, каждый следующий немного выше предыдущего. Наверху над каждым пультом стояли таблички с сокращенными названиями задач, решаемых за ним. Табличка FDO (Flight Dynamics Officer) располагалась над постом специалиста по динамике полета, где несколько мужчин и женщин отслеживали траекторию взлетающего или садящегося космического корабля. Буквы INCO (Instrumentation and Communication Officer) обозначали специалиста по средствам индикации и связи. Табличка PROP (Propulsion Systems Controller) относилась к оператору, контролирующему двигательную установку. Были и другие таблички: EVA, PAYLOADS, SURGEON, PAO, DPS[66] и т. п.

Сопровождавший астронавт-ветеран рассадил нас возле пультов и проинструктировал, как использовать наушники и микрофон – часть системы внутренней связи Центра. Затем он начал объяснять, как организована и функционирует рабочая станция. За каждой системой шаттла – от электрической до гидравлической, от системы жизнеобеспечения до манипулятора – был закреплен оператор, эксперт по конкретной системе, который контролировал ее работу на основании поступающих с борта данных. Каждого из операторов поддерживала группа специалистов, имеющих телефонную связь с подрядчиками по соответствующей системе. В нештатной ситуации каждый оператор мог обращаться к лучшим специалистам.

Все операторы подчинялись сменному руководителю полета, пульт которого находился в глубине зала. Он нес полную ответственность за выполнение полетного задания. Именно ему при необходимости приходилось безотлагательно принимать решения, от которых зависели жизнь или смерть астронавтов. Не кто иной, как руководитель полета Джин Кранц[67], произнес знаменитое «Неудача – это не вариант» и повел свою команду в бой за спасение жизней астронавтов «Аполлона-13». За десять лет в должности астронавта я не встречал руководителя полета, о котором бы я не подумал, что он сделан из того же материала, что и Кранц. Никакие слова не будут слишком лестными при описании команд Центра управления полетом.

Сопровождающий обратил наше внимание на рабочее место оператора связи с экипажем с табличкой CAPCOM. Это была единственная должность в ЦУП, занимаемая астронавтами. Само слово CAPCOM означало Capsule Communicator, где слово «капсула» осталось от тех времен, когда астронавты действительно поднимались на орбиту в капсулах. Еще в самом начале программы было принято очень правильное решение, что на связи с астронавтами на борту должен находиться только один человек. Если бы с ними стал вести переговоры каждый из операторов ЦУП, воцарился бы полный хаос. Логично было поручить «коммуникацию» с астронавтами другому астронавту, и так оно и было с того дня, как совершил свой первый полет Алан Шепард, а Дик Слейтон был у него капкомом. Оператор связи, объяснил наш гид, работает рука об руку со сменным руководителем полета над тем, чтобы экипаж получал в точности ту информацию, которая ему нужна, не больше, но и не меньше. В ходе наших тренировок каждый из нас поначалу наблюдал за работой капкома, прежде чем занять это место самому.

Следующее, на что сопровождающий обратил наше внимание, – камеры на стенах зала управления. Во время полета они всегда направлены на сменного руководителя полета и капкома. Непроизвольное ковыряние в носу или попытка поправить штаны может стать поводом для сюжета в ночном юмористическом шоу.

Ответив на вопросы, наш гид попросил нас оставаться на линии и дал технику команду «поставить запись». Мы услышали голоса Гаса Гриссома, Эда Уайта и Роджера Чаффи, записанные 27 января 1967 года. В этот день три астронавта в летной капсуле «Аполлон» отрабатывали «сухой» предстартовый отсчет[68], будучи на связи с Центром управления пуском. В течение первой минуты запись была самая обычная, типичный для проверки систем корабля радиообмен, насыщенный сокращениями. Потом один из голосов внезапно поднялся до крика: «Пожар! Вытащите нас отсюда!» NASA разработало капсулы «Аполлон» для полета с кислородной атмосферой. Где-то в капсуле Гриссома возникла искра, и пламя охватило ее. В течение нескольких секунд кабина превратилась в печь. Экипаж «Аполлона-1» горел заживо. «Мы горим! Вытащите нас отсюда!» Крики прервались, когда огонь уничтожил систему связи[69].

Мы сидели молча, вслушиваясь в эхо этой пленки в нашем сознании. «Мы горим!» Мотив нашего наставника был ясен. Он пытался раскрыть нам глаза на реальность выбранной профессии. Она могла нас убить. Такое уже происходило в прошлом, могло повториться и в будущем. В особенности этот урок требовался гражданским кандидатам. Военные астронавты были хорошо знакомы с опасностями, которые несет полет на современном самолете, а вот постдоки и им подобные – нет. В их прошлой профессиональной жизни приборы – все эти телескопы и микроскопы – не могли убить человека. Я спросил себя, будет ли у других членов нашей группы такая же экскурсия в ЦУП и даст ли им сопровождающий послушать эту запись. Я надеялся, что да, но даже если так, все равно слишком поздно. Это необходимо делать во время собеседования при отборе. Всем претендентам нужно бы давать слушать эту пленку, чтобы они могли принять полностью информированное решение: хотят ли они брать на себя такие риски. Нет, никто из нас не собирался уходить. Как бы он мог объяснить это? «Я боюсь»? Оставалось лишь молиться, чтобы однажды наши голоса не сорвались в крик ужаса, когда шаттл будет убивать нас.

Глава 11

Новички хреновы

Невзирая на отрезвляющий эффект записи «Аполлона-1», первый год подготовки нашей группы 35 новичков был периодом эйфории. Мы порхали по коридорам в невесомом блаженстве. Едва ли что-то могло согнать улыбку с наших лиц. Мы спали улыбаясь. Если бы нам подали сэндвичи с дерьмом, мы бы слопали их с улыбкой на лице. Туристам, которые прогуливались по дорожкам Космического центра имени Джонсона, мы должны были казаться деревенскими сумасшедшими. Если бы в те месяцы кто-нибудь из нас внезапно умер, в морге не смогли бы убрать улыбку с его лица. Так бы она и застыла навсегда.

В конце лета наша группа устроила праздник для всего отряда астронавтов. В центре вечера был скетч с хохмами на тему процесса отбора, в особенности женщин и представителей меньшинств. Звездами программы были Джуди Резник, Рон Макнейр и кто-то из белых, чье имя забылось. С потолка свисала простыня, закрывая собой кресло. В кресле сидела Джуди, ее лицо высовывалось сквозь дыру, прорезанную в простыне. Справа от нее за простыней стоял Рон, выставив руку через другую дырку. Казалось, что черная рука Рона принадлежит Джуди. Через дырку слева белый аскан просунул свою волосатую руку, как будто она тоже принадлежала ей. К простыне были приколоты предметы одежды, чтобы мутант казался одетым. И какой мутант – женщина с одной черной и одной белой рукой, эротическая греза позитивной дискриминации. Далее «комиссия по отбору астронавтов» – естественно, тоже из числа наших TFNG – задавала вопросы этому андрогинному существу. Комически нескоординированные движения рук вызывали приступы неудержимого хохота. Заключительный вопрос был такой: «Почему вы считаете себя подходящим кандидатом в астронавты?» Размахивая разноцветными руками – эбонитовой и из слоновой кости, Джуди ответила: «Я обладаю в некотором смысле уникальными качествами». В этот момент хохот достиг предела.

Подобная сценка, разумеется, была возможна лишь в эпоху до политкорректности. Если бы такую сатиру позволили себе американские астронавты сегодня, Джесси Джексон[70] тут же рванул бы к администратору NASA с толпой юристов на прицепе.

Осенью 1978 года мы прошли через испытание приемом на стадионе «Астродом» (Astrodome). Хьюстонская профессиональная футбольная команда Hurricane («Ураган»), пригласила нас и наших жен на игру на этом знаменитом стадионе. Нас предполагалось представить зрителям в перерыве между таймами. Когда мы с Донной ехали на мероприятие, я не мог не воображать, что это будет похоже на встречу во времена «Первой семерки»[71]. Когда семь астронавтов «Меркурия» прибыли в город, их встретили праздником с барбекю на стадионе «Колизеум». Тысячи аплодирующих техасцев заполнили места, чтобы хотя бы издали увидеть своих героев. Батальоны техасских рейнджеров не давали поклонникам окружить астронавтов.

Первый намек на то, что у нашей команды из 35 новичков не будет стольких поклонников, я получил, когда въехал на огромную парковку «Астродома». Она была пуста, как Мохаве. Может быть, игру отменили? Лишь объехав стоянку кругом, я увидел стайку машин, в которых можно было от силы привезти две футбольные команды.

Мы с Донной встретились с остальными астронавтами и их супругами в VIP-ложе. Мы и правда чувствовали себя небожителями, словно находимся в стратосфере, возможно, даже в мезосфере. Наблюдать оттуда за игрой было не проще, чем за муравейником из соседнего квартала. Большинство из нас приземлилось в буфете позади ложи и смотрело матч по телевизору.

Наступил перерыв, и нас вывели на поле, где мы встали в одну линию лицом к лицу с толпой… если это можно было так назвать. Приветствовать нас явились несколько десятков хьюстонцев[72], и большинство из них собрались вокруг продавца пива и хот-догов. Похоже, многое изменилось со времен «семерки».

Комментатор с комическим воодушевлением представлял каждого из нас.

– Приветствуем астронавта Джеймса Бучли из Фарго, Северная Дакота!

– Встречаем астронавта Майкла Коутса из Риверсайда, Калифорния!

– А теперь поприветствуем астронавта Дика Кови из Форт-Уолтон-Бич, Флорида!

Ну и так далее. После каждого имени мне с трудом удавалось расслышать скудные хлопки, заглушаемые громкими выкриками «Кому пива?!» Эти аплодисменты напомнили мне фальшивые закадровые аплодисменты в телешоу Laugh-In.

Будучи представлен, каждый из нас делал шаг вперед, махал рукой в направлении пустых мест и получал майку команды Hurricane от одной из силиконовых чирлидерш. По крайней мере, она рукоплескала. Хотя стадион был почти пуст, я все-таки нервничал, предвкушая, что услышу свое имя из громкоговорителей. Я не мог дождаться, когда глас Божий вызовет меня и перейдет к следующему в очереди. Я заметил, что и остальные TFNG вели себя застенчиво, явно желая получить майку и вновь раствориться в группе. За одним исключением – это был большой Джон Макбрайд из Западной-Божьей-милостью-Вирджинии, грузный морской летчик с рыжеватыми волосами и красноватым лицом. Когда назвали его имя, он выступил вперед, как и все остальные. На этом, однако, наше сходство с ним закончилось. Вместо того чтобы нервно помахать рукой и быстро ретироваться, Джон поймал оторопевшую чирлидершу, откинул ее назад и наградил поцелуем. Затем вытащил из стопки свою майку и помахал ею толпе. На этот раз раздались аплодисменты, и хлопал даже разносчик пива. Для народа он стал своим. Мы же обменялись удивленными взглядами. Похоже, он был сделан по другому шаблону.

Ни один из нас не удивился, когда после отставки Джон выставил свою кандидатуру на пост губернатора Западной Вирджинии. Увы, он проиграл уже на республиканских праймериз. Но если бы его пиарщики рискнули показать видео, на котором Джон получает майку от этой девицы, все округа в штате пошли бы за ним. После такого примера лидерства каждый мужчина из старой доброй Западной Вирджинии проголосовал бы за него.

К первой годовщине несколько человек из нашего набора организовали праздник, приурочив его к выходным по случаю Дня независимости. Около дюжины наших отправились вместе на берег озера Кэньон-Лейк в холмистой части Техаса, где арендовали несколько небольших каменных домиков. Мы взяли с собой жен и детей и рашперы для барбекю, чтобы повеселиться на свежем воздухе. Мои дочери немедленно влюбились в Джона Крейтона, неженатого морского летчика, рассекающего на темно-синем «корвете» и на гидрокатере под названием «Корабль греха». Проехавшись на обоих, они прибежали ко мне и спросили: «Папа, почему ты не можешь быть таким, как Джей-Оу?» Было ясно, что они не одобряют мой выбор семейной машины – это был «фольксваген» – фургон 1972 года выпуска без кондиционера, цвета белой пыли, за исключением тех мест, где проржавели двери. Я молча помолился о том дне, когда у Джей-Оу будет шестеро детей и «додж».

Проплавав и прокатавшись весь день на гидрокатере, мы собрались у домиков, развели костер и приготовили барбекю. Один из врачей в составе нашей группы использовал шприц для подкожных инъекций, чтобы закачать водки в арбуз «специально для взрослых». Этот фруктовый коктейль вкупе с батареей бутылок вскоре свели родительский контроль к периодическим дежурным предупреждениями в стиле «Сейчас кому-то достанется». Несколько детей залезли на дерево, чтобы снять алюминиевое каноэ Фишеров, закинутое туда несколькими нетрезвыми асканами.

На одной из кухонь женщины пили вино и резали овощи для салата, а мужчины расположились снаружи, поглощая бургеры и потягивая пиво. Мы были уже почти готовы объявить о победе над бургерами, когда наше внимание привлекли громкие шлепки по кухонному окну. Обернувшись, мы увидели прижатые к стеклу изнутри три пары обнаженных грудей. Трое из жен сняли верхние части купальников, преподнося тем самым эксклюзивное блюдо в виде шести сосков за стеклом. Мы завопили и засвистели в знак одобрения и подняли бутылки в честь их дерзости. Женщины оделись и продолжили готовить салат. Наши жены явно наслаждались новой ролью жен астронавтов. Потом им придется заплатить за это звание разрушительным чувством страха, но тогда до этого было слишком далеко, чтобы омрачить наш праздник.

После ужина кто-то извлек из багажника набор нелегальных фейерверков. Мои дети подозревали, что их привез Джей-Оу, ведь он такой крутой. Не интересуясь их происхождением, астронавты собрались в кучу подобно восьмиклассникам, в которых, собственно, нас и превратил алкоголь. Даже бокал пылающего коктейля не обещал пьяным астронавтам такого развлечения, как запуск фейерверков. Вскоре бенгальские огни, фонтаны и разнообразные нелегальные устройства, которые обычно приходится видеть лишь в боевой обстановке, озарили ночь ярким светом. Бомбы взрывались в воздухе над нашим костром, ракеты уходили в темноту. Если бы не недавняя гроза, после которой было сыро, мы бы сожгли окрестный лес. Две-три из наших жен были еще достаточно трезвыми, чтобы покрикивать на нас: «Вы же зарабатываете себе на жизнь глазами и руками, что же вы делаете?» Однако мы встречали смехом любые предупреждения.

Все шло как нельзя лучше до тех пор, пока одна зловредная бомбочка не упала с подставки и не стала плеваться огненными шарами в толпу. Раздались панические выкрики – матери хватали детей и отгоняли их за стены домика. Я распластался за каноэ Фишеров, которое все-таки стащили с дерева, когда один такой шар просвистел у меня над головой. Вскоре ко мне присоединился мой сын Пэт. Со слезами страха на глазах он воскликнул: «Папа, тебе не кажется, что это типа опасно?» Даже десятилетний мальчик ощущал весь идиотизм нашего поведения. Да, мы стали детьми. Мы были неуязвимы. Мы были бессмертны. Мы были астронавтами.

Когда взорвалась последняя петарда и дети заснули, взрослые уселись вокруг костра. Мы становились все ближе друг другу. Наше соперничество и личные особенности (боевые феминистки и сексисты-шовинисты, помешанные на технике ученые и клоны Чака Йегера) в конечном итоге создадут напряжение в отношениях между нами. Нереально собрать вместе 35 человек и обойтись без конфликтов. Но, как и в случае со страхом, с которым еще не познакомились наши жены, слишком рано тогда было и для того, чтобы враждебность омрачила наше веселье.

Символом нашей близости теперь стало общее имя: TFNG. Официально не требовалось, чтобы новый набор астронавтов выбирал себе имя. Так выходило само собой. Астронавты «Меркурия» превратились в «Первую семерку» (Original Seven). Набор 1984 года приобрел известность как «Червяки» (Maggots) – они решили обыграть уничижительное выражение, которым награждали новобранцев инструкторы на морских тренировках. Никто никогда не голосовал за подобные названия – они завоевывали свои права на практике. За нами закрепилось сокращение TFNG. В приличном обществе оно расшифровывалось как Thirty-Five New Guys – «35 новичков». Не слишком креативно, правда? На самом деле это была вариация на тему одного нецензурного военного термина. В каждом подразделении вновь прибывшего салагу именовали Fucking New Guy, «новичок хренов». Он оставался FNG до тех пор, пока не появлялся кто-то еще, после чего титул FNG переходил к последнему. Так что публика знала нас как «35 новичков», но мы-то подразумевали, что мы – эти самые «хреновы новички».

Глубоко в сердце Техаса трещал наш костер, и светящиеся искры поднимались к небу. Мы открыли еще несколько бутылок, Брюстер Шоу наигрывал на гитаре мелодию Eagles, и наш разговор, как обычно, вырулил на то, когда нам удастся полететь в космос. Как подростки мечтают о приходе субботнего вечера, мы жаждали чуда, способного приблизить нас к старту. Мы мечтали о невероятных вещах, которые нам предстоят. Мы будем подниматься на полярные орбиты, мы будем летать без фала на персональных реактивных установках. Мы повезем на орбиту каждый научный спутник, каждый военный спутник, каждый связной спутник. Мы будем ловить спутники манипулятором и ремонтировать их на орбите. Да, мы собирались делать все это… Новички хреновы.

Сидя вокруг костра, мы говорили о будущем. Я посмотрел в усеянную звездами ночь и почувствовал себя невероятно счастливым… но лишь на одно мгновение. У меня было достаточно опыта, чтобы знать: на этом пути будут слезы. Некоторые из тех, что сидят сейчас вокруг костра, погибнут, будучи астронавтами. Может быть, и я. Вероятно, на одном из тренировочных самолетов NASA. Вероятно, на шаттле. И вовсе не пленка с записью голосов «Аполлона-1», которую я услышал несколько месяцев назад, навела меня на эти печальные мысли. Просто мне уже приходилось сталкиваться со смертью в полете.

Это было в 1970 году, на Рождество. Мне было 27, я служил в Англии и летал на заднем кресле RF-4C в рамках союзнической программы наблюдения за русской угрозой. В штабе эскадрильи за чашкой кофе мы давали шутливые советы Джиму Хамфри и Тому Карру, которые наносили последние штрихи на карты учебных полетов. Я передал Джиму свои талоны на сигареты – в отличие от него, я не курил. Он поблагодарил меня. Затем они с Томом пошли к самолету, и я в последний раз видел их живыми. Вскоре после взлета их «Фантом» внезапно пикировал и врезался в землю на скорости 650 километров в час, не передав никакого аварийного сигнала. Командир эскадрильи пришел в комнату дежурной смены и сообщил о катастрофе. «К телефонам не подходить», – приказал он и поехал за капелланом, чтобы вместе с ним сообщить о случившемся вдовам.

Я волновался за Донну. Через несколько минут она увидит, как машина из штаба с командиром эскадрона и капелланом подъезжает к дому. В каждой квартире жилого комплекса жила семья летчика, и у нас с Хамфри была общая стена, а входы находились в пяти метрах друг от друга. Я представил себе, как эти двое в форме размышляют перед дорожками, ведущими в дом, и сверяют адрес, прежде чем выбрать одну из них. Я представил себе, как моя Донна и Эрлен Хамфри с ужасом смотрят в окна, пытаясь понять, которая из них только что стала вдовой.

К черту приказ командира, подумал я и схватил трубку. Я набрал номер Донны и сказал: «Произошла катастрофа. Джим Хамфри и Том Карр погибли. Скоро к вам приедет капеллан. Я хотел дать знать, что это не я. Пойди к Эрлен, как только они уедут. Никому больше ничего не говори». Когда я вешал трубку, она всхлипывала. У Эрлен было двое маленьких детей.

Когда командир эскадрона вернулся, он назначил меня сопровождающим и помощником для семьи Джима и попросил съездить на место катастрофы. Это было мутное болото с сильным запахом керосина. При вертикальном падении самолет сделал кратер глубиной метров шесть. Все вокруг было усеяно кусочками алюминиевой обшивки в камуфляжной раскраске. Примерно в 10 метрах от ямы, куда ушел самолет, была вторая, поменьше, – ее оставило тело Тома Карра вместе с катапультным креслом. Том катапультировался, но было уже слишком поздно, и его тело, притянутое ремнями к креслу, врезалось в землю с той же скоростью, что и самолет.

Летный врач распоряжался группой санитаров из госпиталя, занятых поиском останков. От Джима на поверхности земли не осталось ничего. По циклограмме катапультирования из F-4 пилот покидал самолет во вторую очередь. Две ямы на месте падения очевидным образом означали, что Том, который был на заднем кресле, успел лишь выскользнуть по рельсам катапультного устройства из кабины, когда самолет врезался в землю, то есть Джим все еще находился в передней кабине. В момент удара 20 с лишним тонн металла и топлива вогнали его тело глубоко в землю. От Тома Карра не осталось ничего, в чем можно было бы признать человека. Каждый санитар держал мешок и подбирал частички его плоти с яркими розовыми и красными полосками.

Самое печальное, что мне предстояло сделать за всю мою недолгую жизнь, – это отдать Эрлен обручальное кольцо мужа. Я нашел его в шкафчике Джима. Как и большинство летчиков, он снял кольцо перед полетом, чтобы не зацепиться им за какую-нибудь деталь в кабине и не пораниться.

Спустя несколько недель командир эскадрильи приказал мне сделать бронзовую табличку и выгравировать подходящий текст в память о Джиме и Томе. Два кратера между гладких холмов Восточной Англии были их настоящими могилами, и командир хотел, чтобы памятная надпись висела рядом на дереве. Я поехал на место и прикрутил бронзовую табличку к величественному 200-летнему дубу.

Через пять месяцев Эрлен приехала в Англию, чтобы повидаться со своими друзьями-летчиками. Командир эскадрона пригласил ее на памятную службу на месте катастрофы в День поминовения, а меня попросил днем раньше съездить туда и отполировать табличку. Я взял с собой Донну и троих наших детей. Это был редкий для Англии солнечный и теплый день, и мне захотелось немного развлечь их. На месте падения самолета ничто уже не напоминало о случившемся. Теперь здесь было пшеничное поле. Место трагедии выглядело как открытка, воплощение английского весеннего покоя.

Я начал чистить табличку, а Донна и дети стали играть с собакой фермера, которая увязалась с ними в поле. Через несколько секунд Донна закричала: «Майк, у нее во рту рука!»

Я решил, что ослышался: «Что?!»

Она попыталась разжать челюсти собаки и крикнула еще громче: «О боже, это рука!»

Я бросился к ней, уверенный, что Донне почудилось. Но нет. Донна держала разложившуюся человеческую руку – ногти не оставляли в этом никакого сомнения. Я был уверен, что это останки Тома Карра. Когда его тело врезалось в землю, оно разлетелось на бесчисленное множество частей. Рука улетела куда-то за ограду, и вот только что ее случайно нашла собака!

Мы завернули останки в тряпочку, которой я полировал табличку, и поехали на базу, чтобы передать их врачу. По дороге я думал о том, сколько раз в жизни пожимал эту руку. Мы с Томом вместе проходили штурманскую подготовку в 1968 году. Когда Донна родила двойняшек, он и еще несколько ребят из группы купили нам две детские коляски. Он был моим близким другом, а теперь его частичка покоилась на коленях Донны.


Здесь, у техасского костра, я обнял Донну покрепче и попросил Господа позаботиться обо всех нас.

Глава 12

Скорость

Наш первый год был для нас в том числе знакомством с самой главной привилегией астронавтов – возможностью летать на принадлежащих NASA реактивных самолетах T-38. Ни фейерверки, ни пылающий коктейль, ни сиськи за стеклом не заставляли нас улыбаться так широко, как полет на 38-м – двухместном двухдвигательном, с форсажем, сверхзвуковом самолете. Уже одно его название было источником тестостерона. Оно ассоциировалось и с размером пышного бюста[73], и с калибром. Спроектированный в конце 1950-х самолет изначально предназначался для углубленного обучения летчиков ВВС США, но потом NASA закупило целую эскадрилью этих машин для поддержания летных навыков астронавтов.

Годы были милостивы к 38-му. Его гладкий острый нос и изысканно тонкие, размером с карточный стол крылья стали визитной карточкой скорости на все времена. И через 100 лет люди, которые будут смотреть на T-38 в музее, скажут: «Какая прекрасная машина!» Это была настоящая ракета, будто специально построенная для астронавтов. 38-е, принадлежавшие NASA, были покрашены яркой белой краской, а вдоль корпуса, как на гоночном автомобиле, шла синяя полоса. Эмблема агентства – слово NASA красными буквами особого начертания – красовалась на хвосте. Этот самолет и эта цветовая схема заставляли обратить на себя внимание в любом аэропорту.

38-е выполняли две функции: транспортную – для полетов на различные совещания и тренировочную – для поддержания летной формы. Тренажеры NASA были замечательно хороши для подготовки астронавтов к полету на шаттле, но имели один критический недостаток: они не внушали страха. Неважно, насколько ты ошибся, – тренажер тебя не убьет, а вот самолет с высокими тактико-техническими характеристиками сделает это запросто{8}. Полеты на T-38 позволяли пилотам сохранять остроту восприятия и точность реагирования для выхода из смертельно опасных ситуаций, которых в космическом полете было предостаточно.

Прежде чем получить допуск к полетам на T-38, мы должны были пройти тренировки по выживанию на воде на авиабазе Эглин во Флориде. Нас поднимали на параплане на высоту 100–200 метров, после чего отцепляли от катера и позволяли опуститься в воду, имитируя посадку после катапультирования. В воде мы должны были отцепить парашют, залезть на одноместный спасательный плотик и подать сигнал вертолету, а затем надеть специальную «сбрую» для подъема на борт. Нас буксировали за быстроходным катером, чтобы имитировать посадку при штормовом ветре. Нас сбрасывали в воду, накрывали куполом парашюта и учили, как выбраться из-под него, прежде чем нейлон начнет тонуть и утащит за собой на дно. Для военных летчиков такие тренировки были повторением пройденного – все мы проделывали это за время службы по несколько раз. А вот для гражданских все было впервые. Я внимательно следил за ними, ожидая, что кто-нибудь станет возражать против особо опасных упражнений или ему потребуется много раз объяснять, что нужно делать. В особенности я смотрел, проявят ли женщины страх и будут ли просить о помощи в моменты наибольшей физической нагрузки. Но нет, они работали не хуже, чем я и другие ветераны. Я начал переосмысливать чувство превосходства над постдоками и женщинами. Потребовалось еще несколько лет, чтобы уважение к ним сформировалось окончательно, но морские тренировки положили начало этому процессу.

Наибольшим сюрпризом для нас при ознакомлении с эксплуатацией T-38 стали правила. Их не было, или, по крайней мере, было очень немного. В войсках каждая фаза полета, от включения двигателя до выключения, обычно была частью утвержденной программы подготовки, и за процессом внимательно следили вышестоящие офицеры. На столах в комнате дежурной смены всегда лежали руководства и наставления по управлению самолетом. Руководство NASA, однако, пребывало в наивной уверенности, что астронавты уже являются профессионалами, за которыми не должен присматривать Большой Брат, и что толстые руководства по безопасной эксплуатации авиатехники им без надобности. Ну, конечно… примерно так не нуждается в правилах подросток, которому дали ключи от скоростного «феррари».

Мы были этими самыми подростками, а небеса над Мексиканским заливом – нашими проселочными дорогами. Выйдя под контролем радиолокатора из хьюстонской воздушной зоны, мы делали свой знаменитый запрос службе управления воздушным движением: «Хьюстон-центр, я NASA 904. Прошу аннулировать правила полета по приборам». В переводе на обычный язык это означало: «Хьюстон, я отправляюсь поиграть. Не беспокойте меня: когда закончу – сообщу».

Много раз бывало, что мой пилот из числа TFNG говорил: «Майк, давай!» – и я брал управление T-38 в свои руки. (Поскольку 38-й был спроектирован как учебно-тренировочная машина, он имел полный комплект органов управления на заднем кресле.) Если в районе полетов была гроза, я направлял самолет туда, где облака закручивались причудливым цветком, и скользил между ними, как горнолыжник проходит ворота на слаломном спуске. Клочки облаков проносились в каких-то дюймах от кабины, усиливая ощущение скорости. Если только существует оргазм без секса, то это был он – скорость и безграничная свобода в небе.

На бреющем полете мы проходили над самой водой мимо контейнеровозов и супертанкеров. Конечно, мы боялись, что какая-нибудь морская птица может врезаться в лобовое стекло подобно пушечному ядру и убить нас… но не слишком. Скорость опьяняла нас.

Не было лучшего способа пощекотать нервы, чем сесть на заднее кресло к Фреду Грегори. Фред, вертолетчик из ВВС, был одним из трех афроамериканцев среди нас. По-видимому, вертолетчики считали, что от подъема на высоту больше нескольких метров у них может пойти кровь из носа – по крайней мере, именно такое впечатление я вынес из полетов с Фредом. Мы взлетали с Эллингтон-Филд и под контролем службы воздушного движения следовали на аэродром города Амарильо. Там мы дозаправлялись и дальше летели по правилам визуального полета (то есть полностью самостоятельно) на столь малой высоте, что поневоле сжимались ягодицы, на авиабазу Кёртланд в Альбукерке в штате Нью-Мексико. Мы проносились на высоте всего нескольких метров над верхушками ветряных мельниц. От столкновения с сарычем или соколом нас спасало только то, что эти птицы имели достаточно здравого смысла, чтобы держаться выше. Мы переваливали через вершины четырехкилометровых гор и ныряли в каньоны. Ущелье Рио-Гранде глубиной в 200 метров было нашим любимым местом. Чтобы увидеть его края, мне приходилось смотреть вверх. Если на пути встречалась линия электропередач, Фред преодолевал ее в прыжке и нырял обратно на другой стороне. Весь юмор ситуации состоит в том, что много лет спустя Фреда назначили заместителем администратора NASA по вопросам безопасности. Подозреваю, что с годами у всех нас все-таки отрастает мозг.

Самым опасным видом воздушной игры был бой «один на один». На двух T-38 мы уходили на несколько миль от берега и переключались на общую частоту – неиспользуемую, которую никто не будет слушать. По крайней мере, мы надеялись, что никто не будет следить за нами. Затем оба самолета, летевшие с одинаковой скоростью и на одной высоте, одновременно расходились на 45° в противоположные стороны. Пролетев минуту по новым азимутам, мы поворачивали навстречу друг другу. Тем самым задавалось нейтральное исходное положение, в котором ни один из пилотов не имел преимущества перед началом боя. Разумеется, такие маневры несли очевидные опасности. Во-первых, два практически невидимых объекта ложились на встречный курс с суммарной скоростью свыше 1600 километров в час. Вторая опасность была более коварной. Имитация боя между двумя однотипными самолетами мешала каждому из пилотов получить преимущество. Пилоты склонны использовать свою машину до предела возможностей, чтобы довести игру до победного конца. Во время моей службы в ВВС имели место многочисленные случаи, когда соревнующиеся таким способом пилоты заходили за этот предел, теряли контроль и им приходилось катапультироваться – или умереть, если они этого не сделали. Было такое и в моей эскадрилье в Англии. На самом деле это происходило столь часто в разных районах мира, что ВВС в конце концов запретили имитировать воздушный бой на одинаковых самолетах.

Но на нашей игровой площадке над Мексиканским заливом единственным правилом было отсутствие всяких правил, как однажды метко пошутил Хут Гибсон. Пилоты делали последний разворот навстречу друг другу и врубали газ до упора. Это была игра «кто первый струсит», и мы изо всех сил старались увидеть точку, представляющую соперника. Крик «ату!» означал начало игры. Наши самолеты сходились фонарь к фонарю, иногда не более чем в нескольких десятках метров друг от друга, и пилоты переводили оба 38-х в вертикальную спираль, наблюдая друг за другом и стараясь ловким маневром добиться преимущества. Обычно эти «вертикальные ножницы» заканчивались тем, что оба самолета шли вровень вертикально, на тяге реактивных сопел, и скорость становилась все ниже. Когда неконтролируемое скольжение на хвост становилось неминуемым, у пилотов не оставалось выбора, кроме как опустить нос. Теперь уже все поле зрения занимал океан, и начинался еще один танец за более выгодное положение. Лишь после нескольких вертикальных витков спирали одному из пилотов удавалось получить небольшое преимущество, и начиналась гонка. Теперь преследуемый предпринимал различные маневры с целью ускользнуть от преследователя. Самолеты вибрировали от напряжения при разворотах на большой скорости, которые вдавливали нас в кресла. Пот лил ручьем и жег глаза. Из переговорного устройства доносились неразборчивые хрипы – мы напрягали внутренние органы, пытаясь не дать крови уйти из мозга. В отличие от летчиков-истребителей, мы не надевали противоперегрузочных костюмов, что добавляло в игру риск потери сознания от перегрузки. При развороте на большой скорости перегрузка могла достигать семи единиц – при этом кровь почти не поступает в мозг, а зрение становится туннельным. Если взять на себя ручку еще чуть-чуть, зрение исчезает совсем – человек теряет сознание и затем гибнет от удара об воду. Но мы всегда умудрялись прорваться через все рывки и броски, чтобы в конце концов услышать по радио: «Тра-та-та-та, ты убит!» Объявлялся победитель – и начиналась следующая игра.

Как мы при всем этом идиотизме выжили, не потеряв ни одного самолета и ни одного экипажа, не знаю. Было несколько случаев, когда от интенсивных маневров глохли двигатели. Прозвучавшая в эфире фраза «расходимся» почти наверняка означала, что второй экипаж перезапускает отказавший двигатель. Наверное, Всевышний все-таки присматривал за нами. Потом уже я слышал, как Джон Янг говорил о первых полетах шаттлов, едва не закончившихся катастрофами: «Бог заботится о детях, пьяницах и астронавтах». Он определенно приглядывал и за воздушными боями, которые мы вели.

Если бы только Бог присматривал за мной всю дорогу, до подкладывания тормозных «башмаков» под колеса! Однажды Брюстер Шоу разрешил мне довести машину до посадки. После касания я совершил ошибку, опустив нос слишком быстро. Колесо налетело на тормозной трос, натянутый поперек полосы со стороны подхода, – самолеты, оборудованные хвостовым крюком, могли использовать его в аварийной ситуации. На колесе осталась вмятина, а пневматическая шина лопнула. То, что мы сделали, на жаргоне военных летчиков называлось «облажаться». Одно из немногих правил в принятой NASA схеме игры состояло в том, что сидящий на заднем кресле не должен производить посадку. Брюстер попытался скрыть нарушение, объяснив механикам на стоянке, что это он напортачил при приземлении: «Я позволил носу опуститься раньше времени». Шеф ремонтников, казалось, принял это объяснение, и мы думали, что вышли сухими из воды… но лишь до очередной планерки в понедельник. Наш коллега Дейв Уокер притащил разорванную шину прямо в конференц-зал! Он приподнял ее над краем стола и сказал: «Брюстер, ты не хочешь объяснить это? В докладе о происшествии записано, что ты забыл поднять нос, чтобы сбросить скорость». Дейва недавно назначили представителем нашей группы по летным операциям, поэтому он и узнал о лопнувшей шине.

Брюстер, маленький, крепкий и неразговорчивый летчик ВВС, одарил Уокера взглядом, который означал: «После планерки я лично запихну эту чертову шину тебе в задницу и накачаю ее снова». Нас сдал один из своих. Никто в зале не мог поверить, что Брюстер, летчик-испытатель, забыл поднять нос – скорее они бы поверили, что великий питчер Нолан Райан забыл, как делается фастбол. В частности, хотел услышать объяснения и Джон Янг.

Мы дали их часом позже в его кабинете – мы сказали правду: «Я позволил Майку совершить посадку, Джон». После такого признания было очевидно до боли, что нам потребуются новые задницы. Янг задал нам хорошо заслуженную порку: «Я постоянно сражаюсь с Вашингтоном за то, чтобы сохранить 38-е, а такие фокусы ставят под угрозу всех нас. Эмэсы – не пилоты. Разрешить Маллейну посадку было одной из самых больших глупостей, о которых я слышал за долгое время.

Пока он поджаривал нас на рашпере, я поражался тому, насколько неуютно Янг себя чувствует как командир. Как и в своем вступительном слове, он не шел на зрительный контакт. Он опять смотрел на ботинки. Он смотрел на бумаги на столе. Он смотрел в окно. Куда угодно смотрел, только не нам в глаза. В любом разносе, который я получал от своих командиров прежде (а их было немного), их глаза были страшнее всего. Они пронзали меня до глубины души и наполняли ужасом. Я вспомнил, как песочил меня и моего пилота последний из них, полковник Джим Гленн, за то, что мы не выполнили предусмотренное инструкцией требование сбросить боеприпасы, прежде чем идти на аварийную посадку. Полковник Гленн впился в нас взглядом кобры. Теперь я испытывал неловкость за Янга и его бегающие глаза. Он чувствовал себя неуютно, и это было заметно. В конце концов он отправил нас по местам поволноваться о том, удастся ли нам теперь полететь в космос.

Эта лопнувшая шина не повредила карьере Брюстера. В действительности он полетел еще до Уокера, на STS-9, причем – заметьте – пилотом у Джона Янга! Могу только предположить, что Янг так и не понял, что Брюстер облажался из-за того, что он никогда не смотрел ему в лицо.

Было еще одно обстоятельство, которое беспокоило меня в полетах на T-38. Как гражданские будут переносить укачивание? Я не сомневался, что некоторые из них окажутся подвержены воздушной болезни. Я помнил начало своей летной карьеры в ВВС. Пока я переучивался на F-4, меня вывернуло столько раз, что хватило бы на целую эскадрилью. А что, если с этим столкнется кто-нибудь из гражданских? Не сдадутся ли они? Судя по рассказам, некоторые из них страдали примерно как я. Ходили слухи, что плохо приходилось Рей Седдон, и Хут Гибсон вывозил ее специально, чтобы помочь адаптироваться. Она не сдалась, и никто из гражданских не отступил, и я восхищался ими. У нас был общий опыт, и он стал еще одним уроком для меня: гражданские в группе 35 новичков вовсе не были тряпками, как я думал о них раньше.

Глава 13

Обучение

Подготовка, которой мы все ожидали с наибольшим нетерпением, – как управлять шаттлом и летать на нем – началась всерьез в 1979 году. Эта была программа обучения, которая продолжалась в течение всей нашей карьеры. В кабине шаттла установлено больше тысячи тумблеров, органов управления, приборов и выключателей, как механических, так и программных. До первого полета нам необходимо было освоить назначение каждого из них.

Сердцем программы была имитация. Все имеющее отношение к космическому полету, что могло быть смоделировано, имитировалось. Были тренажеры для отработки локальных задач, на которых имитировались отдельные системы: гидравлическая, электрическая, система жизнеобеспечения, система маршевых двигателей, система ориентации, система орбитального маневрирования и все остальные системы, которые в сумме составляют шаттл. Мы по очереди занимались на этих тренажерах снова и снова, пока не приобрели практические знания по каждому переключателю и дисплею для данной конкретной системы. После этого мы отрабатывали аварийные процедуры по каждой системе.

Оценок и контрольных работ в ходе обучения не было. У нас была намного более сильная мотивация, чем та, которую дает любая письменная работа, – мы сами. Кредо военного летчика говорило само за себя: «Лучше смерть, чем позор». Никто не хотел позориться перед коллегами. Мы набрасывались на учебу так, словно от этого зависело нечто большее, чем жизнь, нечто более важное – наше эго.

Окончив курс обучения на тренажерах, имитирующих локальные задачи, мы перешли к SMS (Shuttle Mission Simulator) – устройству, воспроизводящему полет шаттла в целом. Их было два, и каждый был основан на точной копии кабины корабля. Вариант «с неподвижным основанием» в соответствии со своим названием был зафиксирован. На нем отрабатывали орбитальную часть полета. Вариант «с подвижным основанием» применялся для имитации выведения на орбиту и возвращения. Его кабина была смонтирована на шести гидравлических «ногах», которые могли наклонять ее вправо-влево и вперед-назад, а также трясти, имитируя маневры при запуске и посадке. Тренажер напоминал гигантское насекомое – мутанта из научно-фантастического фильма. В обоих тренажерах SMS на окна проецировалась компьютерная графика, демонстрировавшая грузовой отсек, манипулятор, полезные грузы, цели для сближения или посадочную полосу. Тренажеры были связаны с Центром управления полетом (ЦУП) для проведения комплексных тренировок; таким образом, экипаж отрабатывал работу на орбите с той же командой в ЦУП, которая позднее должна была наблюдать за ним в реальном полете.

Работой на тренажере руководили главный оператор – сокращенно «симсуп» (Simulator Supervisor) – и его команда. Сидя за компьютерными экранами в отдельной комнате, эти инженеры могли имитировать сбои в работе оборудования и следить за тем, как реагируют на них экипаж и ЦУП. Симсупы были настоящими исчадиями ада. Астронавты шутили, что главный оператор в течение нескольких недель перед тренировкой соблюдает обет безбрачия, носит ботинки на размер меньше своего и крахмалит нижнее белье, чтобы почувствовать себя жалким и несчастным.

Через несколько секунд после условного старта оператор имитировал неисправности, которые требовали от экипажа борьбы с отказавшим двигателем, перегревшимся гидравлическим насосом, утечкой в системе реактивного управления или коротким замыканием в электрической системе. Астронавты, обучавшиеся навыкам выведения на орбиту, в шутку переиначивали Ascent Skills (навыки выведения на орбиту) в Ascent Kills (выведение на орбиту убивает). Это было преувеличение. Цель имитации состояла не в том, чтобы «убить» экипаж. Если «полет» заканчивался катастрофой, это означало, что сценарий либо плохо продуман, либо плохо выполнен. Симсупы и их команды придумывали задания, которые доводили астронавтов и ЦУП до предела возможностей. Их мудрость и упорство проявились затем в полетах. Ни один экипаж не был потерян в полете оттого, что не был должным образом подготовлен. Ни в одном полете не было сорвано выполнение полетного задания из-за недостатков наземных тренировок.

Занимаясь в первый раз на тренажере, моделирующем полет, я живо вспомнил день прибытия в Вест-Пойнт. Там один старослужащий велел мне расслабиться и посмотреть вокруг, чтобы оценить очарование кампуса. «Мистер Маллейн, посмотрите хорошенько. Вот мыс Трофеев и великолепная река Гудзон, а вот знаменитая протестантская церковь. Запомните эту картину… потому что в ближайшие 11 месяцев вы этого не увидите. С этого момента вы умерли и попали в ад. Головой не вертеть, смотреть прямо вперед, мистер!»

Мой первый «полет» на псевдочелноке был похожим. Оператор позволил нам насладиться прописным вариантом выведения на орбиту. Мы чувствовали грохот двигателей (имитируемый тряской гидравлических опор), увидели на компьютерной картинке, как уходит вниз башня обслуживания, ощутили рост перегрузок (его имитировал увеличивающийся наклон кабины), испытали удар и вспышку при отделении ускорителей и с удовольствием дошли до момента отсечки маршевых двигателей (Main Engine Cut-Off, MECO). После этого, перезапуская свой компьютер, симсуп сказал: «Надеюсь, вам понравилось. Вы видели эту красоту в последний раз». Он был почти прав. За свои 12 лет в NASA я видел на тренажере штатное, без неисправностей, выведение только трижды. Всякий раз это происходило непосредственно перед отлетом в Космический центр имени Кеннеди для участия в реальном полете. Несмотря на то что о них рассказывали обратное, у симсупов было сердце. Они хотели, чтобы мы шли в реальный полет с хорошим настроением, увидев то, что, как можно надеяться, мы увидим и через несколько дней при старте, – полностью штатный подъем в космос.

Были и другие тренажеры помимо SMS. Астронавты готовились к выходам в открытый космос в огромном крытом бассейне, предназначенном для отработки операций в невесомости (Weightless Environment Training Facility, WETF)[74]. В бассейне были установлены копии шлюзовой камеры шаттла, его грузового отсека и полезных грузов. Мы одевались в скафандры весом 135 килограммов, и кран опускал нас в воду; аквалангисты добавляли балласт с таким расчетом, чтобы мы висели в воде на заданной глубине. Это состояние «нейтральной» плавучести было неплохой имитацией того, что человек чувствует при реальном выходе в открытый космос, когда приложенное к инструменту усилие порождает равную по величине и противоположную по направлению реакцию. Тренажер WETF способствовал проектированию инструментов, поручней, средств фиксации для ног, без которых делать работу в невесомости невозможно.

Был тренажер для приобретения навыков работы с изготовленным в Канаде дистанционным манипулятором (Remote Manipulator System, RMS). Лаборатория, в которой происходили эксперименты с манипулятором (Manipulator Development Facility, MDF), состояла из макета грузового отсека в натуральную величину (18 метров в длину и 4,5 метра в диаметре) и полностью функциональной 15-метровой роботизированной руки. Гигантские наполненные гелием шары изображали «невесомые» полезные грузы. Эмэсам надлежало стоять перед копией пульта в задней части кабины шаттла, смотреть через задние иллюминаторы в грузовой отсек и управлять манипулятором. Мы поднимали из грузового отсека эти гелиевые шары и / или помещали их в грузовой отсек, отрабатывая соответствующие операции на орбите.

Работа с роботизированной рукой было настоящим испытанием. С камеры на ее конце изображение шло на экран в кабине. Глядя на эту картинку и используя одновременно две ручки управления, мы старались довести рабочий орган манипулятора до успешного захвата объекта. Одновременно действовать двумя руками и отслеживать движение цели на дисплее (как мы предположительно должны были захватывать свободно летящий спутник) – все равно что одной рукой похлопывать себя по голове, а другой делать круговые движения по животу. Это требует практики. Чтобы помочь нам наработать навыки отслеживания цели, инженеры обеспечили движущуюся мишень, свисавшую с потолка здания.

На одной из тренировок с манипулятором я применил вновь полученные навыки, чтобы подразнить Джуди Резник. Из расписания я знал, что она следующая в очереди, и ждал, когда Джуди войдет в здание. Когда она сделала это, я повернул конец руки робота с камерой так, чтобы та следила за Джуди. Девушка посмотрела вверх и увидела огромную лапу, которая ныряла, качалась и поворачивалась, отслеживая каждый ее поворот, и поняла, что это я. Джуди остановилась, и я подвел руку, будто собирался схватить ее, а потом медленно развернул кисть так, чтобы камера сканировала Джуди с головы до ног. Войдя в кабину, она улыбнулась и сказала: «Свинья ты, Маллейн». Я тоже улыбнулся и сделал вид, что не понимаю, о чем речь, но, конечно, Джуди была права.

Работу на тренажерах SMS, WETF и MDF я всегда ждал с нетерпением, но был еще один, без которого я бы предпочел обойтись, – самолет для полетов в невесомости, прозванный «рвотной кометой» (Vomit Comet). Это был модифицированный «Боинг-707», из которого убрали бо́льшую часть кресел и обили мягким материалом внутренние поверхности салона. Стартовав с Эллингтон-Филд, пилот уходил в сторону Мексиканского залива и устраивал там «американские горки». При очередном взлете он отдавал штурвал вперед с таким расчетом, чтобы траектория самолета полностью определялась силой тяжести. В результате в течение примерно 30 секунд самолет находился в свободном падении, и все в нем в это время было невесомым. Освободившиеся от ремней астронавты летали в своей мягкой камере. В конце «нырка» пилот выводил самолет с двойной перегрузкой, прижимающей всех к полу салона. Затем он прибавлял газ, вновь поднимался на 10 000 метров и проделывал все сначала. В подобном полете обычно процесс повторялся около 50 раз.

Хватало одного полета на этом самолете, чтобы понять, за что его прозвали «рвотной кометой». Эта машина была фабрикой по производству блевотины. Уже при наборе высоты в воздухе ощущался легкий запах желчи. Подобно сигаретному дыму, который навсегда въедается в обои и портьеры в доме человека, привыкшего выкуривать по две пачки в день, запах желудочной жидкости пропитал сам алюминиевый скелет машины. Когда однажды ее состарившиеся кости продадут на металлолом и переплавят, даже новый алюминий будет сохранять аромат желудочного сока.

Я быстро понял, что видеозаписи для публики, где астронавты на «рвотной комете» улыбаются и кувыркаются, сняты на первой и второй «горках», потому что к десятой параболе невесомости кто-нибудь уже отступал в кресло, чтобы выложить содержимое желудка. Далее следовала цепная реакция, как при ядерном взрыве: запах свежей блевотины распространялся по салону, и еще несколько человек не выдерживали. Все больше людей сдавалось. Даже те, кто пытался устоять против запаха, дыша через рот, не могли защитить остальные органы чувств, так как издаваемые несчастными утробные звуки заполняли все пространство, подобно лаю своры немецких овчарок. К двадцатой параболе еще оставалось несколько улыбающихся лиц. К тридцатой некоторые уже желали, чтобы органы управления самолетом обледенели, а сам он грохнулся в море на скорости 1100 километров в час, прекратив их страдания. И все же оставалось счастливое, не подверженное укачиванию меньшинство – они продолжали улыбаться, радостно вопить и кувыркаться и просили еще и еще. Я их ненавидел.

Меня никогда не выворачивало во время полетов на «рвотной комете», но позывы были все время. Начиная с пятой «горки» съеденная пища подступала к горлу, и лишь сверхчеловеческими усилиями я заставлял ее там и оставаться. Я сосал горстями конфеты в надежде, что глотательные движения удержат желудок на месте. Я знал, что буду чувствовать себя лучше, если уйду в хвост самолета и проблююсь, но это было бы признаком слабости и нарушением правила № 1: «Лучше смерть, чем позор». Помимо всего прочего нечувствительными к этим маневрам оказались некоторые из наших женщин. Представить себе, что я сижу в хвосте, уткнувшись лицом в пакет, в то время как Анна Фишер или Джуди Резник продолжают крутить сальто в невесомости… Для моих мужских чувств было чересчур. Приходилось притворяться. Когда Джуди предложила делать синхронные сальто, я улыбнулся сквозь сжатые зубы и кивнул в знак согласия, одновременно проклиная себя за браваду.

Из всех тренажеров NASA ни один не врезался в память так, как тренажер бортового туалета. Он стоял в комнате рядом с неподвижным SMS, так что астронавты могли упражняться на нем параллельно с работой на «большом» тренажере. И такая практика определенно была нужна.

Туалет на шаттле по сути представлял собой пылесос. (Не пробуйте проделать это дома!) Мочеприемником служил шланг с отсосом с разными съемными воронками для женщин и для мужчин. Из-за сильного всасывания в правилах использования было предупреждение: мужчины не должны допускать, чтобы наиболее дорогая им анатомическая деталь входила в воронку слишком глубоко. Если бы астронавт по невнимательности допустил засасывание причиндала в трубу, ему смело можно было присвоить квалификацию циркового фрика, выступающего под баннером «Смотрите все на самый длинный и тонкий пенис в мире!»

Моча собиралась в бак и раз в несколько дней сбрасывалась в космос. Позднее мне предстояло узнать, что эти сбросы являют собой великолепное зрелище. Жидкость замерзает тысячами ледяных кристаллов и улетает в космос, подобно трассирующим пулям.

Приспособление для сбора твердых отходов жизнедеятельности также использовало поток воздуха как средство очистки. Пластиковое сиденье устанавливалось на «транспортировочную трубу» диаметром около 10 сантиметров и длиной примерно 5 сантиметров. Пользователь садился, пристегивал ремни и подтягивал рычаг, открывающий крышку транспортировочной трубы и включающий вентиляторы. Экскрементам надлежало попадать в большой контейнер в форме луковицы непосредственно под пользователем. Твердые отходы не выбрасывались за борт, а оставались внутри туалета – несомненно, к большому облегчению остального человечества. Если бы их стали сбрасывать в космос, это придало бы новый смысл явлению метеоритного дождя.

Одна особенность конструкции туалета делала его крайне сложным в эксплуатации – узкое отверстие транспортировочной трубы для твердых отходов. Это было вынужденное инженерное решение, так как иначе не получалось эффективного воздушного потока в нужном направлении, но оно требовало точного прицеливания в трубу для успешного удаления отходов. Пользователь, которому не удавалось точно приладиться к центру трубы, мог обнаружить, что фекалии прилипли и размазались по ее стенкам. Чтобы помочь астронавтам находить собственные отверстия, в тренажере на дне транспортировочной трубы NASA установило камеру, а подсветка обеспечивала хорошую видимость той части тела, которая обычно не выставляется на солнце. Непосредственно перед устройством был установлен монитор с перекрестием, обозначающим геометрический центр трубы. В ходе тренировки мы должны были зафиксироваться на сиденье и поерзать на нем, добиваясь точного совмещения картинки с прицелом. Добившись этого, следовало запомнить положение бедер и ягодиц по отношению к фиксаторам и другим деталям сиденья. Воспроизведя эту позу в полете, мы могли быть уверены, что точно накроем цель, как говорили по аналогичному поводу летчики бомбардировочной авиации. Нет необходимости говорить, что эти тренировки изрядно уменьшали очарование профессии астронавта.

Проектирование туалета было, в сущности, завершено к тому времени, когда члены TFNG приступили к тренировкам по обращению с отходами, однако пилот «рвотной кометы» с базы Эдвардс рассказал мне кое-что о начальном периоде работы над его конструкцией. В ней участвовали медсестры-добровольцы, которые выполнили сотни параболических полетов на невесомость. Они выпивали целые галлоны холодного чая и в ходе параболических полетов опорожнялись в ассенизационные устройства различного вида. Среди добровольцев по испытанию устройства для сбора твердых отходов жизнедеятельности была одна женщина в звании лейтенанта ВВС. «Рвотная комета» стояла на рулежной дорожке со всем оборудованием в полной готовности к взлету, словно ядерный бомбардировщик в разгар холодной войны. И, подобно экипажу тех бомбардировщиков, пилоты «рвотной кометы» находились в постоянной готовности к зашифрованному боевому приказу… нет, не от президента Соединенных Штатов, а от лейтенанта, почувствовавшего характерный дискомфорт в организме: «Я готова!» И тогда все бежали к самолету, запускали двигатели, и самолет, взревев, уносился ввысь. Он начинал свои параболы, и испытуемой предоставлялось множество 30-секундных интервалов невесомости, чтобы очистить кишечник. Где бы мы могли найти мужчину, способного на такое?

Особенно сложной инженерной проблемой было обеспечить средством сбора мочи женщину во время выхода в открытый космос. Использование катетера отвергли почти сразу – слишком опасно и неудобно. Памперсы – мало приятного. Самое экзотическое решение было плодом инженерной мысли одного гинеколога. Он предложил использовать для сбора мочи внутренний объем вагины. Перед облачением в скафандр женщина должна была ввести внутрь себя персональную форму, установив внешний мочеприемник с соответствующим уплотнением на мочеиспускательное отверстие. После чего мочу можно было аккуратно извлечь. Требовался испытатель для опробования конструкции, объявили поиск добровольцев. Откликнулась Кэнди.

Кэнди была беззаботной секретаршей службы управления полетами базы Эллингтон с отличным чувством юмора, которая спокойно относилась к выходкам астронавтов с задержкой в развитии. Однажды она подтащила кресло и присоединилась к нашей группе – мы ждали, когда поднимется туман, чтобы взлететь на 38-х. Несколько астронавтов из моряков соревновались в сочинении историй о странных татуировках, которые им приходилось видеть. Один из них вспомнил фотографию мужской промежности, выставленную в окне татуировочного кабинета на Филиппинах. На обоих бедрах были изображены огромные слоновьи уши, которые придавали пенису вид хобота. (Кто говорит, что мужчины не понимают собственных чувств?) Кэнди смеялась вместе с нами.

Уже позже, во времена нашей астронавтской карьеры, на какой-то вечеринке она вспомнила о том, как в качестве добровольца испытывала этот самый влагалищный контейнер для сбора мочи. Гинеколог изготовил устройство, и она пыталась его использовать, но с сомнительным успехом. В конечном итоге от этого варианта отказались, решив, что памперсы все же являются наилучшим решением. Кэнди закончила свой рассказ так: «А устройство осталось у меня и стоит дома на кофейном столике». Услышав это, я поперхнулся так, что пиво брызнуло через нос. Мне живо представился гость Кэнди, который берет этот девайс в руки и спрашивает: «А что это за странная финтифлюшка?» Я сказал Кэнди, что NASA должно было дать ей медаль или по крайней мере сделать для устройства красивую подставочку с подписью администратора NASA и со словами: «За службу не за страх, а за совесть».

В NASA есть тысячи безымянных мужчин и женщин, которые работали над тем, чтобы отправить астронавтов в космос и придать нашей жизни там некоторую долю уюта. Я слышал, как один астронавт сказал: «Мы встали на их плечи, чтобы достичь орбиты». В случае Кэнди и других испытателей ассенизационных устройств мы стояли на других частях их тел.

Во время наших примерок космического обмундирования мы столкнулись еще с одной деталью сбора отходов – настоящим кошмаром для мужчины. Нами занимались юные девицы в белых халатах, вооруженные измерительными лентами, штангенциркулями и планшетами. Они измеряли наши черепа, руки, конечности и ступни, чтобы правильно подобрать шлемы, перчатки и скафандры. Попав на эту процедуру, я был остроумен и очарователен, как актер Бёрт Рейнольдс. Я представлял собой новый бренд астронавтов, пригодных для скафандра. Бутылка текилы вряд ли могла принести мне больше удовольствия.

В завершение процесса одна особенно хорошенькая девица отвела меня к отгороженному углу комнаты: «Войдите и скажите мне, какой размер вам подходит».

Я отодвинул занавеску и смело шагнул вперед, ожидая попасть в помещение для примерки нижнего белья. Но я ошибся. Я вошел в ад для мужчин. Забудьте о том, что вы можете взорваться на шаттле. Это был настоящий ужас. Подобно обвинительным актам, на столике были выложены четыре кондома разного размера.

Так я узнал, что презерватив с отверстием на конце был частью мужского устройства для сбора мочи, надеваемого под систему водяного охлаждения скафандра. Один конец «резинки» надевался на пенис, второй соединялся с нейлоновой емкостью, закрепленной на поясе. Моча должна была проходить через кондом и через односторонний клапан в нейлоновую емкость. После запуска, посадки или выхода в открытый космос (три случая, когда бортовой туалет недоступен) комбинацию из кондома и емкости, или мочеприемник (Urine Collection Device, UCD), можно было снять и выбросить. Поскольку Господу было угодно жестоко пошутить, создав пенисы разного размера, NASA приготовило четыре разных кондома. Хорошенькая девушка по другую сторону занавески должна была записать мой размер к себе на планшетку, чтобы в моем личном шкафчике на шаттле, когда я наконец полечу в космос, лежали подходящие изделия.

С энтузиазмом заключенного, стоящего перед виселицей, я снял трусы. До этого за всю свою жизнь мне приходилось надевать презерватив лишь в те короткие периоды брака, когда жена прекращала принимать противозачаточные средства. Тогда, испытывая нетерпение и желание, я натягивал латекс универсального размера. Но не сейчас. Я посмотрел на свой прибор, который отказывался признать обрезание и пытался найти какую-нибудь неведомую доселе крайнюю плоть, чтобы там спрятаться.

Я выбрал самый большой кондом. Как известно, астронавты – самые рьяные соперники на свете. Начиная от автографа и кончая резинкой, мы должны быть лучше всех, быстрее всех, умнее всех… и больше всех. Если бы на этом столике лежал хулахуп, мужчина-астронавт схватил бы его с надеждой в душе.

Я вцепился в своего маленького съежившегося дружка и начал работать. «А нет ли у вас чего-нибудь побольше?» – нервно пошутил я, обращаясь к девушке за занавеской. Уверен, раньше ей не приходилось слышать такого вопроса.

«Почему они не могут поставить мужчину собирать эту информацию?» – подумал я и тут же решил: так было бы еще хуже.

Засовывать вялый пенис в презерватив – это примерно как пытаться запихнуть пасту обратно в тюбик. Наконец я сумел загнать животное в стойло и пару раз встряхнуть, чтобы убедиться, что резинка остается на месте. Она упала на пол, впору было отправиться за ней следом и моим тестикулам. Меня как будто кастрировали. Очевидно, мне не придется занять первое место в этом состязании. Конечно, я мог соврать и сказать, что мне нужен максимальный размер, но это означало бы напрашиваться на катастрофу во время выхода. Если кондом не подойдет, то он протечет или вообще свалится, и в этом случае костюм водяного охлаждения, как губка, впитает мочу. Мало того, что это очень неприятно – это наименьшая из проблем. Над несчастным астронавтам будут потешаться до конца его дней.

Наконец я подобрал подходящий вариант и назвал размер девушке, едва не добавив: «Но вы должны знать, что с этим я сделал троих детей!»

Много лет спустя астронавты пришли в ярость, когда медицинские данные одного из пилотов попали в прессу. Кто-то из газетчиков задавался вопросом, можно ли допустить к командованию важным полетом шаттла человека, которого лечили от камней в почках. Астронавты кипели от злости, уверенные, что эту личную медицинскую информацию как-то умудрился выдать Отдел летных врачей. Среди всего этого шума я сказал товарищу из числа TFNG:

– Мне наплевать, пусть они напечатают мою историю болезни в The New York Times. Я лишь надеюсь, что страница с размером моего кондома навсегда заперта в подземельях горы Шайенн.

Он меня понял. Есть вещи, прочесть которые в газете намного менее приятно, чем то, что у тебя был камень в почке.

Глава 14

Искусство публичных выступлений

С должностью астронавта пришли две обязанности, с которыми лишь немногим из нас приходилось сталкиваться в прошлом: публичные выступления и интервью прессе. NASA не заставляло астронавтов выходить на трибуну, но рассчитывало, что каждый из нас добровольно возьмет на себя около десятка поездок по Америке в год в качестве почетных гостей, представляющих агентство. Отдел астронавтов получал сотни запросов ежемесячно, так что выбор был большой.

Как и многие из нас, большинство астронавтов смертельно боится публичных выступлений. На этот счет ходит шутка о том, что многие предпочли бы лежать в гробу, нежели произносить поминальное слово над гробом. Я был свидетелем всей гаммы страхов одной темной грозовой ночью на заднем кресле T-38. Моим пилотом был Блейн Хэммонд, астронавт из набора 1984 года. Закончив день практических тренировок по заходу на посадочную полосу шаттлов на базе Уайт-Сэндз, мы вечером вылетали из Эль-Пасо в Хьюстон. Взлетая в восточном направлении, мы двигались прямиком в чернильно-черное небо над столь же темной пустыней. В момент, когда Блейн поднял нос над полосой, я заметил желтые вспышки в зеркалах заднего вида и как раз собирался сообщить об этом, как вмешался контрольно-диспетчерский пункт (КДП) Эль-Пасо: «Вылетающий самолет NASA, у вас пожар. За вашим самолетом тянется пламя». Мы уже были в воздухе и имели скорость намного выше, чем предельная для прерванного взлета. У нас не было выбора, кроме как продолжать набор высоты. Я быстро сообщил Блейну о желтых искрах в зеркалах. Было ясно, что у нас позади огонь. Блейн убрал форсаж обоим двигателям и передал аварийное сообщение. Диспетчер Эль-Пасо немедленно дал нам разрешение садиться на любую полосу, до которой мы сможем дотянуть. Я подумал о катапультировании. Контрольный перечень действий не оставлял сомнений. Жирными буквами в ней было написано: «Подтвержденный пожар – катапультирование», а подтверждения более верного, чем дал КДП, сказав, что мы летим на метеоре, не могло и существовать. Я до боли плотно подтянул ремни и положил руки на держки катапультирования, мысленно освежая в голове процедуру покидания машины.

Проделывая это, я продолжал отслеживать показания приборов. Единственная ненормальная индикация относилась к положению сопла левого двигателя. При том уровне мощности, который задавал рычаг газа, оно должно было быть более закрытым, чем показывал прибор. Никаких искр не было, система обнаружения пожара молчала. Я стянул маску с лица и вдохнул окружающий воздух. Никакого запаха, никакого дыма. Диспетчер сказал нам, что мы горим, но в кабине ничто на это не указывало.

«У нас что-то не так с левым двигателем. Я его выключаю и буду делать заход на одном двигателе», – сообщил свое намерение Блейн и немедленно заложил крен в сторону ближайшей полосы.

Я решился возразить: «В карте записано, что мы должны поступить иначе» Не было необходимости произносить слово «катапультирование»: Блейн знал аварийные процедуры не хуже меня.

«Знаю, но все идет отлично». По голосу мне показалось, что Блейн испуган сложившейся ситуацией, как и я. Самолет действительно летел хорошо, и никто из нас не хотел бы променять привычную защиту его кабины на черноту снаружи. Мысль о том, что надо потянуть эти держки, совершенно ужасала. Однако, оставаясь в самолете, мы явно нарушали аварийные процедуры.

Я услышал, как диспетчер отправил на второй круг пассажирский авиалайнер, чтобы увеличить наши шансы на приземление. Аэродром был в нашем распоряжении. Я подумал, не устроить ли нам фейерверк для полного комплекта зрителей с рейса компании TWA.

Когда показались огни полосы, мы с Блейном отработали карту предпосадочных проверок, включая расчет посадочной скорости… около 290 километров в час. С полными баками горючего, на большой скорости, с одним работающим двигателем мы заходили на посадку более чем в километре над уровнем моря. Еще больше осложняло дело то, что над летным полем только что прошла гроза и посадочные полосы были мокрыми. «Некрасиво может получиться», – подумал я. Даже если мы попадем на полосу, у нас будет превосходный шанс порвать пневматики. Если же мы выкатимся с полосы, то это вполне может закончиться смертью. К тому же не было никаких гарантий, что мы вообще доберемся до полосы. Пожар уже повредил систему регулирования положения сопла, и оно оказалось вблизи управляющих поверхностей сзади. Если они выйдут из строя на последних этапах захода на посадку, мы, вероятно, погибнем. Система катапультирования не сможет нас спасти, если применить ее в ситуации потери управления вблизи земли.

История военной авиации полна рассказов об экипажах, которые погибли, пытаясь сделать как раз то, что собирались сделать мы. Они проигнорировали правило «пожар – катапультирование» и, как настоящие герои, попытались выполнить аварийную посадку. «Экипаж погиб при попытке катапультирования в условиях, не соответствующих рабочему диапазону катапультного кресла». Такое заключение в отчете о летном происшествии за время службы я читал раз сто. Я легко мог представить себе слова коллег на очередной планерке в понедельник: «Если бы они следовали инструкции, то остались бы живы».

Катапультироваться? Остаться? Катапультироваться? Остаться? Огни полосы надвигались на нас, а я не мог принять решение. В конце концов я решил остаться. Я отложил в сторону карту предпосадочных проверок и вновь вцепился мертвой хваткой в держки системы катапультирования. Если загорится предупредительный сигнал серьезной неисправности, если появятся другие признаки повреждений от пожара, то мне конец. Будет, наверное, уже слишком поздно… но таково было мое решение.

Все это время, а прошло меньше двух минут, я слышал по переговорному устройству дыхание Блейна. Он дышал как марафонец. Он испытывал максимальное напряжение.

Мы коснулись полосы, и через несколько секунд лопнул правый пневматик и самолет повело вправо. Чтобы исправить положение, Блейн сдул левый пневматик. Теперь мы скользили на спущенных шинах, но, по крайней мере, прямо по оси полосы, а за нами катились пожарные машины.

Вскоре это была уже история для рассказа в комнате дежурной смены. Мы благополучно остановились. Пожарные с ручными огнетушителями залили пеной дымящиеся колеса. Мы с Блейном вылезли из кабины и немедленно пошли к хвосту. Ну да, мы действительно горели. В нижней части фюзеляжа рядом с соплом левого двигателя прогорела дыра. Потом мы узнали, что один из трубопроводов форсажной камеры отвалился и сыграл роль факела при ее работе. Проблема локализовалась в хвосте, слишком далеко, чтобы ее ощутили пожарные датчики, и сигнализация не сработала. Когда Блейн убрал форсаж левого двигателя, питающий пожар источник топлива был перекрыт, и лишь остаток топлива в двигательном отсеке догорал, когда мы выполняли посадку. Мы нарушили правила, но остались живы и могли рассказать, как все было.

Когда нас везли в службу управления полетами, я думал о том, какое великое дело совершил Блейн. Хотя он не слишком хвастался, но этот случай стал отличным свидетельством его пилотских способностей. Он сумел справиться с серьезной угрозой уверенно и взвешенно. Но этого-то от него и ждали! Он был астронавт и летчик-испытатель и всего лишь вышел на дуэль со смертью. Между тем нас уже подкарауливала куда бо́льшая угроза.

Сканер радиоэфира на местной телевизионной станции уловил слова о том, что самолет NASA горит, и на сцене появился репортер. При входе в службу управления полетами нас ослепили вспышки фотоаппарата. К нашим лицам тянулись микрофоны. В 10 вечера должен был выйти сюжет, и нам была отведена в нем главная роль. Говорить на камеру было самым страшным видом публичного выступления. Мямлить слова перед дверью Ротари-клуба – ерунда в сравнении с ситуацией, когда твое лицо, перекошенное от страха, словно морда у оленя, попавшего в луч прожектора, видят в прямом эфире десятки тысяч людей, слушая при этом твое бормотание.

Мне удалось выкрутиться: «Я был на заднем кресле, – сказал я репортеру. – Пилотом был Блейн. Это он посадил самолет. С ним и говорите». Репортер накинулся на него, как гиена на труп дикого зверя. Я ускользнул от камеры.

И тут, перед репортерами, Блейн стал живым доказательством того, что страх публичных выступлений намного сильнее страха смерти. За каких-то 20 минут ему довелось столкнуться и с тем и с другим, и теперь слепящий свет прожекторов был для него убийствен. Глаза его расширились от страха. Ноздри раздувались, как кузнечные мехи. Все в его мимике и жестах выражало вопль: «Катапультируюсь! Вытащите меня отсюда!»

Блейн не был исключением. Большинство из нас испытывали ужас перед телевизионными камерами и выступлениями перед публикой. И никакой помощи от NASA. Ничто в курсе наших тренировок не готовило нас к великой неизвестности (вниманию прессы и публики) невероятное упущение, если учесть, что астронавты были самыми очевидными послами NASA. Видимо, агентство считало, что наши таланты в обращении с техникой распространяются и на трибуну, но это было не так.

Один из самых совершенных примеров того, как астронавт злоупотребил микрофоном, случился, когда некий пилот, известный таким чувством юмора, который даже Говард Стерн[75] счел бы оскорбительным, попытался скрыть свою нервозность, начав речь с шутки. Перед затихшей и внимающей толпой численностью в несколько сотен человек, ожидающей жемчужин вдохновения от одного из лучших сынов Америки, он изрек следующее:

Один гольфист пришел в клуб с серьезной раной на шее. Он с трудом мог говорить. Приятели бросились к нему: «Билл, что случилось?» Билл стал объяснять: «Я сделал первый удар с ти на № 8 и отправил мяч в раф. Когда я его там искал, то увидел женщину, которая тоже искала мяч. Не найдя свой мяч, я подошел к корове, щиплющей траву, думая, что он мог упасть на траву между ее ног, но и там его не было. Наконец, от отчаяния, я поднял коровий хвост – посмотреть, а вдруг он попал туда. И правда, мячик застрял у нее в заднице. Я пригляделся и понял, что это мяч фирмы Titleist, а тот, по которому я наносил удар, был Top-Flite. Понятно, что это был не мой мяч. Поэтому, придерживая одной рукой хвост, а другой показывая на коровий зад, я прокричал той женщине: «Эй, леди, похож на ваш?» Вот тут-то она и заехала мне семеркой по горлу.


Эта шутка годилась для группы гольфистов, или военных летчиков, или еще какой-нибудь компании грубых и неотесанных мужиков. К сожалению, аудитория была не та – наш астронавт выдал эту историю в начале приветственного слова в средней школе. Большего негодования он мог добиться, разве что рассказав ее на собрании Национальной организации женщин. Легко себе представить ужас на лицах родителей и учителей, смешки учащихся и последующую расправу над человеком, который предложил: «Давайте пригласим на выпускной одного из лучших сынов страны. Давайте позовем астронавта. Его напутствие они запомнят». Несомненно запомнили.

NASA получило от этого выступления то, чего хотело, – много внимания от обычного налогоплательщика. К сожалению, это внимание оказалось, скажем так, со знаком минус. В NASA посыпались открытки и письма, общий смысл которых читался между строк: «Откуда вы взяли этого придурка?» Ответ был прост. NASA нашло его на Планете ЗР.

Большая часть военных астронавтов не имела представления о том, какого рода юмор уместен в той или иной аудитории. Однажды я присутствовал на обеде, в ходе которого боевой летчик морской пехоты (не астронавт) встал из-за стола с бокалом в руке и произнес перед присутствующими леди и джентльменам тост: «Я хочу выпить за порох и за кисок. Первое нужно, чтобы убивать, за второе я сам готов умереть, но я люблю запах того и другого». Вы можете решить, что даже самые умственно недоразвитые военные TFNG могли бы догадаться, что такой тост не следует произносить на обеде масонского общества храмовников, но я бы не поставил на это ни цента.

Лишенные какого-либо иного опыта в жизни, мужчины-военные просто полагали, что все вокруг разделяют наше извращенное чувство юмора. Я, во всяком случае, считал именно так. На одном из первых своих публичных выступлений я показал слайд с шестью нашими женщинами и собирался рассказать о разнообразии нашей группы. Однако под воздействием алкоголя я произнес нечто вроде «свиньи в космосе» с намеком на известный скетч Джима Хенсена с таким же названием. На самом деле я не сказал «свиньи в космосе», а, скорее, подражая Маппету, радостно пропел: «Сви-и-и-и-иньи в ко-о-о-о-ос-с-с-с-смосе». NASA не получило протестов в связи с моим выступлением лишь потому, что моей аудиторией были офицеры с женами, приглашенные на званый обед Армии США. У большинства из присутствующих было столь же искаженное чувство юмора, и моя выходка им понравилась.

На другом официальном обеде с военными мы выступали вместе с Рей Седдон. В своей речи я использовал слово «девочки» по отношению к женщинам-астронавтам. Я делал так без злого умысла: называть женщин девочками или даже девчонками для меня было столь же естественно, как дышать. Позже одна дама из аудитории приблизилась ко мне с такой ухмылкой, от которой бросило бы в дрожь серийного убийцу Ганнибала Лектера, и спросила: «А вас они называют мальчиком, да?» Я был ошарашен этим вопросом… но ненадолго. Она объяснила, что имеет в виду, едва не проделав во мне дырку своим взглядом: «Как вы смеете называть д-ра Седдон девочкой? Где ваш диплом? Вы врач? У нее репутация получше вашей!» На этом она выдохлась. Так я получил один из первых уроков политкорректности.

Помимо контрактов с Мисс Учтивость, с Организацией по вопросам развития ораторского искусства и Национальной организацией женщин, для того чтобы перевоспитать нас, NASA стоило бы просмотреть список песен, которые астронавтам может понадобиться спеть по просьбам трудящихся во время публичных мероприятий. Часто астронавтов приглашали организации, планирующие патриотические мероприятия. Считалось, что ничто так благотворно не повлияет на чувство гордости в американской душе, чем подтянутый, коротко стриженый ветеран войны и астронавт со стальными глазами и квадратным подбородком, который солирует при исполнении патриотического гимна, стоя рядом со звездно-полосатым флагом. Каждый Ротари-клуб, каждая ассоциация ветеранов-пожарных, каждая секция Братства лосей в США мечтала, чтобы эта картина в духе Нормана Рокуэлла[76] воплотилась на их сцене. Но при этом подразумевалось, что астронавт знает нужную песню.

На одном из мероприятий с моим участием я был ошеломлен просьбой выступить запевалой при исполнении песни «Америка прекрасная» (AmericatheBeautiful). Я подготовил речь, у меня была шпаргалка. Но в ней не было «Америки прекрасной». Когда распорядитель позвал меня на подиум, я почувствовал, что содержимое моего желудка разжижается. Я ухватился за его руку в рукопожатии лишь для того, чтобы не упасть. В моем мозгу перемешались все патриотические песни, которые я когда-либо слышал, и извлечь из этой мешанины слова «Америки прекрасной» было подобно чуду.

Распорядитель передал мне микрофон. Я мысленно пожелал, чтобы это был пистолет, которым я мог бы вынести себе мои бестолковые мозги. Все смотрели на меня, приложив руку к сердцу, – их были сотни! Лишь чей-то кашель нарушил тишину. Хуже ничего не может быть, подумал я. Но я ошибался. В интересах группы слабослышащих, которые сидели в переднем ряду, на краю сцены стояла сурдопереводчица. Ее руки были готовы воспроизвести каждый звук, который я издам. Не знаю, как я тогда не обмочился (или еще похуже).

Я положил руку на сердце и повернулся, чтобы видеть флаг. Я чувствовал пульс через карман пиджака. Распорядитель нажал кнопку на музыкальном центре, и по залу поплыли первые ноты мелодии. Я запел два первых слова, в которых я был абсолютно уверен: «Америка прекрасная…»

Этих слов оказалось достаточно. Все присоединились ко мне, и мой голос утонул в общем хоре. Я даже опустил микрофон, чтобы мое бормотание не в такт не было слышно. Я выкрутился. Ну, или я так думал. Но тут я заметил взгляд сурдопереводчицы. Она отслеживала мои губы с точностью лазера. Ни один звук не мог проскочить мимо нее. Если бы я умел читать жесты глухонемых, я бы знал, что говорят ее летающие пальцы: «Смотрите! Этот парень мошенник. Он не знает слов "Америки прекрасной"».

Я был не единственным астронавтом, которому преподнесли подобный сюрприз на пути к сцене. Однажды Хут Гибсон заменял Джуди Резник на мероприятии для женщин. Распорядитель начал вводную часть, прочитав всю биографию Джуди. Хут утратил дар речи. Джуди там не было. Все в аудитории знали, что он должен ее заменить, но распорядитель бубнил себе жизнеописание Джуди, как будто именно она должна была выйти из кулуаров и продолжить программу. Только после того, как все было изложено, Хут понял, в чем состояла цель распорядителя. В том, чтобы показать незаменимость Джуди для NASA. Затем распорядитель продолжил, представив Хута в таких выражениях, вольный перевод которых звучит примерно так: «Джуди столь важна для NASA, что ее драгоценное время невозможно было потратить на участие в сегодняшнем событии. Но агентство может легко обойтись без этого мешка с дерьмом и потому прислало его. Нам придется пережить разочарование и послушать его не заслуживающие внимания слова». После речи Хута распорядитель преподнес ему памятную табличку, подписанную для Джуди.

По мере продолжения моей карьеры в NASA я обнаруживал новые мины, на которые можно наступить при всем честном народе. После одного из моих выступлений были вопросы и ответы, и одна женщина спросила: «Видели ли вы инопланетян?»

Я ответил: «Нет, но я верю, что где-то во Вселенной есть жизнь. На небе много триллионов звезд, поэтому мне легко поверить, что вокруг некоторых из них есть планеты, где живут разумные существа». Тут бы мне и остановиться, но я, дурак, продолжил: «Однако я не верю, что НЛО когда-либо садились на Землю. Зачем, – задал я риторический вопрос, – высокоразвитой цивилизации тратить силы на постройку межзвездного корабля, лететь на Землю в надежде обнаружить, что она полна жизни, а потом встретить только одиноко слоняющихся женщин и мужиков, потягивающих пивко?» Аудитория засмеялась, но у женщины, задавшей вопрос, не было и тени улыбки. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже был покойником.

На следующей неделе я получил анонимное письмо со штампом города Солт-Лейк-Сити в штате Юта, автор которого злобно нападал на мою позицию относительно пришельцев. Было ясно: аноним верит, что истина где-то там, а я – часть заговора по ее сокрытию. Подозреваю, что письмо отправила та самая женщина, что спрашивала про инопланетян.

Этот вопрос был одним из многих, которые могут превратить встречу с публикой в пытку. На вопросы типа «что будет, если пукнуть в скафандре?» или «бывают ли у женщин месячные в космосе?» ответить было легко. А вот вопросы «есть ли среди астронавтов геи и лесбиянки?» и «был ли секс в космосе?» могли легко сделать астронавта из TFNG персонажем монолога Джонни Карсона[77].

Победителем по части получения наиболее сложных вопросов был Дон Петерсон из набора 1969 года. После одного из выступлений несколько человек из аудитории подступили к нему с вопросами. Один спросил: «Можно ли на шаттле найти укромное место для мастурбации?» Дона мгновенно охватила паника. Это был вопрос из знаменитой серии: «Хорошо ли вы себя чувствуете после того, как перестали избивать свою жену?» На такой вопрос ответить невозможно. Он подумал, не лучше ли ответить «нет», но такой ответ подразумевал бы, что астронавты искали-таки место для уединения. Он представил свое лицо на первой полосе таблоида (из тех, что раскладывают в супермаркетах): «Астронавт жалуется: на шаттле негде вздрочнуть». Ответ «да» означал бы не менее позорный вариант: «Астронавт признает, что мастурбировал в космосе». В конечном итоге Дон пробормотал что-то невнятное, молясь про себя, чтобы потом все это не вернулось к нему со страниц National Enquirer.

В службе управления полетами Эль-Пасо Блейн Хэммонд узнал, что самая страшная форма публичного выступления – телевизионное интервью. Очередь зенитки, прошившая крыло, не способна заставить сердце биться так, как оно бьется, когда ты смотришь в камеру и слышишь: «Три, два, один, вы в эфире!» У меня эта фраза всегда вызывала тошноту. Однажды, когда я слышал этот «предстартовый отсчет», ведущий наклонился ко мне и сказал: «Это как старт шаттла. Когда счет доходит до нуля, пути назад нет». Он был совершенно прав. Слова «вы в эфире» звучали примерно так же, как грохот при зажигании ускорителей SRB. Ты уже летишь, и камера тиражирует твое лицо и твои слова по комнатам всей Америки, и никаких дублей не будет. Я был уверен, что мое адамово яблоко пляшет, как китайский болванчик за ветровым стеклом, а расширенные от страха глаза мечутся, словно мелкая рыбешка. Я представил, как люди сидят за завтраком и смеются, видя, что у меня перехватывает дыхание при попытке ответить на простейший вопрос типа «как вас зовут?».

Интервью в прямом эфире становились еще более мучительными из-за выходок других астронавтов. Однажды вечером мы сидели в баре в Хьюстоне, и наши взгляды привлек экран телевизора. Местная станция брала интервью у астронавтов Эда Гибсона (набор 1965 года) и Кэтрин Салливан из нашего набора. Телезрители задавали вопросы по телефону. Один из нас попросил у бармена телефон и задал два вопроса. Для Кэти: «Как девочки писают в космосе?» И для Эда: «Не возражает ли миссис Гибсон против того, что мистер Гибсон на самолете NASA летает по всей стране с незамужней женщиной в деловые командировки с ночевкой?» Мы хохотали и визжали от смеха, когда наши жертвы пытались ответить на эти вопросы.

Интервью в печатной прессе представляли меньшую сложность, но и они могли подставить астронавта. В одном интервью я объяснял репортеру, какие чувства безграничной радости и подспудного страха охватывали меня, когда я ехал к стартовой площадке перед первым полетом. Я говорил: «Зрелище залитого ксеноновыми огнями "Дискавери", осознание того, что это мой шаттл, что считаные часы отделяют меня от кульминации, от исполнения мечты всей жизни, заставляли меня плакать от радости». В газете было написано: «Астронавты плачут от страха, когда их везут к стартовой площадке». Эту статью заметил Пол Харви и прочитал ее перед огромной всеамериканской аудиторией в своем радиошоу. Я был в ярости и испытывал мучительный стыд.

Вот почему на доске объявлений Отдела астронавтов время от времени появлялись статьи, в которых подобные отвратительные цитаты были обведены кружочком, а рядом красовался комментарий разъяренного астронавта: «Я этого не говорил!»


31 августа 1979 года Крис Крафт пришел в Отдел астронавтов, чтобы сказать нам, что NASA решило убрать приставку «кандидат» из названия нашей должности. Очевидно, мы произвели достаточное впечатление на агентство, чтобы провозгласить нас астронавтами почти на год раньше, чем планировалось. Отныне мы не были асканами. Я был счастлив это услышать. Хотя я не мог считать себя астронавтом до тех пор, пока не слетаю в космос, я устал объяснять суть этого титула в поездках по поручению службы по связям с общественностью и видеть удрученные лица организаторов публичных мероприятий, когда они обнаруживали, что я еще не настоящий астронавт, которого они заказывали. На следующей вечеринке каждый из нас получил серебряный значок на лацкан, соответствующий новой должности. Эти значки имели форму символа астронавтов: падающая звезда с тремя лучами, пересекающая эллипс. Когда мы наконец полетим в космос, нам выдадут золотые значки. Точнее говоря, нам разрешат купить за $400 золотой значок астронавта. (Серебряные значки были оплачены за счет денег, выделяемых на кофе в офисе.)

Возвратившись с вечеринки, я снял свой значок, положил в ящик стола и никогда больше его не надевал. Для меня это был бессмысленный жетон типа пластиковых пилотских «крыльев», которые стюардессы вручают детишкам. Эти крылышки авиакомпании Delta Airlines не делают малыша пилотом, и точно так же серебряный значок и должность не превратили меня в астронавта. Только полет в космос мог сделать это.

Глава 15

«Колумбия»

До старта «Колумбии» оставалось меньше года, и это должен был быть первый пилотируемый полет NASA за шесть лет. В Управлении по вопросам безопасности и надежности полетов NASA это вызывало озабоченность. Шестилетний перерыв в пилотируемых полетах стал питательной средой для разгильдяйства и самоуспокоенности. Для решения проблемы управление решило командировать астронавтов на различные предприятия и технические службы, обеспечивающие полет шаттла, чтобы создать нужный настрой у сотрудников. Мы хотели увидеть лица людей, отвечающих за пилотируемую программу, познакомить их со смертельно опасными последствиями производственных ошибок. Во все концы США и в другие страны отправились команды астронавтов – произносить речи, пожимать руки и распространять постеры NASA о надежности и безопасности. Мы называли такие командировки визитами в пользу «вдов и сирот». Хотя мы не говорили открытым текстом «смотрите не облажайтесь, а то вы можете убить нас и сделать наших жен вдовами», именно эту мысль мы и старались передать, стоя перед ними в синих полетных костюмах.

Нас со Стивом Хаули отправили в Мадрид и на Сейшельские острова, чтобы донести эту важную мысль до подразделений NASA и ВВС США, которые работали там на станциях слежения за шаттлом. У NASA еще не было собственных спутников-ретрансляторов на орбите, и мы зависели от сети наземных станций, обеспечивающих связь с астронавтами на орбите. Другие астронавты нашей группы получили направления в Австралию, Англию, на острова Гуам и Вознесения и на другие заморские территории, входящие в эту международную систему слежения.

Отправиться на Сейшелы – все равно что умереть и попасть в рай. Эта страна представляет собой множество островов в тысяче миль к востоку от Африки, чуть южнее экватора, в вечно теплых водах Индийского океана. Белые пляжи, бирюзовый прибой, и повсюду множество скандинавок, загорающих топлесс. Ну а если этого недостаточно для искушения, то и многие местные островитянки – прекрасные охотницы на мужчин. Их любимая дичь – это американские мужчины, потому что с ними можно удрать в Страну Больших Магазинов (США). На вечеринке, устроенной командиром станции слежения, мы с Хаули узнали, насколько они могут быть настырны. Одна юная и исключительно красивая женщина подошла к нам и попросила автограф.

– Разумеется, мы будем рады подписать что-нибудь вам, – ответил я, рассчитывая, что она подаст один из снимков шаттла, которые мы предварительно раздали.

Вместо этого она задрала юбку, направила в сторону моей физиономии одну из ягодиц и попросила, чтобы я подписал ее трусики. Покопавшись в памяти, я не смог вспомнить, чтобы мы когда-либо тренировались в нанесении автографа на задницу. Я взглянул на Хаули и произнес:

– Если отказаться, может выйти международный инцидент.

Представитель Госдепартамента на островах предупреждал нас, чтобы мы не злили местных: США как раз вели непростые переговоры с правившим в тот момент пожизненным диктатором. Стив согласился:

– Наш долг по отношению к NASA – выполнить ее просьбу.

Вопрос был решен. Я поднес ручку к шелковой ткани и обнаружил, что рабочая поверхность ну очень мала. Ее крохотные ягодицы оставляли мне очень мало места. Однако астронавтам нравятся проблемы, которые нужно решить. Шрифтом столь микроскопическим, что им можно было бы скопировать Декларацию независимости на рисовом зерне, я не скупясь начертал: «Ричард Майкл Маллейн, майор ВВС США, астронавт Национального управления по аэронавтике и космосу». Я подумал, не добавить ли «в год одна тысяча девятьсот восьмидесятый от Рождества Христова» и дату, но Хаули начал демонстрировать нетерпение. Если чья-то рука и должна была лежать на этой попе – то его рука. Из нас двоих именно он был холостяком, и эту весть «кокосовый телеграф» разнес по всему острову со скоростью пассата. Наверно, эта юная дама положила на него глаз еще в тот момент, когда мы сходили по трапу самолета. Я надел наконец колпачок на свою ручку, она немедленно повернулась другой половиной попы к Стиву, и он начал свой труд. Вот какие вещи приходится делать ради своей страны! Думаю, нужно учредить особую медаль и вручать ее мужчинам, вернувшимся с Сейшел. При этом холостяки, такие как Хаули, должны получать орден «Покинувшему рай» с дубовыми листьями, лавровым венком, висюльками, кисточками и падающими звездами.

Вдобавок ко всему прочему, мы с Хаули обнаружили проводивших здесь отпуск Джона и Бо Дерек[78]. Она выделялась даже среди крепкотелых, блестящих маслом для загара аппетитных датчанок, украшавших берег. Сказать, что Бо выглядела на 10 баллов, – все равно что ничего не сказать… К сожалению, она не была топлесс и не бежала по берегу в замедленном темпе, но я, как и герой Дадли Мура, обладал активным воображением.

Хаули и я немного подебатировали, стоит ли подходить к кинозвезде, но дебаты продолжались не дольше, чем требуется для распада кварка. Мы выросли у нее на пути, лепеча и запинаясь, как персонажи комедии «Тупой, еще тупее». Кажется, я выпалил: «Я хочу ребенка от вас!»

Мы представились, всячески подчеркивая астронавтский титул. Джона Дерека это по крайней мере впечатлило, и он задал нам пару вопросов о приближающемся старте STS-1, включая несколько технических деталей – таких как посадочная скорость и угол планирования. Бо не спросила ни о чем и вообще говорила очень мало. Возможно, из-за того, что Хаули смотрел на нее не без вожделения. Конечно, со мной такого быть не могло. Мы узнали, что парочка отдыхает тут перед началом съемок того самого фильма «Тарзан, человек-обезьяна». Я сказал Бо: «Я – Тарзан. Ты – Джейн». Джон оценил взглядом мое телосложение при весе в 65 килограммов и сказал: «Не думаю».

«Ну, может, тогда Чита?» По крайней мере, уши у меня были вполне обезьяньи. Но и здесь меня отвергли.

Мы с Хаули сделали несколько фотографий вместе с Бо и распрощались. (А может, это Джон сказал, что вызовет островную полицию, если мы не отвяжемся. Не помню, ей-богу.) Я не мог дождаться, пока мы вернемся и я позвоню всем мужикам, с кем свела меня жизнь, начиная со средней школы, и заору в трубку: «Кусайте локти! Знаете, с кем я познакомился?!»

Когда уже в Хьюстоне Джуди Резник услышала эту историю, она стала называть меня Тарзаном. До конца своей короткой жизни она больше ни разу не назвала меня Майком. Только Тарзаном.


На втором году нашей астронавтской карьеры стал тускнеть образ наших боссов, Джорджа Эбби и Джона Янга. Джордж возглавлял комиссию из 12 человек по отбору астронавтов, но, если верить ветеранам отдела, слово «комиссия» было тут лишним. Комиссия эта была нужна Джорджу для работы не больше, чем она пригодилась бы Иосифу Сталину. В процессе отбора группы TFNG значение имел только один голос – его собственный. Джордж, мужчина с коротко стриженными, посеребренными сединой волосами, постоянной легкой щетиной и сонными глазами бассет-хаунда, своим телосложением напоминал грушу. Слово загадочный придумано для описания таких людей, как Джордж. Его заплывшее жиром лицо никогда ничего не выражало, а редкие смешки были скорее похожи на гримасы. Я никогда не видел, чтобы его зубы обнажались при улыбке. Никогда не слышал, чтобы он повысил голос в гневе. И никогда не видел его хоть сколько-нибудь оживленным. Когда он говорил, а это случалось нечасто, он еле слышно мямлил. Понять, что у него на душе, было так же сложно, как при взгляде на мраморный бюст.

Родители Джорджа, очевидно, ждали от сына великих свершений, иначе они бы не дали ему при рождении в 1932 году имя Джордж Вашингтон Шерман Эбби{9}. Астронавты нашего набора сократили его имя до аббревиатуры GWSA. Джордж не посрамил его. Окончив Военно-морскую академию США в 1954 году, он поступил на службу в ВВС и заработал «крылья» летчика, а также получил магистерскую степень по электротехнике в Технологическом институте ВВС. В 1967 году он вышел в отставку и начал карьеру в NASA в качестве инженера в Центре управления полетом (он не был астронавтом). За свою работу в группе управления «Аполлона-13»{10} он был награжден медалью Свободы, высшей гражданской наградой США.

Каждый из TFNG пришел в NASA как рабски покорный подданный Царя Джорджа, и мы соревновались в жалких попытках полебезить перед ним. Девятнадцать новых астронавтов из набора 1980 года делали то же самое, так что за Джорджем шла целая толпа. Двое новичков из набора 1980 года попытались привлечь внимание Джорджа Эбби к своим именам весьма экстравагантным способом. В день рождения Эбби Гай Гарднер и Джим Бейджиан{11} обратились в службу безопасности Космического центра имени Джонсона и, притворившись сотрудниками фирмы по мойке окон, потребовали доступ к окнам девятого этажа главного здания Центра. После того как охранники открыли окна и удалились, Бейджиан, одетый в костюм Супермена, свесил трос до земли и добрался по нему до уровня кабинета Эбби на восьмом этаже. Здесь он постучал в окно, чтобы привлечь внимание Эбби, и пропел ему «Happy Вirthday». Миссия была завершена, и он спустился на землю. Гарднер на девятом этаже отцепил трос, закрыл окно и исчез.

Вскоре известие об этой выходке дошло до службы безопасности, взбешенный шеф которой ворвался в кабинет к директору Центра Крису Крафту с гневной жалобой на астронавтов, которые морочат его людей и проделывают опасные трюки. В полном соответствии с пословицей «Дерьмо течет вниз» не потребовалось много времени на то, чтобы шеф службы безопасности пригнал двоих засранцев в кабинет Крафта на девятом этаже, откуда они были отправлены в кабинет Эбби на восьмом и далее в кабинет Янга на третьем этаже корпуса № 4. По сути, послание Крафта Янгу было простым: «Космический центр имени Джонсона – это не место для развлечения ваших астронавтов». Так Гай Гарднер и Джим Бейджиан сумели раньше других обратить на себя внимание Джорджа, пусть и не в лучшем смысле.

Но даже когда мы, 35 новичков и набор 1980 года, старались изо всех сил завоевать расположение Джорджа, у нас в то же время появлялись все более серьезные сомнения в отношении нашего шефа. Он часто посещал наши социальные мероприятия, но редко показывался в Отделе астронавтов. Особенно нас раздражало, что он не давал нам никакой информации по вопросу, который волновал нас больше всего: о процессе назначения астронавтов в экипажи шаттла. Сначала мы полагали, что назначения будет делать Джон Янг. Разве может быть иначе, если его должность – шеф астронавтов? Однако более старшие астронавты были уверены, что Эбби будет назначать экипажи независимо от Янга. Мы, новички, были так наивны, что с трудом могли этому поверить. Янг гораздо лучше знал наши способности, недостатки и степень взаимной совместимости. Кабинет Эбби вообще находился в другом здании. Откуда он мог знать, каким должен быть наилучший состав экипажа для конкретного полета? Мы понимали, почему Эбби хотел иметь полномочия по назначению экипажей, ведь это означало существенную власть, но мы не могли понять, почему Янг должен поступиться своими правами и позволить ему забрать их. Хотя в силу иерархии NASA Янг действительно подчинялся Эбби, нам казалось, что он легко мог настоять на том, чтобы к нему прислушивались при подборе экипажей, ничуть не рискуя своей карьерой. Янг был живой легендой. Он четырежды слетал в космос – два раза на «Джемини» и два на «Аполлоне». Он ходил по Луне. Никак не было возможно, чтобы бюрократ средней руки, такой как Эбби, одолел бы его, если бы Янг сказал Крису Крафту: «Это мои астронавты. Я знаю их. Я хочу иметь голос при назначении экипажей. Я готов принять во внимание соображения головного офиса NASA, ваше мнение и мнение Эбби, но я хочу иметь серьезные полномочия в этом вопросе, потому что на мне в конечном итоге будет ответственность, если экипаж сделает какую-нибудь ошибку». Однако ветераны отдела были тверды в своем мнении: Эбби – ненасытный властолюбец, который полностью отнял право назначения экипажей у Янга. Почему Янг принял такое положение, сводящее влияние нашего отдела к нулю, так и осталось загадкой до конца моей астронавтской жизни.

Временами мы видели признаки того, что власть Эбби над астронавтами была абсолютной, как в ситуации, когда Джерри Росс[79] из набора 1980 года вернулся с официального знакомства Крафта со своей группой. Джерри рассказал, что был шокирован отношением последнего. Фактически тот дал понять, что не знает, зачем был проведен новый набор, ведь астронавтов и так уже достаточно. (Как сказал Джерри, это был странный способ приветствовать вновь прибывших.) Его рассказ давал основания думать, что Эбби провел новый набор вопреки возражениям директора Центра Джонсона. Ответил ли Эбби по поводу астронавтов хотя бы д-р Крафт? Этого никто не знал. Ни Крафт, ни Эбби, ни Янг ничего не говорили о пределах своей ответственности. Все, что касалось самого главного для нашей карьеры вопроса – о назначениях на полет, – было для нас столь же темным делом, как темная материя для астрофизиков. Кто производит назначения? Кто их утверждает? У кого есть право вето? Будет ли какая-то система ротации астронавтов? Будут ли учитываться наши предпочтения? Верно ли, что астронавты-военнослужащие будут участвовать только в военных полетах? Эбби ничего не говорил об этом и даже не давал каких-либо оценок нашей работе – ни положительных, ни отрицательных. Если у него и был какой-то план, он его никак не обнаруживал. Мне не приходилось работать ни в одной организации, где было бы столь полное отсутствие коммуникации сверху. Результат такого информационного вакуума был предсказуем – страх. Очередь в космос была длинной, и никто не хотел оказаться в ее конце или вовсе из нее вылететь. Все мы безумно боялись сделать что-то, что пойдет вразрез с воззрениями нашего царя. Мы питались слухами и намеками, так как больше ничего у нас просто не было. Например, Стиву Нейгелу из нашей группы и Дону Петерсону из набора 1969 года посоветовали прекратить работу над усовершенствованием автопилота шаттла, «поскольку ходят слухи, что Эбби не нравится этот проект». Нейгел был ошеломлен. Ему поручил эту работу один из ветеранов Отдела астронавтов, он не был ее инициатором. И тем не менее ему сказали, что порученное ему дело ставит под удар его карьеру. Нечто похожее случилось с Шеннон Люсид и со мной. Лунопроходец Алан Бин велел нам подготовить отчет, обосновывающий необходимость преподавания навыков пилотирования шаттла специалистам, не являющимся пилотами. Позже мы услышали от другого ветерана отдела, что Эбби категорически против такой программы. Шеннон и я в ужасе бросили эту работу, словно от нее исходила смертельная радиация. Всем приходилось постоянно думать о своих действиях. Отвратительная ситуация.

Она могла быть лучше, если бы Джон Янг больше интересовался нашими профессиональными делами, но он тоже все время отсутствовал. Он был занят тренировками по программе полета STS-1. Его взаимодействие с личным составом в основном сводилось к часовым планеркам по понедельникам, на которых он обычно устраивал разносы, когда нам не удавалось отстоять наши позиции относительно шаттла на различных комиссиях NASA. Это очень раздражало и подрывало наш боевой дух. Помню одно такое совещание, на котором Билл Фишер из набора 1980 года наклонился ко мне и саркастически прошептал: «Правильно, Джон, давай, вали теперь все на нас». Его намек был очевиден: Янг сам должен был присутствовать на той комиссии и использовать богатый опыт астронавта-ветерана, чтобы защитить свою позицию, а не рассчитывать, что кто-нибудь из нас, новичков, добьется результата.

Многим из нас приходилось делать карьеру, испытывая отвращение к дуополии Эбби – Янга и коммуникационной черной дыре.


На втором году работы в Центре Джонсона мы получили наконец наши первые реальные задания в качестве астронавтов. Не имея никакой другой информации о процессе назначения на полет, мы быстро уверовали в то, что эти первые задания как-то отражают наши места в очереди в космос. Получение задания по обеспечению полета STS-1 считалось свидетельством приоритетной позиции в списке новичков, учитывая чрезвычайную важность первого полета шаттла. Моего имени не было среди обеспечивающих STS-1. Следующими шли должности по обеспечению полетов STS-2, STS-3 и STS-4{12}. Опять же считалось, что те представители нашей группы, которым они поручены, произвели впечатление на Эбби и могут ждать назначения в один из первых экипажей. Среди них моего имени тоже не было, и оно не было напечатано рядом с заданиями по обеспечению выходов в открытый космос, по работе с манипулятором и разработке полезных грузов. Наконец я нашел фамилию Маллейн в графе «обеспечение „Спейслэб“». В среде TFNG это воспринималось как самое дно. Я чувствовал себя мальчишкой, который, пытаясь поступить в школьную бейсбольную команду, получил место запасного правого аутфилдера второго состава.

«Спейслэб» представлял собой цилиндрический модуль, который мог устанавливаться в грузовой отсек шаттла и соединяться с кабиной герметичным тоннелем[80]. Поскольку полеты со «Спейслэб» подразумевали научные задачи, я ожидал, что на них будут назначать постдоков, однако сюда распределили меня, а не их. За обедом в кафетерии мне приходилось слушать, как Пинки Нельсон, Салли Райд и прочие взволнованно обсуждают доставшиеся им задания по проверке аварийных процедур для манипулятора, разработке плана тренировок в бассейне гидроневесомости и технические детали работы по STS-1. Я прятал глаза, молясь, чтобы никто не спросил меня о целых днях научных лекций по газовому составу верхней атмосферы и магнитосфере Земли. Я был деморализован. Теперь от меня за версту несло лабораторией. Мне пришлось признать, что я оказался в хвосте очереди на полет, и что бесило больше всего – я не понимал, почему так получилось и как я могу улучшить свое положение. Но, как и в своей предшествующей карьере, я решил отложить эмоции в сторону и добиться наилучших результатов в той работе, которая мне поручена. И еще я решил быть поосторожнее с Джорджем Эбби.

Мое разочарование работой в лаборатории отчасти ушло, когда в конце 1980 года меня назначили в группу авиационного сопровождения STS-1. NASA хотело, чтобы при заходе «Колумбии» на посадку рядом с ней шел T-38, экипаж которого мог бы предупредить Янга и Криппена в случае, если у них чего-то не хватает, течет жидкость из гидросистемы, что-нибудь горит, повреждены органы управления или не вышли должным образом стойки шасси. Инженеры по теплозащите хотели также, чтобы оператор в задней кабине самолета сопровождения сфотографировал еще до посадки мозаику керамических плиток на донной части «Колумбии». Были опасения, что они могут получить повреждения от фрагментов бетона посадочной полосы авиабазы Эдвардс, выбитых колесами шасси. Снимки, сделанные до касания, позволили бы определить, нанесен ли плиткам ущерб в ходе полета или уже при посадке. Для сопровождения STS-1 было сформировано несколько экипажей, и я был назначен на заднее кресло к Дейву Уокеру из нашей группы. При запуске STS-1 мы должны были дежурить в аэропорту Эль-Пасо на тот случай, если у «Колумбии» возникнут проблемы и ей придется вернуться после первого витка и приземлиться на полосе близлежащего ракетного полигона Уайт-Сэндз. Если бы такое случилось, мы бы постарались встретить ее и мне пришлось бы делать фото.

Дейва все знали под позывным Красная Вспышка – это имя досталось ему за рыжий цвет волос. (В мое время летчики ВВС не имели личных позывных, а вот морские летчики – имели.) В течение нескольких месяцев мы, как и остальные экипажи самолетов сопровождения из числа TFNG, отрабатывали встречу с шаттлом совместно с наземными операторами радиолокационного наблюдения. Один T-38 имитировал возвращающийся из космоса корабль, а остальные наводились на него операторами РЛС, как и должно было быть в случае аварийного приземления «Колумбии» на Уайт-Сэндз.

В процессе этой подготовки хьюстонские баллистики попросили нас оценить другие высохшие озера на юге Нью-Мексико и в Техасе на предмет возможности приземления «Колумбии». Они хотели иметь планы на любую нештатную ситуацию, включая отклонения от расчетной траектории в сторону низкой энергии, которые бы не позволили шаттлу дотянуть до посадочной полосы Уайт-Сэндз, и в сторону высокой энергии, что грозило перелетом[81]. Их страхи были вполне обоснованны. «Колумбии» предстояло возвращаться на Землю в режиме безмоторного планера. У нее не было двигателей, которые пилоты могли бы включить, чтобы уйти на второй круг или на другой аэродром. Если бы оказалось, что подходящей посадочной полосы в пределах досягаемости нет, Янг и Криппен должны были катапультироваться, а «Колумбия» бы разбилась.

День за днем я и Красная Вспышка вылетали из Эль-Пасо и прочесывали пустыню цвета чихуахуа в поисках прямых участков твердой и ровной поверхности длиной 3700 метров. И день за днем я возвращался в Эль-Пасо с болью от постоянного напряжения в ягодичных мышцах. Не то чтобы Дейв был плохим пилотом. Наоборот, он был слишком крут, он относился к той категории летчиков, которые даже в трезвом состоянии считают себя неуязвимыми. (Все боевые летчики считают себя неуязвимыми, когда выпьют.) Он был таким пилотом, какого имели в виду ребята с заднего кресла, когда сочинили анекдот:


Вопрос: Какие последние слова слышит оператор на заднем кресле от своего пилота?

Ответ: Зацени.


Я жил с этой мрачной шуткой на заднем кресле у Дейва. Когда мы замечали с большой высоты подходящую площадку, Дейв говорил: «Зацени» – и начинал пикировать в песок. Слева или справа от себя я видел нашу тень, летящую параллельным курсом на скорости 550 километров в час. Она скакала по долинам и по взгорьям и быстро увеличивалась в размерах по мере того, как Дейв снижался, и в конце концов пропадала под нами. Если бы у нашего самолета были датчики касания бордюрного камня, как на автомобиле «эдсел» 1959 года выпуска, то я бы услышал, как они скребут по грунту, потому что пустыня проносилась в полуметре от нас. Выхлоп наших двигателей поджаривал ящериц, змей, луговых собачек и другую наземную фауну. И пока я сидел, бледный от страха, Дейв делал записи о состоянии грунта на наколенном планшете.


Ранним утром 12 апреля 1981 года я, Дейв и все остальные члены команды сопровождения сидели в службе летных операций аэропорта Эль-Пасо вокруг телевизионного экрана, наблюдая за последними секундами предстартового отсчета «Колумбии». Прошедшей ночью я спал плохо и, просыпаясь, каждый раз молился за Янга и Криппена. Их полет внушал мне сильнейший страх. Когда будут подорваны пироболты, удерживающие «Колумбию» на старте, ее экипаж будет обречен на полет, более экспериментальный по своей природе, чем любой другой пилотируемый полет в истории. Забудьте про Алана Шепарда, Джона Гленна и Нила Армстронга – астронавтов, которым приходилось брать на себя небывалый риск. Их ракеты, все эти «Редстоуны», «Атласы», «Титаны» и «Сатурны», были испытаны и отработаны до того, как принять человека на борт. Янгу и Криппену предстояло войти в историю как людям, летящим на самой первой ракете нового типа. Нет, в этом не было принуждения. Отдел астронавтов не имел возражений против этого решения, хотя было сравнительно несложно модифицировать систему так, чтобы провести первый испытательный полет в беспилотном режиме. (В 1988 году русские провели с успехом первый и единственный полет их шаттла. Он сделал два витка вокруг Земли и после этого под управлением автопилота совершил безукоризненную посадку.) Хотя споры о том, должен ли быть первый полет «Колумбии» пилотируемым или беспилотным, имели место до прихода нашей группы, я могу легко себе представить, как долго астронавты дискутировали об этом, прежде чем прийти к заключению, что правильный вариант – пилотируемый[82]. Думаю, это заняло секунд пять. Астронавты всегда рады запрыгнуть в кабину, в любую кабину и в любой момент. И среди нашей группы TFNG не было ни одного, кто не вызвался бы добровольцем на роль балласта на борту «Колумбии».

Тем не менее Янг и Криппен должны были принять на себя огромный риск, и я боялся за их жизни. Единственное, что было доказано в отношении конструкции шаттла, так это то, что он обеспечивает планирующий спуск с высоты 7600 метров и посадку. Это было продемонстрировано в четырех сбросах «со спины» самолета-носителя «Боинг-747»{13}. Ускорители (SRB) и маршевые двигатели испытывались на земле много раз, но никогда не летали в космос. Более того, SRB никогда не испытывали в вертикальном положении. Во всех прожигах они лежали горизонтально, и многие из нас сомневались, что такие испытания достоверно воспроизводили нагрузки вертикального старта. Большой внешний бак также никогда не испытывал удары, тряску и развороты, характерные для реального запуска. Не подвергалась полноценным летным испытаниям мозаика из 24 000 теплозащитных плиток, приклеенных к «брюху» «Колумбии». Как они поведут себя под действием воздушного потока со скоростью 27 400 километров в час и температурой 1700°C? Никогда еще ни одному самолету не приходилось планировать на протяжении 19 000 километров, имея в конце ровно одну попытку приземления, – и как раз это «Колумбия» должна была сделать. Неизвестность таилась не только в «железе» STS. Компьютерная система корабля работала под управлением сотен тысяч строк программного кода. Миллиарды долларов и годы работы были потрачены на то, чтобы утвердить это программное обеспечение, но все еще существовали тысячи комбинаций, которые не были испытаны и тоже могли содержать смертельно опасные изъяны. А что, если при отказе двигателя на 73-й секунде полета в сочетании с неожиданным сдвигом ветра на высоте 20 километров какой-нибудь управляемый программой переключатель в том или ином блоке займет неправильное положение и «Колумбия» выйдет из-под контроля? Такого еще не было в космонавтике: запуск челнока с астронавтами на борту был сертифицирован на основании волшебства компьютерного моделирования. В течение целого десятилетия инженеры проводили тысячи испытаний на земле по всем возможным техническим направлениям: аэродинамические, электрические, химические, механические, по динамике гиперзвукового полета и криогенных жидкостей, по двигательным установкам, флаттеру, аэроупругости и сотням других. Они оцифровали данные, собранные в ходе продувок в аэродинамических трубах, испытаний двигателей, гидросистем, теплозащиты, средств управления полетом, и загнали результаты в компьютеры, обсчитывающие уравнения Макса Планка, Бернулли и Фурье. Когда наконец были получены и изучены тысячи ответов, инженеры возликовали: компьютерные модели показали, что система Space Shuttle будет работать и что два ускорителя и три двигателя, сжигая 1800 тонн топлива за восемь с половиной минут, доставят 100-тонный крылатый орбитальный корабль на высоту 320 километров, придав ему скорость около 8 километров в секунду. Те же самые модели убедили своих башковитых авторов, что орбитальная ступень сможет пройти в планировании половину длины земного экватора и сесть без двигателей на полосу длиной 4600 метров. Конечно, многие из этих инженеров делали примерно то же самое при создании ракет «Редстоун», «Атлас», «Титан» и «Сатурн» для космических программ прошлых лет. Но тогда, завершив все испытания и моделирование и получив ответ, что такая-то «ракета полетит», они тем не менее проявляли осторожность: «Мы могли ошибиться в этой модели, или, быть может, в другой, или в третьей, – говорили они. – Мы лучше пару раз испытаем новую игрушку без людей, а уже потом посадим в нее астронавтов. А когда мы сделаем это, мы обеспечим команде условия для выживания при отказе носителя на любом участке выведения». Так они и делали тогда. Но не на сей раз. Самый первый полет шаттла предполагался пилотируемым. Инженеры предусмотрели возможность катастрофы и установили для экипажа из двух человек катапультируемые кресла от самолета-разведчика SR-71 Blackbird, но использовать их можно было в течение двух первых минут полета. После этого шаттл набирал слишком большую высоту и скорость, чтобы катапультируемое кресло могло обеспечить спасение пилота. Далее эти кресла были бесполезны вплоть до того момента на спуске, когда скорость упадет до 3 Махов[83], а высота – до 30 километров, а это бывает примерно за 10 минут до посадки. Все остальное время полета Янг и Криппен имели нулевые шансы на спасение[84]. На самом деле были сомнения и в том, что в течение двух минут после старта система катапультирования позволит спастись. Многие считали, что сработавшая при старте катапульта заставит спасаемого пролететь через факел твердотопливного ускорителя с температурой 2800 °C и он просто-напросто испарится. Ни у кого не было сомнений в том, что Янг и Криппен, как никто из космонавтов прежде, подопытные морские свинки. Это было еще одним проявлением «апполоновой» гордыни. Простые смертные не посмели бы сертифицировать ракету на пригодность к полету человека с помощью одних компьютеров, но боги «Аполлона» могли себе это позволить.

Я смотрел по телевизору, как ожили три двигателя «Колумбии» и облако пара пошло волной через отражатель пламени. Когда заработали ускорители SRB и «Колумбия» оторвалась от Земли, я едва не обмочился. Мы выпрыгнули из кресел с радостным криком, и то же самое происходило у телевизоров в Космическом центре имени Джонсона и в Центре космических полетов имени Маршалла, в цехах бесчисленных аэрокосмических предприятий и в миллионах гостиных по всей стране. Телеоператор показал мужчину в Космическом центре имени Кеннеди, который подпрыгивал и выбрасывал свой кулак в небо, словно игрок Малой лиги, торжествующий после хоум-рана. В другом эпизоде мы увидели мужчину на крыше автофургона, изо всех сил размахивающего американским флагом на фоне дымового следа «Колумбии», загибающегося к востоку. Третья камера показала, как женщина смахивает с глаз слезы. Всюду в объективы попадали люди в состоянии крайнего возбуждения. Это были Вудсток, автогонка NASCAR и явление Девы Марии, соединенные в одно феерическое, захватывающее дух Событие.

Дальше – больше. Вспышка огня и дыма на 132-й секунде полета сигнализировала об отделении ускорителей. Еще один результат компьютерного моделирования с успехом прошел «на натуре». «Колумбия» быстро уменьшилась в размере до бело-голубой звездочки и затем полностью скрылась из глаз. Нам, однако, не надо было ее видеть, чтобы знать, что происходит. Мы узнавали об этом со слов оператора ЦУП, отмечавшего граничные этапы полета: невозможность возврата, трансатлантическая посадка на двух двигателях, то же на одном двигателе, выходим на орбиту[85]. Для большей части Америки это была полная абракадабра, но для астронавтов – сладкая песня штатного полета. Когда Янг произнес команду отсечки маршевых двигателей, мы все возликовали снова. «Колумбия» предоставила своему экипажу отличную дорогу на орбиту. Я знал, что наша радость преждевременна. Еще много чего может пойти неправильно, прежде чем «Колумбия» вернется на Землю. Но, как апостол Фома, я увидел это своими глазами и уверовал. Если боги «Аполлона» смогли доставить ее на орбиту, опираясь лишь на свои компьютерные модели, они наверняка смогут благополучно вернуть ее домой на крыльях компьютерных моделей.

Во время обратного перелета в Хьюстон я не мог согнать улыбку с лица. От нее болела голова, но мне было все равно. Прошло без малого три года с тех пор, как я стал частью NASA, и в первый раз я почувствовал, что у меня все-таки есть шанс стать астронавтом не только по должности. До того момента, когда я услышал команду Янга об отсечке маршевых двигателей, я все-таки не верил, что это случится. Я был убежден, что «Колумбия» закончит свой путь на дне Атлантического океана и я никогда не окажусь ближе к космосу, чем на T-38. И я был не единственным, кто сомневался. Позднее я услышал, что Пинки Нельсон, услышав тот же призыв, выпрыгнул из кресла и прокричал: «Теперь я могу строить бассейн!» Пинки тоже был еретиком. Он не имел твердой веры в богов «Аполлона» и поэтому отложил решение о строительстве бассейна возле дома до того момента, пока не убедится в надежности своей работы. За восемь с половиной минут, которые потребовались «Колумбии» для выхода на орбиту, его мечта о космическом полете, как и наша общая мечта, совершили огромный прыжок к реальности. Моя мечта отныне перестала быть миражом, за которым я гнался в течение 25 лет. Боги «Аполлона» сделали машину, которая могла превратить мой значок астронавта в золото.

Глава 16

Иерархия

19 апреля 1982 года по существу положило конец нашему братству. В этот день Джордж Эбби собрал нас, чтобы объявить: «Мы сделали некоторые назначения в экипажи». Подобно тому как голливудские звезды реагируют на фразу «Прошу передать мне конверт, пожалуйста», мы затаили дыхание при этих словах Эбби. Четыре года, сотни счастливых часов в таверне «Аутпост», тысячи полетов на T-38, бесчисленные ужины – все это время мы задавали друг другу, себе, нашим женам, Богу вопрос: «Когда же нас назначат на полет?» В комнате воцарилась космическая тишина, и Эбби зачитал имена: «Экипаж STS 7: Криппен, Хаук, Фабиан и Райд. STS-8: Трули, Бранденстайн, Блуфорд и Гарднер. STS-9: Янг, Шоу, Гэрриотт, Паркер и два специалиста по полезному грузу. Надеюсь, вскоре мы назначим еще людей». Этим все и закончилось. Эбби покинул зал{14}.

Вот так! После слов Эбби братство TFNG испарилось. Не помню, чтобы отныне группа собиралась в полном составе. Пока мы вместе болтались в болоте неопределенности, пока нас объединяло общее недоверие к начальству, пить вместе пиво в «Аутпосте» было легко. Теперь мы раскололись на выигравших и проигравших. Теперь появилась иерархия: некоторые из нас оказались лучше остальных. Я изо всех сил пытался быть рациональным: кто-то должен был стать первым, а все не могли. Однако я не мог принять эту логику, и сомневаюсь, что кто-нибудь еще с ней согласился. Мы были слишком заряжены на соперничество. Это был синдром «Парней что надо!», описанный Томом Вулфом. Семь назначенных в полет TFNG имели больше того, «что надо», чем остальные. Нас, не получивших назначения, обошли и оставили позади. Позднее я наблюдал этот эффект первых назначений на полет в каждом наборе астронавтов. Их братство под девизом «Один за всех и все за одного» заканчивалось столь же резко, как и у нас. Этот эффект можно было отчасти смягчить, если бы Янг и Эбби вели себя более открыто в процессе назначений на полет, но все, что Эбби нам сказал: «Надеюсь, вскоре мы назначим еще людей». Не слишком-то обнадеживающе. Молчание Эбби и Янга по поводу механизма и сроков назначений на полет вызывало с нашей стороны растущую враждебность.

Сделанное Джорджем объявление все еще эхом отдавалось в моем мозгу, и я желал, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Я хотел тешить свое раненое эго в одиночестве, но такой возможности у меня не было. Подобно неудачливым претендентам на награды Американской киноакадемии, я должен был сделать фальшивую улыбку и пожимать руки победителей. Они сияли – можно было ощущать тепло, исходящее от их лиц. Некоторые из счастливцев пытались успокоить нас комментариями типа «Вы тоже скоро получите полет» или «Будет и на вашей улице праздник». Меня жалели! Я думал, что хуже чувствовать себя уже невозможно, но я ошибался. Я услышал, как Салли произнесла: «Джордж сообщил нам о назначениях неделю назад, но просил не говорить об этом до пресс-релиза». Я задал себе вопрос, сколько раз за последнюю неделю сидел за общим столом в кафетерии с Риком Хауком или Джоном Фабианом и жаловался на задержку с назначением, а в это самое время собеседник как раз мысленно праздновал его. О боже, я почувствовал себя таким жалким!

Уходя из зала, я услышал, как Фред Грегори вполголоса проворчал: «Вот дерьмо!»

Его голова и плечи были бессильно опущены. Еще один пострадавший. И вдруг до меня дошло. Его не просто не назначили одним из первых. Он был черным. Он только что утратил шанс стать первым афроамериканцем в космосе. Этот титул достанется Гаю Блуфорду на STS-8. Я же был одним из белых парней. Даже после полета мое имя никогда не могло бы фигурировать в вопросе телевикторины «Кто хочет стать миллионером?» А вот Гай Блуфорд войдет в историю, и Салли Райд – первая американка в космосе – станет кумиром. Некоторые из нас с объявлением Эбби потеряли больше, чем назначение на полет. Некоторые потеряли место в истории и те доходы, на которые может рассчитывать знаменитость. Салли Райд, например, только что получила бесплатный билет на всю оставшуюся жизнь. Теперь в качестве первой американки в космосе она могла рассчитывать на контракты на книги, гонорары за выступления, места в правлениях корпораций и оплату консультационных услуг, которые могли принести ей миллионы.


Пока сейсмическая волна от объявления Эбби разрывала на части нашу группу, мы пребывали в блаженном неведении относительно другого девятибалльного землетрясения, которое сотрясало систему. Пятью месяцами раньше на одном из восьми кольцевых уплотнений в спасенном правом ускорителе STS-2[86] было обнаружено термическое повреждение. Это открытие стало шоком для инженеров – создателей твердотопливных ускорителей (SRB). Ускорители, имевшие 3,7 метра в диаметре и просвет в осевой части, горели в направлении изнутри наружу. Поэтому установленные по периметру стыка кольцевые уплотнения бо́льшую часть времени работы SRB должны были находиться далеко от нагретых до 2700 °C газов: еще несгоревшее топливо должно было служить изолятором. (В последние секунды работы SRB другой изоляционный материал у стен обеспечивал защиту кольцевых уплотнений от тепла.) На этих уплотнениях вообще не должно было быть повреждений от высокой температуры. В семи наземных испытаниях и в одном полете STS-1 использовалось в общей сложности 64 основных и 64 дублирующих уплотнения, и никаких повреждений найдено не было. Тот факт, что после STS-2 в правом ускорителе оказалось поврежденным кольцевое уплотнение, свидетельствовал, что в какой-то момент в ходе полета ускоритель не смог удержать внутреннее давление примерно в 40 атмосфер и язык пламени сумел найти щель между соприкасающимися слоями двух сегментов и коснуться этого кольца. Это указывало на наличие серьезной проблемы в проекте межсегментного стыка, но идея остановить полеты шаттлов и провести дополнительные наземные испытания даже не рассматривалась всерьез. Пиар-машина NASA обещала конгрессу и народу США быстрое увеличение частоты полетов шаттлов, с интервалом в несколько недель. График стал задавать тон в вопросах об эксплуатации системы. Никто не смел противостоять ему. Вместо этого инженеры компании Thiokol[87] и NASA стали искать возможность продолжать полеты шаттлов, невзирая на выявленную проблему. Поэтому они взяли аналогичное уплотнение, преднамеренно повредили его в значительно большей степени, чем это случилось в полете STS-2, поместили его в лабораторный образец ускорителя и наддули до давления втрое более высокого, чем в полете при горящем ускорителе. Поврежденное кольцо выдержало это давление. Получив столь утешительный результат, инженеры Thiokol подтвердили, что их продукция пригодна для полета. При этом никто не обратил внимания на то, что тем самым признавалась некоторая его непредсказуемость при эксплуатации.

Ни один астронавт не знал о проблеме с кольцевыми уплотнениями. Более того, никто из нас не представлял себе, как вообще устроен SRB. В кабине стартующего шаттла был всего один индикатор работы ускорителей. Когда давление в его корпусе снижается до 3,5 атмосферы, на экране компьютера начинает мигать сообщение, предупреждающее о близком выгорании и отделении ускорителей. Поскольку мы располагали лишь скудной информацией об их работе и не имели никакого контроля над ними, мы и не тратили время на изучение их конструкции. Нам хватало других систем, работу которых мы хорошо понимали и могли контролировать (жидкостные двигатели, гидросистемы, электрическая система и т. п.). Мы посвящали время изучению конструкции этих систем и их эксплуатации. Мы были уверены, что SRB – это просто большая и глупая ракета, не менее безопасная и надежная, чем модель из магазина для моделистов. Не их мы боялись больше всего, а двигателей, которые во время наземных испытаний периодически взрывались.

Настроение инженеров Thiokol и NASA улучшилось, когда ускорители STS-3 вернулись[88] без повреждений кольцевых уплотнений. Программа Space Shuttle снова стала набирать обороты.

А уже 4 июля 1982 года программу переключили на повышенную передачу. Именно в этот день президент Рональд Рейган и первая леди отметили День независимости на авиабазе Эдвардс, лично встретив Кена Маттингли и Хэнка Хартсфилда, вернувшихся из космоса после успешного полета STS-4[89]. Рейган уделил особое внимание следующему кораблю космического флота – «Челленджеру». Только что построенный на близлежащем заводе компании Rockwell в Палмдейле, он был установлен сверху на транспортный самолет «Боинг-747» в готовности к вылету во Флориду, как только президент закончит свою речь. Это было невероятное, опьяняющее зрелище. «Колумбия» приземлялась на растрескавшийся грунт высохшего озера и выглядела как настоящий ветеран уже четырех космических полетов – ее нос и фюзеляж покрылись сажей при входах в атмосферу. «Челленджер» же сиял девственной новизной. На этом прекрасном фоне президент продолжил свою речь и объявил шаттл – после всего пяти часов динамических полетов – пригодным к эксплуатации.

Этот статус не имел строгого определения, но было легко почувствовать, как его воспринимает большая часть NASA и вся общественность. Пригодность к эксплуатации подразумевала, что шаттл – это не более чем авиалайнер с очень большой высотой полета. Сомневаюсь, однако, что хотя бы один астронавт из числа военных летчиков верил в это. Боевые самолеты гораздо меньшей степени сложности сплошь и рядом сталкивались с отказами, которые порой заканчивались катастрофами. Мы были убеждены, что это ожидает и шаттл, и, когда катастрофа случится, она будет означать смерть для экипажа. Хотя термин «пригоден к эксплуатации» и казался туманным, он определенно означал одно: все будущие миссии будут совершаться на аппаратах, у которых вообще нет системы аварийного спасения в полете. В кабине «Челленджера» уже не было катапультных кресел, а те два, что стояли на «Колумбии», должны были скоро снять. Так планировалось с самого начала. Заявление Рейгана о пригодности шаттла было лишь позой перед фотографами. Однако за этим стояла конструктивная особенность шаттла, которая обрекла некоторых из нас на смерть.


Итак, экипажи были назначены на все запланированные полеты до конца 1983 года, и я знал, что не получу назначения еще несколько месяцев. Но по крайней мере закончилось мое чистилище в рамках программы «Спейслэб». Теперь меня направили в Лабораторию интеграции авионики (Shuttle Avionics Integration Laboratory, SAIL) с задачей проверки разрабатываемого для шаттла программного обеспечения. Моим частым партнером в этой работе стала уже явственно беременная Рей Седдон. Она и Хут Гибсон поженились в 1981 году и ждали первого ребенка в июле. В кабине лаборатории я видел, как ее увеличившийся девятимесячный живот упирался в ручку управления, пока она с успехом гоняла одну за другой программы приземления. Увидев такое зрелище, некоторые астронавты времен «Меркурия» наверняка бы полезли за нитроглицерином. Рей в конечном итоге произвела на свет сына, одного из немногих мальчиков, родившихся от астронавтов[90]. Мы давно заметили, что обычно у астронавтов рождаются дочери, и спрашивали себя, не перегрузки ли в ходе наших тренировок загоняют мужские сперматозоиды в конец очереди. Когда Хут и Рей получали поздравления на очередной планерке в понедельник, один пилот-астронавт воскликнул:

– Это доказывает, что Хут – не астронавт.

Я ответил:

– Нет, это доказывает, что Хут – не отец.

Рей захохотала.

Работать с ней мне было чрезвычайно приятно. Как и Джуди, она была умницей и красавицей, проявляющей безграничное терпение по отношению к нам, мужикам с Планеты ЗР. Часто она парировала сексистские выпады с едким юмором. Однажды я видел, как она высмеивала Хута, царя нашей планеты. Кто-то из мужчин, назначенный в комиссию по отбору астронавтов, сунулся к нам в офис и попросил совета касательно критериев отбора новой группы кандидатов в астронавты. Хут оценивающе осмотрел Рей с головы до ног и произнес:

– М-да… как бы отобрать несколько женщин с большой грудью и маленькой попкой… а не наоборот!

На что Рей ответила c озорной улыбкой:

– Роберт, как-нибудь ночью, когда ты будешь спать, я ампутирую твой пенис (она была хирургом) и пересажу его тебе на лоб, и, когда ты придешь на работу, все будут думать, что это просто прыщик.

В общем, Хут женился, наверно, на единственной женщине на планете Земля, которая была ему под стать. Когда они были вместе, то хохотали каждую минуту. Я любил их обоих.

К 1982 году, как и остальные парни с задержкой в развитии, я установил границы допустимого в отношении шести наших женщин. Что касается Рей и Джуди, они были максимально широки, а при общении с Салли – очень строги. Хотя я постоянно напоминал себе держать рот на замке в присутствии последней, у меня случались срывы. Так, однажды я брякнул:

– [Советские] женщины-космонавты поистине ужасны.

Салли немедленно рявкнула в ответ:

– Не думал ли ты когда-нибудь, что они могут отлично выполнять свою работу?

Под воздействием алкоголя мои благие намерения всегда слабели. Как-то вечером мы с Донной выходили из ресторана после ужина с немалым количеством пива, ее остановила подруга, и они погрузились в беседу. Болтаясь без дела, я заметил за другим столиком Салли и Стива Хаули с привлекательной женщиной, которую не знал. В это время Стив ухаживал за Салли, так что не было ничего странного в том, чтобы увидеть их вместе. Пока моя жена была занята разговором, я подошел к ним и сказал:

– Эй, Стиви, учишься у девочек кулинарным рецептам?

Салли взглянула на меня так, как если бы я был плесенью на штукатурке в ванной. Хаули сжался от страха, будто получил пулю в живот, и бросил на Салли взгляд, который говорил: «Я не знаю этого парня». Повисло неловкое молчание, а незнакомка тем временем изучала меня с таким видом, словно я куча дерьма, последнее ничтожество. В конце концов я распрощался и удрал к жене, непроизвольно проверяя на ходу, в порядке ли у меня молния на брюках. Реакция этой троицы заставила меня усомниться в том, что я застегнул ее после визита к писсуару. Но нет, все было на месте…

Когда я вернулся к жене, подруга Донны взволнованно спросила:

– Вы с ней знакомы?!

Конечно, я решил, что она имеет в виду Салли.

– Разумеется, это Салли Райд.

– Да нет, не она. Вторая женщина.

– Нет. Меня не представили. – Я все еще был озадачен их враждебностью ко мне. Что такого я сказал?

– Это Джейн Поли.

Я пожал плечами, так как имя мне ничего не говорило:

– Кто такая Джейн Поли?

Подругу Донны едва не хватил удар.

– Кто такая Джейн Поли!? Вы не знаете? Она ведущая шоу Today на NBC!

Я этого действительно не знал – я мало смотрел телевизор и определенно не интересовался этими трескучими утренними шоу. Раз она не из журнала Aviation Week & Space Technology, то зачем мне ее знать?

Только теперь до меня начало доходить, отчего за столиком Салли на меня смотрели, как на стенку. Несомненно, мисс Поли разговаривала с ней о ее недавнем назначении в экипаж. Теперь я сообразил, до какой степени мог задеть мой комментарий о кулинарных рецептах этих двух прогрессивных дам. Я напустил на себя вид Хью Хефнера, этакого маяка просвещения. Неудивительно, что меня никогда не приглашали на шоу Today.

5 октября 1982 года еще три астронавта из группы TFNG получили назначение на полет STS-10 (впоследствии получивший обозначение 41-B[91]){15}. Меня среди них не было.

Я в очередной раз сделал счастливое лицо и поздравил победителей. Еще через несколько недель[92] Норм Тагард стал 11-м TFNG с полетным назначением – его задним числом добавили в экипаж STS-7. NASA все больше беспокоили случаи космической болезни, и агентство хотело, чтобы Тагард, врач по специальности, экспериментально исследовал явление, которое официально называлось синдромом космической адаптации (Space Adaptation Syndrome, SAS). Этот синдром очень сильно повлиял на ход недавно закончившегося[93] полета STS-5. Один из астронавтов, для которого был запланирован выход в открытый космос, так страдал от рвоты, что экипаж попросил ЦУП разрешения отложить выход и дать ему время на восстановление. Если астронавта стошнит в скафандре, он может погибнуть. Рвотные массы могут испачкать изнутри стекло шлема скафандра и ослепить астронавта, лишив его возможности реагировать на возможные неисправности. Кроме того, поскольку их нельзя сразу же удалить, астронавт может нечаянно вдохнуть жидкость и подавиться; или могут забиться трубки системы рециркуляции кислорода, обрекая человека на смерть от удушья. Первый выход в космос из шаттла в полете STS-5 рассматривался как тренировочный и в конце концов был отменен по иной причине (из-за неисправности скафандров), однако в последующих полетах выходы должны были стать ключом к успеху в выполнении задания. Норм Тагард стал первым из множества врачей, которых отправляли в космос для изучения причины космической болезни. И в каждом случае исследования осложнялись паранойяльными страхами астронавтов. Выход в космос считался главным призом для эмэсов. Он удовлетворял неистребимую потребность владеть ситуацией. Пилоты имели возможность удовлетворить ее при посадке шаттла. Именно их глаза и руки приводили 90-тонную машину точно на посадочную полосу. То же самое касалось полетов, в которых планировалась встреча на орбите. Личное умение пилота позволяло свести вместе два объекта, движущихся со скоростью 7700 метров в секунду на высоте 320 километров над Землей. Это была героическая роль! С другой стороны, большая часть работы была обыденной – щелкнуть тумблером и тем самым отделить спутник; взять кровь на анализ; заменить пленку для записи данных эксперимента какого-нибудь ученого. Выходы и чуть в меньшей степени управление манипулятором были счастливыми исключениями в работе эмэса. Как пилот наслаждается моментом «поцелуя» самолета с посадочной полосой, так и эмэсы могли радоваться чувству контроля над ситуацией, собирая космические конструкции, ремонтируя спутники или выполняя другие ручные операции во время выходов.

Поэтому врачи, изучавшие SAS, сталкивались с большими трудностями. Астронавты не желали признаваться в эпизодах рвоты, опасаясь, что из-за этого их исключат из списка кандидатов на полеты с выходами в космос. В результате многие астронавты не говорили всей правды о своих симптомах, а некоторые откровенно врали. Мы-то слышали рассказы о том, как плохо было тому или другому члену экипажа, но эти данные никогда не появлялись на диаграммах летных врачей. Считалось, что космическая болезнь – вопрос личного здоровья и, следовательно, это закрытая информация, доступ к которой имеют лишь сам астронавт и летный врач. Если первый не говорил врачам правды, они не рассчитывали услышать ее от кого-то еще.

Быть свободным от SAS считалось настолько важным, что многие астронавты пытались выработать у себя иммунитет. В начале, когда предполагалось, что эта проблема в полете связана с земной чувствительностью к укачиванию (впоследствии было доказано, что это не так), астронавты занимались выворачивающей желудок воздушной акробатикой на T-38 в последние дни перед полетом. Я летел со Стори Масгрейвом на заднем кресле, когда он решил подготовить свой организм к предстоящему полету. Он запросил у диспетчера некий диапазон высот и принялся выписывать спирали и делать энергичные маневры, от которых меня то вжимало в кресло с четырехкратной перегрузкой, то выдирало из него, когда она становилась отрицательной. Моя голова моталась взад и вперед, как пальма во время урагана. Через минуту я был уже готов выпустить наружу последнюю трапезу (а может быть, и несколько предыдущих) и попросил его остановиться.

Другой столь же неэффективной «прививкой» от SAS был сон на наклонной кровати с ногами выше головы. Это упражнение стало популярным, когда врачи предположили, что сдвиг жидкостей в организме в условиях невесомости воздействует на внутреннее ухо, вызывая рвоту. Все космонавты испытывают мучительный дискомфорт из-за отека тканей головы вследствие выравнивания распределения жидкости по всему телу. Считалось, что, если спать на кровати с кирпичами, подставленными под ее задние ножки, прилив жидкости к верхней части тела каким-то образом подготовит вас к невесомости и позволит избежать синдрома космической адаптации. Однако не помогало и это. Некоторые из тех, кто практиковал сон с головой ниже ног, все же имели проблемы в полете, и это наводило на мысль, что те, кого не тошнило, возможно, и так имели иммунитет к этой напасти. По сей день врачи не разгадали причину SAS, и синдром по-прежнему испытывают почти 50 % астронавтов.

Близился 1983 год, уже пятый год моего пребывания в группе 35 новичков, и я страдал от напасти гораздо более страшной, чем SAS, – от депрессии астронавта, которого не назначают в полет. Этот статус заставлял меня сомневаться во всем: в своих способностях, в своей личности и даже в друзьях-астронавтах. Не было ли их имен в черном списке у Эбби и не попал ли и я туда за компанию? Я думал, что, возможно, другим уже сообщили о полетном назначении и они хранят это в тайне до официального пресс-релиза. Вероятно, мой товарищ по кабинету уже имеет назначение? Раз в несколько дней по отделу, подобно эпидемии гриппа, проносился очередной слух о назначениях. В некоторых сплетнях звучало и мое имя. Перед тем как появилось сообщение об STS-10, прошел слух, что на него буду назначен я[94]. Но это оказалось неправдой. Все мы старались уловить признаки, указывающие на то, что назревает еще один раунд назначений. Мы наблюдали через окна кабинетов, не идет ли группа наших друзей в корпус № 1, в логово Эбби. А вдруг их уже ждет известие о назначении на полет? Один из астронавтов держал у себя на столе бинокль, чтобы наблюдать за этим трафиком (а также за крепкими телами туристок в платьях с бретельками). Те, кого обошли, были готовы взорваться от разочарования. На вечеринках я видел, что напряжение распространялось и на жен. Старая военная поговорка гласит: жены не имеют званий. Ну, тогда пасхальный кролик – астронавт. Каждая из жен неназначенных астронавтов, в том числе и моя, знала, что ее положение изменилось. Жены назначенных работали с пиар-службой NASA, планируя телевизионные и журнальные интервью с мужьями, а супруги неназначенных вытирали детям попы. Эти королевы на час скоро будут всходить на борт бизнес-джета «Гольфстрим», чтобы вылететь во Флориду в качестве очень важных персон. Нет сомнений, что некоторые браки страдали в этой новой реальности с делением на назначенных и неназначенных. У меня это было именно так. Когда Донна однажды произнесла на вечеринке фразу: «Джордж Эбби не способен руководить даже скаутским отрядом» (которую я повторял каждый вечер), я отвел ее в сторону и накричал: «Черт подери, не говори гадостей об Эбби в присутствии других! Откуда мы знаем, что до него доходит?» Это не было случайной вспышкой. Моя фрустрация достигла стадии неуправляемого орудия, и Донна часто оказывалась на линии огня. Я вел себя как идиот.

Мое прозябание продолжалось. Я въезжал на парковку у корпуса № 4 до 07:30 утра, чтобы отвоевать свободное место (и чувствовал раздражение при виде назначенных в полет TFNG, которые вставали на отведенные им места), присутствовал на совещаниях, связанных с тематикой лаборатории авионики, шел в почтовую экспедицию поставить автографы (и удивлялся, кому и зачем потребовался мой), ходил в спортзал делать упражнения, обедал в кафетерии (чтобы узнать последние слухи), сидел на новых совещаниях или изучал схемы, связанные с подготовкой на шаттл, иногда летал на T-38 (если назначенные экипажи оставляли такую возможность) и после этого уезжал домой. В отведенные для этого дни я отрабатывал восьмичасовую смену на тренажере SAIL, который использовался круглосуточно семь дней в неделю. Иногда мне везло и меня призывали поработать на SMS – пройти реальную тренировку вместо одного из членов экипажа. Однажды Гай Блуфорд не мог присутствовать на тренировке по программе STS-8, я получил соответствующую просьбу и с радостью вышел вместо него.

На мой взгляд, межрасовая интеграция в Отделе астронавтов – с афроамериканцами Блуфордом, Грегори и Макнейром и азиатом по происхождению Элом Онизукой – происходила без каких-либо проблем. Весь отряд астронавтов, казалось, не обращал на цвет кожи никакого внимания. Я, во всяком случае, точно. Мое семейное воспитание грешило страшными провалами в том, что касалось женщин, но было вполне прогрессивным по части расы. «Когда ты зарылся в окоп и чертовы японцы обстреливают тебя, какая разница, какого цвета американец рядом с тобой?» – такова была версия речи Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта» в исполнении моего отца. Мои убеждения, совершенно средневековые по отношению к женщинам, были свободны от предрассудков в отношении расы. Иисус Христос говорил: «Возлюби ближнего своего». Он ничего не уточнял по поводу цвета кожи. Расиста ожидал ад, точно так же как он ждал мальчиков, воображавших себе обнаженную чирлидершу. Я никогда не задумывался о цвете кожи астронавтов из меньшинств, и, насколько я мог видеть, другие бледнолицые в Отделе астронавтов также не заморачивались этим.

Хотя в Отделе астронавтов не было расизма, тема расы, точно так же как вопросы, касающиеся пола, религии, сексуальной ориентации, папы римского, материнства, яблочного пирога, да и практически любые другие, местные юмористы считали вполне допустимыми. У них не было ничего святого. Заменяя на тренажере SMS Гая Блуфорда, я имел возможность слышать подобные шутки.

Однажды во время тренировки нам позвонил главный оператор: «Вам надо сообщить о медицинской проблеме и вызвать на связь врача». Мы привыкли к таким требованиям. В ЦУП было рабочее место «врача», которое занимал терапевт NASA, и оператор тренажеров хотел дать ему работу по профилю. В кабине мы начали совещаться, один за другим посыпались варианты.

– Давайте скажем, что у Дэна острая боль в животе. Это может быть аппендицит.

– Давайте скажем, что у Дика симптомы, похожие на простуду.

– Давайте скажем, что у Дейла сильная зубная боль.

Мы помуссировали немного эти и несколько других идей, пока Дейл Гарднер не обратил внимания на меня, подменяющего Гая Блуфорда, и не воскликнул:

– Нет! Я знаю! Давайте скажем, что Гай побелел!

Штаб-квартира NASA была на грани оргазма от приближающегося полета первого чернокожего астронавта США. С учетом этого предложение было потрясающе смешным.

Кто-то изобразил сообщение в духе рекламной строки к фильму «Аполлон-13»: «Хьюстон, у нас проблема. Гай побелел!» Это могло заставить кое-кого в штаб-квартире действительно побелеть.

Дик Трули посмотрел на нас и сказал:

– Если вы, парни, передадите такое сообщение, то ближайшим местом к космосу для вас навсегда останется девятый этаж первого корпуса, где Крафт вас уволит.

Мы всё поняли. Астронавтам, даже совершенно индифферентным к цвету кожи, не позволялось шутить публично на расовую тему. В Америке это было бы карьерным самоубийством. В конце концов мы сошлись на «болях в животе» у Дэна.

Во время другой тренировки, где я также временно замещал члена основного экипажа, я решил, что моей карьере пришел конец, при этом никакого отношения к расе ситуация не имела. В перерыве мы еще с одним астронавтом спустились на среднюю палубу перекусить. Поскольку на тренажере имитировались все особенности полета, пища была космической – паста для сэндвича и обезвоженная еда. Хлеб в меню не предусматривался – он слишком легко крошится в невесомости. Вместо этого использовались тортильи. Мы сделали на их основе бутерброды с арахисовым маслом и вскрыли упаковку сухофруктов. Мой сотрапезник показал мне сушеную грушу:

– Маллейн, посмотри, она похожа на … – и он назвал часть женского тела, используя популярный на Планете ЗР эвфемизм. Я рассмеялся.

– Точно, она действительно похожа на … – и я повторил то же слово. Симметричные ломтики груши в сушеном виде выглядели как художественная композиция, разрешенная к просмотру только взрослыми.

Через несколько секунд Дейл Гарднер, который в момент обмена репликами выходил в туалет, появился у нас на средней палубе. Вена на его лбу была готова разорваться.

– Ради Христа, что вы тут говорите по интеркому?! Одна женщина, работающая на пульте главного оператора, услышала, что вы тут наговорили о сушеной груше, и была совершенно шокирована. Она побежала к Крафту, чтобы написать жалобу.

– О боже, – сказал я. – Видимо, она услышала нас через включенный микрофон.

Ничего хорошего ждать не приходилось… Молодая женщина бежит к Крафту, склоняется над его столом и кричит: «Какие-то ваши чудо-мальчики, астронавты, только что увидели часть женского тела в сушеной груше!» Господи, ну почему мы вместо этого не увидели Деву Марию в тортильях?

Дейл снова спросил:

– Что вы такого сказали, что она взбеленилась?

Мой товарищ поник головой, как шестилетний ребенок перед разъяренным отцом, и промямлил:

– Кажется, я произнес слово …

– Ты сказал что?! О боже… ты покойник. Крафт распнет вас.

И он стал подниматься на летную палубу, сокрушенно качая головой.

Мы выкинули еду в мусорное ведро, включая и эти чертовы груши. Аппетит пропал напрочь. Наши карьеры вскоре последуют за грушами, подумал я. Мы поднялись на верхнюю палубу и попытались продолжить исполнять обязанности астронавтов. Мы чувствовали себя так, будто стоим привязанные к столбу с мешками на головах в ожидании пули, которая должна вылететь из кабинета Крафта: «А ну-ка, давайте сюда свои задницы, а по дороге соберите вещички со столов». Однако проходил час за часом, и никаких вызовов не поступало. Тренировка подошла к концу, а вызова все еще не было.

В подавленном состоянии мы двинулись к кабинетам, ожидая увидеть грозный приказ на столе у каждого. Дейл зашел сбоку и сказал:

– Эй, мужики, а забавно получилось, правда?

Мы посмотрели на него.

– Что получилось забавно?

– Та шутка, которую я сыграл с вами. Про женщину, которая услышала ваши слова про грушу.

– Так это была шутка?

– Да, я как раз стоял снаружи средней палубы и услышал ваш треп. И решил подразнить вас.

Я был готов подразнить его, вцепившись обеими руками ему в горло:

– Сукин ты сын!

Через несколько дней у меня на столе действительно появилась бумага, предписывающая мне явиться в корпус № 1. Она была от Джорджа Эбби.

Глава 17

Основной экипаж

Уверен, что и нас рассматривали в бинокль, когда мы проделывали путь до корпуса № 1. Я был в компании четырех других, которых тоже вызвали к этому же часу: Хэнк Хартсфилд, ветеран STS-4, и мои товарищи по группе TFNG Майк Коутс, Стив Хаули и Джуди Резник. Трудно было ошибиться в том, что означала такая компания: ее состав прямо-таки кричал о назначении на полет. Я изо всех сил старался не перейти на бег в сторону главного здания Центра.

Кажется, я впервые за пять лет вошел в кабинет Эбби. Как и подобает божеству, он занимал большой угловой офис на восьмом этаже окнами на наш дом, корпус № 4. Джордж хотел, чтобы его тень все время падала на его подданных.

Секретарша махнула нам рукой, и мы вошли в кабинет, обнаружив Эбби стоящим за очень большим столом. Он был в пиджаке и при галстуке, но пиджак был расстегнут на заметно выдающемся животе. Хотя было еще утро, его толстые щеки уже темнели слабой щетиной. Несколько документов и переполненная папка не то с входящими, не то с исходящими были разбросаны по поверхности красного дерева. Я на секунду задумался, о чем все эти бумаги. Среди нас ходила шутка, что Эбби никогда не оставляет письменных свидетельств. Немногие могли похвастать тем, что когда-либо видели его подпись на каком-нибудь документе.

– Садитесь, – указал он нам на ряд кресел.

– Мы посмотрели график полетов… – по обычаю Джордж избегал долгого визуального контакта и мямлил. Я почувствовал, как все наклонились вперед, чтобы уловить лишний децибел. – …И подумали, что пора назначить еще несколько экипажей. Хочу спросить, будет ли вам интересен полет 41-D? Это будет первый рейс «Дискавери»{16}.

О таком я не мог и мечтать! Мне не только предложили полет, мне предложили место на борту орбитальной ступени «Дискавери» в ее первом полете. Летчики живут для того, чтобы первыми поднять новый самолет в воздух, а нам предложили первый полет одного из шаттлов! Подобно жертвам стокгольмского синдрома, мы стали рассыпаться в благодарностях.

Джордж попросил нас не говорить публично об этом назначении до того, пока через пару дней не выйдет пресс-релиз. Майк Коутс прошептал мне:

– Когда доберусь до дома, позвоню каждому, кто у меня в телефонной книжке.

Я тоже никоим образом не собирался скрывать эту информацию от семьи.

По пути обратно в корпус № 4 я обдумывал свою невероятную удачу. Помимо того что мне достался первый полет «Дискавери», я стал еще и членом великолепного экипажа. В свои 49 Хэнк Хартсфилд был уже поседевшим ветераном программы. Он пришел в NASA в 1969 году как летчик-испытатель ВВС США более чем с 7000 часов налета на реактивных истребителях. Полет 41-D должен был стать для него вторым, а в должности командира экипажа – первым. В отличие от своих коллег, столь занудных, что это замечали даже такие зануды, как мы, Хэнк был прост в обращении и ценил шутку. Он был алабамским мальчиком, сохранившим медлительный говор и политические идеалы дальнего Юга. Хэнк был столь правым в политическом спектре, что рядом с ним даже Общество Джона Бёрча[95] казалось сборищем либералов в детских штанишках и с носовыми платочками.

Наш пилот Майк Коутс, в прошлом летчик морского штурмовика A-7E, имел внешность голливудского актера. Моя дочь вполне заслуженно сравнила его с Суперменом в исполнении Кристофера Рива. Прядь черных волос время от времени падала ему на лоб, делая его неотличимым от Кларка Кента[96]. Тихий семьянин, преданный жене Диане и двум детям. Никогда не слышал, чтобы он грязно ругался, рассказывал скабрезный анекдот, напивался или засматривался на какую-нибудь красивую женщину, встреченную во время командировки. Майк был редким исключением из правила, что все военные летчики родом с Планеты ЗР.

Также я был счастлив попасть в один экипаж с Джуди. Не потому, что она была столь терпима к нашим мужским выходкам, хотя и это было важно. Она была умна, умела работать, и на нее можно было положиться – все, что только можно пожелать видеть в товарище по экипажу. Разумеется, мужчина во мне признавал и ее красоту. Пять лет со дня нашего появления в JSC были благосклонны к Джей-Ар, как мы ее называли. Как и большинство из нас (под давлением конкуренции среди астронавтов), она занялась бегом и сбросила вес. Теперь ее антрацитово-черные завитушки обрамляли худое загоревшее лицо.

Стив Хаули был подарком для всех нас. Более, чем кто-либо из постдоков, Стив с его детским лицом заставил меня перестать сомневаться в способностях ученых TFNG. Уроженец Канзаса и обладатель докторской степени по астрофизике, Хаули был живым доказательством того, что Землю посетили представители высокоразвитой внеземной цивилизации. Он, безусловно, был одним из них. Никто из человеческих существ не мог похвастаться таким совершенным мозгом. С одного взгляда Стив навсегда запоминал сложные схемы шаттла. Каждая инструкция, включая двухтомник по неисправностям, лежала в его мозгу на виртуальной полке, готовая к немедленному воспроизведению в момент, когда в кабине раздастся звук аварийного сигнала. Он был маэстро предполетных тренировок, способный реагировать на отказы десяти различных систем одновременно. Джон Крейтон сказал однажды, что иметь в кабине Хаули – это все равно что иметь шестой бортовой компьютер GPC, имея в виду, что на шаттле устанавливалось только пять таких машин фирмы IBM. Хаули обладал мозгом такой силы, что заниматься только шаттлом ему было недостаточно. Он умудрялся найти себе дополнительные задачи. Во время каникул, будучи заядлым любителем спорта, он участвовал в судействе профессиональных матчей по бейсболу. Я бы не удивился, узнав, что это он писал книги, которые Стивен Хокинг публиковал под своим именем. Хаули пользовался среди военных нашей группы 35-ти таким авторитетом, что пилоты присвоили ему шутливую квалификацию «астроном-штурмовик». Летчики очень дорожат формальными квалификациями – летчик-истребитель, штурмовик, летчик-стрелок, так что звание Стива было весьма почетным. Он недавно женился на Салли Райд, и семейная жизнь предполагала необходимость дистанцироваться от нас, обитателей придонных слоев Планеты ЗР. Однако не обходилось и без борьбы: Хут упорно тащил его назад, на темную сторону.

На борту должен был находиться еще и шестой человек – сотрудник компании McDonnell Douglas Чарли Уокер со статусом специалиста по полезному грузу. Ему предстояло работать с экспериментальной установкой своей фирмы[97].

В тот вечер, 3 февраля 1983 года, мы с Донной отметили назначение в ресторане и затем в постели. Когда она заснула рядом со мной, я поднял глаза к потолку и поблагодарил Господа за то, что мне удалось пройти еще один этап в моем путешествии в космос. Наконец меня назначили в полет. Космос казался ближе, чем когда-либо. Однако до моего полета оставалось еще шесть полетов шаттлов, и многое могло пойти не так. Я молился за эти экипажи и за их безопасность и успех. Молился за них усерднее, чем они сами. Я хотел, чтобы они убрались с моего пути.

Официальный пресс-релиз NASA вышел через пару дней, и мы взяли пива в час скидок в «Аутпосте». Джордж назвал также экипаж 41-C, так что сразу семь человек из нашего набора оказались с солнечной стороны забора, разделявшего назначенных и неназначенных{17}. Теперь я был тем, кого поздравляют, и у меня болела душа за тех, кто демонстрировал мне фальшивые улыбки.

Во время празднования я услышал, как один разочарованный астронавт по-новому расшифровал сокращение TFNG – Thanks For Nothing, George, то есть «Спасибо и на том, Джордж». Я никогда не понимал Джорджа Эбби. Некоторые интерпретировали его диктаторский стиль как манию величия, но мне никогда не приходилось видеть его купающимся в лучах славы. Наоборот, незадолго до этого у нас на доске объявлений появилась газетная фотография, на которой Эбби обменивался рукопожатиями с членами экипажа шаттла. Она была подписана так: «Неидентифицированный представитель NASA приветствует астронавтов» – все равно что под фотографией папы римского в газете написать: «Неидентифицированный представитель папского престола приветствует паломников». Это был показатель того, насколько незаметным был Эбби. Хотя управление отрядом астронавтов давало множество возможностей для упоминания в прессе или появления в телепрограммах, он никогда нигде не светился{18}. Нет, у Эбби не было мании величия. Мне кажется, никто не понимал, кто он на самом деле. Позднее Хут Гибсон поделился со мной своей наиболее правдоподобной догадкой. Он сказал, что на самом деле Эбби любил нас, но, будучи строгим родителем, не обращал внимания на наши чувства. Он знал, что для нас будет лучше всего, и давал это нам в то время и в том месте, когда и где считал нужным. Проблема заключалась в том, что мы не были детьми. Мы были долбаными астронавтами, которые с радостью приняли все, что он считает лучшим для нас, если бы он просто сказал нам, что именно. Стиль руководства Эбби с его сверхсекретностью разъедал мораль астронавтов подобно раковой опухоли.

Наш экипаж 41-D находился в конце очереди в графике тренажерной подготовки Центра Джонсона{19}, но оставались еще возможности тренировок с полезным грузом, а поэтому мы отправились в Сиэттл, чтобы изучить в деталях 15-тонную инерциальную верхнюю ступень (Inertial Upper Stage, IUS), разработанную компанией Boeing, – она должна была стать нашим основным грузом. После того как мы выведем ее из грузового отсека «Дискавери», она доставит большой связной спутник на геосинхронную орбиту высотой 35 800 километров над экватором. Помимо этого мы провели на предприятиях фирм-подрядчиков «визиты в пользу вдов и сирот», раздавая их работникам постеры с надписью «Первый полет „Дискавери“»; Джуди заставила меня рассмеяться, прошептав: «Вот только девственниц на борту не будет»[98].

Девственница ли, нет ли, но Джуди попадала в центр внимания всюду, куда бы мы ни приезжали. На одном мероприятии у подрядчика некий юный инженер буквально свихнулся при виде ее. В течение всего долгого дня он постоянно торчал рядом с ней, пытаясь угадать ее желания. Даже если их не было, он их придумывал и приносил воду, легкие напитки и закуски. Когда мы садились послушать выступление, он стоял в углу и смотрел на нее, как лабрадор, ожидающий броска «летающей тарелки», чтобы принести ее хозяину. Во время осмотра цехов он бежал вперед, чтобы придержать перед ней дверь, а когда она проходила, мчался к следующей. Уверен, если бы по дороге нам встретилась лужа, он бы лег в нее лицом вниз, предлагая спину в качестве мостика. Я рассчитывал, что старший представитель подрядчика призовет своего слюнявого щенка к порядку, но тот сделал вид, что ничего не замечает. Могу точно сказать, что Джуди не на шутку обеспокоило такое внимание, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы сказать то, что следовало: «Отвали!» Все мы вздохнули с облегчением, когда сели, наконец, в машину, чтобы ехать к спасительным T-38. Они стояли на огороженной военной стоянке Международного аэропорта Лос-Анджелеса. К нашему изумлению, когда мы уже сидели в кабинах с запущенными двигателями, откуда-то вынырнул несостоявшийся любовник Джуди, бросился под ее самолет и выдернул стояночные колодки из-под колес!

Дома, в Хьюстоне, за пивом в «Аутпосте» мы посмеялись над этим инцидентом, сочтя его разовым проявлением безрассудной страсти. Если бы! Оказалось, парень решил сыграть роль Джона Хинкли при Джоди Фостер[99]. Джуди начала получить письма, стихи («и очи, и волосы твои, как вороное крыло») и подарки. Пришлось известить службу безопасности JSC, и там пообещали позвонить начальству безумца, чтобы призвать того к порядку. Я думал, что на том все и кончилось, но однажды вечером Джуди позвонила в панике:

– Тарзан, можешь приехать ко мне прямо сейчас? Я только что вернулась домой и нашла у двери посылку от этого инженера, и на ней нет никаких почтовых штемпелей.

Вывод был очевиден: посылка доставлена лично. Он в городе. Парень оказался охотником, а Джуди – его добычей.

К моменту моего прибытия Джуди уже позвонила в службу безопасности JSC, и те выслали автомобиль патрулировать возле ее дома в течение ночи. Они также пообещали позвонить начальнику того сотрудника… еще раз. Но вновь предостережения, если они и были, не возымели действия. Через несколько недель этот человек вошел в наш офис! Очевидно, он попал к нам официально, как представитель подрядчика, так как имел на одежде надлежащий бедж – пропуск в космический центр. Он направился прямо к столу Джуди и попросил ее поставить автограф на одном из своих стихотворений. Она отказалась. Он попросил писать ему хотя бы раз в год. Она отказалась. Он попросил ее поужинать с ним. Она отказалась. Пока это продолжалось, я двигался в сторону Джуди, наблюдая за этим человеком, словно агент службы безопасности, который следит за толпой во время мероприятий с участием президента. Он выглядел безобидным, но если бы ему вздумалось полезть в свой портфель, я бы им занялся. Схватив Джей-Ар под руку, я сказал: «У нас назначена встреча» – и увел ее из комнаты. Мы позвонили в службу безопасности, и на этот раз то, что они сделали, возымело желаемый эффект: преследования прекратились. А Джуди узнала, что красота и известность имеют свою оборотную сторону.

Вскоре наш экипаж обзавелся прозвищами. Ко мне так и приклеилось «Тарзан». Джуди окрестила Хаули, с которым мы вместе истекали слюной при виде Бо Дерек, Читой. Уверен, Стив предпочел бы более мужественный титул астронавта-штурмовика, но закрепилась Чита. Продолжая тему «Человека-обезьяны», я выбрал для Джуди имя Джейн и спросил ее:

– Хочешь покачаться на моей лиане?

Она ответила:

– Конечно, Тарзан. Но сначала я должна завязать на ней узел, чтобы было на чем держаться.

Джуди всегда было чем ответить на мои глупости.

Майк Коутс сохранил свой «позывной» Супермен. Услышав все эти прозвища, секретарши Отдела астронавтов стали называть 41-D «зооэкипажем», а Хэнк Хартсфилд естественным образом превратился в Смотрителя Зоопарка.

Господь, очевидно, не услышал моей просьбы позаботиться обо всех экипажах, которые оставались перед нами. STS-6 благополучно вернулся домой, но разгонный блок инерциальной верхней ступени (IUS), такой же, какой должен был быть у нас на «Дискавери», после выведения в самостоятельный полет отработал нештатно. Его коммуникационный спутник был доставлен на орбиту, где его нельзя было использовать. Требовалось не меньше года, чтобы инженеры фирмы Boeing отладили IUS, а это означало, что несколько полетов с его использованием, включая наш, потеряли свой полезный груз. Я был раздавлен. Любые изменения в графике полетов могли повлечь и перемены в экипажах. Однако после многих недель беспокойства мы получили новый полезный груз в виде двух меньших по размеру связных спутников с другими разгонными блоками. И что было особенно здорово, мы сохранили за собой первый полет «Дискавери»{20}.

Мы занялись разработкой эмблемы экипажа. Поскольку «Дискавери» был назван в честь одного из кораблей капитана Кука в XVIII столетии, мы использовали парусник, превращающийся в орбитальную ступень «Дискавери». Мы также троллили Джуди, предлагая включить в эмблему женский символ ♀. Прецедент уже был: экипаж STS-7 воспроизвел на своей эмблеме подобие Витрувианского человека Леонардо да Винчи. Четыре мужских знака ♂, стрелы, направленные наружу, представляли голову, руки и одну из ног, а единственный женский знак ♀, очевидным образом обозначающий Салли Райд, образовывал другую ногу. Когда появилась эмблема, Майк Коутс заметил: «Салли носит свои половые признаки как клеймо». Я в шутку предложил Джуди, чтобы мы добавили нечто подобное к нашей эмблеме STS-41-D, и сделал набросок. Знак + из женского символа был поставлен в центр изображения, а пять стрелок мужского символа были направлены к нему. Было бы интересно узнать, как головной офис NASA отреагировал на этот проект.

Экипажи STS-7 и STS-8 благополучно совершили свои полеты в историю[100], и я воздал хвалу Господу за это.

В ноябре на планерке в понедельник мы отметили 50-й день рождения Хэнка. Поскольку его политические взгляды были написаны на лице, они стали легкой мишенью для сатиры. Мы преподнесли ему подарки сатирического характера, и среди них – номер журнала Miss с посвящением ему и автографом Глории Стейнем «В знак признательности за вашу поддержку феминистского движения». (Салли Райд, приятельница Стейнем, предоставила журнал и автограф; это был чисто мужской поступок, который меня просто потряс.) Мы зачитали фальшивые поздравительные адреса от сторонников Хэнка, включая Американский союз за гражданские свободы, Джейн Фонду и Движение за ядерное сдерживание. Кроме того, была открытка от Юрия Андропова со словами признательности Хэнку за «продвижение мирового коммунизма» и от сенатора Теда Кеннеди с благодарностью за недавний взнос в фонд Демократической партии. Наконец, мы принесли коробку леденцов Ayds для подавления аппетита от политического клуба за права геев с благодарностями Хэнку за поддержку их дела. В открытке было написано: «Посылаем вам немного AIDS[101]». Юмор астронавтов не имел границ.

8 декабря 1983 года моей мечте о космическом полете, не говоря уже о программе Space Shuttle в целом, чуть не пришел конец, когда STS-9 приземлился с пожаром на борту. В последние минуты захода «Колумбии» на посадку в одном из ее гидразиновых насосов[102] появилась течь, и гидразин– чрезвычайно горючее вещество – попал в двигательный отсек. Возникший пожар быстро распространился на вторую гидравлическую систему, и обе они сразу же отказали, едва корабль коснулся земли. Начнись пожар на какие-то мгновения раньше, и он мог бы привести к отказу всех трех гидросистем, пока «Колумбия» была еще в воздухе. Представьте себе, что у вас заклинило руль, – точно так же «Колумбия» осталась бы без управления и разбилась в пустыне. Смерть разминулась с Джоном Янгом и его экипажем на считаные секунды. Когда я позднее рассматривал фотографии повреждений, нанесенных огнем, я вспомнил слова Джона: «Бог заботится о детях, пьяницах и астронавтах».

Неисправность, повлекшую утечку гидразина, быстро нашли и устранили. Программа шаттлов продолжилась, я воспрянул духом… и столь же быстро вновь очутился на грешной земле. Буквально в следующем полете 41-B оба выведенных в полет спутника не смогли достичь расчетных орбит из-за неисправности разгонных блоков. Я опять оказался в аду. Такой же ракетный блок был пристыкован к одному из двух наших связных спутников. NASA вряд ли допустило бы к запуску «Дискавери» лишь с одним спутником в качестве груза. Несколько недель мы тряслись и покрывались холодным потом, пока NASA перетасовывало грузы, и во второй раз мы выжили и остались на «Дискавери»[103]. Перед нами оставался только один полет.

Теперь мы практически жили в смоделированных условиях – одна из тренировок длилась 56 часов. Хэнк и Майк проводили бо́льшую часть времени, отрабатывая аварийные варианты выведения и посадки. Стив, Джуди и я были поглощены тренировками с полезным грузом. Помимо этого проходили тренировки по выходам в открытый космос. В нашем полете они не планировались, но в каждом экипаже шаттла было два астронавта, подготовленных к аварийному выходу. Тем самым обеспечивалась одна дополнительная линия защиты против событий, которые могут погубить экипаж, – к примеру, невозможности закрыть створки грузового отсека. Попытка входа в атмосферу с открытыми створками означала бы гарантированную смерть. Поэтому каждый компонент, связанный с закрытием и запиранием створок, был продублирован. Дублированные моторы приводились в действие дублированными электрическими системами через множество дублированных черных ящиков и дублированную кабельную сеть. Один отказ любого из этих устройств не помешал бы экипажу закрыть и запереть створки. Но и этого не было достаточно для NASA. Агентство хотело продублировать и эту резервированную систему вышедшими в открытый космос астронавтами, которые могут накинуть трос на край створки и закрыть ее при помощи лебедки, а затем вручную установить и затянуть замки. Приходилось рассматривать и другие чрезвычайные обстоятельства. Антенна с высоким коэффициентом усиления и роботизированная рука шаттла могли застрять за пределами контура и помешать закрытию створок. Два астронавта готовились к тому, чтобы в аварийном выходе заставить эти устройства уйти в грузовой отсек и зафиксировать их там. Хэнк назначил Хаули и меня выходящими астронавтами и Джуди – нашим внутрикорабельным помощником. Ее работа состояла в том, чтобы помочь нам облачиться в 130-килограммовые скафандры для передвижения за бортом (Extravehicular Mobility Unit, EMU), помочь проверить скафандры и вместе с нами проработать план действий по выходу, чтобы избежать ошибок. Выходящий в космос астронавт оказывается перед лицом совершенно новых рисков. В наддутом состоянии скафандр становится твердым, как автомобильная шина со стальным кордом, в значительной степени затрудняя движения и нарушая тактильные ощущения. В таком состоянии легко допустить ошибку, и возможно смертельную. В случае нашего с Хаули выхода в открытый космос Джуди становилась нашим ангелом-хранителем: ей предстояло следить за нами из кабины «Дискавери» и обеспечивать точность соблюдения всех процедур.

Главным объектом для отработки выходов был плавательный бассейн WETF. Едва ли есть более подходящий способ испытать клаустрофобию, чем погрузиться под воду в скафандре EMU. Один астронавт признался мне, что у него регулярно подскакивало давление, когда летные врачи проводили контроль жизненно важных функций перед испытаниями в WETF. Врачам это настолько не понравилось, что они заставили его пройти в летной клинике многократные проверки давления, чтобы убедиться, что за этим не скрывается хроническая проблема. У меня с этими проверками никогда проблем не было. Я всегда мог привести себя в доброе расположение духа, сидя с манжетой на руке. А когда ее снимали, мои вены выдерживали проверку на эластичность.

Тренировки в WETF давали наибольшую физическую нагрузку среди всех видов подготовки астронавтов. Точно так же, как и в космосе, скафандр наддувался до состояния железа. Столь простая задача, как сжать ладонь в кулак и вновь раскрыть ее, быстро утомляла соответствующие мускулы. И хотя скафандр имел нейтральную плавучесть, тело внутри него – нет. Когда я находился в вертикальном положении, я стоял в нем. Но когда в ходе тренировки мне приходилось работать головой вниз, а это бывало часто, я «падал» внутри скафандра на дюйм или два до тех пор, пока всем своим весом не опирался на наружные участки плеч, прилегающие к шейному кольцу скафандра. Это было настоящей пыткой. Пересиливая жесткость скафандра, я также получал ссадины на руках и отметины на других частях тела. И все же, невзирая на боль и на периодические приступы клаустрофобии, я любил тренировки в WETF. Как и при тренировках с манипулятором, эта работа требовала больших усилий и приносила большее удовлетворение, чем освоение операций на переключателе, позволяющих отделить спутник от ракеты. Я молился о том, чтобы когда-нибудь мне доверили выход… плановый выход. Я не желал слышать слово «аварийный» по отношению к любому из своих полетов.

В последней тренировке по выходу мне довелось узнать о том, как приходилось расплачиваться за феминизм нашим женщинам из числа TFNG. Этот урок я получил в ходе одевания от начала до конца в точной копии кабины и шлюзовой камеры шаттла. Средняя палуба шаттла хотя и имела самый большой объем в двухъярусной кабине, но была очень мала: чуть больше 2 метров в продольном направлении и от пола до потолка и 3 метра в ширину. Астронавты любили впечатлять публику информацией о том, что тюремная система штата Техас предоставляет одному заключенному больше места, чем на шаттле имеет экипаж из шести человек. Шлюзовая камера была еще меньше – цилиндр высотой 2,1 метра и диаметром 1,2 метра. Большую часть этого объема занимали два прикрепленных к стене скафандра для выхода в открытый космос (EMU).

Под критическим взглядом нашего инструктора Джуди вошла в шлюзовую камеру, разобрала наши скафандры и передала шлемы и «штаны» на среднюю палубу. Верхняя часть скафандра – кираса, содержащая электронику, баллоны с кислородом, запас воды и органы управления, – имела вес почти 90 килограммов и оставалась на стене шлюзовой камеры. Пока Джуди занималась этим, мы со Стивом достали наши мочеприемники с кондомами, датчики биологических функций и костюмы с жидкостным охлаждением (Liquid Cooling Garment, LCG). Последние представляли собой длинную сетчатую поддевку. В их материал были вплетены тонкие трубки, по которым прокачивалась охлажденная вода, чтобы уберечь выходящих астронавтов от перегрева.

Первая задача при надевании скафандра – раздеться догола и приладить мочеприемник. Я предполагал, что во время этой интимной процедуры Джуди выйдет из кабины, но не мог предположить, насколько осложнит наше положение феминизм. Ни один мужчина в должности внутрикорабельного помощника не покинул бы макет, пока другие мужчины надевают кондомы, поэтому и Джуди считала, что не может этого сделать. Это было бы предательством дела феминизма, признанием, что женщины отличаются от мужчин. Итак, она не сделала попытки выйти, и я адресовал Стиву нервный взгляд, означающий «ты первый», и увидел в ответ – «пошел к черту, ты первый». Интересное дело, подумал я. В конце концов, если уж мне придется раздеваться догола перед женщиной, не являющейся моей женой, у меня достаточно тренированное тело и задница греческого бога, чтобы произвести на нее впечатление. Но даже мне, человеку не особо обремененному запретами, мысль о надевании кондома перед Джей-Ар, зачитывающей по пунктам инструкцию, представлялась… ну да, запретной. Надеюсь, она не собирается лично проверять, правильно ли мы выполнили эту задачу.

Мне не нужно было беспокоиться. Когда мы со Стивом начали расстегивать пуговицы на штанах, Джуди села на пороге входной двери, опустила голову вниз и изобразила, что читает инструкцию. Она предоставила нам столько приватности, сколько могла, не отказываясь от своих феминистских воззрений.

Быстро, насколько это возможно, я запаковался в латекс, закрепил на поясе на липучке нейлоновую емкость и влез в контур охлаждения. Хаули сделал то же самое. Мы вновь приобрели приличный вид.

Прежде чем застегнуть молнию, мы установили биодатчики на грудь. ЦУП в Хьюстоне следил за сердцебиением астронавтов только во время выходов. Эти данные были показателем активности выходящего в космос астронавта. Астронавты к тому же подозревали, что врачи хотели таким образом получать сигнал о смерти астронавта в случае неисправности скафандра.

Джуди открыла страницу карточки с фотографией торса, чтобы убедиться, что мы правильно разместили датчики. На фотографии был изображен мужской торс, и соски на его груди служили ориентирами для установки датчиков. Будучи родом с Планеты Замедленного Развития, мы в шутку жаловались на сексизм фото. Есть ведь и женщины, выходящие в открытый космос, говорили мы. Следовательно, на контрольной карточке должна быть представлена и обнаженная женская грудь с правильно расположенными датчиками. Один из наших даже вырезал фотографию модели из Playboy, пририсовал биодатчики на ее обнаженной груди и вставил в карту контрольных проверок для выхода в открытый космос. Он сказал, что собирается тайно подсунуть этот экземпляр вместо настоящего для следующей серии тренировок с выходящей женщиной, но впоследствии я никогда о подобном не слышал, поэтому подозреваю, что он просто струсил.

Одевание продолжалось. Мы натянули штанины скафандра, доковыляли до шлюзовой камеры и присели на корточки под закрепленной на стене кирасой с рукавами. Пока Джуди держала рукава скафандра вертикально, я протащил голову и руки вверх и в кирасу. Просовывая голову в шейное кольцо, я ободрал уши, и на глаза навернулись слезы. Джуди прикрепила пояс нижней части к кирасе, а затем опустила на место шлем и подстыковала его. Затем она надела на меня перчатки и закрепила замками к кольцам на запястьях. На все это ушло почти два часа, но теперь я был полностью облачен. Дальше отрабатывать было нечего. Если бы я освободился от замка на стене, как это делается в реальном полете, я бы упал под весом скафандра в 130 килограммов.

Джуди закончила одевать Хаули, но, прежде чем она смогла покинуть шлюзовую камеру, я обхватил ее и притянул к себе в мучительном объятии. Она рассмеялась. Объятие было столь же чувственным, как если бы прекрасная дева обняла закованного в латы рыцаря.

Хаули и я закончили подготовку. Мы были готовы к выходу. И при всем нашем желании выйти в открытый космос оба молились, чтобы это не потребовалось. Ведь выход нам понадобился бы только для того, чтобы спасти свои жизни.

Пятница 13 апреля 1984 года оказалась очень счастливым днем для нашего «зооэкипажа». Полет 41-C закончился посадкой на авиабазе Эдвардс. Мы были следующими! Теперь мы были действительно основным экипажем[104]. С этим званием мы получили высший приоритет на всех тренажерах и на T-38. Для меня это также означало неизбежные для основного экипажа ночные кошмары. До этого момента мне удавалось обуздывать страхи и восторги предвкушения неотвратимо приближающихся событий. Отказ инерциальной верхней ступени на STS-6, пожар гидросистемы на STS-9, двойная неудача с разгонными блоками спутников в полете 41-B сделали меня скептиком. Слишком многое пока еще могло поставить наш полет под удар. И даже теперь, когда горизонт перед нами был чист, я все еще старался сдерживать эмоции. Пока не подорваны болты, удерживающие систему на старте, нет никаких гарантий – говорил я себе. Может взорваться двигатель на наземных испытаниях и остановить программу. Может подвести здоровье. Подрядчики, изготовившие полезные грузы, могут обнаружить какую-нибудь серьезную проблему со своей техникой. В нашем деле были тысячи неизвестных. «Даже не думай о полете в космос», – приказал я себе. И пока я бодрствовал, я подчинялся этому приказу. У меня было множество поводов отвлечься. Однако во сне реальность моего положения в качестве члена основного экипажа пробивала защитную броню. Я вскакивал среди ночи, сердце бешено колотилось, а мозг полностью осознавал, что мне следующему предстоит покинуть планету. Все мои опасения умереть на борту космического корабля, все сомнения в своей способности выполнить задачу, все восторги при мысли о полете в космос беспорядочно вспыхивали в сознании во всей их дикости и неистовстве, и надежда на дальнейший сон испарялась. Приходилось вставать и отправляться на прогулку или на пробежку.

К этому времени члены «зооэкипажа» были вместе уже 14 месяцев, и нам предстояло оставаться вместе еще несколько. Из-за задержки предыдущих полетов запуск «Дискавери» съехал на июнь. За тысячи часов подготовки мы с Джуди сделались близкими друзьями, и я был бы лжецом, если бы сказал, что не задумывался о большем, нежели совместное изучение инструкций. Эта мысль снедала меня, когда в теплый весенний воскресный день наши T-38 приземлились на посадочной полосе шаттлов в Центре Кеннеди. Мы с Джуди прилетели туда вдвоем, чтобы участвовать в каких-то испытаниях полезного груза, которые должны были начаться на следующий день. Мы запрыгнули в арендованную машину и поехали в гостиницу для экипажей. Сияя улыбками основного экипажа, сидя в машине-трансформере (естественно, с убранным верхом), одетые в голубые летные костюмы, мы были идеальной иллюстрацией героев «что надо».

Джуди припарковала машину, мы забрали багаж и двинулись к лифту. Гостиница для астронавтов занимала маленькую часть третьего этажа огромного здания для испытаний ракет-носителей, оставшегося со времен программы «Аполлон». В ней была полностью оснащенная кухня, небольшой спортзал со штангой и велоэргометром, несколько рабочих комнат, десяток или около того спален и несколько туалетных комнат в варианте «унисекс». По вопросу оформления номеров NASA, вероятно, консультировалось с монахами-бенедиктинцами: они отличались монастырской простотой. Кровать, стол, телефон, лампа и кресло. Телевизора не было. Чтобы шум снаружи не нарушал покой спящего экипажа, гостиница располагалась во внутренней части этажа. Окон тоже не было.

Гостиница оказалась безлюдной. «Изыди, сатана, дай мне передышку», – подумал я. Мне предстояло 16 часов одиночного заключения с прекрасной женщиной и праздными руками, этими инструментами дьявола.


– Эй, Джей-Ар! – прокричал я через пустой холл. – Давай посмотрим старые пусковые площадки мыса Канаверал.

Во многих командировках в KSC я пытался вписать в график такую экскурсию, но загрузка не позволяла это сделать. Теперь был благоприятный момент. Мой мозг вопил: «Не сделай какую-нибудь глупость! Беги отсюда!»

– Конечно, Тарзан, – ответила она.

В полетных костюмах было слишком жарко, и мы сменили их на спортивную форму NASA. Я схватил телефонный справочник NASA, в котором была и карта, и прыгнул в машину, позволив Джуди вести, а сам взял на себя роль штурмана. Самые первые пусковые площадки сохранялись как часть Космического и ракетного музея ВВС США. Центральной частью музея был бетонный бункер, или блокгауз, служивший центром управления при запуске первого американского спутника в 1958 году. Его дополняла наружная экспозиция из пары дюжин разных ракет. Окрашенная в оранжевый цвет решетчатая ферма стартового комплекса № 26 высилась всего в 120 метрах восточнее блокгауза{21}.

Полдень давно миновал, экскурсии закончились, и музей был так же пуст, как и гостиница. Джуди посмотрела на выставку ракет.

– Сколько из них ты сможешь назвать?

Я быстро оглядел их.

– Все.

– Брось, Тарзан. Ставлю шесть банок пива, что ты не сможешь идентифицировать все.

– Джуди, я живу и дышу ракетами с 12 лет. Фото этих штуковин покрывали стены в моей комнате. Ты вызываешь на спор ракетного маньяка. Ты проиграешь.

Ее улыбка означала: «Ну нет!»

Джуди устремилась вперед, чтобы прочесть табличку:

– Что это?

– «Навахо». Первая в мире сверхзвуковая крылатая ракета. Дальность 1500 миль.

– Попал. – Она подошла к следующему экспонату: – А это?

– «Бомарк». Противовоздушная ракета с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем.

Кажется, она начала верить в то, что моя способность опознавать ракеты не слишком преувеличена.

– Эта?

– Запросто. «Файербёрд», одна из первых зенитных ракет… Кстати, я предпочитаю пиво Moosehead.

– Ты еще не выиграл.

Но я выиграл. После правильных ответов на еще несколько вопросов Джуди капитулировала, стоя перед ракетой «Скайболт».

– Тарзан, ты в детстве делал еще что-то, кроме запоминания ракет, например ходил на рок-концерты или на танцы?

– В моем выпускном альбоме была ровно одна запись. Такого ответа достаточно?

Она рассмеялась:

– Пожалуй, да.

Я опасался, что офицер охраны может прийти в любой момент, чтобы закрыть блокгауз, и предложил быстренько осмотреть его. Для меня переступить этот порог было очень волнующе. Я никогда не был в этом месте, но был связан с ним. Ребенком в Альбукерке я видел по телевизору это здание и башню обслуживания позади него, когда самые первые спутники и первые обезьяны-астронавты, Эйбл и Бейкер{22}, поднимались на столбах огня в небо. Вернер фон Браун{23} стоял здесь, где сейчас стою я, и руководил первыми шагами Америки в космической гонке. Я прикоснулся к безжизненному пульту управления и почувствовал еще большую близость к нему и к истории, которую написали он и его команда. Мои пальцы касались установленного в бункере перископа и архаических ламп, переключателей и осциллоскопов. «Боже, – подумал я, – все бы отдал, чтобы вернуться в тот день, 31 января 1958 года, и стоять на этом самом месте, когда отсчитывались последние секунды перед стартом „Эксплорера-1“».

– Осторожнее, Тарзан. Ты так запустишь одну из этих ракет.

Джуди прервала мои грезы. Ее очевидное безразличие к истории этого места заставило задать вопрос, который крутился у меня в голове с того самого момента, когда мы стояли на сцене на церемонии представления членов TFNG.

– Джей-Ар, когда ты впервые захотела стать астронавтом?

– В 1977-м, когда прочла объявление на доске объявлений компании.

Этого я и ожидал. Я уже несколько раз слышал ответы наших женщин на подобный вопрос в различных интервью. Другой ответ дала только Шеннон Люсид. У нее была копия письма, которое она написала в 1960 году в журнал Time, возмущаясь тем, что NASA набирает в отряд астронавтов только мужчин. Она мечтала о космическом полете еще ребенком, как и я. Лишь недавно я достаточно созрел, чтобы хотя бы отчасти простить Джуди, Салли и остальным то, что желание стать астронавтом не было у них мечтой всей жизни. А если бы я вырос в обществе, которое говорило мне, что я никогда не смогу стать астронавтом из-за моего пола или цвета кожи, могла ли эта мысль вообще укорениться в моей душе? Вероятно, нет. Но тогда, сказал я себе, какое право я имею осуждать эту женщину за то, что она не мечтала об этом с детских лет? Никакого. Джуди и остальные женщины научили меня понимать суть и последствия дискриминации.

Мы вернулись к машине, и Джуди снова села за руль.

– Поехали в Бич-Хаус[105], – предложила она. – Я куплю там тебе пиво.

Этот маршрут определенно стал испытанием для затаившегося во мне самца. Бич-Хаус был столь же изолирован от мира, как планета Марс: он располагался сразу за линией дюн всего в паре миль от стартовых площадок шаттлов. Этот дом был реликтом 1950-х, построенным до начала великой космической гонки. Тогда мыс Канаверал был всего лишь одним из многих мест, где северяне строили себе дома для зимнего проживания, и ими был усеян весь пейзаж. Однако «бип-бип» первого советского спутника принесло этой части Америки огромные перемены. Вновь образованному космическому агентству требовалось место для запуска ракет, и мыс Канаверал оказался для этого идеальным местом. Дядя Сэм, пользуясь правом государства на принудительное отчуждение частной собственности, выкупил земельные участки{24} и начал обновление космического порта. Из всех существовавших зданий лишь одно уцелело при сносе – какой-то разумный бюрократ решил, что оно будет отличным убежищем для первых астронавтов от алчущей общения прессы. Выбранное здание находилось глубоко внутри отчужденной территории, так что приватность была абсолютной. Даже свидетели Иеговы не смогли бы добраться сюда. Теперь пресса уже не преследовала астронавтов, как это было во времена «Первой семерки», но здание все еще использовалось как убежище для них.

В пути я старался смотреть вперед, но не мог. Я не мог отвести глаз от улыбки Джуди, от ее развевающихся на ветру волос, от ее золотистых ног. «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!» Но когда тебе нужен хороший робот, его не оказывается рядом[106].

Джуди свернула на посыпанный ракушками подъездной путь и припарковалась. Этот дом, конечно, строил не Фрэнк Ллойд Райт[107]. Он был больше похож на жилище, которое мог построить себе Унабомбер[108]: маленький, квадратный и очень утилитарный. Нижний этаж был бетонным – там находились гараж и склад. Деревянный верхний этаж с плоской крышей имел жилую зону из двух небольших спален, ванную и кухню-гостиную, выходившую на деревянную веранду. За прошедшие десятилетия NASA почти ничего не изменило здесь. Внешняя деревянная обшивка покоробилась, нащельники давно расползлись, а бетонные дорожки были неровными и крошились. Внутренняя отделка также была старой и видавшей виды.

Я оставался снаружи, пока Джуди поднялась с купонами в кухню, где находилась касса самообслуживания. Она была образцом профессионализма и не давала ни малейшего повода считать, что за этой поездкой на пляж может крыться нечто большее, чем удовольствие посидеть на берегу и посмотреть на волны, попивая пиво, но каждая молекула тестостерона в моем теле упорно ждала другого. Я не мог воспринимать ее как коллегу-астронавта и члена моего экипажа. Я видел в ней красивую женщину, какой она и была. Она вышла, подвесив на пальце упаковку с шестью банками Coors, остановилась, отставив бедро в сторону, и рассмеялась:

– Это не Moosehead, Тарзан, но вот твой выигрыш.

Она протянула упаковку мне. «Господи, помоги», – взмолился я.

Мы ушли за дюны и уселись на песок. Я извлек по банке пива каждому, и какое-то время мы сидели молча, просто наслаждаясь превосходным вечером на берегу. Далеко перед нами гроза хлестала океан, и умирающее солнце окрашивало облака в форме наковальни в оранжевый цвет. Легкий бриз овевал наши лица, отгоняя мошек.

– За основной экипаж, Тарзан. – Джуди протянула пиво и чокнулась со мной. Ее лицо сияло в свете, отраженном от облаков, и я мог видеть ее широкую улыбку. Оказавшись в основном экипаже, астронавты вели себя именно так. Мы так и будем ходить с этой улыбкой, пока Хэнк не скажет: «Остановка колес».

Мы погрузились в беседу о наших тренировках и новых проблемах с процедурой выведения нашего телекоммуникационного спутника. Я слушал вполуха. На этом берегу лишь она была астронавтом. Мой разум не мог отрешиться от аромата ее шампуня, от тепла, которое излучало ее тело на расстоянии, разделявшем нас, и от голосов в моей голове. Эти голоса шептали, что у нас с Джуди все было бы не так, как у других. У смертных – грязные, греховные, постыдные интрижки. Но мы не были смертными. Мы были астронавтами. Мы были полубогами, сверхмужчиной и сверхженщиной. Правила не распространялись на нас. На этом пляже их не было. Это было место, отделенное от Земли, где не действовали клятвы, социальные условности и шестая заповедь. Разумеется, это была тестостероновая чушь, но я прислушивался к этим голосам с таким же вниманием, с каким слушал команды Центра управления полетом на наших тренировках.

Когда я вскрывал очередную бутылку, Джуди наконец оставила тему телекоммуникационных спутников.

– Тарзан, я так благодарна тебе и Донне за то, что вы приняли меня в свою семью.

Я был рад услышать имя Донны. Это напомнило мне о том, кто я такой… Я женатый человек. Мой большой палец лег на обручальное кольцо.

– Добро пожаловать. Мы всегда рады тебе. – Мы с Донной много раз приглашали Джуди на обеды и другие семейные мероприятия.

– Да, ребята, только вы такие. Большинство жен ненавидят меня.

Она была права. Многие жены астронавтов не любили Джуди. Они ее боялись. Их мужьям предстояло летать по всей стране вместе с ней на частных самолетах, проходить подготовку на предприятиях, бегать вместе по вечерам и, быть может, как мне сейчас, сидеть рядом на пляже, наслаждаясь закатом и пивом. «А что дальше?» – задавали они себе естественный вопрос. Я видел, как Джей-Ар рано ушла с одной из вечеринок группы 35-ти в явном потрясении. Позже я узнал почему. Одна из жен, расплывшаяся после рождения детей, отозвала ее в сторону и наорала: «Оставь в покое моего мужа!» Я ни разу не слышал, чтобы ее супруга и Джуди что-то связывало, и был почти уверен, что обвинения совершенно беспочвенны, но я понимал, откуда ветер дует. Она знала, что́ молодость и красота женщины способны сделать с мужчиной (и здесь, на пляже, делали это со мной), и решила нанести упреждающий удар. Большинство жен боялись Джуди. На одну из первых вечеринок TFNG она пришла в обтягивающих джинсах и белой трикотажной майке. Все головы – и женские и мужские – повернулись в ее сторону, и гвалт заметно уменьшился. Несколько жен уставились на мужей, пытаясь прочесть их мысли, а некоторые придвинулись к ним поближе. В наряде Джуди не было ничего неприличного. Я видел многих жен, одетых сходным образом на различных мероприятиях. Просто Джуди была ослепительна, как роскошные манекены в витринах бутиков. А их жены никогда так не выглядели, вот в чем была правда жизни.

Меньше всего мне хотелось обсуждать красоту Джуди и то, как она действует на мужчин и их жен. Я пробормотал что-то о том, что она не слишком хорошо понимает женщин, и попытался вернуть разговор к вопросам нашей подготовки. Легче было сказать: «А как там дела с нашим космосом?» Джуди знала, что я лгал, и я чувствовал, что ее очень задевает неприятие со стороны жен. Она проигнорировала мой вопрос о подготовке и продолжила говорить об отношениях, на этот раз о взаимоотношениях с матерью в детстве. Я был поражен столь личными деталями. Я никогда раньше не слышал, чтобы она говорила о своем прошлом. Она пробыла в отряде несколько лет, прежде чем кто-то узнал, что она была когда-то замужем и развелась. Сейчас она открыла душу мне, словно я был ее доверенным лицом. Мне показалось, что она пыталась оправдаться за недавний ожесточенный спор по телефону с братом в моем присутствии. Разговор касался приглашения членов семьи Резник на запуск «Дискавери». Из этой беседы можно было понять, что отношения в ее семье очень непросты.

Я не был готов к этому. Я горел желанием вернуться к теме запуска связного спутника, но Джуди продолжала. С чувством горечи она рассказывала, как в семье от нее требовали, чтобы она встречалась только с еврейскими мальчиками, и о других моментах давления под предлогом религии, когда она была подростком. (Ого, я-то думал, что только мы, католики, все усложняем.) У меня с этой женщиной было намного больше общего, чем я думал раньше. Только ее взросление проходило более болезненно, чем мое. Это привело Джуди к отчуждению от матери. Я не мог представить, как дочь должна переживать это.

Это был единственный раз, когда Джуди дала мне заглянуть в ее прошлое. И хотя я не был д-ром Филом, но чувствовал, как она ранима и одинока. Конечно, я понимал ее уязвимость в этот момент. Она не плакала, но я никогда не видел ее более эмоциональной. И было бы так просто потянуться к ней и обнять в знак утешения. Во мне была двойная доза пива. Мои тормоза были такими же слабыми, как звездный свет. Но я ничего не сделал, никакого физического контакта. Я не сжал ее руку. Не погладил ее по спине. Не обнял. Ничего. Мое сопротивление искушению было просто фантастическим. Эти минуты на песке были моим Гефсиманским садом. Я только произнес несколько банальных слов о том, что все еще может измениться в будущем для Джуди и ее матери. Это было пророчество. Все действительно изменилось. Через 21 месяц Джуди предстояло погибнуть в нескольких милях от того места, где мы сидели в эту минуту.

Я поднялся с песка.

– Вернемся лучше в гостиницу. Завтра рано начинаем работать.

Глава 18

Донна

За месяц до даты нашего старта, 25 июня 1984 года, был сделан еще один существенный шаг. О нем не писали ни в одном пресс-релизе, и все же он был важен. На обеде с экипажем жены выбрали двух астронавтов для семейного эскорта. Увеличившийся до предела объем тренировок в последние недели перед стартом превратил всех членов основного экипажа в вечно отсутствующих мужей и отцов. Поэтому Отдел астронавтов придумал организовать семейный эскорт, чтобы снять часть нагрузки с наших семей. Эти астронавты помогали женам в организации перелета в Центр Кеннеди и на место посадки. Они занимались заказом авиабилетов, арендой автомобилей, резервированием жилья, а в целом в течение 24 часов в сутки и семи дней в неделю служили представителями наших жен по любым вопросам, связанным с полетом. Некоторые правила NASA о поездках членов семей предполагали, что необходимо сопровождение. Например, агентство обеспечивало доставку супругов на место запуска и посадки за государственный счет на борту принадлежащих ему «Гольфстримов», но детей на эти рейсы не допускали. В результате организация их перелета и соответствующие расходы ложились на семьи. И вот когда супруги членов экипажа улетали на неделю, самую тяжелую неделю в жизни, им приходилось поручать детей дедушкам и бабушкам или другим членам семьи и заниматься координацией доставки детей из аэропорта Орландо к месту проживания. От супругов также требовалось самостоятельно организовать свое размещение. Это могло стать тяжелым испытанием в случае отсрочки старта, особенно в туристический сезон. Некоторые жены просили зарезервировать им места в кондоминиуме, чтобы не оказаться выселенными. Эскорты могли оказать большую помощь.

Формальных правил для выбора эскорта не было. Жены обычно называли несколько имен и вскоре останавливались на двух. Наши супруги выбрали для сопровождения Дика Кови из группы TFNG и Брайана О'Коннора из набора 1980 года. При обсуждении ничего не говорилось еще об одной обязанности, для выполнения которой выбирался семейный эскорт. В случае нашей гибели в «Дискавери» они стали бы помощниками по организации прощания и похорон. Подозреваю, что об этом знали все жены – даже если их мужья не говорили об этом, они, скорее всего, слышали от других. Я рассказал об этом Донне несколькими годами раньше. NASA требовало, чтобы она и наши дети наблюдали за моим стартом вместе с членами семейного эскорта с крыши здания Центра управления запусками. Агентство имело в виду не уникальное зрелище, оно просто хотело изолировать семьи от прессы, если произойдет катастрофа. В этом случае астронавтам эскорта предстояло отвезти наших вдов в летную службу Центра Кеннеди, чтобы самолет NASA перебросил их в Хьюстон.

Этим вечером по дороге домой Донна повернулась ко мне и сказала: «Странное это дело, когда приходится заранее выбирать эскорт во вдовство». Ей дорого приходилось платить за мою мечту.

Я был полностью поглощен приближающимся полетом, и это отражалось на всей моей семье. Почему Донна просто не ушла от меня в эти последние недели, было загадкой. Однажды, приехав домой, я узнал, что у Пэта в горле обнаружили стрептококк:

– Летный врач хочет, чтобы ты зашел к нему сделать мазок из горла.

Не было ничего странного в том, что Донна обратилась в отдел летных врачей за медпомощью: они служили и семейными врачами для семей астронавтов. Но я очень на нее разозлился. Хотя я чувствовал себя хорошо, откуда мне было знать, что выявит посев культуры из горла. Призраки «Аполлона-13» и Кена Маттингли, которого вывели из экипажа после контакта с больным краснухой, сделали меня настоящим параноиком. «Черт побери, Донна! – обрушился я на нее. – Мне через 10 дней вылетать в Центр Кеннеди! Все может пойти коту под хвост!» Я даже не спросил, как чувствует себя Пэт. Донна никогда меня таким не видела. Слезы заструились по ее щекам. «Пока я не улечу в космос, не ходи в отдел летных врачей ни по какому поводу! Вообще! Найди гражданского доктора», – велел я ей. Позже я извинился перед ней, но навсегда запомнил этот свой провал как мужа и отца. Увы, есть вещи, которые уже нельзя изменить… Я проигнорировал приглашение летного врача, но он начал названивать мне в офис, и в конце концов я сдался. Мазок из моего горла не показал наличия инфекции.

За семь суток до старта я перебрался во временный комплекс из трейлеров, который служил гостиницей для экипажей. Таково было введенное летной медициной требование обязательного карантина – программы, разработанной с целью свести к минимуму шанс заражения астронавта из основного экипажа кем-нибудь из заболевших членов семьи на заключительном этапе подготовки к старту. Как раз этого я и опасался, узнав об инфекции в горле Пэта. С этого момента все, включая наших жен и сотрудников NASA, которым было необходимо контактировать с нами по рабочим вопросам, должны были проходить осмотр у летного врача, прежде чем встречаться с нами. Детям школьного возраста любые контакты были запрещены.

Я попрощался с детьми. Пэту и Эми было уже 16, Лауре исполнилось 13 лет. Я никогда не скрывал от них опасности полета в космос, так что они осознавали важность этого расставания. Могло случиться так, что они больше никогда меня не увидят. Пэт и Лаура были собранными и спокойными, но в глазах и голосе Эми я почувствовал сильное волнение.

Я приглашал Донну на каждый ужин нашего экипажа, и после короткого осмотра у врача ее пропускали. В последний вечер перед отлетом во Флориду мы ушли в мою комнатку и медленно и тихо насладились друг другом под одеялом (очень медленно и очень тихо, потому что это был всего лишь трейлер). В темноте я прошептал ей: «В следующий раз я буду радиоактивен». Никто из нас не упомянул о другой возможности – следующего раза могло и не случиться.

22 июня 1984 года «зооэкипаж» отбыл во Флориду на четырех T-38. В соответствии с ритуалом, давно доведенным до совершенства пресс-службой NASA, наши жены улетели раньше нас. Пресса любила «человеческий» момент, когда жены ждут своих мужей, и NASA было радо оказать репортерам такую услугу. Войдя в воздушное пространство Центра Кеннеди, мы сделали облет вокруг «Дискавери» на старте, а затем выстроились клином и зашли на полосу посадочного комплекса шаттлов. Хэнк подождал, пока все четыре самолета приземлились, и мы вместе подкатились к перрону. Мы выключили двигатели, открыли фонари кабин и вылезли из них. Наши объятия с женами запечатлела кучка фотографов-новостников. Это был момент для журнала Life. Теперь мы были героическими рыцарями, вышедшими на бой с силами зла… с огнем, скоростью и высотой… и наши прекрасные девы пришли попрощаться с нами.

Два последних дня перед стартом предназначались для отдыха. Никаких тренировок не было. Мы изучали документацию, летали на T-38 и с удовольствием ужинали с женами. Однако расслабиться не было ни единого шанса. Лишь часы отделяли меня от осуществления мечты всей жизни. В моих венах пульсировал чистый адреналин. Сон был борьбой. Ночные кошмары подкарауливали, стоило мне на минуту забыться.

Окончательно прощались мы с женами на фуршете в Бич-Хаус за сутки до старта. В последний раз я приезжал туда с Джуди. В момент, когда Донна выходила из микроавтобуса, я ощущал радость оттого, что мне не приходится сожалеть о той ночи. На фуршете, организованном NASA, присутствовали наши жены, астронавты семейного эскорта и основные специалисты по запуску. Это было неофициальное собрание, и ни речей, ни тостов не произносили. Каждый брал себе еду со столика, где были сэндвичи, зелень и картофель фри. Мы наполняли тарелки, подыскивали местечко, куда поставить пиво, и нам было хорошо.

После этого все, кроме наших «вторых половинок», ушли, чтобы мы могли попрощаться. Диане Коутс приходилось нелегко. Она была женой морского летчика и знала, что такое опасность. Жена Хэнка, Фран, казалась невозмутимой. Она переживала эту драму во второй раз, и это, наверно, помогало. А может быть, она молча умирала в душе, но прятала свои чувства от более молодых жен. В конце концов, она была супругой командира и должна была подавать пример. Наш специалист по полезному грузу Чарли Уокер и его жена держались с трудом. Незамужняя Джуди была избавлена от подобных проблем. Что касается Салли Райд, жены Стивена Хаули, то если она и испытывала страх, то не показывала этого.

Мы с Донной вышли погулять на берег. Стояло настоящее пекло, и очень помогал прибой у наших ног. Всего в нескольких милях от нас была площадка 39A и «Дискавери» на ней. Мы ощущали себя замыкающими длинной череды астронавтов и их жен, которые шли этой же тропой в течение двух десятилетий в тени их летающих машин – «Редстоунов», «Атласов», «Титанов» и «Сатурнов». Реки слез пролились на здешний песок, прежде чем эти пары приблизились к их завтрашнему испытанию, которое могло принести или славу, или смерть. Теперь пришел и наш черед.

Я был плохо подготовлен к этой минуте. Когда дело касалось эмоций, я оказывался сыном своей матери. Однажды я упрекнул маму в отсутствии эмоций, и она ответила: «Никто не знает, что чувствуют Петтигрю, – это была ее девичья фамилия. – Господь создал нас именно такими. Мы все держим внутри». В процессе обмена ДНК при моем зачатии я тоже получил печать Петтигрю. Дело не в том, что я не испытываю глубоких чувств или боюсь посрамить честь мужчины, болтая о них. Я просто не могу этого сделать. То, что я чувствую в душе, и то, как эти чувства можно было бы выразить словами, – совершенно разные вещи.

Но расставание больше нельзя было откладывать, и Донна наконец выдала свои чувства. Я услышал, как она всхлипывает. Жена остановилась и обняла меня.

– Майк, сожми меня покрепче.

Как всегда в тяжелые моменты жизни, я попытался укрыться за ширмой юмора:

– Мы можем вернуться в спальню Бич-Хауса и не только пообжиматься. – Да, я всегда был балагуром.

– Помолчи, Майк, просто не отпускай. Это не смешно.

Она плакала у меня на плече, а я чувствовал себя ничтожеством. Я попытался успокоить ее рассуждением о дублировании важнейших компонентов шаттла, но толку от этого было не больше, чем от предложения «покувыркаться». Я не мог словами унять ее страхи. Эта женщина знала цену полетам на грани допустимого. Ей приходилось держать изуродованную руку друга на месте авиакатастрофы. Она видела, как командир эскадрильи с капелланом выходят из машины и идут к соседнему крыльцу, чтобы сказать: «Ваш муж погиб». Скольких друзей, вдов и детей ей пришлось утешать? Она была женщиной, способной увидеть за эвфемизмами NASA суть семейного эскорта – «сопровождение во вдовство». Не было таких слов, которыми я мог бы похоронить ее страхи.

Какое-то время мы просто сидели, слушали волны и смотрели, как пеликаны пикируют за добычей. Донна прервала молчание:

– Много воды утекло, прежде чем мы пришли сюда.

– Да, много.

– Вот сейчас я вижу тебя подростком, запускающим ракеты в пустыне. Удивительно, куда это привело.

– А у меня при себе ракета, которую ты можешь запустить. – Я опять попытался выставить щит грубого юмора.

– Майк, ты можешь быть серьезным?

Я заставил себя быть тем мужчиной, которого она хотела слышать в этот момент.

– О'кей, прости меня. Я буду серьезным. Что бы ни случилось завтра, – я почувствовал ее напряжение при словах «что бы ни», – я приду к своей мечте. И этого бы не могло произойти без тебя. – Звучало пафосно, но это была правда.

Мы обнялись и поцеловали друг друга. Не то чтобы «отныне и вовеки веков», но достаточно для этой минуты. Мне было проще передать свои чувства при физическом контакте, чем на словах. Я чувствовал соль на ее щеках… слезы, не океан.

Я думал о том, как много случайных и, казалось бы, несущественных событий управляли моей жизнью. Если бы мать и отец не игнорировали знаки «Осторожно, опасная дорога», куда бы занесла меня жизнь? Если бы они не осели в Альбукерке, где небо захватило меня, какими путями я бы пошел? Если бы 17 лет назад я женился на другой женщине, сидел бы я сейчас здесь, на этом берегу?

В силу удивительного совпадения Донна родилась в один день со мной, 10 сентября 1945 года, в Альбукерке, в штате Нью-Мексико. Она старше меня всего на несколько часов. (Моя младшая дочь в детстве была уверена, что мужчины и женщины должны выбирать для брака человека с таким же днем рождения.) Мать и отец Донны, Эми Франчини и Джозеф Сеи, американцы в первом поколении, появились на свет в семьях иммигрантов из Италии. Оба бегло говорили по-итальянски, постоянно ругались и дымили, подобно лесному пожару. К моменту рождения Донны у них уже был ребенок, мальчик десяти лет. Они пытались завести второго все эти годы, вознося молитвы о дочери к целому пантеону святых. Эми Сеи было уже 35, когда она наконец забеременела. Для родителей Донна стала чудом – и сразу же превратилась в смысл их существования.

Жизнь Донны, в полную противоположность моей, была оседлой. Все свое детство и юность она прожила в одном доме, всего в нескольких кварталах от знаменитого Шоссе 66, ставшего одним из главных путей к приключениям для клана Маллейнов. Мальчишкой я бывал в нескольких сотнях метров от маленькой девочки, на которой однажды женюсь.

Мы были старшеклассниками, когда встретились в первый раз. Она училась в центре Альбукерке, в католической средней школе имени Св. Марии, а я – в окраинной школе Св. Пия X. Ее кузен учился со мной в одном классе, и благодаря ему нас представили друг другу в 1961 году, когда учились в десятом классе. В моей жизни это было время страшной неуверенности в себе. Мое покрытое прыщами лицо могло вызвать отвращение у Человека-слона. Оно выглядело так, будто я проиграл состязание в пейнтбол, причем победившая сторона стреляла пулями с клерасилом. Плюс к этому мои похожие на радары уши способны были привести в ужас любую леди. Я не мог представить себе девочку, которая нашла бы во мне что-то привлекательное. Когда нас с Донной познакомили, я произнес «привет» и удрал к другим парням. Судьбе пришлось ждать еще четыре года.

Я продолжал свой тяжкий путь к окончанию средней школы, время от времени сталкиваясь с Донной на разных мероприятиях, но никогда не заговаривал с ней и тем более не просил о свидании. Она не была красавицей. Привлекательная и очень живая – такое описание будет довольно точным.

В мае 1963 года я окончил школу Св. Пия и через несколько недель отправился переносить адские тяготы Вест-Пойнта. Теперь Донну отделяли от меня 2000 миль, и я о ней совсем не думал. Я боролся за выживание. Старшекурсники откровенно высмеивали меня. Даже после того, как я перестал быть салагой и испытания дедовщиной остались позади, напряжение не уменьшилось. Учебная нагрузка была огромной. Я не мог вообразить, что в Америке есть кто-то 19 лет от роду, кому приходится хуже, чем мне. Но я ошибался.

В далеком Альбукерке страдала Донна – ее мучили периодические приступы тошноты и рвоты. Поскольку до того у нее была почечная инфекция, мама повела ее к врачу. Сделали анализ крови, и доктор объявил ей и чопорно сидящей рядом матери диагноз – беременность. Отцом оказался такой же тинейджер.

Для родителей Донны это было катастрофой. Это был 1964 год, когда даже для голливудской старлетки залет вне брака был чреват скандалом. А для традиционной итальянской католической семьи беременность незамужней дочери была страшнее смертельной болезни. В этот день впервые в жизни Донна увидела, как ее отец плачет.

Спасительный выход предложил ее брат. Донна будет оставаться в Альбукерке до последней возможности. Прежде чем живот сможет ее выдать, она отправится в католический приют для незамужних матерей за пределами штата. Она откажется от ребенка и передаст его на усыновление. Другим членам семьи и друзьям объяснили, что она уехала учиться в колледже, но мало кто в это поверил. Дочери из итальянских католических семей не покидали дом до вступления в брак. Один священник, друг семьи, преподавал в близлежащем католическом университете и добровольно присоединился к заговору, пообещав прикрыть Донну, если кто-нибудь будет интересоваться ею.

Пока я в Вест-Пойнте считал конченной свою жизнь, точно такие же мысли были у Донны по поводу своей. У нее были намного более серьезные причины чувствовать себя приговоренной. Она впервые уехала из дома, покинула семью… став парией в семье и обществе. Джо и Эми дали ясно понять, что она их опозорила. «Не вздумай посмотреть на ребенка, когда он родится, – предупредила мать. – Я не хочу, чтобы ты привязывалась к нему».

В течение нескольких месяцев Донна рыдала каждый вечер перед сном в католическом центре для престарелых, управляемом организацией «Сестры милосердия». Часть одного этажа в здании была превращена в жилой блок, который Донна делила с двумя дюжинами других заклейменных позором женщин. За кров и еду они помогали монашкам ухаживать за престарелыми обитательницами. Через комнаты и коридоры они носили «утки» с запахом мочи, кала и смерти. Депрессия висела над ними подобно покрывалу. Настоятельница оказалась настоящей ведьмой и обращалась с ними как с порочными созданиями. Никаких радостей, путешествий, лишь изредка они могли поговорить с родными по телефону. Донна писала домой, помечая особым знаком конверты, содержимым которых можно было поделиться с дальними родственниками. В одних она придумывала свою жизнь в колледже, в других – умоляла о прощении.

Девушки находили успокоение лишь друг в друге, но даже эта поддержка была преходящей. Не успевала дружба расцвести, как заканчивалась. Женщины рожали и покидали приют, уходя в неопределенное будущее. В отличие от испытаний, объединяющих людей в жизни, проживание в доме для незамужних матерей задавало пределы дружбы. Никто из девушек не хотел продолжать общение в дальнейшем, опасаясь разглашения их греховной тайны.

Для Донны срок пришел летом 1964 года. Когда ребенок появился на свет, никто не кричал и не плакал от радости и не звал фотографа, чтобы отправить снимки дедушкам и бабушкам. Ребенка немедленно унесли, и на этом все кончилось.

Да, а я-то думал, что в Вест-Пойнте тяжело.

Донна вернулась домой к родителям, которые не доверяли ей и надзирали за ней подобно тюремным стражам. У нее не было будущего помимо того, что позволят ей отец и мать.

Тем временем я стал специалистом по точной стрельбе из M-14 и по преодолению бассейна трехметровой глубины с полной выправкой, а в боксерском зале из меня регулярно выбивали дурь. Однако ничто из перечисленного не помогало мне привлечь внимание хотя бы одной девушки. По части романтических отношений мой коэффициент интеллекта был не выше, чем у улитки. Впрочем, улитка не испытывает проблем с тем, чтобы понравиться другой улитке. Я же был, вероятно, представителем какой-то тупиковой ветви эволюции. Мне не было суждено передать свои гены потомству. Я был одинок и никому не нужен.

3 января 1965 года судьба решила вновь познакомить Майка Маллейна и Донну Сеи. Мы собрались семьями и с друзьями в доме ее кузена. Мой рождественский отпуск подходил к концу, и мне нужно было торопиться на самолет, чтобы лететь обратно в Вест-Пойнт. Нет ничего более угнетающего, чем возвращение в Вест-Пойнт после отпуска, особенно рождественского. Все равно что вернуться в тюрьму, а скорее – умереть и попасть в ад, с той разницей, что этот ад еще более холодный, серый и депрессивный, чем мог придумать даже Вельзевул. Ну и в довершение всего этим утром меня как раз бросила моя подружка. Говоря «подружка», я преувеличиваю. Я познакомился с ней в старшем классе школы и сох по ней, будучи салагой в Вест-Пойнте. Но это была лишь односторонняя влюбленность. Слово «бросила» подразумевает, что между нами что-то было и закончилось, но ничего и не было. Скорее, она меня отшила и пригрозила пожаловаться.

В расстроенных чувствах я обратился к испытанному веками средству – к алкоголю. Его на праздновании было много, и я пил, чтобы забыть… забыть о том, что я один и что мне нужно лететь назад, в девятый круг ада. С приближением момента отъезда я вышел из дома, чтобы не участвовать в общем веселье. Мне вовсе не было весело и было тяжело находиться среди людей, которым хорошо. Донна заметила, что я вышел, и через несколько минут последовала за мной. Мы немного прошлись, разговаривая о друзьях и о наших новых жизнях. Я и не думал ни о каких романтических чувствах, но Донна взяла дело в свои руки. Она прильнула ко мне и поцеловала – в губы, не меньше! И исключительно по своей воле. Ее не требовалось уговаривать, пускать пыль в глаза. Будто внезапно выглянуло солнце. Вест-Пойнт ушел на дно Гудзона, а мой отпуск вдруг превратился в бессрочный. Это была любовь… ну, может, вожделение, но это же нормально. Никогда в моей жизни ни одна девушка не проявляла романтического интереса ко мне. Никогда! Я обрел небеса с Донной. Она стала моим якорем в беспокойном море юности, и я схватился за нее, чтобы спасти свою жизнь.

Донна отвезла меня в аэропорт, так как сам я был не в состоянии вести машину. Когда мы расставались, она снова поцеловала меня. Я с трудом удержался от того, чтобы предложить ей руку и сердце. Она попросила меня найти листок бумаги, чтобы написать адрес. Она меня попросила! Опять же – мне не понадобилось самому просить ее. Она хотела, чтобы я написал ей. Воистину, это был вечер, когда все происходило впервые. Я покопался в бумажнике, ища листок, и обнаружил армейский кодекс поведения – карточку, на которой было в деталях описано, как я должен вести себя в случае попадания в плен к врагу. «Если меня возьмут в плен, я буду продолжать сопротивляться всеми возможными способами. Я предприму всяческие усилия к побегу и буду помогать бежать другим» и т. д. и т. п. Почему я носил ее с собой, неизвестно, но если бы могло существовать документальное свидетельство моего занудства, то это оно и было: я дал девушке армейский кодекс поведения, чтобы она написала на нем свой адрес. Уже тогда у Донны была возможность узнать, с каким недоумком она связывается.

Как быстро может все перевернуться в душе человека! Теперь я ждал возвращения в Вест-Пойнт с нетерпением – я не мог дождаться минуты, когда отправлю ей письмо. Я прилетел в Колорадо-Спрингс, где меня подобрал самолет Воздушной национальной гвардии, следовавший до аэродрома вблизи Вест-Пойнта. Борт был заполнен возвращающимися кадетами, которых будто вдавило в кресла депрессией, граничащей с самоубийством. Всех, кроме меня. Пока C-97 шел на восток, улыбка не сходила с моего лица, наркотическая улыбка юношеской влюбленности. Другие кадеты пялились на меня, считая, что у меня поехала крыша и в любой момент я могу распахнуть люк и улететь навстречу смерти. Ни один курсант в своем уме не мог улыбаться, возвращаясь в каменную темницу.

Первое письмо я написал сразу после возвращения в свою комнату. Запечатывая конверт, я смотрел на фотографию своей несостоявшейся подружки. Я думал о том, как долго видел свое счастье в том, чтобы убедить эту девушку полюбить меня, и как долго молился о том, чтобы она написала мне письмо, – и так и не получил ни одного. Как поет Гарт Брукс, среди величайших даров Всевышнего есть молитвы, оставшиеся без ответа. Я выбросил фотографию в мусорное ведро.

Наши с Донной отношения теперь продолжались по почте. Я отправил ей писем больше, чем рекламщики из Publishers Clearing House. Мне требовалась постоянная уверенность в том, что она все еще там, что я не вообразил ее себе, как ту, прежнюю пассию. От нее приходили целые мешки писем. Мы «узнали» друг друга всего за пару часов, но в письмах клялись в вечной любви.

Появление в моей жизни Донны, возможно, уберегло меня от отчисления из академии. Хотя мои оценки по учебным предметам были удовлетворительными, мне сильно не хватало военной выправки. Меня бесила дедовщина на первом курсе, я не мог понять, как она может способствовать развитию лидерских качеств. (Я и сейчас этого не понимаю.) Старшекурсники видели мое презрение к традиции, и я получал в ответ непрерывный поток взысканий за различные нарушения, такие как грязная обувь, неотполированная металлическая фурнитура, нежелание должным образом демонстрировать усвоенные навыки. Мои лидерские качества были признаны чуть ли не худшими на нашем курсе. Я был уверен, что некоторые из старших кадетов воспринимали мое отсутствие усердия как свидетельство презрения к самой системе. Перед отбытием в рождественский отпуск преподаватель по тактике предупредил, что меня могут отчислить, если мое отношение к службе не изменится. Родители получили письмо от этого же офицера, в котором говорилось, что у меня большие проблемы, и отец сделал попытку вправить мне мозги. Однако я не реагировал на предупреждения. Я утратил ориентиры и не был даже уверен в том, нужно ли продолжать учиться в Вест-Пойнте. Потом в мою жизнь вошла Донна. Именно благодаря ей я понял, к чему стремиться. Мне нужно было добиться успеха – не для себя, но для нее. Мое отношение и поведение изменились чуть ли не за одну ночь. Уверен, что старшие приписали этот переворот своим великим лидерским качествам, но на самом деле это была Донна. У меня все еще случались срывы по части дисциплины – к примеру, я прогулял церемонию выпуска старшего курса, за что получил 44 часа наряда по охране территории с ружьем на плече плюс двухмесячный запрет на увольнение из казармы. Но теперь я двигался к выпуску, безошибочно направляемый Донной – путеводной звездой в 2000 миль от меня.

В феврале 1965 года я послал ей академический значок – армейский аналог знаков студенческих организаций в университетах. Это был еще один большой шаг в развитии наших отношений.

В марте я прилетел домой в отпуск на трое суток. Мы с Донной были неразлучны. И эмоционально, и физически мы становились все ближе друг другу. В 19 лет на заднем сиденье Chevy Bel Air 1954 года выпуска в автомобильном кинотеатре «Серебряный доллар» я достиг новой ступени близости с девушкой. Именно там, в этом гнезде страсти, Донна рассказала мне о своем темном прошлом и о том, что у нее был ребенок. Мне было все равно. Я сказал, что это ничего не изменит между нами. Это, пожалуй, звучало бы благородно, если бы моя рука не была в этот момент в ее лифчике. Скажи она, что содержит публичный дом, это тоже ничего бы не изменило.

Затем, на фоне диалога из какого-то забытого фильма, доносящегося из закрепленного на окне динамика, я предложил ей руку и сердце, и Донна ответила согласием. Не было ни кольца, ни романтического ужина, ни многих месяцев волшебного предвкушения. Все происходило само собой, как сердцебиение. Я был одержим желанием заявить права на эту женщину, и одержимость в данном случае правильное слово.

Много позже мы с Донной рассказали нашим детям-подросткам несколько упрощенную версию этой истории, предупредив, что, если они когда-нибудь вздумают повторить это, мы их просто убьем. Это было безумие. Мы решили пожениться после целых трех дней знакомства и сотни писем. Я женился ради секса. Донна выходила замуж, чтобы уйти от родителей. Ну да. Так оно и продолжается.

На день рождения в 1965 году я послал Донне обручальное кольцо. Именно так, послал по почте. Я не мог дождаться, когда мы снова будем вместе. Эта женщина стала моей жизнью. Я не мог позволить ей исчезнуть. Однако со свадьбой нужно было подождать до моего выпуска, а до него оставалось еще два года. Курсантам Вест-Пойнта вступать в брак запрещалось.

Мы могли ждать свадьбы, но не медового месяца. В летний отпуск 1966 года – на 20-м году жизни – я наконец достиг главной цели. Это произошло в спальне у Донны. Ее родители уехали на несколько часов, предоставив нам возможность, которой мы уже давно страстно желали. Через пару часов мы пошли на исповедь и признались в грехе пропахшей табаком тени за занавеской. Священник напомнил мне, что секс до брака является осквернением храма Господня (то есть наших тел) и что я буду вечно гореть в огне, если не изменю своего поведения. (Надо полагать, курить в храме Господнем было нормально.) Потом мы с Донной стояли на коленях на одной подушечке, вознося покаянные молитвы и обещая Господу, что впредь будем держать руки и прочие части тела при себе. Но даже под страхом потерять бессмертную душу мы не могли сдержать этого обещания. Каждый мой отпуск мы заканчивали тем, что уединялись в Chevy, припаркованном в открытом кинотеатре или в дикой пустыне, в котором по мере ритмичных столкновений наших «храмов» все сильнее запотевали стекла. На следующий день на исповеди мы получали еще более жесткие предупреждения об адском огне, ожидающем нас. Не сомневаюсь, что бедный священник из-за нас стал пить в три раза больше.

При выпуске из Вест-Пойнта я получил назначение в ВВС, на что имел право, так как мой отец был отставным сержантом ВВС. Однако меня не хотели отпускать на церемонию зачисления, пока офицер по тактике не сделает последнюю попытку убедить меня посвятить жизнь службе в Армии США:

– Мистер Маллейн, уйти в ВВС – самое глупое, что вы можете сделать. Вы подготовлены именно для армии. Вы не сможете продвинуться в рядах ВВС.

Слава богу, я к нему не прислушался.

Мы с Донной поженились через неделю после этого в часовне на авиабазе Кёртланд в Альбукерке. Из нее получилась прекрасная невеста. В школе она никогда не носила тиары «королевы бала» или униформы чирлидерши и не играла заглавной роли в спектакле выпускного класса. У нее не было красоты тех девушек, которым обычно доставались эти знаки отличия. Но мне она казалась самой прекрасной женщиной на свете.

Три моих товарища по Вест-Пойнту были шаферами. Все мы были в форме – они в синих армейских мундирах, а я в «ливрее» ВВС с черным галстуком. Военные свадьбы одинаковы во все времена. Эти беззаботные улыбки юности и этот блеск начищенного металла можно увидеть на снимках Второй мировой и даже на дагерротипах времен Гражданской войны 1861–1865 годов. Нас все еще слишком пьянил недавний выпуск из Вест-Пойнта, чтобы мы могли услышать залпы орудий нашей войны… во Вьетнаме. А они ждали нас. Майк Парр, мой шафер, пал в бою спустя 17 месяцев, став одним из 30 погибших кадетов нашего курса.

Где мы провели с Донной медовый месяц, я не могу вспомнить. Бумаг мы никогда не хранили. Помню только, что пол в съемной комнате был из твердого дерева, а кровать – на роликах. Если бы на этой кровати стоял одометр, то за время нашего короткого присутствия он бы насчитал пару тысяч миль. К моменту, когда мы вернулись в Альбукерке, Донну уже подташнивало по утрам – она была беременна двойней. (В те времена еще не было ультразвука. Мы узнали, что она носит двойню, всего за две недели до родов.) Как и все, что мы делали до этого, детей мы завели не раздумывая. По этому поводу не было ни размышлений, ни дискуссии. Мы же были католиками. Если ты женился – значит, появляются дети. Что тут обсуждать?

В июле 1967 года мы уехали из Альбукерке, чтобы начать жизнь военных кочевников. В машине был один социально отсталый тип – это я. Правду говорят кадеты о Вест-Пойнте: «Сюда приходят 18-летние мужчины, а выходят 22-летние мальчики». Так и есть. Я научился водить танк, стрелять из гаубицы и разбирать в полевых условиях пулемет, но никогда не пользовался стиральной машиной и не готовил себе еду. Я не умел танцевать и ни разу в жизни не выписывал чека. Никогда не вкладывал деньги в акции, не покупал ни машины, ни одежды, ни продуктов. Я не имел ни малейшего понятия о владении домом.

Один Бог знает, что́ эта женщина увидела во мне. Но на всем моем пути к заветному призу, к космическому полету, Донна никогда не отказывала мне в поддержке. Она приходила на помощь каждые десять минут в этом путешествии из Альбукерке. Я все еще пытался прийти в себя, узнав, что из-за плохого зрения меня не взяли на подготовку в качестве пилота и вместо этого отправили в штурманскую группу. Чтобы стать астронавтом, надо сначала быть летчиком-испытателем, а это невозможно, если я не стану пилотом. Донна знала, как горько я разочарован, и подставляла мне плечо, чтобы я мог выплакаться:

– Все будет хорошо, Майк. Господь знает, что делает. Вот увидишь.

Такова была Донна с ее верой – несокрушимой, как у папы римского. Она превращала каждое наше жилище в маленький Лурд, где на стенах висели распятия и повсюду стояли статуэтки Девы Марии. В спальне она всегда зажигала свечи в память того или иного святого. Она давала деньги различным монашеским орденам и просила их молиться за нас. Священники получали чеки с просьбой отслужить за нас мессу. Если и была у семьи Маллейнов связь с Господом, то определенно через Донну, а не через меня.

Небольшой домик из шлакоблоков на авиабазе Матер в Сакраменто, в Калифорнии, стал нашим первым жилищем. Ожидая, пока нам привезут немногочисленные пожитки, мы имели удовольствие пользоваться мебелью от Дяди Сэма. Мы сидели в складных металлических креслах, ели за карточным столом и занимались любовью в койке с занавеской на одного человека. Но мы были тогда самыми богатыми людьми. Мы были друг у друга, и этого нам хватало.

Моей ближайшей задачей было окончить штурманский курс и сесть на заднее кресло F-4, и я трудился в поте лица, чтобы прийти к выпуску с высокими баллами. Приходилось нелегко. Полетные назначения давались в соответствии с рейтингом при выпуске, а в группе занималось множество умников из Академии ВВС, которые прослушали большую часть курса еще там. Но Донна была со мной. Я вешал секстант на качели у соседа и тренировался в засечке по трем звездам. А Донна стояла рядом, стуча зубами в холодном ночном воздухе, держала фонарик, чтобы осветить уровень с пузырьком, и записывала мои наблюдения на планшете. Когда 5 марта 1968 года родилась наша двойня, она взяла на себя все родительские обязанности, позволяя мне полностью сосредоточиться на занятиях. Ни разу она не дергала меня просьбами встать и покормить детей в два часа ночи, постирать подгузники или приготовить лекарство. Ни одному молодому отцу, а тем более с двойней, дети не достались так легко, как мне.

Я окончил курс с лучшими оценками и получил назначение на место штурмана-наблюдателя на самолете RF-4C Phantom, представлявшем собой разведывательный вариант знаменитого истребителя. Никогда в жизни я не был первым учеником, и этого не случилось бы и теперь, если бы не Донна.

Тем временем я слал запросы в штаб ВВС, упрашивая направить меня на пилотскую подготовку, но в ответ неизменно приходили отказы. На ежегодном медицинском обследовании я спросил врача, как можно улучшить зрение. Он сказал, что никаких способов сделать это не существует. «Майк, твой астигматизм вызван физическим дефектом в оптике глаза. Ничто не может исправить этот дефект». Я отказался поверить ему и отправился в библиотеку в поисках чуда… и мне показалось, что я нашел его в книге под названием «Чтение без очков». Однако и после того, как я проделывал описанные в ней упражнения для глаз в течение нескольких месяцев, острота моего зрения не изменилась. Я оставался непригодным для пилотской подготовки. Я проклинал злую судьбу, а Донна продолжала проповедовать терпение: «Господь знает, что делает».

С авиабазы Матер нас перевели на Маунтин-Хоум в Айдахо для переучивания на F-4. Вот там мне и пришлось получить первый почти смертельный опыт, но не от пожара двигателя или отказа гидросистемы, а от укачивания. Я просто умирал в кабине. Я не мог закончить полет, не засунув голову в «рвотный пакет». Я приходил домой и впадал в депрессию. Перспектива была очевидна: командир эскадрильи отстранит меня от подготовки, если, конечно, до этого из меня не вылезет двенадцатиперстная кишка и я не умру. Но Донна и теперь была со мной. Ее реликвии сверкали, словно на солнце. Она перебирала четки по кругу подобно тому, как тибетский монах крутит молитвенный барабан. Мое положение было столь опасным, что Донна не собиралась уповать на одни лишь небеса. Вынашивая двойню, она в течение многих месяцев страдала утренней тошнотой и сделалась экспертом по рвоте. Она была убеждена, что меня можно вылечить правильной диетой. Секрет завтрака, который готовила мне Донна, давно выветрился из памяти, но это сработало! Несомненно, это был эффект плацебо, но причины не имели значения. Однажды мне удалось, наконец, на протяжении полета удержать завтрак в себе. Потом еще раз, и еще. Я вновь обрел уверенность в себе. Мою летную карьеру спасла Донна.

С базы Маунтин-Хоум меня командировали в Сайгон, в Республику Вьетнам. Мне предстояло летать в составе 16-й эскадрильи тактической разведки с авиабазы Тан Сон Нхут[109]. Донна и дети должны были ждать моего возвращения в доме на авиабазе Кёртланд в Альбукерке. Во время рождественского отпуска перед отбытием во Вьетнам мы впервые столкнулись с реалиями войны. Джеки Гринхалг, рыдая, позвонила нам и сказала, что ее муж, летчик, мой близкий друг с базы Маунтин-Хоум, был сбит и погиб во время полета на RF-4C всего через несколько недель после прибытия. Эта ужасная новость висела над нами, когда Донна везла меня в аэропорт. Мы остановились выпить кофе с пончиками, и она заплакала, не обращая внимания на мальчишку-официанта, который уставился на нее. Прощание было особенно болезненным, так как радио в служебном помещении напевало «Я улетаю на реактивной машине»[110]. Однако не было ни ультиматумов, ни угроз, ни просьб оставить ВВС после возвращения из командировки. Донна отдавала себя без остатка ради меня и моей карьеры, куда бы она ни забросила нас.

Я вернулся из Вьетнама в ноябре 1969 года и получил перевод на авиабазу Королевских ВВС Элконбери в Англии. Там я тоже летал в экипаже RF-4C, но теперь в составе сил НАТО, противостоящих Советскому Союзу. Я упорно продолжал писать в штаб ВВС рапорты о направлении на пилотскую подготовку, но их по-прежнему не удовлетворяли. Проблемой были не только мои глаза – теперь я стал слишком старым! «Оставьте это, лейтенант Маллейн. Обучение исключено. Забудьте о пилотировании» – таков был откровенный ответ кадровика. За исключением небольшой группы гражданских ученых, набранных для программы «Аполлон», все остальные астронавты NASA были пилотами. Они ни разу не выбрали человека с заднего кресла реактивного самолета. В 26 лет моя мечта о космическом полете закончилась. Когда я сказал Донне, что мне отказали окончательно, это не поколебало ее веры: «Все сложится к лучшему».

Четыре года в Англии были для нас и счастливыми, и горькими. Раз в несколько месяцев случались авиационные происшествия, и некоторые из них со смертельным исходом. Мы присутствовали на заупокойной службе по Джиму Хамфри и Тому Карру, погибшим в катастрофе после взлета. Другой экипаж пропал без вести в ночном полете над морем. Один пилот погиб оттого, что его «Фантом» загорелся.

Но была и радость от путешествий по Европе во время отпусков. Мы оставляли детей на няню, брали напрокат с двумя другими парами яхту и две недели ходили по Эгейскому морю. Мы потягивали вино, наблюдая, как закатное солнце пронзает руины античных колоннад, и плавали в воде столь же прозрачной, как космос. Становясь на якорь в уединенных бухтах, под покровом ночи столь темной, что мы не видели друг друга, даже целуясь, мы с Донной столь же часто предавались любви, как и молитве. Мы ходили по улицам Рима, Эдинбурга и Флоренции. Мы играли в снежки в австрийских Альпах и посещали театральные спектакли в Лондоне. В путешествии на побережье Испании Донна забеременела нашим третьим ребенком, дочерью Лаурой. В этой же поездке я вызвался взять плащ и сразиться с быком в тонну весом – это предлагалось организованным туристам. В обоих случаях свою роль сыграл алкоголь.

Служба в Европе впервые надолго дала нам с Донной стабильность, что позволило действительно узнать друг друга. Редко столь разные люди, как мы, вступают в брак. Донна была леди. Всегда учтивая, рассудительная, мягкая. Я же, наоборот, бывал груб, как каторжник. Опыт Вест-Пойнта с его исключительно мужским обществом, ВВС и Вьетнам сделали меня человеком, не способным произнести предложение без матерных слов. Я вел себя шумно, часто бывал несносным и никогда не задумывался об уместности своих шуток. Отмечая шестую годовщину нашей свадьбы в эскадрилье, я преподнес Донне картину в подарочной упаковке. Она не сомневалась в содержании подарка. Вот уже год она намекала мне, что очень хочет иметь свой портрет в свадебном платье, написанный маслом. Не желая ее разочаровать, я нашел в Англии художника, дал ему свадебную фотографию и попросил запечатлеть ее. Но, кроме того, я заказал ему акварель, дав поляроидный снимок Донны топлесс в нашей спальне. Именно эту работу я преподнес ей сначала на празднике. Она вскрыла упаковку затаив дыхание, рассчитывая увидеть себя в свадебном великолепии. А когда сняла последний лист и увидела два соска, уставленные прямо ей в лицо, то чуть не упала в обморок. Она прижала картину к себе, а озадаченные зрители спрашивали: «Что там Майк тебе подарил?»

Очень по-разному мы понимали юмор и приличия. Но это мелочи. В более важных вопросах нас тоже разделяли световые годы. Донна уважала правила, избегала риска, не была гибкой и легко поддавалась стрессу. Когда я отрывал этикетку от нового матраса, она была уверена, что сейчас же в дверь станет ломиться спецназ. Пропущенный съезд с шоссе мог буквально парализовать ее. Каждый раз, когда стрелка уровня топлива опускалась ниже половины шкалы, она нервничала, как боевой летчик, дожидающийся дозаправки над океаном. Она страдала обсессивно-компульсивным синдромом до такой степени, что даже я не мог сравняться с ней. В общем, ее индивидуальные особенности совсем не подходили женщине, связавшей свою жизнь с кочевой и полной опасности жизнью в военной авиации. Поцелуй перед моим уходом на службу был для нее мукой, особенно после той аварии, которая забрала нашего соседа, но я никогда не слышал ни одной жалобы. Моя карьера стала ее карьерой.

В 1974 году нас перевели на авиабазу Райт-Паттерсон в штате Огайо, и я поступил в Технологический институт ВВС США, чтобы получить магистерскую степень по авиационной технике. Едва мы успели распаковать вещи, как снова пришлось переезжать, на этот раз на авиабазу Эдвардс в Калифорнии, где я поступил в Школу летных инженеров-испытателей. В обоих местах Донне приходилось быть матерью-одиночкой, так как учеба поглотила меня полностью.

В 1976 году, когда моя служба на базе Эдвардс близилась к концу, NASA объявило, что начинает принимать заявления в первую группу астронавтов для полетов на шаттлах. Впервые в истории агентства предлагалась должность специалиста полета, для которой не нужны «крылья» пилота. Это была потрясающая новость: я подходил и мог подать заявление, чтобы стать астронавтом. Кроме того, что я проходил по формальным критериям, полученный летный опыт, магистерская степень и диплом выпускника Школы инженеров-испытателей делали меня сильным кандидатом. Когда я примчался домой и рассказал Донне эту новость, она улыбнулась и сказала: «Я же тебе говорила. Все к лучшему. Господь знает, что делает». После этого она удалилась в свое святилище и зажгла очередную лампаду в знак благодарения.

Какой частью моего послужного списка я обязан Донне? Всем, от начала до конца. Каждый шаг в моей карьере позволял мне принять вызов следующего шага. Если бы я споткнулся на любом этапе, все пошло бы не так и мое заявление о зачислении в астронавты попало бы в стопку «хорошая попытка». Но я нигде не споткнулся. Донна дала мне одну вещь, в которой я нуждался более всего, – возможность сосредоточиться на главном. Я был менее одаренным в сравнении со многими моими командирами в ВВС и почти всеми членами группы TFNG. Я не мог преуспеть за счет врожденных умственных способностей. Среди претендентов на должность специалиста полета я был кем-то вроде Форреста Гампа. Чтобы пройти все узкие места штурманской подготовки, боевых вылетов, высшей школы, наконец, подготовки в качестве летного инженера-испытателя, мне требовалось упорство жука-навозника. Именно Донна дала мне свободу в достижении цели, возможность отдаваться делу без остатка, не отказываясь от дополнительных полетов и других поручений по эскадрилье, засиживаться допоздна в лабораториях Института ВВС. У меня была защита от главных отвлекающих факторов семейной жизни с детьми.

Бесчисленные повороты моей жизни привели меня на этот флоридский пляж 24 июня 1984 года, всего за несколько часов до первого старта в космос. Но ни один из них не был столь важным, как тот вечер, когда юная девушка ушла с вечеринки, чтобы поцеловать меня.

Глава 19

Прерванный запуск

Вернувшись в гостиницу для экипажей, я переоделся в спортивную форму и пошел заниматься в зал. Если завтра мне суждено погибнуть, то я умру в добром здравии. Я весил 66 килограммов – на 5 килограммов меньше, чем 21 год назад, когда окончил среднюю школу. Сомневаюсь, что при росте 177 сантиметров у меня набрался бы фунт жира. Я мог пробежать милю за пять с половиной минут, и так четыре мили подряд. Частота сердечных сокращений в покое – 40. Моя задница была столь крепкой, что я мог бы раскалывать грецкие орехи, сжимая ягодицы.

Качая железо, я посмеивался при виде набитой соломой мишени для стрельбы из лука, расположенной в одном из углов. Интересно, какой слабак из числа астронавтов попросил установить ее в нашем спортзале? Кто бы это ни был, я надеялся, что он умеет летать на шаттле лучше, чем стрелять в цель. Штукатурка вокруг мишени была здорово побита при промахах.

Выходя из зала на пробежку, я увидел Джуди, которая как раз разминалась перед бегом трусцой. Мы побежали вместе. Был ранний вечер, и Центр Кеннеди уже опустел. Компанию нам составляли лишь москиты, и это была хорошая причина держать темп. Выступил пот, что, собственно, и было моей целью. Я хотел сбросить излишки жидкости, чтобы свести к минимуму проблемы с мочевым пузырем завтра на старте. Остальные астронавты делали то же самое. Немногие лежебоки в наших рядах пытались выжать из себя воду, сидя в вихревой ванне и потягивая пиво в расчете на мочегонный эффект алкоголя и пот.

Мы с Джуди миновали черные тушки нескольких аллигаторов на противоположном берегу дренажной канавы. Я видел однажды, как одно из этих существ выпрыгнуло из воды в погоне за броненосцем. Почему они никогда не пытались преследовать бегущих астронавтов, было для меня тайной. Даже когда мы поддразнивали их, аллигаторы не реагировали. Как-то раз я наблюдал, как Фред Грегори кидал ракушки в четырехметровый экземпляр, рассчитывая расшевелить его. В то время как снаряды отскакивали от шкуры аллигатора, я предупредил Фреда:

– Эти зверюги способны делать 20 миль в час, если их рассердить, и это намного больше, чем твоя скорость.

Фред, однако, продолжал практиковаться в обстреле рептилии и ответил:

– Да, но это на твердой почве. Если же они рванут за мной, им придется продираться сквозь скользкое дерьмо, и они не смогут развить такую скорость.

Нас с Джуди беспокоила проблема, о которой мы услышали как раз перед тем, как покинуть гостиницу. Некий инженер обнаружил потенциальную неисправность, что могло помешать отделению выгоревших твердотопливных ускорителей (SRB) от внешнего топливного бака. Такой сценарий был бы для нас фатальным. Шаттл не может выйти на орбиту или достичь условий для аварийной посадки, если будет тащить за собой почти 140 тонн бесполезной стали. Но хорошо было то, что требовалось сразу несколько одновременных отказов в кабельной сети, чтобы SRB не смогли отделиться. Когда стартовая команда спросила Хэнка, готов ли он лететь, учитывая возможность такой аварии, он ответил «да». Меня это не удивило. Это было все равно что спросить трехлетнего ребенка, хочет ли он съесть конфету прямо сейчас или подождать до завтра. Если бы инженеры сказали: «Мы забыли установить центральный двигатель. Вы готовы лететь?» – Хэнк, скорее всего, ответил бы: «Не проблема. Мы просто запустим два имеющихся»[111]. Ничто не должно было остановить нас.

Мы с Джуди продолжали бежать по необитаемой части Центра Кеннеди. Единственным звуком вокруг было пение цикад. Темнота сгущалась, и над канавами то тут, то там начали вспыхивать светлячки. Джуди волновалась, что мы можем наступить на аллигатора. Я рассказал ей историю о Фреде Грегори, и она засмеялась. Однако случился редкий момент победы здравого смысла – мы решили повернуть обратно.

Постепенно мы замедлили темп, чтобы остыть. Я прошел длинный путь… я имею в виду не пробежку. У меня под боком была прекрасная женщина, а я действительно мог воспринимать ее как друга и ровню. Шесть лет назад, когда мы стояли вместе на сцене Центра Джонсона во время знакомства с персоналом, я видел в Джуди три недостатка. Она была гражданским человеком, она была женщиной, наконец, она была красива. Я спрашивал себя тогда, как ее красота повлияла на путь астронавта – ведь на всех этапах такой карьеры многое зависит от мужчин. Помогала ли красота Джуди преодолеть какие-то препятствия, если ее улыбка могла растопить сердце профессора, а ее фантастическое тело – сразить наповал мужчину из комиссии по отбору? Мы, мужчины, с подозрением относимся к женской красоте, потому что слишком хорошо себя знаем.

С годами, однако, Джуди доказала, что стала астронавтом не благодаря своей сексапильности или программе позитивной дискриминации. Она стала астронавтом потому, что отвечала необходимым требованиям. Я видел, как она летит в строю и руководит заходом на посадку по приборам в плохую погоду не хуже меня (а я за время полетов на самолете-разведчике и на T-38 стал чертовски хорошим специалистом в этом деле). Я видел, как мастерски она управляет манипулятором шаттла. Как спускается по веревке из макета орбитальной ступени во время аварийных тренировок, садится на воду под парашютом при отработке выживания и работает на глубине 6 метров под водой в скафандре весом 130 килограммов. На многочисленных тренировках она мгновенно и правильно реагировала на бесконечные вводные. Думаю, что лучшим доказательством профессионализма Джуди был тот факт, что она никогда не была предметом сплетен среди астронавтов. Странно, но лучший комплимент для астронавта – это когда его или ее не обсуждают заочно. И я никогда не слышал имя Джуди в связи с высказыванием вроде: «Кто пустил сюда эту дуру?» За пивом или во время пробежки с коллегой по набору я иногда слышал комментарии о неудачах других астронавтов. Когда одного специалиста полета из 35 новичков отстранили от подготовки на оператора «механической руки», не прошло и десяти миллисекунд, как причину стали передавать из уст в уста. Он двигал манипулятором так, как 15-летний пацан в автошколе дергает рычаг переключения скоростей. В раздевалках рассказывали еще о том, что некий эмэс поставил под угрозу развертывание спутника, не проведя должным образом проверку. Еще один человек из нашей группы случайно активировал резервный управляющий компьютер корабля во время проверки на стартовой площадке перед пуском, следствием чего была задержка этих операций. Имя Джуди в подобных разговорах никогда не всплывало, что наилучшим образом говорило о ее компетентности. Она не была самым блестящим или самым быстрым астронавтом группы TFNG – эти позиции держал Стив Хаули. Джуди была похожа на меня. Мы не были звездами. Но мы были тверды и надежны. На нас можно было рассчитывать, когда нужно чего-то добиться.

До моего назначения в экипаж 41-D я не верил, что мужчина может стать близким другом привлекательной женщины. Действовал закон тестостерона, столь же неопровержимый, как то, что гравитация – закон природы. Мужчины рассматривают привлекательных женщин как объект для секса, и это разрушает всякую надежду на близкую дружбу. Но я обнаружил исключение из этого правила. Если мужчину и женщину ставят рядом на несколько лет подготовки к путешествию, которое может убить их, мужчина способен абстрагироваться от юности и красоты женщины и ценить ее за профессионализм. Он учится видеть в ней человека, от чьей реакции в аварийной ситуации может зависеть его жизнь или смерть. В этот июньский вечер, спустя шесть лет после нашей первой встречи, я уже мог видеть и оценивать способности Джуди как астронавта. Я мог доверить ей свою жизнь – и завтра мне предстояло именно это.

Спустя несколько лет я узнал, что эта дружба сделала мое имя предметом сплетен в Отделе астронавтов. Однажды после «Челленджера» я летел вместе с Хэнком Хартсфилдом на T-38. Мы говорили о катастрофе и о потере друзей, и Хэнк сказал: «Ты, наверное, особенно тяжело пережил смерть Джуди». Меня этот вопрос поставил в тупик. Я тяжело переживал гибель всего экипажа. Я спросил его: «Что ты имеешь в виду?» Хэнк на это ответил: «Э-э-э… ну вы же с ней спали». Я был ошеломлен и заявил о своей невиновности, но знал, что он не поверит мне. Если мужчина и способен иметь с женщиной близкие отношения, не подразумевающие секс, то он не должен ожидать, что другие мужчины поверят в это.


В гостинице я принял душ и вернулся в главный конференц-зал. Там был один лишь Хэнк. Он читал газету и ворчал про себя об идиотизме либералов и о том, что они погубят страну. «Черт подери, я бы хотел, чтобы Тед Кеннеди нашел еще один мост[112] и чтобы вода под ним была поглубже и пошире». Я уже давно понял, что отвечать на это не следует – результатом будет длинная и бессмысленная дискуссия. Если речь идет о политике, то, когда Хэнка задевают за живое, пощады не жди.

Наше спутниковое телевидение в силу какой-то счастливой случайности принимало телеканал Playboy. Этот факт удивлял меня не меньше, чем то, что аллигаторы не охотятся на астронавтов. Как канал Playboy оказался в телевизорах в гостинице астронавтов? Подозреваю, что это была одна из нередких правительственных глупостей. Какой-нибудь бухгалтер в Центре Кеннеди когда-то оформил контракт с компанией спутникового телевидения, и мы получили то, что получили. Вероятно, теперь потребовалось бы заполнить множество бумаг в трех экземплярах и заплатить десятки тысяч долларов наших налогоплательщиков, чтобы его исключить. Я также задавался вопросом, не приходит ли сигнал с одного из спутников, который был ранее выведен на орбиту шаттлом. Сделавший это мог снискать славу, заявив: «Это я поднял канал Playboy в космос».

Итак, часы предстартового отсчета прошли отметку T-12 часов, а я слушал, как Хэнк бормочет: «И еще Глория Стайнем должна быть в этой машине, когда он найдет свой новый мост», наблюдая одновременно, как модель топлесс вещает о том, что ее возбуждает («сильные брюшные мышцы и мир во всем мире») или вызывает отвращение («поллюция и грубияны»).

Наконец я отправился в свою комнату спать. Я знал, что это будет непросто. Словно стрелка метронома, мое настроение колебалось между страхом и радостью. Летный врач выдал нам снотворное, но я не собирался его принимать. Впереди оставался еще один медосмотр, и я не хотел, чтобы из-за неблагоприятной реакции на лекарство возникли вопросы. Вокруг было множество эмэсов, которые немедленно и с ликованием заняли бы мое место. Я не собирался давать такую возможность ни одному из стервятников[113].

Я лежал в своей комнате и изучал единственное ее украшение – фотографию в рамке, на которой был изображен извергающийся вулкан. Снимок был сделан с большой выдержкой, и вытекающая лава светилась на фоне черного неба. Кроваво-красные витки расплавленной породы змеились вниз по склону горы. Интересно, какой бюрократ отвечал за оформление гостиницы? Наверно, он думал: «Будь это моя последняя ночь перед полетом в космос, какую картину на стене я хотел бы видеть, чтобы успокоить свою тревожную душу? О, я знаю: взрывающийся вулкан с огнем и искрами!» Это было все равно что демонстрировать сцены крушения самолетов в салоне авиалайнера во время полета. И уж если тебе захотелось повесить картину, на которой что-то разлетается вдребезги, то почему не повесить фотографию ракеты NASA, которая взрывается прямо на старте? Это было бы особенно сильно.

Единственным звуком был приглушенный и неразличимый голос из-за металлической стены у самого моего уха. Майк Коутс разговаривал по телефону с Дианой и детьми. Я позвонил Донне и ребятам пару часов назад, и этот последний звонок получился не лучше, чем наше прощание на берегу. Сейчас у меня было время набрать номер еще раз, но я не стал. Еще одно «до свидания» не помогло бы ни мне, ни Донне. Майк был лучшим мужем, чем я, да благословит его Господь.

Во всяком случае, я неплохо поработал над тем, чтобы финансово защитить семью в случае моей смерти. Свою жизнь я застраховал трижды. За несколько месяцев до этого я обратился во все страховые компании с письмом, в котором объяснял мое положение и просил подтвердить, что в договоре нет какого-нибудь пункта мелким шрифтом, который позволит не выплачивать страховку, если я погибну на шаттле. Каждая из компаний письменно подтвердила, что страховка остается в силе в случае гибели по вине ракеты. Я скрепил эти ответы с соответствующими страховыми полисами и положил вместе с завещанием. Здесь Донне не придется столкнуться с каким-нибудь сюрпризом.

А нет ли случайно в ящике ночного столика гедеоновской библии[114]? Слава Богу, ее там не было. Меня бы до смерти напугало, если бы NASA сочло нужным ее положить. «Мы не можем гарантировать, что эта ракета сделает свое дело, так что вот наше последнее средство спасения – Библия».

Я не нуждался в Библии, чтобы обратиться к Богу. Я молился за семью. Я молился за себя. Я помолился за то, чтобы не взорваться, и затем помолился еще сильнее, чтобы не облажаться. Даже в молитвах я был верен кредо астронавтов: «Лучше смерть, чем позор».

В какой-то момент этой ночи усталость преодолела страх и волнение, и я забылся неглубоким сном. Разбудил меня запах жареного бекона. Наши диетологи пришли и готовили завтрак. Моему желудку он не понравился. Сама мысль о пище вызывала тошноту.

Я слышал, как стучат в двери остальных членов экипажа, и спросил себя, кто из них действительно спит. Я мог поверить, что Хэнку спалось хорошо. Любой, кто способен накануне старта шаттла читать газету и отпускать политические комментарии, готов ко всему. Но я думал, что и другие, подобно мне, большую часть ночи считали дырки в потолочной плитке.

Постучали и в мою дверь, и я открыл улыбающемуся Олану Бертранду. Oлан входил в команду комплексных испытаний системы и должен был участвовать в нашем последнем предстартовом брифинге. Он был каджуном из Луизианы с жутким тамошним акцентом. Олан пробормотал нечто, что я перевел как «погода и наша "птичка" выглядят прекрасно», но с тем же успехом это могло означать и «льет как из ведра, а "Дискавери" сдуло ко всем чертям». Лишь его улыбка подсказывала мне, что верно первое, а не второе.

Я принял душ, побрился, затем подстриг ногти. Некоторые из тех, кто выходил в открытый космос, ободрали ногти о внутреннюю сторону перчаток скафандра и настоятельно рекомендовали кандидатам на аварийный выход укоротить их насколько возможно. Так я и сделал, подпилив ногти до аккуратных полумесяцев.

Перед завтраком я надел майку для гольфа с символикой нашего полета. Аппетита у меня не было, но присутствие на завтраке было обязательным для фотографирования и телевизионной съемки экипажа. Оператор NASA вошел, чтобы снять всех за столом. Фальшиво улыбаясь, с беззаботным видом я помахал рукой на камеру. Большинство из нас не ело ничего или совсем чуть-чуть. Я съел кусочек тоста. Будучи подростком, я не раз слышал рассказы пресс-службы NASA о том, как астронавты перед стартом с аппетитом позавтракали бифштексом с яйцом. Один кусочек такой еды – и меня бы вырвало. Никто из нас не пил кофе. Это было бы самоубийством для мочевого пузыря.

После того как оператор ушел, я протянул Джуди Резник свою пилочку: «Будешь заниматься ногтями во время взлета». Она рассмеялась. Это была любимая шутка «зооэкипажа», что наша «еврейско-американская принцесса»[115] во время предстартового отсчета будет делать себе маникюр. К пилочке я добавил свой последний анекдот про «принцессу»:

– Ты знаешь, что скажет «принцесса», случайно разбив в музее бесценную вазу династии Мин и увидев, что к ней бегут служители?

Джуди обреченно вздохнула:

– Что же она скажет, Тарзан?

– Она закричит им: со мной все в порядке, все в порядке!

После еды мы собрались в главном зале совещаний для телеконференции, чтобы узнать предстартовую готовность запуска и метеопрогноз. Все было хорошо. Погода в Дакаре (это в Сенегале, в Африке) обеспечена. Это было наше основное место приземления в случае трансатлантической посадки – всего через 25 мучительных минут после старта из Флориды на раненом корабле. Мне, конечно, не хотелось в первый раз посетить Африку на шаттле.

Теперь мы отправились в спортзал к нашим летным врачам Джиму Логану и Дону Стюарту для последнего осмотра. Они проверили наши уши и глотки, измерили температуру и давление. Чтобы гарантировать нормальные показатели, я настроился на приятные мысли. Оба врача были хорошими друзьями нашего экипажа, но, если бы они заговорили о каких-то наших медицинских проблемах, их тела впоследствии были бы найдены прибитыми стрелами к соломенным мишеням. Мы бы не промахнулись.

Мы прошли через туалетную комнату, чтобы выполнить предпоследний сброс отходов в условиях гравитации. Еще одна возможность будет у нас в туалете на стартовой площадке. Мое добровольное воздержание от жидкости работало. Не испытывая никакого желания, я все же воспользовался моментом и выдавил из себя несколько капель.

Я вернулся к себе в комнату и стал одеваться. Пока мы завтракали, специалисты по снаряжению выложили наш гардероб на кровати. Первое, что я надел, было устройство для сбора мочи (UCD). Я просунул ноги в отверстия и натянул кондом на пенис. Он выглядел невероятно маленьким… не кондом, а пенис. Я засунул непокорный причиндал в резинку. Она немедленно свалилась. Тревога высосала каждую молекулу крови из моей промежности. Думаю, даже если бы передо мной стала прыгать обнаженная Бо Дерек, это не смогло бы вдохнуть жизнь в этого тунеядца.

Я сделал вторую попытку вложить свой меч в ножны, на этот раз придерживая устройство рукой, чтобы все осталось на месте. Я закрепил мочеприемник на поясе липучками, положившись на судьбу. Выбора у меня не было – часы предстартового отсчета шли неумолимо.

Я закончил свое облачение в полетный костюм, затем набил его карманы пузырьками с лекарствами на всякий случай, карандашами, космическими ручками с пастой под давлением, наконец… гигиеническими пакетами. Я положил по одному пакету в каждый из нагрудных карманов и еще пару запасных в другие карманы. Стану ли я жертвой космической болезни? Меня так часто тошнило на заднем кресле разных реактивных самолетов, что я не мог поверить, что окажусь нечувствительным к этому в космосе. Я подумал, не принять ли одну из противорвотных таблеток от NASA, смесь скополамина (депрессант) и декседрина (стимулянт), но решил этого не делать. Я хотел знать, насколько подвержен синдрому космической адаптации, а лекарство исказило бы картину. Кроме того, я сомневался, что таблетки будут работать. За несколько месяцев до этого я участвовал в ловле рыбы в открытом море с группой астронавтов, некоторые принимали это лекарство, и все же кого-то из них укачало. Еще один гость в этом плавании, который тоже проглотил таблетку скоподекса, не успел даже добежать до леера. Воспоминание о волшебной таблетке NASA, плавающей в блевотине на палубе рыбацкой шхуны, никоим образом не наводило на мысль, что она поможет мне в космосе. Я решил не брать их.

Полностью одетый, с загруженными карманами я вышел из комнаты и присоединился к экипажу на пути к лифту. Джуди шла передо мной, и я слышал, как шуршит пластик ее памперса о комбинезон. Я поддразнил ее:

– Ты становишься широковата в бедрах, Джей-Ар.

– Да ну тебя, Тарзан.

Как далеки от реальности были научно-фантастические фильмы времен моего детства! Я что-то не припомню, чтобы Ллойд Бриджес (в роли полковника Флойда Грэма) и Оза Массен (д-р Лайза Ван Хорн), занимая места в ракетном корабле X – M из классического голливудского фильма 1950 года с тем же названием, говорили о кондомах и памперсах, которые им приходится носить.

Группа сотрудников NASA приветствовала нас аплодисментами при выходе из гостиничной зоны. Мне захотелось обнять их и сказать: «Спасибо, что вы подарили мне эту минуту». Они были лучшими в мире!

Мы вошли в лифт, и два грузных мужика с поясами для инструмента последовали за нами. Я был поражен. Мы собираемся лететь на шаттле, а эти двое – что, решили прокатиться за компанию? Когда двери лифта открылись и фотографы засняли нас, это стало походить на какую-то хохму. Озадаченному Хэнку пришлось спросить:

– Парни, а что вы тут делаете?

– Мы лифтеры, ремонтники. Были жалобы на проблемы в этом лифте. Мы просто не хотели, чтобы вы застряли тут по дороге к ракете.

Все расхохотались. Воистину, NASA заботится обо всем. Утешительная мысль в такую минуту.

Работать им не пришлось. Мы доскрипели до нижнего этажа без проблем и вышли из здания под крики и новые аплодисменты более крупной группы сотрудников NASA.

Оказавшись снаружи, я немедленно посмотрел на небо, надеясь увидеть звезды и убедиться, что погода хорошая. Однако мешали вспышки камер, снимающих наш выход.

Мы вошли в микроавтобус для астронавтов и начали движение к площадке 39A, той самой, с которой 15 годами раньше Нил Армстронг отправился в свое историческое путешествие к Луне. Интересно, подумал я, каково было ему? Из-за кондиционера в автобусе мы мерзли. Моя кожа стала холодной и влажной, я дрожал. Мы нервно говорили о каких-то мелочах. Я надеялся, что никто не слышит ударов моего сердца – казалось, что каждый из них подобен взрыву.

Мы прошли несколько последовательных КПП, охранники которых приветственно махали нам руками или держали вверх большие пальцы. Рядом стояли грузовики для их эвакуации на более удаленные позиции. Ближе к старту мы проехали мимо нескольких пожарных машин и «скорых». Дежурные, одетые в серебристые костюмы пожарных, торчали около своих машин. Когда со старта уйдут последние специалисты, эти мужчины и женщины останутся в близлежащем бункере, готовые немедленно броситься нам на помощь, если возникнут проблемы. Я не мог себе представить, чтобы при наличии серьезных проблем в системе в тысячи тонн горючего понадобилось бы кого-то спасать. В этих «скорых» определенно были припасены шесть черных мешков для упаковки тел.

Мне было страшно, как никогда в жизни. Но и в эту минуту, если бы Бог снизошел до меня и сказал, что с вероятностью 90 % я не вернусь из полета живым, и дал бы мне возможность выпрыгнуть из автобуса, я бы закричал «нет!». В своем первом полете я был готов принять и один шанс из десяти. Я мечтал об этом с детства. Я должен был лететь! Даже если Господь показал мне, что означают остальные девять шансов, показал бы мои обгоревшие останки, которые запаковывают в этот самый черный мешок, я все равно отказался бы от Его предложения покинуть автобус. Я должен был совершить этот полет, и все.

Позднее я думал об этой отчаянной необходимости первого полета и о том, насколько извращенной она была. Что представляет собой человек, который ставит свою жену и детей, свою собственную жизнь на второе место после необходимости полететь на ракете? Я думал, что наверняка только у меня такие странные приоритеты. Однако оказалось, что это не так. Через несколько недель после 41-D Хэнк Хартсфилд рассказал мне о своих ощущениях перед первым полетом. Я поразился, услышав его признание в тех же чувствах, что сейчас испытывал сам. Он рассказал, что тогда предпочел бы погибнуть, нежели не подняться в космос совсем. В своем стремлении ввысь мы были похожи на альпинистов, идущих на Эверест мимо замерзших тел – тех, кто пытался покорить вершину и погиб. Как и этими альпинистами, нами двигал страх намного больший, чем страх смерти, – мы боялись не достичь своих высот.

Как же астронавты обманывают простых граждан! Большинство американцев видят в нас самоотверженных героев, отдающих жизнь во имя страны, прогресса человечества и прочих великих идей. На самом деле не было такого астронавта, который бы кричал «За Бога и Отечество!», когда подрываются пироболты, удерживающие носитель на старте… по крайней мере не в первом своем полете. Все мы шли на риск потому, что знали: иначе нам предстоит умереть неполноценными людьми. В наших душах находилось место и для более благородных мотивов, но только после того, как мы получим золотой значок астронавта.

Когда показался «Дискавери», мы наклонились к проходу, чтобы лучше видеть. Космическая машина купалась в перекрещенных лучах ксеноновых фонарей. На фоне предутренней черноты она казалась новой восходящей утренней звездой. Если до этого мое сердце работало на верхней передаче, то теперь оно ускорилось до сверхсветовой скорости.

На стартовой площадке мы вышли из автобуса и посмотрели на наш корабль. Несмотря на всю мою веру в физику, казалось невозможным, чтобы столь гаргантюанская конструкция могла оторваться от Земли, и уж тем более достичь скорости 7700 метров в секунду на высоте 320 километров. Система возвышалась на 60 метров над мобильной стартовой платформой (Mobile Launch Platform, MLP), которая, в свою очередь, была высотой еще в несколько этажей. Массу в 2000 тонн удерживали на месте восемь пироболтов, по четыре у хвостовой юбки каждого твердотопливного ускорителя (SRB). Два ускорителя отстояли друг от друга почти на 9 метров, чтобы между ними уместился толстенный внешний бак. Серая нижняя поверхность платформы образовывала стальное перекрытие. В нем были прорезаны три огромных проема, чтобы пламя от двух ускорителей и двигателей могло спуститься в газоотводный канал и выйти наружу. Во время зажигания двигателей большой бак с водой на соседней башне предстояло опорожнить в газоотвод, чтобы защитить его от повреждений под действием высокой температуры. Огромные пластиковые «сосиски» с водой свисали в проемах под ускорителями. Эта вода должна была ослабить акустические ударные волны, формируемые двигателями SRB, которые могли отразиться вверх и повредить груз в «трюме» корабля.

Площадка была пугающе пустынной. Пары́ кислорода вились вокруг сопел двигателей. Более мощная струя пара вырывалась из-под козырька внешнего бака. На фоне этого тумана, словно в скверном фантастическом фильме, плясали тени. В динамиках гудели сообщения о ходе предстартовой подготовки, и этот шум соперничал с оглушающим свистом продувки двигателей. Немногие оставшиеся рабочие, казавшиеся лилипутами на фоне машины, которую обслуживали, выполняли свою работу со спокойной настойчивостью. Светящиеся полоски безопасности, прикрепленные липучками к рукам и ногам рабочих, придавали им вид скелетов.

Мы вошли в лифт и поднялись на отметку 60 метров. Хэнк и Майк сразу же вошли в белую комнату – похожий на короб тамбур перед боковым люком «Дискавери», где техники ждали, чтобы помочь нам забраться в кабину. Хэнк и Майк опять же шли первыми. У меня образовалось немного лишнего времени, и, чтобы убить его, я подошел к краю площадки, чтобы получше разглядеть корабль. Черные теплозащитные плитки на брюхе «Дискавери» придавали ему чешуйчатый вид, словно у рептилии. Они резко контрастировали с белыми теплоизолирующими матами, приклеенными к орбитальной ступени сверху и с боков.

Я смотрел на расположенный в трех милях отсюда Центр управления пуском (Lounch Control Center, LCC). Донна и дети должны уже быть внутри него. За девять минут до старта астронавты-сопровождающие приведут их на крышу, чтобы они смогли понаблюдать за запуском. Я думал о том, как Донна справляется со стрессом. Я знал, что с детьми все будет в порядке, но ее нервы, должно быть, на пределе.

– Эй, Тарзан, не упади! – ко мне подошла Джудит Резник. Ветер развевал ее волосы, превращая их в подобие черного ореола вокруг головы. Она широко улыбалась.

Я заметил, что и в самом деле страшновато глядеть через перила на высоте 60 метров:

– У меня страх высоты, Джей-Ар. Я не могу подойти ближе.

Она рассмеялась:

– Ну, Тарзан, тогда ты попал. Мы будем на высоте 200 миль.

Мы продолжали свою болтовню, пытаясь не замечать, как стучат наши сердца. Затем мне объявили двухминутную готовность к посадке в корабль и фиксации в кресле. Я обнял Джудит:

– Удачи, Джей-Ар. Увидимся в космосе. – Поскольку Джудит, в отличие от меня, должна была сидеть в кресле на средней палубе, я не мог ее увидеть до отсечки маршевых двигателей. Я обнял ее в первый раз и поразился, какая она маленькая.

– Принято, Тарзан. – Джудит сжала меня в ответном объятии, и мы расстались.

Я отлучился в туалет, чтобы попробовать пописать еще раз. В унитазе плавали нечистоты и туалетная бумага. Канализацию отключили несколькими часами раньше в соответствии с графиком подготовки. Рабочим же не оставалось ничего иного, как продолжать пользоваться туалетом. Я добавил немного своей мочи в общее месиво, присоединил вновь устройство UCD и прошел в белую комнату.

Посадочная команда быстро надела на меня космическое снаряжение. Мы пожали друг другу руки, я встал на колени и прополз в люк. В кабине было холодно, как в морозильнике. Я подумал, что от холода критическая часть моего тела съежится еще сильнее, и, если кондом от мочеприемника останется на месте, это будет чудом.

Я стоял на временных мостках, защищающих задний пульт управления, и пытался залезть в кресло позади Майка Коутса. Когда мне это удалось, Джинни Александер из посадочной команды помогла мне с фиксацией пятиточечной привязной системы. Когда она работала у меня между ног, застегивая ремни, я подколол ее: «Даю весь день на эту операцию». Наверно, она слышала эту шутку раз сто. Джинни подключила кабель связи и аварийное дыхательное устройство, а затем прицепила мою карту контрольных проверок на тросик. Все должно было быть закреплено! Все, что упадет во время запуска, свалится на задний пульт, и до отсечки двигателей достать упавшее будет невозможно. Наконец она широко улыбнулась, похлопала меня по плечу и повернулась к Стиву Хаули, чтобы помочь и ему.

Я осмотрелся в кабине. Все казалось таким же, как и на бесчисленных тренировках, но только сияло новизной. «Дискавери» даже пах, как новый. Каждая стеклянная деталь сверкала. Не было потертостей на полу и вокруг наиболее используемых клавиш компьютера. Все панели были на местах, причем на своих местах, в то время как на тренажере в Центре Джонсона можно было увидеть перед собой органы управления «чужим» полезным грузом. Это была наша «птичка». Составленная для нашего полета программа гудела в ее мозгу. Нам предстояло управлять новехонькой, только что из шоурума, машиной.

До старта оставалось 90 минут. С каждой уходящей секундой мое сердце переключалось на следующую, еще более высокую передачу. Слава богу, к нам не были подключены биодатчики, это осталось в эпохе «Аполлонов». Мне было бы очень скверно, если бы кто-нибудь увидел мои показатели. Я представил себе, как д-р Джим Логан смотрит на них и говорит: «Должно быть, дефектный датчик. Ни одно сердце не может биться с такой скоростью, иначе оно разорвется».

Джинни закончила с привязными ремнями Хаули. Джуди и Чарли Уокера зафиксировали в креслах внизу, на средней палубе. Посадочная команда пожелала нам удачи, отключилась от интеркома и ушла. Мы услышали, как закрывается люк. Еще через несколько мгновений у нас щелкнуло в ушах – кабина «Дискавери» была наддута. Началось ожидание.

Оно быстро переросло в агонию, физическую и психическую. Я ерзал внутри своего снаряжения, пытаясь восстановить циркуляцию крови там, где на тело что-нибудь давило. Несмотря на все мои усилия по обезвоживанию организма и неоднократное посещение туалета, мой мочевой пузырь быстро приблизился к точке разрыва. Каковы были шансы, что кондом мочеприемника все еще находится на месте? Он слишком долго был в контакте с моим телом, чтобы я мог ощущать его, и я был уверен, что после того, как я полз на четвереньках и всячески ерзал в кресле, не говоря уже о действии страха и холода, презерватив отделился от пениса. Если так, то при попытке мочеиспускания мой летный костюм промокнет. И я был уверен, что мочи будет много. Я живо вообразил, как она пропитывает мой комбинезон, капает с сиденья на задний пульт за моей спиной и приводит к короткому замыканию электроцепи. Моя «авария» станет темой сплетен на много десятилетий вперед. «Помните того парня, Маллейна? Он надул в штаны на стартовой площадке. Пришлось отложить старт, чтобы дать приборам просохнуть». Боже, да я лучше лопну! Я пытался терпеть, но вскоре понял, что это невозможно. Молясь о чуде – о том, что я все еще благополучно остаюсь в латексе, я решил попробовать. Но тут я быстро обнаружил, что помочиться, лежа на спине, нереально. Несмотря на то что желание было сильным, даже болезненным, я напрягал соответствующие мышцы, но ничего не происходило. Есть вещи, к которым вас не может подготовить даже лучшая в мире программа. В отчаянии я ослабил привязные ремни, чтобы немного повернуться на бок. Лишь в этом положении я смог наконец «открыть шлюзы». Через пару секунд я попытался притормозить, чтобы определить, нет ли утечки, но это было все равно что попытаться перекрыть Атлантический океан. Моча текла из меня, как вода из пожарного шланга. Я не почувствовал, чтобы стало мокро, так что чудо все-таки произошло. Презерватив оставался на месте. Я обмяк в восхитительном облегчении. Можно было подумать, что я уже вышел на орбиту.

В кабине было практически нечего делать. После проверки канала радиосвязи Центр управления пуском перешел к другим предстартовым операциям. Мы остались одни. Остальные также жаловались на состояние мочевого пузыря, и Джуди с Чарлзом подали голос с нижней палубы. Не хотел бы я быть на их месте. Перед ними не было ни приборов, ни окон. Им предстояло ехать на лифте, даже не зная, какой сейчас этаж. Джуди напомнила нам, что не хочет слышать никаких предложений со словом «это» – «Ты видел это?» или «Что это было?». Мы все засмеялись. Когда ты слеп по отношению к любому «этому», о котором идет речь, слышать подобные восклицания было бы не очень приятно.

Мы умолкли и просто слушали переговоры в Центре управления пуском. Когда мы услышали позывной офицера безопасности полигона, в интеркоме прозвучали шутливые комментарии – мы хотели скрыть страх, который вызывала у нас его зловещая функция. Этот офицер должен был взорвать «Дискавери» в небе, если бы корабль отклонился от курса. В момент, когда офицер безопасности передаст системе аварийного прекращения полета команду на взвод, на приборной панели у Хэнка должна загореться красная лампочка, предупредительный сигнал. Интересно, какой больной на всю голову инженер решил, что от этого будет какая-либо польза?

С каждой минутой напряжение в кабине росло. А потом мы услышали это проклятое слово «проблема». На отметке T-32 минуты была обнаружена проблема с запасным управляющим компьютером (Backup Flight System – BFS). Руководитель пуска сообщил нам, что он остановит предстартовый отсчет на отметке T-20 минут, как и планировалось, и будет ждать, пока эксперты разберутся в ситуации. Полетные правила однозначно запрещали старт, если запасной компьютер не работает должным образом. Учитывая, какой эмоциональный капитал мы вложили в полет к этой минуте, сама мысль о том, чтобы вылезти из кабины и повторить всю последовательность процедур на следующий день, причиняла почти физическую боль. Мы все молились, чтобы эта чертова цепь восстановилась{25}. Однако Господь не услышал нас. После нескольких минут поиска причин неисправности Центр управления сообщил: «"Дискавери", мы собираемся вытащить вас и попробовать снова завтра».

Я был сокрушен, израсходован полностью, как и все мы. Наши нервы находились в постоянном напряжении в течение четырех часов, и в итоге нам нечем было оправдать свои усилия. Я думал о предстоящем завтра повторе с таким чувством, как если бы мне предстояло сверлить канал зуба.

В течение часа нас извлекли из кабины и отправили обратно в гостиницу. Наших жен привезли на обед. Донна делала веселое лицо, но оно не могло скрыть ее опустошенности. Другие жены выглядели столь же побитыми.

После этого повторился тот же сценарий. Прощание со слезами. Еще один сеанс изучения документации. Политические комментарии Хэнка. Неровный сон. Тошнотворный запах жареного бекона. Стук в дверь по случаю подъема и бормотание Олана.

Мы снова вошли в лифт в компании тех же двух мастеров. Еще пара отмененных стартов, и мы станем старыми друзьями. Мы вышли из здания под те же вспышки фотографов, услышали такие же аплодисменты наших друзей и сели в тот же самый холодный автобус. Даже великий страх смерти, который сопровождал меня вчера, вернулся вновь. Первая попытка старта никак не помогла устранить его. Вернулся и великий страх того, что я так и не полечу, что в последний момент случится что-то, из-за чего мой шанс пропадет. Я всегда буду носить проклятье только номинального астронавта, и мой значок так и останется серебряным.

Когда Джинни Александер затягивала мои ремни, я пошутил: «Эта прелюдия уже начинает утомлять меня». У нее хватило времени лишь на то, чтобы улыбнуться.

Закрыли люк, и мы вновь лежали и ждали. После вчерашних проблем с мочеиспусканием я еще более жестко подошел к задаче обезвоживания организма, но тщетно. Мои ноги были подняты выше тела, и целое озеро жидкости стекало вниз, в мочевой пузырь. Через час я уже чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Интерком замолчал раньше, чем накануне. Мы были слишком опустошены, чтобы продолжать отпускать дурацкие шутки. Единственным звуком в кабине был шум вентилятора. Я смотрел, как светлеет небо и как за окнами парят чайки. Судя по тому, что голова Хэнка склонилась набок, он спал. Как это удается некоторым астронавтам, всегда изумляло меня. Мне было бы задремать не легче, чем человеку, привязанному к электрическому стулу. Мне было страшно. Однако в тот момент ничто в мире, в том числе слава, богатство, власть и секс, не могло бы заставить меня покинуть это место. Лежа в нем за час до орбиты, я был самым богатым человеком на земле.

Приблизилась и осталась позади отметка T-32 минуты. Вчерашнее сообщение о неисправности запасного управляющего компьютера не повторилось.

Проснулся Хэнк. «Я ничего не пропустил?»

Я подумал было сказать ему, что он проспал четыре года и что Тед Кеннеди теперь президент, но решил, что делать этого не стоит. Если командира хватит удар, то полет точно будет отложен.

Мы вошли в плановую задержку на отметке T-20 минут[116]. До этой точки нам удалось добраться вчера. «Прошу тебя, о Господи, пусть отсчет возобновится». Каждый изо всех сил прислушивался к диалогу в Центре управления пуском, молясь о том, чтобы мы ничего не услышали ни о каких нештатных ситуациях. Мы и не услышали. В расчетное время задержка кончилась.

На отметке T-9 минут мы вошли в последнюю встроенную задержку. И вновь ничего непредусмотренного не случилось, и Центр управления запустил часы вновь. Я подумал о Донне и детях. Они сейчас поднимаются по лестнице на крышу здания LCC. «Господи, помоги им», – молился я.

T-5 минут. «Разрешаю запуск вспомогательных силовых установок». Майк подтвердил получение и щелкнул тумблерами, приведя в действие три насоса гидросистемы «Дискавери». Датчики показали нормальное давление. Теперь «Дискавери» набирал силу. Насосы слегка щекотали наши спины, производя легкую вибрацию. Это движение стало первым признаком того, что наш корабль не какой-то неподвижный монумент.

Компьютеры начали проверку системы управления полетом, и «Дискавери» содрогнулся, когда сопла маршевых двигателей и элевоны достигли предельных отклонений.

T-2 минуты. Мы закрыли щитки шлемов. Хэнк наклонился, чтобы пожать руку Майка Коутса: «Всем удачи. Начинаем. Делаем все так, как готовились. Внимание к приборам».

T-1 минута. Прошу тебя, Боже, если в этом полете должно случиться что-то плохое, пусть оно случится выше 50 миль. Моя молитва была столь конкретной по понятной причине. По действующему в NASA положению для того, чтобы получить золотой значок астронавта, требовалось подняться выше 50 миль[117]. Если я погибну, не достигнув этой высоты, то Донна и дети будут хранить в памятной коробке лишь серебряный значок.

T-31 секунда. «Разрешаю автоматическую подготовку пуска». Теперь компьютеры «Дискавери» взяли на себя управление отсчетом у компьютеров Центра управления пуском. Корабль теперь давал команды себе сам. В кабине царила интенсивная, молчаливая сосредоточенность. Я вновь был рад, что мои медицинские показатели никто не видит. Мое сердце теперь работало на низшей передаче.

T-10 секунд. «Разрешаю запуск маршевых двигателей». Датчики давления в топливных магистралях показали скачок – это открылись клапаны, и топливо и окислитель пошли по трубопроводам. Ожили турбонасосы и начали гнать по 400 килограммов топлива в секунду в каждую из трех камер сгорания.

На отметке T-6 секунд кабина содрогнулась. Старт двигателей! «Вот оно», – подумал я. Несмотря на страх, я улыбался. Я направлялся в космос. Это должно было случиться на самом деле!

5… 4… Вибрации усиливались по мере того, как двигатели развивали тягу.

И вдруг раздалась трель системы аварийного оповещения. «У нас отключение двигателей». Не помню, кто сказал это, но он констатировал очевидное. Вибрации прекратились, и в кабине стало тихо, как в склепе. Тени ходили по нашим креслам в такт с качаниями «Дискавери» на стартовых креплениях.

Все мы пребывали в изумлении: «Какого черта?!» Это была явно серьезная неисправность. Хэнк отключил световое табло и «пищалку» системы оповещения. Мы с болью смотрели на красные огоньки индикаторов отсечки левого и правого двигателя, говорившие о том, что оба двигателя отключены. Однако индикатор центрального двигателя оставался темным. Могло ли это означать, что он работает? Ни шума, ни вибрации не было, но если бы он все еще работал, нам следовало его выключить. Что бы теперь ни происходило, нам надо было выключить все. Майк несколько раз ткнул пальцем в кнопку отключения, но индикатор не менял своего состояния[118].

Все наши мысли были об ускорителях. Мы были в нескольких секундах от их включения. Если они зажгутся сейчас, то мы мертвы. Развивая тягу свыше 2700 тонн, они с легкостью сорвут систему со стартовых креплений и в процессе разрушат корабль.

Центр управления пуском быстро диагностировал ситуацию. «Аварийное прекращение запуска RSLS»[119]. Компьютеры «Дискавери» обнаружили неисправность и остановили запуск. Но что же пошло не так? Разрушился турбонасос? Или взорвался двигатель? Горячие обломки разлетелись по всему двигательному отсеку? Мы лежали на 2000 тонн взрывчатки и не знали, что произошло в 30 метрах у нас за спиной.

И точно так же не знали этого наши семьи. Потом мне рассказали, как выглядела отмена запуска с крыши Центра управления пуском. Плотная летняя дымка затуманивала вид стартовой площадки. В момент включения двигателей яркая вспышка пронзила эту дымку и была очень похожа на взрыв. Пока эта мысль проникала в сознание наших близких, дошел звук запуска двигателей – короткий рев. Он отразился от стены здания сборки системы – и все стихло. Донна была уверена, что видела и слышала взрыв. К счастью, астронавты эскорта были рядом и успокоили ее, объяснив, что прошла отмена старта. Не сомневаюсь, что в душе они не слишком-то верили в то, что говорили. Отмена запуска при включении двигателей случилась впервые.

Донна рухнула в кресло и зарыдала. Эми, наша старшая дочь, сделала то же самое. Их убивала мысль о том, что все это придется повторить еще раз. Эми крикнула: «Ну почему нельзя просто долить бензина и запустить его прямо сейчас?!» Мысль о том, что придется опять залезать на крышу LCC и вынести еще одну пытку предстартовым отсчетом привела ее в ярость.

У нас в кабине события принимали скверный оборот. Центр управления сообщил об огне на старте и активировал систему пожаротушения. По окнам кабины потекли струи воды. Что, черт возьми, происходит?

Посреди этого ужаса я бросил взгляд на Стива Хаули. Он смотрел на меня глазами, огромными, как блюдца. Я знал, что мое лицо выглядит точно так же – будто я смотрелся в зеркало. Он сказал: «Я думал, мы окажемся повыше в момент отключения двигателей». Мне захотелось ударить сукина сына. Я хотел прокричать: «Это не смешно, Хаули!» Подумать только, шестью годами раньше я сомневался в мужестве постдоков. У некоторых из них, включая Хаули, были стальные яйца!

Хэнк приказал всем освободиться от привязных систем и быть готовыми к экстренной эвакуации из кабины. Если мы решим уходить, нам придется пробежать по стреле доступа на другую сторону платформы и прыгнуть в спасательные люльки. Всего за 30 секунд они унесут нас на четверть мили от старта. Мы сможем затем подождать решения проблемы в подземном бункере – если, конечно, успеем туда попасть до того, как ракета взорвется.

Джуди подползла к иллюминатору бокового люка и доложила, что стрела доступа на корабль вновь подведена к борту и что система пожаротушения льет на нее воду. Огня она не видела.

– Генри, мне открывать люк?

Вопрос Джуди вызвал короткий обмен мнениями относительно того, следует эвакуироваться из корабля или нет. Переговоры в Центре управления казались спокойными, возвращая нам надежду, что все под контролем. Впрочем, оба центра управления, в Хьюстоне и на мысе Канаверал, всегда выглядели так, будто все под контролем. В том-то и заключалась их работа, чтобы хладнокровно смотреть на экраны с компьютерными данными и бесстрастно принимать решения. Могли ли они оставаться спокойными, когда их творение прекращает существование? У меня не было сомнений. Слова «Аварийное прекращение запуска RSLS» на языке инженеров могли означать «Тысяча чертей! Спасайся кто может! Корабль сейчас взорвется!» Нет, меня спокойствие Центра не утешало.

– Люк не открывать, Джуди.

Хэнк решил, что мы будем сидеть. Возможно, это решение спасло нам жизнь. Впоследствии анализ показал, что пожар возник из-за утечки остатков водорода из двигателей и воспламенения горючего материала на стартовой платформе. Огонь мог доставать до кабины, но, поскольку при горении водорода пламя бесцветное, мы бы его не увидели. Открыв люк, мы могли шагнуть прямо в огонь.

Время шло, и становилось все более очевидно, что непосредственной опасности для нас нет. Мы решили ждать, пока посадочная команда откроет люк. Мои мысли были чернее космоса. Худший из кошмаров стал реальностью: я все еще оставался астронавтом только номинально. И как долго это будет тянуться? Было ясно, что ждать следующей попытки запуска скоро не приходится. Затаившись в своем аду, я воображал самые страшные картины. Я подумал, что проблемы с двигателем могут быть очень серьезны. Корабль не будет летать много месяцев, а то и лет, пока двигатели не будут переделаны и испытаны вновь. Поменяется график полетов. Наш экипаж отправят в конец очереди, а то и вовсе расформируют. Три секунды отделяло меня от осуществления мечты всей жизни, и она ускользнула из рук. Надолго? На недели? На месяцы? Навсегда?

Мы выходили из корабля под дождем системы пожаротушения. Платформа была вся в воде, которая капала с каждого мостка, трубы и раскоса. Мы сразу же промокли. Очень пострадала прическа Джуди. Она выглядела как мокрая кошка.

В автобусе мы сидели в мокрых насквозь костюмах, дрожа под струями холода из кондиционера. Это устройство, казалось, имеет только две настройки: «холодно» и «дьявольски холодно». Физические страдания вполне соответствовали облаку депрессии, окутывающему нас. Не я один упражнял свой ум вопросом о том, насколько мы облажались.

Жены и дети ожидали нас в гостинице, чтобы обнять в слезах. «Папа, мы думали, что вы взорвались!» Пэт тут же поделился со мной теми секундами ужаса, который они пережили на крыше Центра.

На пресс-конференции мы врали о том, что испытали на самом деле. Хэнк взял на себя большую часть вопросов и отвечал в стиле «Парней что надо!»: «А, фигня, мэм. Ничего особенного». Он рассказывал, как мы отрабатывали подобные вещи, и насколько были уверены в правильности реакции Центра на прекращение пуска, и еще о том, что мы ни секунды не сомневались в нашей безопасности. Я же думал о том, точно ли я не обделался.

Нас выпустили из карантина и позволили вернуться к семьям. Как и следовало ожидать, новая попытка запуска не планировалась до тех пор, пока проблема с двигателем не будет выявлена и исправлена. Программа Space Shuttle, взвизгнув тормозами, остановилась на неопределенное время.

Донна, дети и я вернулись домой, где началось шумное празднование. Хотя мои дядья и тетки, двоюродные братья и сестры были обескуражены отменой пуска, у них все же был повод хорошо провести время. Солнце сияло, спиртное лилось рекой. У нас получилась семейная встреча во Флориде. Все они были в отпуске и могли «оттянуться». Отмена полета объединила всю семью – если бы я стартовал, родственники не увидели бы меня здесь. Поэтому они завалили меня вопросами и просьбами сфотографироваться и дать автограф. Их энтузиазм был понятен – большинство из них не видели меня с тех пор, как я стал астронавтом.

– Майк, позволь мне сделать фотографию, чтобы ты стоял с твоими маленькими кузинами.

– Майк, почему бы тебе не посидеть с бабушкой и не рассказать ей, каково быть астронавтом?

– Майк, а можешь подписать 20 фотографий для моих соседей?

Я хотел забиться в какую-нибудь нору и умереть. Через пару часов я наконец смог сбежать на берег и рухнул без сил. Я был так близок к старту, каких-то три чертовы секунды, а теперь могу оказаться в конце длинной-длинной очереди. Я не мог отогнать эту мрачную мысль. Я закрыл глаза и помолился о блаженном беспамятстве. Молитва сработала немедленно – истощение последних дней наконец-то дало о себе знать, и я заснул глубоким сном. Через несколько минут я проснулся от осторожного тычка в бок. Я скосил глаза вверх и увидел свою 87-летнюю бабушку:

– Майк, пойдем домой. Бобби хочет сделать еще несколько фотографий. А ты здесь обгоришь на солнце.

«Боже, забери меня!» – моя новая молитва была о том, чтобы упал метеорит и избавил меня от этих страданий.

Глава 20

Отсечка маршевых двигателей

Через несколько дней наш экипаж вернулся в Хьюстон и оказался перед невеселой перспективой, что наш полет будет вообще отменен. Полезные грузы копились в очереди на запуск. Каждый день, который телекоммуникационный спутник проводит не в космосе, означал потерю миллионов долларов дохода для его операторов{26}. Головной офис NASA искал возможность уменьшить последствия задержки «Дискавери» для заказчиков дальнейших пусков. Они думали об объединении полезных грузов двух полетов и исключении одного из них из графика. Все в отряде астронавтов понимали: отмена полета означает, что экипаж остается не у дел.

Мы пережили две тяжелые недели, пока руководство агентства обсуждало наилучший способ скорректировать график полетов. Всевозможные слухи передавались из уст в уста. Кого в итоге оставят у разбитого корыта? Среди других экипажей общее мнение было таково, что мы уже использовали свой шанс. Это нам не повезло, что «Дискавери» не смог стартовать, соответственно, нашему экипажу и следовало расхлебывать последствия. Не мне было судить – на их месте я бы думал точно так же.

Положение осложнялось тем, что в нашем экипаже не было никаких изюминок с точки зрения пиара. Белые мужчины на шаттле интересовали журналистов не более, чем белые мужчины в хоккейной команде, а у нас было пять бледнолицых; Джуди стала всего лишь второй после Салли Райд. У нас не было знаменитостей и сверхважных задач, которые защитили бы нас от «топора», в то время как в последующих полетах значились первый выход женщины в открытый космос и первая операция по спасению спутников[120]. Головной офис, разумеется, сделает все, чтобы эти интересные всем полеты состоялись, как запланировано. Я сказал Хэнку, что ему придется сделать операцию по смене пола. После этого у нас в экипаже будет первый трансгендер, и это спасет нас. Он отказался.

Существенной причиной для беспокойства служила и внутренняя политика Отдела астронавтов. Не было у нас ни одного астронавта из ВВС, который бы не чувствовал, что Джордж Эбби при назначении на полет отдает предпочтение морским летчикам. Девятью полетами из первых 11 командовали морские летчики на действительной службе или в отставке. Хэнк Хартсфилд был лишь вторым астронавтом из ВВС, которому доверили командовать шаттлом. Дальше следовали экипажи, которыми командовали Криппен, Хаук, Маттингли – сплошь «моряки»{27}. Они были под защитой «крестного отца Эбби». Я чувствовал себя так, словно все астронавты экипажа 41-D ходили с табличками на спинах: «Отмените этот полет».

Однако этого не случилось. Вместо нас топор обрушился на 41-F, полет Бо Бобко. Его полезный груз решили добавить к нашему, а экипаж Бобко отпустили в свободное плавание – поискать себе что-нибудь другое. Бо был отставным летчиком{28}. Та часть отряда, что пришла из ВВС, проклинала Эбби…тоже. Я испытывал неловкость по отношению к нему и его компании, но недолго. Мы были Лазарем, восставшим из мертвых, или, в нашем случае, вновь вставшим во главе списка.

Нашими основными полезными грузами были теперь три телекоммуникационных спутника и эксперимент Джуди с солнечной батареей. Мы также получили новый центральный двигатель. При наземных испытаниях воспроизвести проблему с первоначально установленными маршевыми двигателями не удалось. Инженеры могли только предполагать какое-то временное засорение гидравлической системы, из-за которого не сработал клапан горючего. В целях предосторожности двигатель заменили{29}.


29 августа 1984 года мы вновь оказались в кабине «Дискавери». Теперь мы были уже опытными людьми в том, что касалось фиксации в креслах и ожидания, однако легче от этого не было. Мочевой пузырь продолжал меня мучить, а сердце по-прежнему пускалось рысью от страха. «Дискавери» также не стало легче. На отметке T-9 минут наша третья попытка старта была остановлена из-за неисправности главного контроллера систем запуска (Master Events Controller, MEC). Меня чуть не стошнило еще до старта в космос.

30 августа. Еще один день. Еще одна попытка. В ожидании нашей очереди забираться в кабину мы с Джуди били москитов на спинах друг друга. Эти маленькие твари умудрялись пробуравиться сквозь полетный костюм. Джуди заметила, что москиты злее, чем накануне. Я сказал, что в результате всех наших отмен они получили хорошую тренировку:

– Они знали, что мы будем стоять здесь сегодня утром. И они прекрасно знают, что мы будем стоять здесь в это же время и завтра, и послезавтра, и во все следующие дни. Мы у них теперь в ежедневном меню.

Джуди решительно отмела мой пессимизм:

– Сегодня у нас получится, Тарзан. У меня хорошее предчувствие.

Я не разделял ее энтузиазма. Я был эмоционально опустошен. На горизонте маячила клиническая депрессия с последующим самоубийством.

Из белой комнаты меня позвали на посадку. В четвертый раз я обнял Джуди.

– Единственная радость во всех этих отменах. Я могу каждое утро обнимать тебя.

Джуди засмеялась:

– Это сексуальное домогательство, Тарзан.

– Надеюсь, что так.

Я пожелал ей удачи и пошел в кабину. Она сказала мне вслед:

– До встречи в космосе, Тарзан.

Когда затикали часы, я начал верить, что предчувствия Джуди сбываются. Отсчет проходил гладко. Шаг за шагом – каждый очередной этап происходил без нареканий. Погода и во Флориде, и на запасных посадочных площадках была отличная. Под нежными солнечными лучами мой черный пессимизм начал понемногу испаряться.

Потом это случилось снова. Нам сообщили, что задержка на отметке T-9 минут будет продлена. На этот раз проблема была с наземным компьютером, управляющим предстартовым отсчетом (Ground Launch Sequencer, GLS). Я понял, что мы не стартуем до тех пор, пока все не сломается по крайней мере по одному разу. Мне было больно думать о Донне и детях на крыше Центра. Все это наверняка было мучительно для них.

Когда обсуждение проблемы GLS стало звучать оптимистично, на нас свалилась еще одна проблема: какой-то идиот на легком самолете вошел в закрытое воздушное пространство в зоне стартового комплекса. Нам было велено ждать, пока самолет не покинет эту зону. Интерком бурлил от ярости. У всех нас одновременно развился синдром Туретта. Даже Джуди ругалась, как каторжник. «Сбивать долбонавта нахрен» – таково было общее мнение. Уже случалось, что старт шаттла задерживался по подобным причинам или из-за прогулочных яхт, входящих в закрытое морское пространство{30}. Каждый астронавт считал, что таких нарушителей нужно сбивать в небе и топить в море. Даже астронавты, которым больше, чем нам, повезло на этапе отсчета, не имели ни малейшего снисхождения к идиотам, мешающим запуску, что же говорить о таком настрадавшемся экипаже, как мы?

Пока мы ждали, Центр управления пуском разобрался с проблемой компьютера, управляющего отсчетом. Теперь оставалось только дождаться, когда легкий самолет покинет зону. После почти семиминутной задержки его пилот все-таки вынул голову из задницы и улетел прочь. Мы все пожелали ему отказа двигателя. Отсчет возобновился{31}.

Майк запустил вспомогательные силовые установки (APU) на отметке T-5 минут. Они включились штатно. Последовало тестирование приводов системы управления, также без замечаний.

На отметке T-2 минуты мы закрыли щитки шлемов. Руководитель пуска Боб Сик пожелал нам удачи. Хэнк подтвердил прием и поблагодарил его и всю команду за приложенные усилия. Я был рад, что мне ничего не нужно говорить в этот момент. Мой рот превратился в пустыню.

T-1 минута. «Смотрим на приборы», – напомнил нам Хэнк.

T-31 секунда. «Разрешаю автоматическую подготовку пуска». Я в последний раз помолился за Донну и ребят… и снова обратился к Богу: «Если Ты хочешь убить меня, пожалуйста, сделай это выше 50 миль».

T-10 секунд. «Разрешаю запуск маршевых двигателей». В магистралях двигателей появилось давление.

T-6 секунд. Второй раз в жизни я ощущал неистовый напор двигателей шаттла. Два месяца назад я думал, что эти вибрации являются гарантией старта, но не теперь. Пока часы не покажут два гусиных яйца, я буду скептиком.

5… 4… 3… Мы наконец-то перешли на новый уровень отсчета.

2… 1… В момент «ноль» уже не осталось сомнений, что мы наконец вырвались из цепких объятий Земли. Удерживающие нас пироболты были подорваны, и нас швырнуло с силой в более чем в 3200 тонн тяги. Новая волна вибрации с ревом прошла через нас.

– Хьюстон, «Дискавери», разворот по крену.

– Принято, «Дискавери», по крену.

Работал автопилот корабля. Хэнк и Майк дотянулись до переключателей директорного авиагоризонта (Attitude Director Indicator, ADI), чтобы изменить режим индикации. Я смотрел, как на приборе Хэнка отражается разворот «Дискавери» в сторону восходящего солнца. Если выведение пройдет штатно, нам не придется выдавать больше никаких команд, кроме уже сделанного переключения, вплоть до отсечки маршевых двигателей – а до нее еще восемь с половиной минут, 1800 тонн топлива и 7700 метров в секунду. «Боже, прошу тебя, да будет так». Обращение к другим органам управления будет означать, что происходит что-то нештатное. Мой взгляд упал на памятку по экстренной посадке корабля, прикрепленную на липучке на раму окна Хэнка. Она в деталях прописывала порядок приводнения шаттла, что, как мы все прекрасно понимали, будет означать смерть. Все остальные аварийные варианты NASA называло «прекращением полета без разрушительных последствий» (intact aborts) – и орбитальная ступень, и ее экипаж должны были невредимыми вернуться в США, в Европу или Африку. Однако они не могли признать, что вынужденная посадка на воду не может быть щадящей. Подобно тому как мореходы прежних веков красили палубу в красный цвет, чтобы пролитая в бою кровь не пугала экипаж, NASA камуфлировало процедуру приводнения корабля термином «экстренное прекращение» (contingency abort). Один из полезных советов в памятке состоял в том, чтобы садиться в направлении, параллельном волнам. Астронавты шутили, что инструкцию по экстренной посадке в самый раз читать умирая. И почему-то эта шутка казалась смешнее у офисного кофейного автомата, чем в полете.

За исключением шума, вибраций и перегрузок, наш подъем был совсем как на тренажере. Примерно так же можно сказать про цирковой трюк с выстреливанием человека из пушки: «За исключением оглушающего взрыва, перегрузок и едкого запаха, это все равно что просто сидеть на ящике с не подожженным динамитом». Ни на каком тренажере и никогда NASA не сможет воспроизвести выведение на орбиту.

«Дросселирование». Мы летели уже 40 секунд, и вибрации усиливались: система пробивала звуковой барьер. Все в воздухе испытывало ударные нагрузки: гигантский закругленный нос внешнего бака, направленные конические верхушки ускорителей, нос, крылья и хвост корабля, а также стойки, соединяющие все компоненты вместе. Переплетающиеся ударные волны порождали аэродинамическую какофонию, и тяга двигателей автоматически уменьшалась, чтобы система не развалилась на части.

Наши кресла дергались и стонали от напряжения. Меня поразила гибкость машины. Я вспомнил, как в детстве съезжал в картонной коробке по ухабистому, покрытому снегом руслу ручья. Теперь, совсем как тогда, я удивлялся, почему кабина все-таки остается целой, невзирая на все удары и тряску.

«Набор тяги». Воздух становился более разреженным, и аэродинамическая нагрузка уменьшилась. Три красавца мотора Rocketdyne за нашими спинами вновь развили полную силу. Какой это был кайф – почувствовать набор тяги, почти как на истребителе, доводя рычаг газа при форсаже до упора. Подозреваю, что каждый из пилотов шаттла предпочел бы отобрать управление у автопилота и дать двигателям полную тягу вручную. Сколько раз в жизни доведется развить тягу более 500 тонн?

От всех душ в кабине исходила молитва об одном – чтобы Господь оставался милостив к нашим двигателям. Больше всего мы боялись из-за них, и было отчего. Многие из них взорвались на наземных испытаниях или закончили свою работу до срока. Мы также оставались привязанными к двум ускорителям (SRB), каждый из которых сжигал в секунду почти 5 тонн твердого топлива, но о них никто почему-то не думал. Ни разу не было такого, чтобы инженер пришел в понедельник к нам на планерку объяснить неудачу наземного испытания SRB. Ускорители работали всегда. Но как раз тогда, когда линия связи с Богом перегревалась от наших молитв об успешной работе двигателей, нас подводили оба ускорителя. В каждом из них в различных стыках основное кольцевое уплотнение не село на место при зажигании. Язычки пламени из зоны горения топлива блуждали между донными частями сегментов. Словно запертый в ловушке зверь, газ бешено рвался наружу. Он нашел каналы для выхода и начал пожирать резину кольцевого уплотнения. На левом SRB утечка была достаточно сильной, чтобы горячий газ преодолел этот барьер. Хотя мы и не узнали об этом до «Челленджера», у нас впервые произошло то, что инженеры фирмы Thiokol позднее определили как «прорыв газов». Горячий газ проник в пространство между основным кольцевым уплотнением и резервным. Если бы наша утечка продолжалась на несколько секунд дольше, то прогорели бы и основное, и резервное уплотнение, в историю вошла бы катастрофа «Дискавери», а не «Челленджера», и имена членов «зооэкипажа» были бы выгравированы на монументе на Арлингтонском кладбище. Однако она не продолжилась: необъяснимым образом основное уплотнение село на место и закрыло стык.

Часы подходили к отметке T+2 минуты, и перегрузки увеличились до 2,5 единицы[121]. Невидимая рука вдавила меня в кресло. Я устремился вперед, отвел руку назад, потом опять потянулся вперед. Ветераны предупреждали нас, что управлять рукой во время перегрузок трудно, и мне показалось полезным попрактиковаться на тот случай, если позднее возникнет аварийная ситуация и понадобится дотянуться до какого-нибудь тумблера.

– Ты видел это? – Вопрос Хэнка сразу напомнил мне о просьбе Джуди не использовать формулировок со словом «это». Нет нужды говорить, что я сразу насторожился.

Майк ответил:

– Да, такое впечатление, что от бака отваливается пена.

Майк и Хэнк продолжили короткую дискуссию о частицах, которые проносились мимо окон, время от времени ударяя по ним. В их голосе не было тревоги, и я быстро забыл об этих комментариях. Теплоизолирующая пена на внешнем баке была настолько легкой, что я не представлял, как она может повредить какую-либо часть системы. Пройдет 19 лет, и кусок пеноизоляции размером с портфель, сорвавшийся с внешнего бака, обречет «Колумбию» на смерть.

– PC менее 50, – прочел Хэнк сообщение на своем компьютере. Это означало, что давление в камере внутри ускорителя упало до величины менее 50 фунтов на квадратный дюйм, то есть 3,5 атмосферы. Громкий металлический удар, кабина содрогнулась, окна захлестнула вспышка пламени. Ускорители отделились от внешнего бака и, кувыркаясь, ушли назад, чтобы на парашютах опуститься в океан.

Внезапная потеря 2400 тонн тяги, сопровождаемая полной тишиной, стала для меня сюрпризом. Что с двигателями, все три тоже выключились? Я потянулся влево, посмотрел на индикаторы состояния двигателей и на протяжении нескольких ударов сердца ожидал увидеть их горящими смертельным красным светом. Однако индикаторы не горели, а радио молчало. Сердце выскочило из горла и забилось вновь. Наверно, я проспал то занятие во время подготовки, когда нам рассказывали об отделении ускорителей и о том, насколько тихо и гладко идет машина после этого. С нашей системой все было в порядке. «Дискавери» уже оставил большую часть атмосферы позади, и вокруг не было воздуха, мешающего полету или сотрясающего нас ударными волнами. Что же до двигателей, то они были настроены, как часы Rolex, продолжая выдавать свои 500 тонн тяги в 30 метрах от нас без малейшего шума, без пульсаций и вибрации. Полет стал столь же гладким, как ложь политика.

Индикаторы высоты и скорости перед Хэнком лезли вверх, а небо вокруг становилось все чернее. В окна проникал солнечный свет, и тем не менее небо совершенно почернело. Для меня это было первое настоящее ощущение космоса – то, чего я никогда не испытывал и не мог испытывать, будучи землянином: день и ночь одновременно, полдень и полночь в одно и то же время.

Начали открываться и закрываться разные «окна» аварийных сценариев.

«"Дискавери", у вас трансатлантическая посадка на двух двигателях». Мы набрали достаточную скорость и высоту, чтобы перелететь Атлантику и приземлиться в Сенегале, в Африке, если откажет один из двигателей. Этот маневр и назывался трансатлантической посадкой (Transatlantic Landing, TAL). NASA командировало в международный аэропорт Дакара астронавта, который смог бы помочь персоналу по управлению воздушным движением в случае, если мы объявим аварийную посадку. У него же были наши паспорта и визы. Мне так и представилось, как мы стоим у таможенного барьера в аэропорту Дакара, в летных костюмах, держа шлемы на сгибе локтя, а чиновник в феске и с акцентом спрашивает: «Есть что декларировать?» Это было то, что, как я надеялся, не случится никогда{32}.

«"Дискавери", запрет возврата». Это закрылось окно возможностей для аварийного возвращения к месту старта (Return to Launch Site, RTLS). Теперь мы были слишком далеко от Флориды и двигались слишком быстро, чтобы можно было вернуться и приземлиться на полосе Центра Кеннеди. Если двигатель откажет, нам придется лететь вперед. Всех нас это устраивало. Никто не хотел возвращаться к месту старта. Это было неестественное с физической точки зрения действие. При выборе такого аварийного режима шаттл должен был совершить разворот по тангажу в виде обратной петли и таким образом взять курс в сторону Флориды. Однако потребовалось бы несколько минут, чтобы погасить нашу скорость в восточном направлении – несколько тысяч миль в час, – так что, по существу, мы летели бы над Атлантикой хвостом вперед. В итоге получился бы летательный аппарат массой в миллион фунтов на высоте в 50 миль и с нулевой скоростью! После этого мы начали бы медленно разгоняться в сторону нашей цели, Флориды, лежащей в 740 километрах от нас. Эксперты клялись, что это будет работать, и Майк и Хэнк отрабатывали процедуру RTLS на тренажере тысячи раз, но никому не хотелось первым испытать ее в полете.

«Дискавери» продолжал штатный подъем. Мы проходили высоту 50 километров, и я вдруг сообразил, что могу погибнуть, даже не увидев Землю из космоса. Нос шаттла был высоко, а я сидел в глубине кабины, так что не мог видеть ни кусочка планеты. Но имелся еще иллюминатор над моей головой, слегка позади, и, поскольку шаттл выводился на орбиту брюхом кверху, в это окно Земля должна была быть видна отлично. Соблазн был очень сильным.

Я взглянул украдкой на Стива Хаули. Его голова слегка подергивалась, как у Дейты из сериала Star Trek, когда он переводил взгляд с одного дисплея на другой. Не было такого электрона во всем «Дискавери», движение которого не обрабатывал бы мозг Хаули. Учитывая, что он рядом, рассуждал я, если я отвлекусь на достопримечательности, едва ли меня хватятся. На фоне увеличивающейся перегрузки я вытянул голову вверх и разворачивал ее до тех пор, пока не испугался, что могу сломать шею. Этот акробатический номер удался: я увидел, как Земля остается позади нас. Кучевые облака превратились в белые пятнышки. Вариации морских глубин угадывались по оттенкам синего цвета. Увидеть удалось не слишком много, и я обрек себя на сильный приступ боли в шее, пытаясь сделать это, но на тот момент увиденного было достаточно. Если Господь заберет меня сейчас, по крайней мере мне будет что рассказать в очереди перед лифтом в ад – библейский, феминистский или профессиональный.

Мы приближались к 50-мильной высоте – магической линии, которая официально делала нас астронавтами. Я всегда считал, что требование определенной высоты – чушь собачья для крючкотворов. По сути, нам хотели сказать, что полет на ракете не опасен, пока не достигнута высота в 50 миль. На самом деле, если вы не достигли высоты 50 миль на шаттле, это, вероятно, говорит о том, что он просто угробил вас – как это случилось позже с экипажем «Челленджера». Пилот Майк Смит был новичком и погиб в этой миссии – и по официальному определению он погиб, не будучи астронавтом, так как поднялся только на 10 миль над уровнем моря[122]. (Замечание для NASA: когда разрывные болты позволили шаттлу оторваться от Земли, человек на его борту уже заработал золотой значок.)

Хэнк дал нам обратный отсчет: «Приближаемся… сорок восемь… сорок девять… пятьдесят миль. Поздравляем новичков. Вы теперь официально астронавты». Мы ликовали. Подозреваю, что Джуди, Стив, Майк и Чарли смаковали этот момент так же, как и я. Я на мгновение обрел спокойствие, наверное, похожее на то, что испытывает человек, поднявшийся на вершину Эвереста. Было еще несколько тысяч вещей, которые могли бы убить меня в эту минуту, но эта угроза не могла умалить важности момента. Я смотрел в черноту космоса, и передо мной вставали образы из моего детства. Я видел, как мои самодельные ракеты поднимаются в небо из пустыни в Альбукерке, а отец на костылях радостно кричит. Я видел маму, которая помогает мне выпекать топливо для ракет в духовке и отмывает пустые банки из-под кофе для моих капсул. Я видел себя, лежащего в пустыне и наблюдающего за тем, как пересекают сумеречное небо спутники – сначала советский, потом американский, «Эхо». Сбылся сон десяти тысяч моих ночей. Я стал астронавтом.

Я отвлекся всего на несколько ударов сердца, но, казалось, прошла вечность, так как радостные крики уже стихли. Я взглянул на Стива. Его мозг все еще составлял единое целое с «Дискавери», поглощая каждый байт. Я вернулся к приборам и стал слушать очередные объявления.

– «Дискавери», TAL с одним двигателем.

– «Дискавери», ATO[123] с двумя двигателями.

– «Дискавери», выходим на орбиту. – Это было лучшее из всех сообщений. Оно означало, что мы уже сможем выйти на нужную орбиту, даже если один из главных двигателей прекратит работать. Как пошутил один астронавт, «уверен, что Господь не настолько гневается на нас, чтобы вырубить два двигателя».

К восьми минутам после старта перегрузка достигла трех единиц, и началось дросселирование двигателей с целью поддерживать ускорение на этом уровне. Это было необходимо, чтобы «Дискавери» не разрушился. При почти пустом баке двигатели теперь имели достаточно силы, чтобы подвергнуть машину чрезмерным нагрузкам. Снижение тяги предотвращало такое развитие событий.

Указатель скорости у Хэнка шел вверх. 6100 метров в секунду… 6400… 6700… Каждые 15 секунд «Дискавери» добавлял к своей скорости еще тысячу миль в час. У нас от волнения кружились головы, а перегрузки искажали рвущийся наружу смех.

– Хьюстон, MECO. Точно по графику. – С этими словами Хэнка еще один радостный крик пронесся по кабине. «Дискавери» отлично прокатил нас.

Глава 21

На орбите

Отсечка главных двигателей (MECO) прошла беззвучно. Просто ушли перегрузки. У меня не было ощущения толчка вперед, как показано в некоторых космических фильмах. Не было и никакого особого звука или шума, указывающего на конец активного полета. MECO можно было заметить только по прекращению ускорения. В одно мгновение мы перешли от тишины с ускорением 3g[124] к тишине с ускорением 0g.

В этот момент положение «Дискавери» предполагало точку падения в Индийском океане. Мы еще не были на орбите. Траектория выведения была преднамеренно построена так, чтобы не тащить 22-тонный внешний бак на орбиту, где он может стать угрозой для населенных районов внизу. Лучше оставить его на суборбитальной траектории с предсказуемым местом падения. В кабине раздался глухой звук – это оторвался внешний бак, который продолжил свой путь к океанской могиле. Хэнк перевел ручку направленного перемещения (Translational Hand Controller, THC) в верхнее положение, и двигатели в носовой и хвостовой частях корабля заработали, уводя нас от вращающейся массы. Носовые двигатели, расположенные всего в паре-тройке метров впереди нас, заставили кабину содрогнуться, как будто рядом с нами выстрелили из нескольких гаубиц. Липучки, закрепляющие карты контрольных проверок, натянулись.

Теперь, когда «Дискавери» освободился от внешнего бака, компьютеры корабля включили двигатели системы орбитального маневрирования (OMS) – две ракеты тягой по 2700 килограмм-сил, установленные в хвосте. По сравнению с SSME они были не более чем пугачами, дающими ускорение лишь в четверть g. Двигатели проработали две минуты, чтобы завершить выведение на орбиту. Затем вновь наступило тихое свободное падение. Мы были на орбите высотой 320 километров над планетой и двигались со скоростью почти 8 километров в секунду. Все выведение заняло лишь десять минут{33}. Скорее всего, Донна с детьми еще не успела спуститься с крыши LCC.

Я наблюдал, как Майк щелкает переключателями, чтобы закрыть дверцы магистралей от внешнего бака. Они прикрывали две большие ниши в донной части «Дискавери» с гидроразъемами, через которые подходили магистрали подачи горючего и окислителя из внешнего бака диаметром по 43 сантиметра каждая. Эти магистрали отстыковывались в процессе сброса внешнего бака. Теперь специальные дверцы должны были закрыть эти ниши для полной теплозащиты нижней части корабля. Если эти дверцы не закроются, то нам конец и мы будем свободны лишь в выборе способа смерти: медленно задохнуться на орбите по мере исчерпания кислорода или сгореть заживо после схода с орбиты. Через открытые полости теплота, выделяющаяся при трении об атмосферу, может проникнуть внутрь «Дискавери» и расплавить его. Я не отводил глаз от индикаторов дверок внешнего бака, пока они не переключились в состояние «закрыто».

Я все еще был зафиксирован в кресле и не чувствовал себя невесомым, но вид кабины очевидным образом демонстрировал, что мы были таковыми. Моя карта контрольных проверок плавала в воздухе. Горсть небольших шайб, болтов и гаек парила перед нашими лицами. Нож компании X-Acto крутился вблизи моего правого уха. «Дискавери» находился на заводе 10 лет{34}. За это время сотни рабочих шуровали гаечными ключами в его кабине. Хотя сотрудники NASA следовали строгим правилам, снижавшим до минимума риск потерять что-то в корабле, полностью предотвратить падение тех или иных деталей было нереально. Теперь, в невесомости, они ожили и выбрались из своих потаенных уголков и трещин. Кроме того, в поле зрения летал живой москит. Он залетел внутрь через боковой люк, который был открыт на протяжении многих часов предстартовых операций, и на халяву поднялся в космос. Я прихлопнул его ладонями.

Тысячи часов я учился сразу же после выведения на орбиту обращаться к карте контрольных проверок, но я не мог преодолеть искушение взглянуть на планету, которая теперь заполняла собой передние окна. Единственными ее цветами были синий, белый и черный. Водовороты скрученных облаков были разбросаны по бесконечной глубокой сини Атлантического океана. И все это в обрамлении абсолютной черноты, которая была еще до сотворения мира. На земле не бывает подобной черноты – ни самой черной ночью, ни в самой темной пещере, ни в бездонных глубинах морей. Сказать, что это была картина беспредельной красоты, значило бы нанести оскорбление Господу. Нет таких человеческих слов, чтобы описать великолепие Земли, видимой с орбиты. И мы, астронавты, с нашим доминирующим левым полушарием мозга, удручающе неспособны изложить в словах то, что видят глаза. Но все же мы пытаемся.

Я заставил себя заняться делом – нам предстояло подготовить «Дискавери» к полету по орбите. Мы со Стивом Хаули разобрали наши кресла, и он поплыл с ними вниз, чтобы убрать в «кладовку». Во время тренировок в Хьюстоне мы едва не заработали себе грыжу, двигая эти 45-килограммовые чудовища. Сейчас мы могли толкнуть их одним пальцем.

Мы загрузили в мозг «Дискавери» программное обеспечение для орбитального полета; его компьютеры десятилетней давности не имели достаточного объема памяти, чтобы в ней одновременно находились программы для выведения, орбитального полета и схода с орбиты. Далее мы открыли створки грузового отсека. На их внутренних сторонах были смонтированы радиаторы для сброса в космос тепла, генерируемого электронными системами. Если бы створки не открылись, у нас была бы всего пара часов для возвращения на Землю, прежде чем мозги «Дискавери» перегорят. Однако обе створки открылись штатно: еще один пункт выполнен.

Работая, я думал о том, не будет ли меня тошнить. Я прислушивался к каждому бульканью в горле, к каждому глотку. Не желчь ли я чувствую? Рациональная часть моего мозга говорила, что все в порядке, но моя паранойя превращала каждое ощущение в желудке во что-то зловещее. Я проверил, перепроверил и убедился в третий раз, что мои многочисленные гигиенические пакеты под рукой. Ветераны предупреждали нас, что неприятность может случиться совершенно внезапно. Они были правы – беда пришла. Не ко мне, но к Майку Коутсу. Он выдал бурный фонтан в свой пакет. Я почувствовал, как что-то теплое коснулось моей щеки, и смахнул капельку желтой желчи. Другие крошечные частички жидкости разлетелись по кабине. Майк получал урок, который мы вскоре усвоим все, – невозможно в невесомости полностью удержать жидкость. Хотя он и держал пакет наготове, некоторая часть рвотных масс ускользнула. Запах быстро распространился по небольшой кабине. Майк завязал свой пакет, но он никак не мог оставить свое место, чтобы отнести его вниз, в мусор. Поэтому я взял пакет и поплыл к контейнеру для жидких отходов. С испачканной чужой рвотой щекой, с запахом в ноздрях и теплым пакетом этого месива в руках – у меня были все шансы самому испытать приступ, но тем не менее я чувствовал себя отлично. Я начал думать, что, возможно, меня минует эта напасть.

Внизу мне впервые удалось увидеть Джуди – она занималась приведением туалета в рабочее состояние. Все очень ждали момента, когда это устройство будет объявлено готовым к использованию. Невесомость распушила ее черные локоны, и они вились кольцами вокруг головы, как змеи Медузы. Из нее получился бы замечательный банник для чистки орудийного ствола. Я поднял вмонтированную в пол крышку контейнера для жидких отходов и пропихнул пакет Майка через резиновое уплотнение. Тут мне пришло в голову сыграть сцену с колодцем для мусора из «Звездных войн» – я притворился, что мою руку схватило инопланетное существо, живущее внутри. Сделав несколько резких движений, глядя на Джуди, я взмолился о помощи. Она схватила мою руку, притворяясь, что помогает вырваться. Мы дурачились подобно пятиклассникам во дворе и не переставая смеялись. Ужас старта был позади, и мы, опьяненные тем, что стали настоящими астронавтами, впали в детство.

Во время перерыва в работе я отправился к своему ящику[125], чтобы сменить комбинезон и снять мочеприемник. Я часто думал, как будут решаться подобные проблемы, когда мы наконец поднимемся на орбиту. Во время тренировок Джуди определенно казалась невозмутимой. Она не срывалась с места при отработке выходов, когда мы со Стивом стояли перед ней обнаженными и надевали кондомы. И все же мне было интересно, как изменится ее поведение в тесном жилом пространстве корабля. Я подождал, когда у нее появилось какое-то дело наверху, и снял одежду. Через несколько мгновений, когда я еще был совершенно голым и вытаскивал из ящика нижнее белье, Джуди вернулась. Она посмотрела на меня и сказала: «Отличная задница, Тарзан» – и продолжила свою работу. В кои-то веки у меня не было слов.

Это был не единственный случай, когда Джуди демонстрировала, насколько комфортно ей среди нас, мужчин. Однажды она искала что-то в своем ящике и вытащила целую гирлянду тампонов. Подобно волшебнику, вытаскивающему из шляпы кажущуюся бесконечной связку платков, она вытягивала и вытягивала. Каждое изделие было плотно упаковано в пластик, причем строго по одному. Эта парящая в пространстве лента очень напоминала полностью упакованный патронташ с шелковыми пулями. Джуди рассмеялась: «Могу точно сказать тебе, что этот ящик собирал мужчина». Я посмеялся, представив себе, как суровый старый инженер NASA решает вопрос, сколько положить женских гигиенических изделий. Наверно, он выяснил, сколько нужно, у жены, затем умножил число на принятый в NASA коэффициент запаса, а сверх этого положил еще на случай продления полета. Ну и наконец, напевая себе под нос знаменитый лозунг Джина Кранца «Неудача – это не вариант» из «Аполлона-13», добавил еще несколько.

Запихивая ленту обратно в ящик, Джуди произнесла: «Если бы женщине пришлось использовать все это, она бы умерла от кровопотери».

Наш первый день на орбите продолжился подготовкой полезного груза. Мы развернули роботизированную руку дистанционного манипулятора и закрыли солнцезащитные крышки над тремя нашими спутниками{35}. Чарли Уокер начал работу над своим экспериментом. Майк зарядил камеру IMAX. На протяжении всего полета он и Хэнк будут снимать космические кадры для широкоэкранного кинофильма «Мечта жива»[126] с Уолтером Кронкайтом в качестве ведущего.

В какой-то момент, когда я был один на летной палубе, Хэнк позвал меня из туалета:

– Майк, дай мне знать, когда мы будем проходить над Кубой.

Я схватил фотоаппарат, полагая, что он хочет, чтобы я пофотографировал остров как часть нашего эксперимента по наблюдению Земли.

– Минут через пять.

– Дай мне обратный отсчет времени до Гаваны.

Черт подери, я не знал, где там эта Гавана. Я попытался найти ее в нашем комплекте карт.

– Десять секунд, Хэнк. Подходим быстро. Я сделаю для тебя снимки.

Я нацелил свой Hasselblad и начал щелкать. Снизу до меня донесся собственный отсчет Хэнка: «Три… два… один», а потом радостный вопль.

Мгновение спустя голова Хэнка показалась над полом летной палубы. Он широко улыбался.

– Я сейчас просто шикарно облегчился на этого ублюдка Кастро. Всегда хотел наложить на этого комми.

Каждый военный астронавт ненавидел «красных». Пули коммунистов стреляли в нас во Вьетнаме. Многим пришлось надолго расставаться с семьями, проходя службу на дальних заставах холодной войны. Хэнк осуществил свою маленькую месть, произведя на свет от имени всех американцев какашку на высоте 300 километров над этим клоуном-коммунякой. Хэнк высказал и следующее желание: «Черт, я хотел бы, чтобы мы оказались и над Тедом Кеннеди». Мистер Кеннеди избежал судьбы Кастро благодаря особенностям нашей орбиты. Единственными участками континентальной части США, над которыми мы пролетали, был крайний юг Техаса и Флорида. Наше наклонение орбиты – угол между плоскостью орбиты и экватором – фиксировало трассу в пределах между 28° северной и 28° южной широты.

В течение нескольких часов мы были погружены в документацию с целью вывести на орбиту наш первый спутник и его разгонный блок. Как и остальные, он предназначался для работы на орбите высотой 35 800 километров над земным экватором. На этой огромной высоте угловая скорость спутника соответствует вращению Земли, и земным наблюдателям он кажется неподвижно висящим в небе. На наземных станциях нашего контрагента спутниковые тарелки можно навести на спутник, и сама Земля при своем вращении будет его отслеживать.

Хаули наблюдал за операциями по запуску спутника по компьютерным экранам в передней части кабины, в то время как мы с Джуди работали над его освобождением от захватов с заднего поста. Мы открыли вновь солнцезащитные устройства, похожие на полог над коляской младенца, раскрутили полезный груз до 40 оборотов в минуту вокруг оси (для стабилизации в процессе работы двигателя при маневре вверх), а затем активировали переключатели, под действием которых аппарат освободился от «Дискавери»{36}. Орбитальная ступень вздрогнула, когда 4-тонная масса отделилась от нее.

Успешное отделение полезного груза усилило нашу эйфорию. Мы знали, что за нашими действиями наблюдает сотня очень критических глаз – и все они принадлежат нашим коллегам-астронавтам. Любой просчет будет на нашей совести. Астронавты злопамятны, как слоны, когда дело касается ошибок, допущенных экипажем.

После этого мы отдохнули за ужином из обезвоженных креветок, пирожков с мясом и овощей. Еда была упакована в пластиковые тарелки и заливалась водой из наших топливных элементов{37}. После того как я чуть не прожег дыру в пищеводе, проглотив комочек неправильно разведенного в воде порошка хрена, я научился смешивать пищу и воду немного дольше. Вода из топливных элементов использовалась также для питья. Она подавалась в пластиковые контейнеры, некоторые из которых содержали различные ароматизирующие порошки (включая танг). Поскольку в невесомости жидкость не может литься, напитки следовало высасывать через трубочку. Я быстро научился не пить чистую воду. Йод использовался как обеззараживающее средство, так что вода была подкрашена в желтый цвет и пахла этим химикатом. Хотя мы питались намного лучше первых астронавтов, которым приходилось выдавливать еду из туб, я все же мечтал о том дне, когда инженеры-пищевики в NASA придумают дегидратированное пиво и пиццу.

Прибравшись и посетив по очереди туалет, мы приготовились ко сну. У нас не было специального посменного графика, все спали в одно и то же время. Мы зависели от системы предупреждения и оповещения «Дискавери», которая должна была разбудить нас, если случится что-нибудь плохое. У каждого из нас было спальное место – мешки, прикрепляемые к стене, в которые мы залезали и закрывали на молнию. Никакого частного пространства не предусматривалось – как летучие мыши в пещере, мы укладывались рядом, щека к щеке, на средней палубе. Мы спали внизу, потому что там не было окон и казалось темнее и прохладнее, чем вверху, на летной палубе.

Вплыв в свой мешок, я присоединил свой голос к хору, жалующемуся на сильные боли в спине. В невесомости позвонки слегка раздвигаются, так что рост человека увеличивается на 3–5 сантиметров. При этом мышцы в нижней части спины испытывают значительное и болезненное напряжение. Это ощущение беспокоило всех нас, кроме Джуди. Почему она оказалась нечувствительной, я не имел представления, но она вскоре устала от наших жалоб и использовала свое преимущество: «Наверно, я первая женщина в истории, которая легла в постель с пятью мужчинами, и у всех у них болит спина».

Я не мог заснуть… и не из-за боли в спине. Я не хотел спать. Я хотел праздника. От MECO и до этой минуты я был слишком занят с документацией, чтобы по-настоящему прочувствовать принципиально новый опыт прошедших 12 часов. Я сделал это! Я стал астронавтом в кабине космического корабля на орбите вокруг Земли. Я жил в том мире, который описал Вилли Лей в «Покорении космоса». Я хотел плакать, кричать и боксировать воздух. К счастью для остальной части экипажа, я не стал ничего этого делать. Вместо этого я поплыл на своем спальнике наверх. Поплыл! Господи, мой разум все еще не мог согласиться с реальностью происходящего. Я привязал мешок у верхних окон и нырнул внутрь. Я решил сделать праздник из вида за окном. Автопилот держал корабль верхней стороной к Земле, поэтому планета была теперь перед моими глазами.

Если не считать дыхания вентиляторов кабины и белого шума из динамиков УКВ-канала радио, в кабине царила ночная тишина. Из-за этого молчания мне казалось, что мы остановились в космическом пространстве. Весь опыт прежней жизни говорил мне, что скорость сопровождается шумом – завыванием ветра вокруг фонаря кабины, ревом двигателя. Теперь же я летел со скоростью почти 8 километров в секунду, и совершенно беззвучно. Было такое впечатление, будто я поднялся на воздушном шаре и Земля медленно поворачивается подо мной.

Меня также охватило сильное чувство оторванности от остального человечества. Ничто за окном не позволяло предполагать, что где-то во Вселенной существует жизнь. Я смотрел на горизонт более чем в тысяче миль от меня и видел лишь неизбывную синеву Тихого океана. С каждой секундой горизонт смещался почти на 8 километров к востоку, но ничего не менялось. Ни туманного следа, как от реактивного лайнера, ни кильватерной струи, как от корабля, ни городов, ни солнечного зайчика от стеклянной или металлической поверхности. Не было никаких признаков жизни на Земле. Космос же выглядел еще более пустынным. Сияние Солнца подавляло слабый свет звезд и планет. Космос был настолько же черным, насколько синим был океан.

Солнце светило ярко, и в кабине стало очень жарко. Я вылез из спального мешка и завис над стеклом в нижнем белье. В этом расслабленном состоянии ноги и руки норовили сложиться внутрь, словно пытаясь вернуться к позе плода. Я превратился в волосатый эмбрион из «Космической одиссеи 2001».

Мой 45-минутный орбитальный «день» подходил к концу, и тут у меня захватило дух от другого зрелища, способного лишить дара речи самого талантливого поэта. По мере того как «Дискавери» летел на восток, солнце позади него склонялось к западному горизонту. Подо мною терминатор – неясная тень, отделяющая сияние дня от глубокой черноты ночи, – начал замутнять океанскую синь. Облака высоко над терминатором сияли оранжевым и розовым под последними лучами светила. «Дискавери» входил в этот мир теней, и я развернулся к задним окнам, чтобы проследить, как солнце уходит под горизонт. Его свет, до этого момента прозрачный, как душа ребенка, теперь расщеплялся атмосферой. Мощный цветной спектр, в сотню раз более яркий, чем любая земная радуга, образовал дугу, отделяющую черноту земной ночи от вечной черноты космоса. Там, где она касалась Земли, цветная дуга была красной, как королевский бархат, выше становилась более тусклой, проходя через множество оттенков оранжевого, синего и пурпурного, и, наконец, исчезала в черноте. По мере того как «Дискавери» спешил уйти от нее, дуга медленно сжималась вдоль лимба планеты к точке захода, уменьшаясь в протяженности, плотности и интенсивности, будто жидкие краски растворялись в небе. Но вот осталась лишь тонкая, как ресничка, дуга цвета индиго. Потом она померкла, и «Дискавери» полностью погрузился в дремоту орбитальной ночи.

Внезапно однородная чернота дневного космоса вплелась в ткань моих снов. Млечный Путь протянулся дугой через небо, подобно светящемуся дыму. Другие звезды пронзали тьму белым, голубым, желтым и красным. Юпитер поднялся на небо, как фонарь возничего. И планеты, и звезды были сходны в том, что не мигали. В чистоте космоса они были фиксированными цветными точками.

Я глядел вниз, в земной мрак. Далеко внизу над Центральной Америкой вспыхивали молнии. Метеоры проносились многоцветной вспышкой к своей смерти. К северо-востоку виднелось натриевое сияние неопознанного города. На горизонте атмосфера слабо светилась, поскольку рассеянный в ней солнечный свет проникал и сюда. В этом свечении воздух выглядел как несколько отчетливых слоев серого.

Я увидел, как какой-то спутник летит в западной части неба. Хотя «Дискавери» был уже в темноте, второй объект был достаточно далеко к западу, чтобы все еще отражать солнечный свет.

Пульты были выключены, солнце ушло, и в кабине стало холодно. Я вплыл обратно в мешок и попытался заснуть. Только я отключился, как полоса света вспыхнула в моем мозгу, разбудив меня. Астронавты-ветераны предупреждали об этом явлении. Вспышка была результатом попадания космического луча[127] в мой зрительный нерв. Электрический импульс, сгенерированный в результате такого попадания, заставил мой мозг «увидеть» полоску света, хотя мои глаза и были закрыты. Я задумался о том, что же делают эти космические лучи с остальными частями мозга. Ага, началось мое настоящее образование.

Всю ночь я спал урывками, просыпаясь с каждым рассветом и шепча: «Ух ты!» В какой-то момент я решил сплавать вниз и достать емкость с водой и увидел картину прямо из научно-фантастического фильма. Кто-то оставил свет в туалете, и он слабо освещал спящий экипаж «Дискавери». Некоторые спали, прикрепленные к передней переборке, другие располагались горизонтально вдоль средней палубы. В расслабленном состоянии сна их руки всплывали на уровне груди. Было такое впечатление, что я вижу застывший кадр из мультфильма. Соблазнительно было присоединиться к ним в прохладе и темноте, но окна слишком манили меня. Я уплыл обратно наверх.

Побудка пришла в форме рок-музыки. Была такая традиция: капком подбирает музыку, которую ЦУП проигрывает для экипажа в качестве сигнала подъема. Однако понять, что это за песня, было невозможно. Видимо, бюджет NASA был слишком скудным, когда покупались динамики для «Дискавери». Поп-музыка из этих отбросов радиорынка звучала так, будто кто-то скребет ногтями по классной доске.

К моему удивлению, проснулся не только я. Мой дружок был на страже и в полной боевой готовности. Это была болезненная эрекция, сильная настолько, что я мог бы легко просверлить криптонит[128]. В конечном итоге я насчитал 15 пробуждений в космосе в трех моих полетах, и в большинстве из них, а нередко и во время сна, меня приветствовал этот ванька-встанька. Летные врачи приписывали это явление перераспределению жидкостей в организме. На Земле гравитация удерживает больше крови в ногах, а на орбите она равномерно распределяется по всему телу. На мужчин это действует подобно виагре, к тому же наблюдается благотворное влияние на женскую анатомию. Из-за этого смещения жидкостей икры ног и бедра становятся стройнее, а груди увеличиваются в размере и не отвисают. Если бы NASA хотело обеспечить себе финансовое будущее, агентству следовало бы рекламировать омолаживающий эффект невесомости. Налогоплательщики тогда потребовали бы от конгресса учетверить бюджет NASA, чтобы профинансировать строительство орбитальных курортов, где отдыхающие с Земли могли бы возвращаться назад во времени.

К счастью для меня, мой мозг быстро наполнили мысли о предстоящем рабочем дне, и тело расслабилось.

На второй день мы успешно запустили второй спутник, Syncom IV, но не без неприятностей. Хэнк снимал его отделение на громоздкую и неповоротливую кинокамеру типа IMAX, и локоны Джуди затянуло в машину ременным приводом механизма подачи пленки. Это было как если бы волосы вдуло в вентилятор автомобиля. Она закричала, я схватился за ее пряди, чтобы их не выдрало с корнями, но меня ничто не удерживало на месте, и я начал бесконтрольно вращаться, и Джуди тоже. На фоне ее все более громких криков я слышал, как камера продолжала работать, пока не остановилась. Волосы забили мотор, и сработал автомат защиты.

Мы высвободили Джуди из ловушки с помощью ножниц. Пряди отрезанных волос летали повсюду. Они попадали нам в глаза и в рот. Майк Коутс, который был главным оператором камеры IMAX, унес аппаратуру на среднюю палубу и начал ремонтировать. Волосы так основательно забили шестеренки механизма, что мы не верили, что эта машина когда-либо сможет снять еще хоть один кадр. Компании IMAX предстояло серьезное разочарование. Она потратила миллионы долларов, чтобы отправить камеру в космос, а мы отсняли лишь малую часть сценарного плана. Даже если ее удастся очистить от волос и снова заставить работать, краткого взгляда на план полета было достаточно, чтобы понять: несколько ближайших эпизодов нам снять не удастся, и IMAX придется перепланировать съемки. Все мы понимали, что случилась тривиальнейшая из ошибок, о которой только и будут говорить, невзирая на любые дальнейшие удачи. Пресса не будет писать о том, как наш экипаж успешно опробовал «Дискавери» в его первом полете, или о том, что мы успешно вывели 30 000 фунтов спутников. Вместо этого журналисты будут перемалывать инцидент с прической Джуди. Однако у нас не было альтернативы, кроме как признаться во всем ЦУП. Планировщики должны были принять на веру, что камеру можно отремонтировать, и приступить к коррекции нашего графика.

Но мы, мужчины, упустили из виду настоящую проблему. Как только Хэнк взялся за микрофон, чтобы вызвать Хьюстон, Джуди набросилась на него с речью примерно такого содержания: «Если ты хотя бы пикнешь ЦУП о том, что камера зажевала мои волосы, я вырежу твое сердце ложкой». Или, возможно, она пригрозила отрезать другую, более важную анатомическую деталь. На несколько секунд мы остолбенели, пытаясь понять причину ярости Джуди. Потом до нас дошло. Она была всего лишь второй американкой в космосе. Пресса держала ее под увеличительным стеклом, ища малейшую ошибку в ее работе. Инцидент с прической Джуди был именно таким: ошибка, в которой была виновата она, и никто иной. Хуже того, это был самый страшный грех против феминизма. Джуди продемонстрировала (при всей случайности и незначительности своего промаха), что женщины все-таки отличаются от мужчин.

Хэнк Хартсфилд, повидавший всякое боевой летчик ВВС США, который во многих вылетах смотрел смерти в глаза, столкнулся теперь с худшим кошмаром для мужчины – с по-настоящему разъяренной женщиной. Никакой коммунист с зениткой не казался ему столь опасным, как Джуди в этот момент. Под ее испепеляющим взглядом Хэнк сделал то, что сделал бы на его месте любой из нас. Он ведь хотел вернуться из полета со всеми причиндалами в комплекте, поэтому вызвал ЦУП и сообщил, что в камере IMAX застряла пленка и Майк старается извлечь ее. Хэнк не упомянул причину застревания. В конечном итоге Майк сумел вдохнуть жизнь в камеру. Получив новый план, он и Хэнк продолжили снимать, а Джуди держалась от них подальше.

Природа наконец взяла свое, и я уплыл в туалет шаттла, чтобы заняться наиболее сложной частью любого космического полета – прицеливанием в трубу. Туалет не позволял толком уединиться. Он был расположен на средней палубе слева по борту, в заднем углу. Двери у него не было, была лишь складывающаяся занавеска, закрепляемая на липучке и перекрывающая вход со средней палубы. Еще одна ширма была присобачена сверху, образуя потолок и изолируя туалет от летной палубы. Недостаток приватности очень смущал. Я почувствовал себя, как во время медового месяца, готовясь впервые за время семейной жизни опорожнить кишечник. В общем, понятно.

Спрятавшись за занавеской, я последовал совету ветерана двух полетов на шаттле Боба Криппена и оголился. «Гораздо легче убрать дерьмо с кожи, чем с одежды», – говорил один из участников полета STS-1.

Я прикрутил мою личную воронку для мочи к концу шланга, а затем зарядил одноразовым пакетом типа пылесосного контейнер в левой части туалета. В него следовало убирать использованную бумагу. Ее нельзя было отправить в приемное устройство, так как для этого потребовалось бы поднять зад, отчего, в свою очередь, какашки могли разлететься по кабине. Всос воздуха в нижней части контейнера должен был удерживать бумагу в мешке.

Я завис над «троном», ослабил набедренные ремни и затем затянул их внутрь, чтобы зафиксировать тело на пластиковом сиденье. Вспоминая, как я ориентировался на Земле по виду с камеры, я поерзал, пристраивая тело так, чтобы определенные родинки на моих лодыжках оказались на правильных местах по отношению к деталям устройства. Я включил вентилятор и порадовался тому, что он шумит. По крайней мере отчасти он скроет звуки, которые издаю я. Наконец я просунул пенис в воронку до нужной отметки, дотянулся до рычага устройства сбора твердых отходов и потянул его. Непосредственно подо мной открылась приемная труба и заработал отсос для отходов. Внезапно очень чувствительная часть моего тела оказалась в струе холодного воздуха. Мало что способно сильнее повредить дефекации, чем охлаждение главного инструмента в этом деле. От этого человек инстинктивно сжимает ягодицы. Однако я убедил соответствующее отверстие игнорировать порыв холодного ветра и работать. Одновременно я держал перед собой воронку мочеприемника, чтобы жидкость пошла туда. Вакуумный отсос в шланг мочеприемника очень эффективно втягивал жидкость до тех пор, пока давление у меня в мочевом пузыре не упало. После этого моча отказалась отделяться от моей кожи, и на конце пениса вырос целый шар из нее. Инженеры NASA знали об этом аспекте динамики жидкости и ввели функцию «последней капли». Путем нажатия кнопок на двух сторонах шланга можно было усилить отсос, и мне удалось таким способом собрать большую часть жидкости. Услышав из-за занавески чавкающие звуки этой операции, Хэнк завопил: «Еще пять секунд, и ты заигрался, Маллейн!»

Туалет давал обильную пищу для подросткового юмора астронавтов-мужчин. Безусловно, самую мощную шутку отмочил Билл Шеперд из набора 1984 года. В одном из своих полетов он взял с собой в туалет кусочек сосиски от завтрака. Закончив свое дело, он запустил сосиску полетать наверх. Ошалевшие члены экипажа метались от стенки к стенке, уворачиваясь от непрошеного планетоида, а Билл гонялся за ним с куском туалетной бумаги. Наконец он поймал его и – к ужасу остальных – съел.

Теперь предстояла гигиеническая процедура. С помощью туалетной бумаги я удалил остающуюся влагу с пениса. Подтираться после мочеиспускания было настолько женской манерой, что я почти осязал необходимость смастерить ковшик, чтобы утвердить свою мужскую идентичность. Я потянул рычаг трубы твердых отходов, чтобы перекрыть ее, ослабил притяжные ремни и всплыл над сиденьем. Теперь я мог вытереть себя, отправив использованную бумагу в мешок.

Очистив себя, я должен был теперь почистить и туалет. Было бы серьезным нарушением приличий оставить следы на крышке или около нее следующему пользователю. А такие следы оставались всегда. Даже при тренировках с использованием камеры на тренажере в Хьюстоне было трудно попасть точно в цель. Фекалии почти неизбежно соприкасались с внутренними частями приемной чаши. Как пожаловался однажды другой астронавт, «какашки всегда кривые; если бы они были прямыми, нам бы лучше удавалось не пачкать туалет». Я использовал дезинфицирующее средство от NASA, чтобы стереть следы, и положил грязную бумагу в мешок. Потом завязал его и убрал в контейнер для мусора в задней части кабинки. Несмотря на то что хранение на борту твердых отходов и использованной бумаги могло привести к появлению неприятного запаха, разработчики туалета сумели очень правильно спланировать воздушные потоки в кабинке и фильтрацию воздуха с помощью активированного угля. В кабину корабля никакие запахи из туалета не проникали.

Наконец я оделся. В общей сложности задача, которая потребовала бы на Земле не более пяти минут, отняла почти полчаса, причем за это время я пролетел почти 8000 миль. В жизни астронавта есть моменты, когда он дорого заплатил бы за появление вектора тяжести. Использование туалета – один из таких моментов.

Наш третий и последний коммуникационный спутник был успешно запущен на третий день полета[129]. По сравнению с полетами времен начала космической программы это была работа «синих воротничков», не имеющая никакого отношения к славе. Мы не пытались обойти русских. Мы не водружали флаг Америки в чуждом мире. В эфире не было уже Уолтера Кронкайта, снимающего свои тонкие очки, вытирающего лоб и с облегчением качающего головой, говоря затаившему дыхание в ожидании миру: «Они сделали это! Экипаж „Дискавери“ только что запустил еще один спутник связи!» Космическая программа превратилась в службу доставки грузов, которую оправданно игнорировали пресса и публика. Но никто из нас в кабине не жаловался. Даже Хэнк доставил бы мумифицированное тело Ленина на орбиту и спел бы «Интернационал» для всех коммунистов в мире, если бы это было ценой полета в космос.

На четвертый день Джуди активировала пульт нашего последнего большого полезного груза – панели солнечной батареи. Складная ферма, приводимая в движение электромотором, развернула майларовый «парус» длиной 33,5 метра и шириной 3 метра из контейнера в грузовом отсеке. На «парусе» не было работающих фотоэлементов – целью эксперимента было получить данные о динамике развертывания и свертывания такой конструкции. Когда «парус» полностью развернулся и натянулся, она радировала в ЦУП: «Хьюстон, он встал, и он большой!» На бесчисленных тренировках Джуди шутила, что доложит именно так. Мы подкалывали ее по поводу очевидного сексуального намека, но она все-таки это сказала. Это была Джуди! Она могла яростно защищать свой статус носителя феминистского стандарта, а после этого тут же хохмить с нами, мужчинами, об эрекции солнечной панели. Я часто думал, не в этом ли была причина того, что в космосе она оказалась второй американкой. Возможно, руководство NASA знало, что она недостаточно «чистая» феминистка, чтобы удовлетворить участниц Национальной организации женщин.

Выполнив основную работу, мы собрались на летной палубе, чтобы заслушать приветствие президента Рейгана. Каждый из нас испытывал напряжение и нервозность, когда мы передавали друг другу микрофон, отвечая на его вопросы. Благодарение Господу, мы находились на орбите при президенте-республиканце. С трудом могу себе представить, что сделал бы Хэнк, услышав поздравления от демократа. Вероятно, он попросил бы президента назвать свою широту и долготу в предвкушении очередного похода в туалет. Майк Коутс, получив микрофон, сумел ввернуть лестные для флота слова о том, что бо́льшая часть видимого нами за окнами – это вода. «Вот почему ВМС США так важны, мистер президент», – явно хотел сказать он. Хэнк Хартсфилд решил защитить ВВС: «Но вся Земля покрыта атмосферой, мистер президент». Не было такой ситуации, в которой астронавты не соревновались бы между собой, и даже наличие президента США в числе собеседников ничуть этому не мешало.

В самый разгар беседы в кабине прозвучал тревожный сигнал. Это было предупреждение системного уровня о незначительной неисправности, но все же мы должны были отреагировать. Получилась прекрасная демонстрация тщательности предполетной подготовки в NASA: мы отработали неисправность, продолжая развлекать мистера Рейгана. Стив Хаули схватил толстый справочник неисправностей и начал штудировать список отказов, передавая жестами Майку, какие данные запросить у компьютера. Когда Хаули нашел правильный ответ, он передал книгу Джуди, поскольку та была ближе всех к соответствующей панели управления. Она включила запасной нагреватель, что и требовалось сделать в ответ на поступивший сигнал. Тем временем остальные продолжали: «Спасибо, мистер президент. Все в порядке, мистер президент».


После того как наша работа с полезными грузами была закончена, мы сделали фотографию экипажа в невесомости. По традиции автопортрет на орбите делал каждый экипаж. Мы оделись в шорты и майки для гольфа, установили камеру на средней палубе и запустили таймер. Чтобы все попали в кадр, мы разместились в три ряда: Хэнк и Майк в нижнем, Стив, Чарли и я – над ними, а Джуди парила выше всех. Хотя мы и не планировали ничего подобного, композиция снимка напоминала пирамиду чирлидеров. Дополнительный эффект создавали ноги Джуди. Они доминировали на снимке – загорелые, идеальных пропорций, прекрасные ноги. Потом Джуди получила разгневанное письмо от активисток-феминисток. Ее поза показалась им отвратительной и унижающей достоинство женщины. Разрушение барьеров было задачей, чреватой всякими опасностями.

Примерно в это время ЦУП стали беспокоить данные о температуре в трубах для канализации мочи. Она собиралась в бак, который периодически опорожнялся через отверстие по левому борту кабины. Установленные возле него нагреватели должны были обеспечить чистоту процесса отделения жидкости от корабля и отсутствие намерзания. Однако Хьюстон заметил аномальные значения температуры у выпускного отверстия и заподозрил, что после последнего сброса могло сформироваться некоторое количество льда. Выпускное отверстие не было видно ни из одного окна, так что Хэнк получил инструкции по использованию камеры на конце манипулятора, чтобы осмотреть это место. У нас в кабине был монитор, на который шла картинка с камеры, и, когда Хэнк подвел роботизированную руку, мы увидели, что у нас отросла большая сосулька.

Это изображение позволило разгадать тайну полета 41-B. После его завершения инженеры с удивлением обнаружили повреждение нескольких плиток теплозащиты на левой гондоле двигателя системы орбитального маневрирования (OMS) в задней части фюзеляжа. Повреждение определенно произошло при входе в атмосферу, так как во время орбитального полета эти плитки были видны из задних окон кабины и экипаж никаких повреждений не заметил. Вероятно, аналогичная сосулька образовалась при сбросе жидкости и в полете 41-B. В процессе входа в атмосферу лед отвалился, полетел назад и ударил плитки на гондоле двигателя OMS. В Центре управления полетом опасались, что «Дискавери» мог пострадать не меньше, если не больше. Теоретически была вероятность, что плитки теплозащиты повреждены льдом так сильно, что мог сгореть вертикальный стабилизатор корабля. Я продумывал много сценариев, в которых моя жизнь астронавта окажется под угрозой, – отказы двигателей, взрывы турбонасосных агрегатов, разгерметизация, – но никак не мог вообразить угрозы от замерзшего куска мочи. Я представил себе, как Питер Дженнингс[130] докладывает: «Астронавты были убиты их собственной мочой». Такая эпитафия звучала как-то не героически.

Рассчитывать на то, что лед расплавит Солнце, не приходилось. В вакууме космического пространства вода не может существовать в жидком виде. Она переходит изо льда в пар, этот очень медленный процесс называется сублимацией. Мы не могли оставаться в космосе так долго, чтобы сублимация расправилась с нашим незваным попутчиком. Поэтому ЦУП приказал Хэнку сбить лед манипулятором.

Следом пришла плохая новость. Нам сказали, что мы не сможем пользоваться туалетом до конца полета: вдруг образуется еще один ледяной «шарик», который опять создаст угрозу для нас. Следовательно, нам придется отливать в пакетики типа «Аполлон». Для астронавтов «Аполлона» эти пакетики как раз и были туалетом, а у нас они находились среди грузов как раз на случай подобной неисправности. NASA не собиралось прерывать космический полет стоимостью в миллиард долларов из-за сломанного туалета. К нашему великому облегчению, нам все же разрешили использовать его для сбора твердых отходов нашей жизнедеятельности. Нам не придется использовать пакетики и для этого, как делали астронавты на «Аполлонах». Да, они были настоящими мужчинами.

Я посмотрел на Джуди. «Могу поспорить, теперь ты завидуешь тем, у кого есть пенис».

Она ответила коротко: «Я справлюсь».

Капком стал объяснять, что в приемном баке для мочи места осталось примерно на три человеко-дня. Нам было очевидно, о чем они думают: Джуди сможет продолжать пользоваться туалетом до конца полета, а нам, мужчинам, придется обходиться пакетами. Все мы считали, что это вполне справедливо, но Джуди увидела здесь феминистскую ловушку. Если она продолжит пользоваться мочеприемником, в то время как остальным придется употреблять пакеты, то рано или поздно это всплывет и станет еще одним убийственным грехом против дела феминизма. На самом деле это был бы намного более вопиющий грех, чем инцидент с волосами, зажеванными кинокамерой. Использование ею мочеприемника было равносильно публичному признанию, что пенис таки необходим в некоторых чрезвычайных ситуациях на шаттле. Джуди не собиралась попадаться в эту ловушку и предпочла использовать «аполлоновские» пакеты, как и все остальные.

Не имею представления, как Джуди ухитрялась справляться с пакетами, но уверен, что она заплатила большими неудобствами за свою феминистскую позицию. Пачкотни хватало даже нам, мужчинам. При первой попытке я просто держал пакет возле себя и пустил струю. Это была плохая идея: жидкость ударила о дно пакета и отскочила назад, промочив мне промежность. Мало того, некоторая часть вылетела наружу, и я превратился в того самого однорукого обойщика, пытаясь одновременно держать пакет на месте и выловить маленькие желтые планетки в небе куском бумаги в свободной руке. Другие тоже делали подобные ошибки новичков. Вскоре мы, однако, нашли решение. Мы стали класть на дно пакетов губки для обтирания. В невесомости их впитывающее действие все еще было эффективным. Мы нацеливались на губку, и жидкость впитывалась, вместо того чтобы плескаться вокруг. Была, правда, одна засада: если лить слишком быстро, эффект впитывания не поспевал за потоком, и жидкость все-таки расплескивалась. Если же мы чересчур замедляли поток, моча не отделялась от тела, образуя большой шар на пенисе. Мы выяснили, что требуется очень точное регулирование процесса, чтобы получить сбалансированный результат. Однако и после этого оставалась «последняя капля» немалого размера, которую приходилось убирать с помощью бумаги.

Но самым большим испытанием становилась дефекация. Было практически невозможно регулировать поток урины, одновременно стараясь опорожнить кишечник. На второй день нашего туалетного чистилища я услышал радостный крик Хэнка из туалета: «Я сделал это! Я сделал это!»

Поскольку Кубы в надире не наблюдалось, я не мог понять, каков повод для ликования: «Что ты сделал, Хэнк?»

«Я покакал, не пописав!»

По улыбке на лице Хэнка можно было подумать, что его предыдущая какашка вошла в атмосферу и попала Кастро прямо между глаз. Однако я не мог разделить его радость. Отключение мочеиспускания во время дефекации было настоящим фокусом. Этому нас тоже не учили в школе астронавтов.

Когда губки для обтирания кончились, мы начали использовать носки. Израсходовав весь свой запас, я пустил в ход полотенца. Однажды, когда мой пузырь уже был готов лопнуть, я бросил алчный взгляд на чистые носки, надетые на Джуди. Я подплыл прямо к ней и начал стягивать их с ее ног. Она, естественно, понимала, что и зачем я делаю, но в шутку закричала: «Помогите, раздевают!»

К последнему дню полета наш бак для жидких отходов был сильно перегружен. Под нами плавал изрядный объем рвотных масс, мочи и распотрошенных пищевых контейнеров. Моя прежняя шутка по мотивам «Звездных войн» о чужих, которые завелись в нем, перестала быть такой уж смешной. Никому не хотелось засовывать руку в это месиво. Мы впихивали пакеты с мочой через уплотнение, отдергивали руку и старались поскорее вытереть ее спиртовой салфеткой.

Когда мы готовили «Дискавери» к последней ночевке, я повторил схему, опробованную в первую ночь. Я перетащил спальный мешок наверх и закрепил его под верхними окнами. Я собирался бодрствовать как можно дольше, чтобы заполнить свой мозг памятью о космосе. Хотя у меня, безусловно, было намерение повторить это путешествие, я не мог быть уверен, что получу второй шанс. Проблема с двигателем «Дискавери» задержала программу на два месяца. А какие еще проблемы ждут своего часа? Вдруг какая-то из них повлечет задержку на годы или даже приведет к закрытию программы? И даже если шаттлы продолжат летать по графику, политические интриги в отделе могут положить конец моей карьере. С Эбби невозможно было понять, каков твой статус. Быть может, он никогда не назначит меня на новый полет. Я должен был исходить из того, что эти часы в космосе могут оказаться для меня последними, и не собирался тратить их на сон.

Поэтому я смотрел, как подо мной проплывает пустыня Калахари, и загружал ее красоту в переполненные банки памяти. Синева Атлантики резко контрастировала с охряными цветами Сахары. Огромные песчаные дюны бороздили побережье, вливаясь вглубь материка, словно коричневая вода. Я наблюдал облака всех возможных форм и текстур: круговые вихри в зонах низкого давления, дымчатые перистые облака, кучево-дождевые монстры с «наковальнями», тянущиеся по небу, как перья на головах индейских вождей. На закате и на восходе грозовые облака отбрасывали тени длиной в сотни миль. Кучевые «облака хорошей погоды» плыли над океаном, как попкорн, рассыпанный на синей скатерти. Невидимые струйные потоки разрывали плотные белые одеяла, словно камень, брошенный в густой крем.

За несколько минут я пересек Африку и за несколько секунд промчался над Мадагаскаром. Индийский океан был еще одной обширной синей пустотой. Коричневый континент Австралии в 3000 миль шириной пришел и остался позади через десять минут. И вновь «Дискавери» в небесах над Тихим океаном. Вид этого океана всегда пугал меня – его синева казалась столь же бесконечной, как космос. Каким же он должен был казаться огромным с полинезийского аутригера или с палубы корабля Магеллана! Нас, астронавтов, часто называли героями и героинями, плывущими в великое неведомое. Но на самом деле ни один астронавт не отправлялся в неизвестность. Мы посылали впереди себя роботов и обезьян, чтобы убедиться, что путь безопасен и для нас. Магеллан не отправлял обезьяну на корабле и не ждал ее благополучного возвращения, прежде чем пуститься в плавание самому. И он, и те полинезийцы выходили под парусами без карт, не имея прогнозов погоды, их не поддерживал Центр управления полетом, и они не имели никакого представления об огромной пустоте, лежащей за их близким, всего в трех милях, горизонтом. Смешно даже сравнивать астронавтов с этими первопроходцами. Следующими людьми, которые полетят в великое неведомое, станут те души, которые проложат курс к Марсу и будут смотреть, как наша планета бледнеет и превращается в сине-белую утреннюю звезду.

Я смотрел, как зажигаются огни городов, образуя сияющие паутины с яркими, натриево-желтыми центральными частями, причем расходящиеся большие дороги и кольцевые магистрали завершали ассоциацию с паутиной. Я смотрел, как молнии начинаются на одном конце атмосферного фронта и идут волной, как сверкающий искрами фитиль, на сотни миль до другого конца, а затем начинаются снова. И каждые 90 минут я наблюдал ни с чем не сравнимую красоту восхода на орбите. Я видел, как тонкая дуга цвета индиго начинает расти, отделяя черноту ночной Земли от черноты космоса. Вскоре появлялись концентрические дуги пурпурного и синего цвета, отталкивая темноту выше и выше. Потом над горизонтом расцветали полосы оранжевого и красного, завершая собой спектр, но всего на мгновение. Наконец над лимбом Земли поднималось Солнце и взрывало цвета своим звездно-белым сиянием. Мне хотелось кричать Богу, чтобы он остановил «Дискавери», остановил Землю, остановил Солнце, чтобы я мог полнее насладиться красотой этой многоцветной арки!

Когда сон в конце концов сморил меня, уверен: я спал с улыбкой на лице.

Глава 22

Возвращение в Америку

На следующее утро мы готовились к сходу с орбиты. Мы отмыли стены и окна «Дискавери» дочиста. Был до нас один экипаж, который передал корабль наземной команде грязным. Маленькие кусочки рвотных масс, пищи и напитков присохли к стенам. Экипаж, оставивший такой свинарник, быстро стал предметом пересудов среди астронавтов. Мы не хотели, чтобы такое произошло с нами. После того как шесть человек провели взаперти почти шесть суток, на «Дискавери» хватало мусора, но мы отдраили корабль до сияющей чистоты.

Мы следовали рекомендованному врачами протоколу приема солевых таблеток и жидкостей. Избыток жидкости должен был увеличить объем крови и свести к минимуму вероятность того, что от перегрузок при входе в атмосферу она уйдет из мозга с риском потери сознания. Также я надел противоперегрузочный костюм – это была еще одна защита от отключки в результате перегрузок. Костюм напоминал гамаши, предохраняющие колени и ноги ковбоя, и застегивался на молнию на ногах и на животе. В него были встроены воздушные мешки, которые можно было наддуть, чтобы они сжимали соответствующие части тела и ограничивали отток крови от верхней части тела и головы. Позже я узнал, что Джуди не надела противоперегрузочный костюм и поплатилась за это упущение. После посадки она была смертельно бледна, обильно вспотела и не могла встать с кресла в течение многих минут.

Мы закрыли створки грузового отсека, зафиксировались в креслах и после этого развернули «Дискавери» хвостом вперед, чтобы тяга двигателей системы орибитального маневрирования (OMS) замедлила наше движение. Тормозной импульс при сходе с орбиты замедлил нас всего на несколько сотен миль в час[131], но этого было достаточно, чтобы опустить перигей орбиты в атмосферу. После того как двигатели закончили работу, Хэнк развернул «Дискавери» носом вперед и под углом 40° вверх, чтобы подставить его донную теплозащиту набегающему потоку атмосферы.

Теперь «Дискавери» был 90-тонным планером. У него не было двигателей для атмосферного полета. Мы начали долгое падение в направлении авиабазы Эдвардс в Калифорнии в 12 000 миль от нас. Мы возвращались в Америку. По пути «Дискавери» будет окутан шаром пламени с температурой 1700 °C, а в конце планирующего спуска у Хэнка будет ровно одна попытка приземления. Несмотря на эту устрашающую реальность, вход в атмосферу меня страшил не так сильно, как выведение на орбиту. Здесь не было ни основных двигателей, ни их турбонасосов, способных выйти из строя и создать для нас угрозу, а кроме того, вход в атмосферу был лишен рок-н-ролльного неистовства подъема. Мне не следовало быть столь уверенным – у нас оставалась еще масса способов погибнуть на этапе входа в атмосферу и посадки. Экипаж STS-9 оказался на шаг от смерти из-за горящего гидразина. В 1971 году три космонавта погибли при возвращении, когда в их капсуле нарушилась герметичность. Они не были защищены скафандрами, и кровь вскипела в их телах. Мы тоже не имели скафандров, так что потеря герметичности убила бы нас точно так же. Конечно, никто из нас не мог предвидеть будущее, но 1 февраля 2003 года экипаж STS-107 нашел свою смерть при возвращении из-за нарушения теплозащиты левого крыла «Колумбии». Пеноизоляция сорвалась с внешнего бака во время запуска и пробила в нем дыру[132]. «Дискавери» летал с точно такой же теплозащитой, и Майк и Хэнк видели, как пена падает с бака во время выведения. Мы могли попасть в атмосферу с дырой в крыле в блаженном неведении. Нет, мне не следовало быть настолько уверенным в благополучном возвращении домой.

Первые полчаса после тормозного импульса не было никаких признаков того, что что-то изменилось. Ощущение было такое, что мы все еще на орбите. Мы уже опустились на 160 километров ближе к планете, но воздух был еще слишком разреженным, чтобы оказывать заметное влияние на полет. Потом вдруг, откуда ни возьмись, появилась потерянная конфетка M&M's и начала медленно-медленно падать. Для меня это было первым доказательством того, что мы перестали быть невесомыми. Границы атмосферы наконец-то стали замедлять нас.

На высоте 120 километров[133] над Тихим океаном торможение в атмосфере начало нагревать воздух. Свечение за окнами кабины поменяло свой цвет с оранжевого на красный, а затем сделалось раскаленным добела. Я отклонил голову, чтобы посмотреть вверх через потолочные окна. Вихрь раскаленного воздуха струился прочь, трепеща, словно лента на ветру. Я видел след «Дискавери». Раскаленный у днища воздух окутывал корабль и смыкался сверху, образуя плазменный след, который терялся в бесконечности. Невзирая на невероятное световое шоу, в кабине было тихо. Не было ни шума ветра, ни вибрации.

«Дискавери» выполнил несколько разворотов по крену, чтобы иметь на выходе необходимую энергию. Каким бы разреженным ни был воздух, его было уже достаточно, чтобы обеспечить подъемную силу, и автопилот давал кораблю команды разворачиваться на 75° попеременно влево и вправо от направления движения, чтобы использовать эту силу для отклонения от осевой линии траектории[134]. Корабль становился то на одно крыло, то на другое, двигаясь юзом, как сноубордист, который притормаживает перед остановкой. Он выписывал над Землей гигантскую, сильно вытянутую букву S, увеличивая тем самым расстояние до места посадки; таким образом он получал больше времени для потери высоты. Если бы корабль попытался идти прямо, мы бы сгорели дотла.

На дисплее нашего компьютера «Дискавери» выглядел как жук, ползущий по средней линии веера зеленых кривых энергии. Корабль летел, как мечта. Несмотря на огонь за окном и невероятные маневры «Дискавери», отражаемые приборами, я чувствовал себя в полной безопасности. В кабине было уютно, как в утробе.

Время от времени двигатели системы реактивного управления (Reaction Control System, RCS) выдавали вспышки, показывая, что они работают и помогают нам держать расчетную ориентацию. Допусти они ошибку всего на долю градуса, и мы бы начали бесконтрольно кувыркаться. Если бы это случилось, наш пепел бесследно исчез бы в Тихом океане, и NASA не нашло бы и следа «Дискавери».

По мере углубления в атмосферу перегрузки выросли до максимального уровня – до двух единиц. В других обстоятельствах эта нагрузка была бы несущественной. Современный боевой самолет может подвергнуть пилота девятикратной перегрузке. Но астронавт, возвращающийся с орбиты после нескольких дней невесомости, воспринимает их намного острее. Казалось, что мне на плечи сел слон и вдавил меня в кресло. Под тяжестью шлема стало трудно держать голову прямо. Поле зрения сузилось так, будто я смотрел сквозь соломинку. По опыту полета на реактивных машинах я знал, что туннельное зрение – предвестник отключки. Участок мозга, отвечающий за зрительные ощущения, не получал с кровью достаточного количества кислорода. Я наддул антиперегрузочный костюм, и воздушные мешки вдавили мой пупок почти до позвоночника. Одновременно я стал втягивать мышцы живота, как бы пытаясь затянуть пояс на талии. Сработало – мое зрение восстановилось.

На высоте 60 километров мы начали чувствовать пока еще слабый напор ветра вокруг кабины. «Дискавери» превращался из космического корабля в самолет. Майк ввел в поток приемник воздушных данных, чтобы мы знали точнее нашу скорость относительно воздуха и высоту. Мы выплыли на свет. Под нами еще были сумерки, но на высоте 30 километров солнце уже взошло. Когда скорость «Дискавери» стала меньше скорости звука, ударная волна, которая раньше шла следом, опередила корабль и стала распространяться вперед. Гудящая вибрация сотрясла корабль в момент перехода.

На высоте 21 километра реактивные двигатели в хвосте «Дискавери» перестали управлять его ориентацией. Теперь он был настоящим самолетом, рожденным для полета в небе. Хэнк принял управление у автопилота. Он мог сделать это и раньше, в любой точке траектории возвращения{38}, но для этого не было повода. Увидеть посадочную полосу раньше, чем за десять минут до касания, было бы невозможно.

Дно высохшего озера на авиабазе Эдвардс, которое уже встретило бесчисленное количество крылатых машин, возвращающихся от границы космоса, теперь приветствовало «Дискавери». Хэнк прошел над посадочной полосой и заложил широкий и быстрый левый разворот, чтобы выйти на последнюю прямую. Шаттл с его короткими, словно обрубленными крыльями не отличался хорошими планирующими качествами. Поэтому командир должен был вести корабль в крутом пикировании, в духе камикадзе, при скорости почти 560 километров в час. Из кабины казалось, что мы летим прямо в землю. На высоте 550 метров он начал выравниваться, на 180 метрах Майк выпустил шасси. «Дискавери» коснулся песка, выполнив великолепную посадку на самом восходе солнца. Голливудские сценаристы не могли написать для нас лучшего финала.

«Хьюстон, остановка колес», – доложил Хэнк.

«Принято, "Дискавери". Добро пожаловать домой».

Наши радостные крики не успели стихнуть, как все мы задумались: «Когда же я снова смогу сделать все это?»

Глава 23

«Крылышки» астронавта

Я был пьян от радости и выпивки. Мы возвращались в Хьюстон на реактивном «Гольфстриме» NASA вместе с женами. На борту был холодильник с пивом, и я делал все от меня зависящее, чтобы к моменту приземления на базе Эллингтон-Филд он опустел. Я не мог усидеть на месте. Я не мог молчать. Голова шла кругом, я был глуп и – счастлив. Я был как жених на свадьбе, как ребенок рождественским утром. Время от времени я пытался сесть с Донной и описать увиденное, но, как только я начинал рассказывать один эпизод, тут же всплывал другой, и я сбивался на рассказ о нем. Кажется, я так и не закончил ни одного предложения. Я вскакивал и мерил шагами проход. От радости я не мог сосредоточиться. Теперь я был настоящим астронавтом, и я был живым астронавтом. Последнего я на самом деле никогда не ожидал. Думаю, что подсознательно я не верил, что вернусь из полета живым, и теперь, когда это случилось, мне дико хотелось отпраздновать эту новую жизнь. Я был солдатом, который вернулся из боя. Я прошел по узкому обрыву над смертью и не упал.

Другие смотрели на меня как на безумца, каковым я, конечно, и был. В момент помешательства я бился об заклад, что смогу уронить банку пива и схватить ее раньше, чем она упадет на пол. Я проскочил пуленепробиваемую фазу опьянения и вступил в фазу невесомости. Результат был предсказуемым. Я оказался на коленях, пытаясь схватить исторгающую пену катающуюся по полу банку, а остальные смеялись над импровизированным представлением. Меня не волновало, что я выставляю себя на посмешище. Никто и ничто не могло омрачить моей радости.

Целая толпа родственников, друзей и сотрудников NASA встречала нас на аэродроме Эллингтон-Филд. Некоторые из членов семей и офисных секретарш держали импровизированные приветственные таблички. Я увидел в переднем ряду трех своих детей с широкими улыбками гордости и облегчения. Нам не был организован парад с серпантином и конфетти в Нью-Йорке, но так было даже лучше. Люди, стоящие за веревочным ограждением, были семьей NASA. Они отправили меня в космос. Я любил их всех и, если бы получил такую возможность, расцеловал бы каждого.

Нам поставили микрофон, чтобы мы произнесли несколько слов благодарности. Выходя к нему в свой черед, я споткнулся о собственную ногу, причем не из-за опьянения… по крайней мере, не только из-за него. Мое чувство равновесия было нарушено пребыванием в невесомости. Это был обычный временный послеполетный эффект. Понятия не имею, что я говорил, но стоящие позади меня товарищи не стонали от стыда, так что я считал, что выступил неплохо.

Церемония закончилась, и мы вышли в толпу. Кто-то сунул мне в руку еще пива. Я обнял детей. Эми, мое чувствительное дитя, была в слезах. Пэт и Лаура улыбались. Лишь моя смерть могла заставить их заплакать. Я обеспокоился, что меня может обнаружить пресса. Я видел их фургоны и знал, что репортеры где-то в толпе. Последнее, что мне хотелось видеть, – это камеру перед носом. От этого моя радость, безусловно, уменьшилась бы. Но мне можно было не беспокоиться. Никому не нужны мужчины-астронавты, когда рядом Джуди. Она выглядела потрясающе. Мы все сходили в душ на базе Эдвардс и переоделись в чистые летные костюмы, а она успела подкрасить губы и сделать легкий макияж. Она держала в руках букетик роз, который ей подарили в Эдвардсе. В отличие от предшественницы, она приняла цветы с благодарностью. В эту секунду она была всем для всех – женским олицетворением феминизма. Вся пресса крутилась вокруг нее. К счастью, волос у нее было так много, что потеря пряди на орбите была не настолько заметна, чтобы вызвать вопросы.

Постепенно празднование сошло на нет, и мы с Донной поехали домой вместе с детьми, чтобы поскорее вернуться к другим радостям жизни. Этой ночью, когда мы легли в постель, я в шутку сказал Донне о предупреждении летного врача, что надо очиститься от спермы.

Она рассмеялась: «Это так романтично, Майк».

«Но доктор говорит, что она мутантна, радиоактивна!» Врачи, кстати, говорили об этом вполне серьезно в отношении мужчин, находящихся в детородном состоянии. Они опасались, что какая-то часть сперматозоидов могла быть повреждена космическим излучением. На одной из понедельничных планерок, услышав эту рекомендацию вновь, один из астронавтов нашего набора прокричал: «Помилуйте! Я избавляюсь от нее при первой возможности!» Для нас с Донной время рождения детей уже прошло, так что она знала, что слова врача ко мне не относятся. Тем не менее мы последовали совету доктора, отметив событие как полагается.

После этого мы обняли друг друга, и я наконец смог успокоиться достаточно, чтобы описать кое-что из того, что видел. Я рассказал ей о восходах и закатах, которые отныне обрекли меня на разочарования при виде каждой очередной земной радуги. Я рассказал ей об океанах, которые кажутся бесконечными, о молниях и падающих звездах, о бело-синей планете, обрамленной бездонной чернотой. И я сказал ей, что хочу совершить все это снова. Некоторые другие астронавты из числа TFNG уже имели назначение во второй полет{39}. Некоторые из нас делали выходы в открытый космос, другие управляли манипулятором. Некоторым довелось слетать на орбиты с высоким наклонением, откуда они могли увидеть всю территорию США и большую часть обитаемой суши{40}. Шла модернизация авиабазы Ванденберг, чтобы запускать шаттлы на полярные орбиты. Каким-то удачливым товарищам достанутся и такие полеты. Мой же, только что завершившийся, в котором я кружился, почти не отходя от экватора, и лишь щелкнул несколькими тумблерами, чтобы вывести пару спутников связи, казался банальным на фоне того, что уже показалось на горизонте. Как и остальные TFNG, я обнаружил, что у звания астронавта есть свои ступени, и все мы хотели оказаться наверху этой лестницы. Будучи неофитами, мы думали о полете в космос, любом полете, как о пределе мечтаний. Но с переходом в ряды ветеранов мы, будучи в высшей степени склонными к соперничеству, создали иерархию внутри TFNG. Для пилотов заветным призом было командовать полетом со сближением в космосе. Среди эмэсов во главе списка были те, кому довелось летать без фала на реактивных устройствах для перемещения (Manned Maneuvering Unit, MMU)[135]. С небольшим отрывом от них шли те, кому достались традиционные выходы в открытый космос на фалах. На следующем ярусе располагались эмэсы, управлявшие манипулятором при захвате свободно летающих спутников. В самой же нижней части списка оказались те несчастные души, которые занимались настоящей наукой в бочках по имени «Спейслэб». Хотя многие из ученых-эмэсов находили радость в этой программе, большинство военных эмэсов не хотели иметь с ней ничего общего. Пилотирование MMU или управление манипулятором позволяли выглядеть намного сексапильнее и создавали более сильное чувство самореализации, нежели наблюдение за показаниями вольтметра в эксперименте какого-нибудь профессора. Наконец, неприкасаемыми в нашей кастовой структуре были те эмэсы, которым пришлось участвовать в полетах «Спейслэба», посвященных космической биологии и медицине. Они брали образцы крови и мочи, они обезглавливали мышей и заменяли фильтры для кала у приматов (в данном случае речь идет не о морских пехотинцах). Я зажег свечу в домашнем святилище Донны и произнес молитву о том, чтобы меня никогда не назначили в полет со «Спейслэбом».

Рассказывая Донне о невероятных впечатлениях от космического полета и выразив свое намерение повторить все это, я был уверен, что она будет разочарована. Я полагал, что она бы предпочла «на оставшуюся часть нашей жизни» такой сценарий, в котором я возвращаюсь в ВВС на штабную работу где-нибудь в Космическом командовании, которая со временем может принести мне генеральскую звезду. Я был убежден, что предпочитаемый ею сценарий не включает выбор еще одного потенциального эскорта во вдовство, еще одной прощальной прогулки по песчаному берегу Бич-Хауса, и еще одной вахты на отметке T-9 минут на крыше Центра управления пуском. Но она скорее умерла бы, чем поставила свои чувства на первое место, – таково было католическое воспитание. В ее курсе средней школы в учебном плане по предмету «Замужество» было написано: «Счастье женщины – в подчинении мужу. Она счастлива, когда делает других счастливыми. Себялюбие – величайшее проклятие для женской натуры». Все детские годы монахини стращали и заставляли поверить, что ее чувства не в счет, что ее удел – скорбеть и пребывать в юдоли слез, именуемой жизнью. Личное счастье? Забудь о нем. Ее существование должно было быть жертвой – жертвой мужу и детям. Вознаграждение ожидалось в загробной жизни. Нет, Донна не могла попросить меня уйти из NASA. Ее католичество давало мне свободу в поисках самореализации.

Прежде чем нам удалось вновь обрести форму, «зооэкипаж» отправили в фотолабораторию Центра Джонсона редактировать снятое в полете видео и подготовить фильм, который можно было бы показать миру. Мне больше не надо было пересказывать то, что сделали другие до меня. Я ненавидел этот ритуал – поездки по Америке, официальные завтраки и неизменный комментарий: «Я еще не был в космосе, но те, кто были, говорят…» Это было все равно как если бы игрок младшей лиги говорил: «Я еще не играл в высшей лиге, но те, кто играли, говорят…» Теперь у меня был свой рассказ о космосе и фильм для его иллюстрации.

В загородном клубе, в арендованном танцевальном зале через несколько недель после нашего приземления Майк, Джуди, Стив и я поднялись на сцену, чтобы получить от Хэнка полновесную валюту нашей профессии – золотой значок астронавта. Ни один из нас не жалел, что перед этим выписал чек на $400, чтобы заплатить за этот знак.

Мы начали ездить по стране. Один из первых моих визитов был в Альбукерке, где мне вручили ключи от города. Мой полет не сделал меня знаменитостью, так что ликующая толпа не ждала меня в ратуше – только аппарат мэра, мои мать и отец, да еще несколько родных и друзей. Но, во всяком случае, меня представили публике под моим собственным именем. Я успел побывать на одном мероприятии, где администратор NASA представил Стива Хаули в качестве «мужа Салли Райд». Вот что значит жизнь в тени! Женитьба Хаули на Салли поместила его на «обратную сторону Луны». Когда чиновники из его родного города Салина в штате Канзас рассказали Стиву, что они повесили знак с его именем на шоссе с указанием статуса астронавта, Стив сказал нам в шутку, что они, наверно, написали: «Приемная родина Салли Райд». Джуди тоже пришлось походить в ее тени. В нескольких случаях ее даже представляли как Салли Райд. В общем, я был доволен тем, что в Альбукерке я фигурировал как «Майк Маллейн», а не как «астронавт, который летал в космос с мужем Салли Райд».

Через несколько часов после церемонии у мэра Альбукерке моя бабушка, которая прилетела на празднование из Техаса, тихо скончалась, задремав в доме моих родителей. Маргарет Петтигрю родилась на ферме в Миннесоте в 1897 году, за шесть лет до полета братьев Райт на аэроплане. В ее детстве основным видом транспорта была лошадь. В 87 лет она стояла на берегу Флориды и смотрела, как ее внук пролетает в небе на ракете. Поразительно!

Вместе с нашими женами NASA отправило нас в Вашингтон для налаживания отношений с конгрессменами. Наш экипаж выстроился в шеренгу для приема, а конгрессмены и сенаторы проходили мимо, пожимая руки и поздравляя. Меня интересовал вопрос, будет ли среди них Тед Кеннеди. Если бы он появился, я был уверен, что Хэнка хватил бы удар, но сенатор от Массачусетса уклонился от знакомства с нами.

Этот прием позволил мне еще раз быть свидетелем притягательности красоты Джуди в полетном костюме. Величественное зрелище. В промежутке между поздравлениями Стив шепнул мне на ухо: «Обрати внимание на их глаза, когда они будут пожимать мне руку». Я удивился этому предложению, но лишь до того момента, когда подошел очередной сенатор. Он сжимал руку Стива, но его голова была обращена к Джуди, и улыбался сенатор ей, а Стива просто не замечал. Я понаблюдал еще за несколькими законодателями, и каждый из мужчин проделал то же самое: фокусировался на Джуди, пожимая руку Стиву. Тот мог приветствовать их фразой «Поцелуй меня в задницу, сенатор», но его бы не услышали. Попадая в гравитационное поле красоты Джуди, они становились слепы и глухи к мужчинам рядом с ней. Джуди справлялась с обычным для нее самообладанием, будучи одинаково учтива и со старыми развратниками, и с молодыми. Разумеется, каждый политик хотел заполучить фотографию с ней. Я видел, как один из них проворно спрятал сигарету и бокал в ладонях, чтобы они не оказались на снимке, и, как только сработала вспышка, извлек их обратно. Ему можно было бы работать иллюзионистом в Вегасе.

В ходе этой же поездки Майк и Диана Коутс и мы с Донной вместе с адмиралом Диком Трули и несколькими другими высокопоставленными чинами NASA отправились в Пентагон на церемонию вручения Майку и мне «крыльев» военного астронавта. Золотой значок был традицией NASA. Военные чествовали своих астронавтов на отдельной церемонии с вручением нагрудного знака – авиаторских «крыльев» с «падающей звездой». Каждый военный астронавт считал вручение «крыльев» вершиной своей карьеры. Майк и я не были исключениями. Мы мечтали об этом дне со времен присвоения низших офицерских званий. А для меня церемония имела еще большее значение. Я должен был стать самым редким зверем среди операторов систем оружия (Weapon System Operator – WSO) – тех, кто занимает заднее кресло в кабине двухместного боевого самолета. Я стал первым астронавтом WSO. Конечно, это было очень небольшое первенство в истории космоса, но я ожидал, что ВВС США отметят его.

Диана и Донна радовались не меньше нас с Майком. Для них это было воздаянием за жизнь, принесенную в жертву карьере мужа, за страх, переживаемый при подъеме на крышу Центра управления пуском по девятиминутной отметке. Теперь они получат признание, услышат тосты за их вклад и их мужество. Наши жены надели новые платья и туфли, их прически и макияж были безупречны. Я не видел Донну более сияющей и привлекательной с того дня, когда она шла рука об руку со мной от алтаря в свадебном платье. Она любила великолепие и пышность военных церемоний, каковой обещала быть церемония вручения нам «крыльев».

Наш первый визит был к начальнику Главного штаба ВМС, где должны были наградить Майка. Когда мы вошли в офис, нас встретил сам главнокомандующий, адмирал Джеймс Уоткинс, сияя почти отеческой гордостью. Он сделал шаг вперед, чтобы от всей души пожать руку Майка и обнять Диану. Позади него выстроились адмиралы меньшего калибра. Они были одеты в белые мундиры, их эполеты сияли галунами, грудь украшали орденские ленты и золотые «крылья». Было похоже, что все флаг-офицеры ВМС США пришли поздравить Майка. Каждый из них широко улыбался, оказывая Майку и Диане почти королевские почести. Мы с Донной и остальные официальные лица из NASA поздоровались с главнокомандующим, а затем разошлись по залу, оставив Майка и Диану в центре внимания. Вскоре и нам предстояли наши 15 минут славы.

В ожидании я рассматривал стены кабинета начальника штаба ВМС. На них были развешаны картины в позолоченных рамках с изображениями старинного фрегата, дающего бортовой залп по вражескому кораблю, воздушных боев между японскими «Зеро» и нашими «Корсарами» и линкоров, обстреливающих вражеский атолл. Эти произведения дополняли речь главнокомандующего о том, что история и слава ВМС США не имеет себе равных и теперь новый астронавт Майк Коутс вписывает свою страницу в эту историю.

Стюарды в белых перчатках кружили вокруг собравшихся, обнося нас миниатюрными сэндвичами и выпечкой на серебряных блюдах. Я посмотрел на Донну. Она была на небесах. Ничего подобного она не ожидала и знала, что вот-вот очередь дойдет и до нее.

Церемонию награждения главнокомандующий начал с комментария о важности космоса для деятельности ВМС США. Он подчеркнул тот факт, что один из спутников связи, выведенных в ходе 41-D, обеспечивал флот связью в УКВ-диапазоне. Он поблагодарил Майка, посвятившего жизнь Военно-морским силам, и Диану за подобающую жене многолетнюю поддержку. Затем он предложил Диане приколоть Майку «крылья» астронавта. На словах и на деле он дал ей почувствовать, что новые «крылышки» Майка в такой же степени ее награда, как и его. Главнокомандующий и вся толпа адмиралов громко зааплодировали. Программа была первоклассной от начала и до конца.

Мы все выразили ответную благодарность и отправились в офис заместителя начальника штаба Военно-воздушных сил генерала Ларри Уэлча. По какой-то причине сам начальник штаба отсутствовал, но нас это не беспокоило – мы были уверены, что человек № 2 в ВВС США прекрасно справится. Донна горела желанием поскорее там оказаться. Блеск в ее глазах говорил об этом. Она не могла дождаться, когда станет «королевой бала», какой только что была Диана Коутс. Впрочем, все мы хотели того же самого.

Но когда мы подошли к кабинету Уэлча, то сразу уловили, что тут, в военно-воздушной части Пентагона, порядки немножко другие. Ни один генерал не встречал нас. Вместо этого скромный капитан поднялся из-за стола, поприветствовал нас, а затем сказал:

– Пожалуйста, подождите здесь. Я узнаю, сможет ли генерал принять вас.

Я почувствовал, как напряглась Донна. Если тут и были великолепие и пышность, то их хорошо спрятали.

– Может быть, торжество состоится в другой комнате, – прошептал я.

– Надеюсь, – коротко ответила Донна. Меня начало охватывать нехорошее предчувствие.

Капитан вышел из кабинета замначштаба:

– Генерал готов встретиться с вами.

«Господи Иисусе, – подумал я, – это больше походит на военно-полевой суд, чем на награждение». Я услышал, как Донна заскрипела зубами от гнева. Наши сопровождающие удивленно переглянулись. Большего контраста по сравнению с приемом, оказанным Майку и Диане в штабе главнокомандующего ВМС, не могло быть.

Наша группа вошла в кабинет заместителя начальника штаба, и мои наихудшие опасения оправдались. Там были только генерал Ларри Уэлч и его помощник. Не было ни праздничного торта, ни вообще чего-либо праздничного. Даже кабинет казался бедноватым по сравнению с нарядным офисом главнокомандующего ВМС.

Я преподнес генералу фото запуска 41-D в рамке и попытался разрядить обстановку, которая вызвала в группе полное замешательство. Я пошутил: «Генерал, единственное, что помогло бы нашему шаттлу выглядеть лучше, – это эмблема ВВС США на его крыльях».

Генерал, однако, не нашел мой комментарий забавным ни в малейшей степени. В ответ он пустился в рассуждения о бюджете Военно-воздушных сил и о том, насколько важно потратить деньги на разработку нового грузового транспортного самолета, а не на новую пилотируемую космическую программу ВВС. Мне захотелось закричать: «Генерал, это была шутка!»

Остальная часть церемонии – если это можно так назвать – была быстрой. Генерал прикрепил «крылья» к моей форме, пожал мне руку и попозировал для фотографии. Он ничего не сказал о том, что я был первым офицером ВВС не из числа пилотов, полетевшим в космос. Потом помощник торопливо выпроводил нас из офиса, чтобы генерал мог вернуться к работе над своими военно-транспортными самолетами. Никогда еще я не испытывал такой неловкости в связи со своей службой. Это безобразие видел адмирал Трули, видели Майк и Диана Коутс, так же как и чиновники из NASA. Флот оказал своим астронавтам королевские почести, а Военно-воздушные силы видели в нас с Донной помеху. Мне хотелось забиться куда-нибудь под камень.

Я взял Донну под руку, когда мы покидали кабинет, и ощутил, как она дрожит от возмущения. Она не услышала никаких слов признательности от генерала Уэлча. Эта минута должна была стать вершиной моей карьеры, а следовательно, и ее. Именно она посадила меня в эту ракету. Чтобы сделать это, она хоронила друзей и утешала вдов, провожала мужа на войну и пережила четыре попытки запуска шаттла, включая его отмену при включении двигателей. Когда мы вышли из кабинета, Донна едва слышно выругалась. Это означало, что она в крайнем гневе – я был главным матерщинником в семье, а она не ругалась никогда. Помощник был достаточно близко, чтобы услышать произнесенное слово, но не думаю, что он мог понять причину этого взрыва. Скорее всего, генерал даже не догадывался о том, какую ярость вызвал у женщины своим пренебрежением. Его забывчивость напомнила мне слова одного пилота ВВС о Вьетнаме: «Все мы видели трассеры, летящие к нам, и думали, что именно в этот момент были ближе всего к смерти. А в реальности какой-нибудь тупица на рисовом поле мог выстрелить из карабина, так что пуля пролетела в футе от головы, а мы об этом не догадывались». Уверен, что генерал Уэлч тоже мог рассказывать о случаях, когда чудом уцелел, не подозревая, что больше всего рисковал погибнуть от руки моей жены в своем кабинете в Пентагоне, а не во Вьетнаме.

Такая манера обращения прояснила одну давно удивлявшую меня вещь. На протяжении многих лет я не мог понять, почему ВВС ничего не делали в ответ на то, что Эбби оказывает предпочтение астронавтам из ВМС. Три миссии, которые следовали за нашей 41-D, были отданы под командование астронавтов из Военно-морских сил. Капитану ВМС Бобу Криппену предстояло отправиться в третий полет в должности командира шаттла до того, как равный ему по возрасту и сроку службы полковник ВВС Кэрол Бобко должен был полететь в первый раз. Почему ВВС США не усматривали в этом – как считали я и другие астронавты ВВС – пощечину Военно-воздушным силам? Теперь я получил свой ответ. Программу Space Shuttle и ее астронавтов из числа офицеров Военно-воздушных сил высшее руководство ВВС США не видело в упор. Мы были помехой для более неотложных дел. Вернувшись в Центр Джонсона, я поделился с другими астронавтами ВВС этими наводящими уныние наблюдениями. «Не ожидайте помощи от Пентагона. Мы тут предоставлены сами себе» – таков был мой вывод. Эбби мог сделать с нами все что хотел, и это не вызвало бы никакого негодования у наших командиров. Мы были забытой эскадрильей.

Глава 24

Астронавты по совместительству

Программа Space Shuttle дала жизнь нескольким новым категориям астронавтов помимо нас, специалистов по программе полета. Появились специалисты по полезному грузу (Payload Specialist, PS) – пээсы, такие как Чарли Уокер, который работал с экспериментом фирмы McDonnell Douglas Corp. у нас в 41-D. Кроме того, были космические инженеры – офицеры, которых Министерство обороны хотело использовать в некоторых секретных полетах. Были европейские ученые, которых Европейское космическое агентство назначало в полеты лабораторий «Спейслэб» в качестве пээсов{41}. Канадское космическое агентство производило для шаттла дистанционный манипулятор, и поэтому несколько астронавтов этого агентства были допущены на борт шаттла. NASA в маркетинговых целях также обещало места другим странам: «Запустите свой спутник на шаттле, и мы дадим возможность слетать одному из ваших граждан». Примером реализации этой стратегии стал полет в качестве пассажира саудовского принца Султана Салмана ас-Сауда на шаттле, который нес арабский спутник связи. Появилась также категория американских пассажиров, например учительница Криста Маколифф. Наконец, была небольшая группа политиков, которые использовали свои позиции в законодательном органе, чтобы назначить себя в космический полет на шаттле. Объединяло всех этих людей то, что они не были астронавтами по профессии и, как правило, летали лишь по одному разу. Они были «астронавтами по совместительству»[136].

Подготовка совместителей сводилась к их экспериментам, процедурам аварийного спасения с шаттла и практическим вопросам пребывания в космосе: как есть, как спать и как пользоваться туалетом. Командиры добавляли и собственные требования в форме предостережения: «И не трогать на корабле никаких кнопок!»

Этих людей объединяло и другое – в значительной степени астронавты NASA не приветствовали их, и в особенности специалисты полета. До «Челленджера» из 75 доступных для них мест 22 были заполнены людьми, которые не были профессиональными астронавтами NASA. Это всех раздражало. Очередь в космос и так была длинной, а эти совместители делали ее еще длиннее. Нет, их не встречали цветами[137].

Разумеется, было бы легко отмахнуться от жалоб эмэсов на украденные у них места, представив их как разновидность профсоюзной монополии. Однако была и вполне законная причина, в силу которой мы хотели прекращения практики полетов совместителей. Существовала вероятность, что эти люди поставят под угрозу наши жизни. Представьте себе, что вы летите на самолете и слышите объявление по громкой связи: «Леди и джентльмены, говорит командир воздушного судна. Мы летим на высоте 11 километров, так что сидите спокойно и наслаждайтесь полетом. Да, кстати, у нас тут в кабине есть мистер Джоунз, он не имеет ни малейшего представления о том, зачем нужны все эти тумблеры и рычаги, но я приказал ему ничего не трогать. Надеюсь, он и не будет. Вообще-то я не представляю, как этот парень поведет себя в условиях стресса, потому что знаком с ним очень недолго. Однако руководство нашей авиакомпании обещает, что мистер Джоунз справится. Конечно, они знают его еще меньше, чем я, ну и пофиг, он кажется очень милым малым. Поэтому не тревожьтесь, когда увидите, что я покинул кабину и иду в туалет. Мистер Джоунз отлично посидит в кабине один».

Начиная с 1984 года головной офис NASA начал брать в шаттл множество мистеров джоунзов в качестве таких совместителей, и мы, в сущности, не знали, что они собой представляют. Я имею в виду – не знали по-настоящему. Сомневаюсь, что многие из них на самом деле знали себя, по крайней мере с точки зрения того, как они могут среагировать в условиях стресса и даже в ситуации, угрожающей жизни.

Военная авиация, откуда пришли многие астронавты, – это опасная и тяжелая профессия, зачастую сопряженная с длительными расставаниями с женами и семьями. Медлительные и слабые люди в ней не задерживаются – они или гибнут в самом начале, или увольняются. По этой причине летчики в большинстве своем испытывают по умолчанию доверие к другим летчикам, которые прошли процесс отсева, и глубокое подозрение по отношению к пассажирам, которым по какой бы то ни было причине предоставлен доступ в кабину. По этой же причине большинство военных из группы TFNG имели сомнения по части постдоков и прочих гражданских специалистов, когда мы впервые встретились в 1978 году. Кто эти люди? Через какие стресс-фильтры им пришлось пройти? Как они будут вести себя в опасной ситуации? Им нужно было доказать множество вещей, и они сделали это. Программа подготовки астронавтов NASA позволила гарантировать, что у них есть хорошие шансы проявить себя с лучшей стороны в условиях, когда ошибка может стоить жизни. Они регулярно летали на задних креслах T-38. Они испытывали сокращение сфинктера, как и остальные из нас, во время летных происшествий или при заходе по приборам в плохую погоду. Они прошли через обучение выживанию в море. Они надевали скафандры и тренировались в вакуумных камерах, где, допустив единственную ошибку, имели бы лишь несколько секунд, чтобы почувствовать, прежде чем умереть, как кипит кровь в теле. После нескольких лет пребывания в сложных ситуациях военные члены TFNG научились доверять нашим гражданским напарникам. Последние заработали это доверие. Но программа подготовки астронавта-совместителя продолжалась в лучшем случае несколько месяцев и не обеспечивала последовательных и исчерпывающих испытаний стрессом, необходимых для настоящей оценки характера человека. Совместителям давали слетать пару раз на «рвотной комете», пару раз – на заднем кресле T-38 и устраивали некое подобие морского выживания. Эти занятия были полезны, но едва ли достаточны. Вот почему ни один из нашей группы 35-ти не удивился, когда настораживающие истории о поведении некоторых совместителей начали всплывать на понедельничных планерках.

Один командир шаттла сообщил, что его обеспокоил интерес совместителя к механизму открытия бокового люка корабля. Боковой люк шаттла открыть очень просто – так сделали специально после трагедии «Аполлона-1». Первые капсулы «Аполлона» имели сложный механизм открытия, и считается, что это помешало астронавтам спастись из горящей кабины. Не желая повторить эту ошибку на шаттле, инженеры спроектировали люк, который открывается одним поворотом штурвала, причем распахивается наружу. Поскольку шаттл летает в космическом вакууме и имеет в кабине давление 1 килограмм на 1 кв. сантиметр, на люк действует сила в сотни килограммов, направленная на то, чтобы его открыть. Если этот штурвал повернуть в космосе, люк немедленно вырвет наружу, кабина быстро потеряет давление и все на борту умрут. С учетом этого как бы вы себя почувствовали, увидев, что человек, которого вы по существу не знаете, проявляет необычный интерес к системе открытия люка? Осмелюсь предположить, что вы, как и этот командир, были бы очень обеспокоены. После этого полета к штурвалу был приделан висячий замок, и только командир имел ключ от не