Book: Революtion! Основы революционной борьбы в современную эпоху



Революtion! Основы революционной борьбы в современную эпоху

Валерий Дмитриевич Соловей

Революtion! Основы революционной борьбы в современную эпоху

«Наша брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего».

(Еф. 6:12)

«Как может добродетель восторжествовать, когда практически никто не готов пожертвовать собой ради нее?»

(Последние слова Софи Шоль, в возрасте 21 года казненной нацистами)

Тем, кто не сдался

* * *

Все права защищены, Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


Фотография на обложке: Игорь Чуприн / РИА Новости

Демонтаж памятника Владимиру Ленину на главной площади Калининграда 1 декабря 2004 года. В настоящее время он, уже отреставрированный, установлен на новом месте – у Дома искусств. Официальное открытие состоялось 22 апреля (дата события 01.12.2004).


© Валерий Соловей, 2016

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Предисловие

Идея этой книги родилась осенью 2015 г. после следующей истории. Очень близкие мне люди попросили поговорить с их дочерью-подростком, увлекающейся политикой. В ходе разговора я с нарастающим удивлением обнаружил, что эта кукольной наружности барышня вместе со своими школьными друзьями делает и расклеивает листовки против «Единой России» и Путина. На мой естественный вопрос «Почему?» она ответила совершенно спокойно, как о давно продуманном и выношенном: «Происходящее невыносимо. Надо же хоть что-то делать». В тот момент передо мной будто ожили русские народовольцы.

Революция как феномен и до этого весьма занимала меня – академически, но не только. И этот интерес естественен. Ведь на глазах моего поколения разворачивалась грандиозная, поистине античная трагедия крушения Советского Союза – и то была революция. На наших глазах в сентябре – октябре 1993 г. по Москве пробежали, но не вспыхнули, искры гражданской войны. Десятилетие спустя волна революций прокатилась по бывшему СССР, а затем – по арабским странам. На наших глазах, а порою с нашим участием, творилась История.

Мне как историку по образованию, профессии и образу мыслей хотелось понять происходящее, разобраться в нем, вписать его в широкую историческую перспективу. По мере сил я пытался переосмыслить случившееся в России начала XX в. и понять происходящее в стране и в мире на рубеже XX и XXI вв.[1]. Со временем меня все больше – что естественно – стали занимать «цветные» революции, и посильные плоды размышлений на сей счет опубликованы в России и на Западе[2].

И вот осенью 2015 г. я почувствовал потребность сложить наблюдения, размышления и разрозненные заметки в книгу. Возникло ощущение, что тема революции вышла за рамки лишь умозрительного интереса, что интеллектуальная рефлексия на революцию отражает не очень заметные пока внешне, но все более усиливающиеся токи отечественной жизни.

В фокусе книги находятся «демократизирующие» (у нас они больше известны как «цветные») революции последних пятнадцати лет, а также некоторые малоизвестные, забытые или не вполне понятые события российской политической постсоветской истории, рассмотренные сквозь призму теории революций четвертого поколения.

И результаты этого анализа, как смогут убедиться читатели, более чем неожиданны. Не предвосхищая дальнейшего изложения, скажу главное. Смута, начавшаяся на исходе советской эпохи, продолжается. Революция в России не завершилась.

Что же касается революций вообще и «цветных» в частности, то предлагаемый в книге взгляд серьезно пересматривает общепринятое знание и открывает новую для отечественного читателя перспективу их понимания.

Следуя правилу «кто ясно мыслит, тот ясно излагает», я пытался облечь интеллектуально нетривиальное содержание в доступную форму. Тем более что книга во многом основана на личных наблюдениях, встречах и беседах с людьми, которые участвовали в революциях. Причем не на последних ролях. Мне посчастливилось побеседовать с немаловажными участниками и вдохновителями почти всех революций последней четверти века (за исключением «лотосовой» революции в Египте) и даже побывать в эпицентре некоторых из них. В этом смысле книга питалась не только сухой теорией и академическими текстами, а соками и кровью самой жизни.

Соответственно и адресована она отнюдь не только и даже не столько ученым-исследователям, а всем, кто интересуется политикой, и, главное, тем, кто в меру своих сил, мужества и понимания пытается в политике участвовать.

Помимо собственно революционеров упомяну общение с Михаилом Бобылевым, автором интересной и плодотворной идеи революционного брендинга.

Полезными и важными были беседы с людьми, находившимися по ту сторону баррикады – на стороне контрреволюции. Взгляд со стороны атакуемой революцией власти обеспечил более глубокое понимание революционного процесса и придал книге многомерность.

И, конечно же, возможность исследовать, думать и писать была обеспечена моей семьей, прежде всего женой Светой, стоически переносящей вечную занятость мужа и вдохновляющей меня работать больше, писать – лучше, жить – веселее. Маме, сыну, сестре и племяннику я признателен за беседы и шутки, стимулировавшие творческий настрой.

Уважаемому издательству «ЭКСМО» благодарен за быструю и качественную публикацию книги. К сожалению, мой близкий друг, Михаил Филин, благословивший замысел книги, так и не смог ее увидеть.

Надеюсь и верю, что книга не только поможет читателям понять, что же такое революция, но и окажется инструментально полезной. «Кто не слеп, тот видит».

Глава 1

Что такое революция

Слово «революция» пережило в России любопытные метаморфозы. По его употреблению и отношению к стоящему за ним понятию можно смело изучать историю страны последних ста лет. На протяжении семидесяти с лишним лет советской власти революция не просто была окружена почетом и уважением: ей приписывали поистине сакральный смысл.

Большевистская революция подавалась как начало новой эры человечества. Что-то вроде явления в мир нового Христа – Ленина – с большевистскими вождями в роли апостолов и коммунистической партией в качестве новой церкви. Продолжая этот ряд, «построение коммунизма» виделось вторым пришествием Христа – воцарением на земле коммунистической утопии.

Для доказательства плодотворности и величия революции приводились достижения советской истории: создание мощной индустриальной базы и передовой науки, формирование советской модели общества массового потребления и социального государства, космические полеты и спортивные победы, внешнеполитическая экспансия и культурное влияние, и главное – победа в Великой Отечественной войне.

Подразумевалось или прямо утверждалось, что, если бы не козни внешнего врага в лице Соединенных Штатов, коммунистическое царство любви и справедливости распространилось бы на весь мир. Еще чуть-чуть, еще усилие, – призывала советская пропаганда, – и «западный дьявол» будет посрамлен, а коммунистический Христос «в белом венчике из роз» очистительной бурей пронесется над всей планетой.

Однако титаническая борьба Добра со Злом была проиграна. Ересь и измена свили гнездо в самом сердце большевистского Грааля. Интересы взяли верх над идеалами, сверкающая коммунистическая мечта рухнула.

Со второй половины 1980-х гг. идея революции подвергалась все нараставшему валу критики, а отношение к ней в официальной пропаганде развернулось буквально на 180 градусов. Любая революция, а большевистская в особенности, освещалась как исключительно негативный процесс. Акцент делался на жертвах и страданиях, в то время как достижения и победы советской эпохи подверглись капитальной ревизии.

Утверждалось, что все, чего добились Советы, можно было достичь без массовых жертв, чудовищных потерь и грандиозных преступлений, а война с нацистской Германией (да и сам нацизм тоже) вообще не случилась бы, кабы осенью 1917 г. к власти в России не пришли большевики.

Буквально, по Александру Галичу, «оказался наш Отец не отцом, а сукою». Вместо пути в небесный град большевистская революция оказалась вымощенной благими намерениями дорогой в ад на земле.

Два измерения революции

Парадокс в том, что обе эти точки зрения резонны и имеют веские основания. Революции суть диалектическое противоречие. Да, они «локомотивы истории», и в этом старина Маркс был абсолютно прав. Но вместе с тем любая революция – это Молох, и она пожирает не только своих детей (примечательно, что Дантон обронил фразу, позже ставшую крылатой, перед собственной казнью), но также невинных и невиновных.

Без Великой французской революции идеи демократии и республиканизма, лаицизма и политической нации вряд ли возобладали бы в мире. Без Великой русской революции 1917 г. практики социального государства и общества всеобщего благоденствия имели бы гораздо меньше шансов осуществиться. (Характерно, что именно после краха советского социализма, по распространенным оценкам, начался ползучий демонтаж социального государства, в том числе и на Западе.) Без «красной» китайской революции эта древняя азиатская страна, возможно, влачила бы сейчас жалкое существование, а не претендовала на мировое экономическое лидерство.

В целом без этих и других, не столь известных, революций современного мира попросту не было бы. Но и востребованная революциями плата за созидание современности оказалась баснословно высокой. Зловещей метафорой цены революционных преобразований стали пирамиды из человеческих черепов, сооруженные «красными кхмерами» в Кампучии. Вспомните знаменитое полотно живописца Василия Верещагина «Апофеоз войны». А теперь представьте не всего лишь одну гору черепов, как на этой картине, а множество подобных пирамид, зловеще белеющих сквозь зеленые заросли джунглей.

Может ли плата человечества за прогресс быть не столь высокой? Вероятно. Но, чтобы дело не доходило до кровавых революций, необходимо, дабы властвующие элиты своевременно и в адекватных формах разрешали накапливающиеся противоречия, которые, собственно, и приводят к революциям. А вот это допущение, как понимает читатель, уже не реалистично. По крайней мере во всемирно-историческом масштабе.

Люди, даже неглупые, учатся скорее на собственных ошибках, нежели на чужом опыте. Британский правящий класс приводится в пример за способность посредством компромиссов и социального реформизма избегать социальных и политических потрясений. Но сдается, дело тут не столько в якобы врожденном common sense англосаксов, сколько в их умении извлекать уроки из собственного опыта. В данном случае – из Английской революции середины XVII в., когда «железнобокие» Оливера Кромвеля показали себя достойными предтечами большевистских комиссаров.

У российского читателя слово «революция» наверняка ассоциируется с большевистским переворотом октября 1917 г. и последовавшей за ним кровавой вакханалией Гражданской войны и «социалистических преобразований». Однако миллионные жертвы и массовое насилие вовсе не обязательный атрибут революции. В мире происходило и происходит немало бескровных революций. Более того, для революций последних двух-трех десятилетий вообще характерна минимизация насилия.

«Раскассирование» Советского Союза в августе – декабре 1991 г., грузинская «революция роз» в 2003 г., два революционных переворота (2005 г. и 2010 г.) в Киргизии, проходившая в два этапа (2004 г. и рубеж 2013–2014 гг.) национально-демократическая революция на Украине, в России обычно именуемая Майданом, «арабская весна» 2011–2012 гг. – все это самые настоящие революции. И хотя порою они сопровождались беспорядками, насилием и жертвами, на фоне «модельных» революций вроде Октябрьской или Великой французской современные революции выглядят вегетарианскими.

При этом сразу же подчеркну, что война в Донбассе в 2014–2016 гг. не есть неизбежное следствие победы Майдана, и уж совершенно точно она не могла бы зайти столь далеко без активного внешнего участия. (Вопрос, почему иные революции оказываются кровавыми, а иные – бескровными, будет рассмотрен дальше.)

И все-таки даже ненасильственные и бескровные революции разрушают сложившийся порядок вещей и ведут к хаотизации – более или менее продолжительной – общества и хозяйственной жизни. Даже самые либеральные и демократические по своим лозунгам и намерениям революции неизбежно влекут за собой серьезные экономические кризисы, а то и катастрофы.

Порою потеря темпа способна обернуться выигрышем качества экономического роста. Но слишком часто постреволюционные страны оказываются в ловушке экономического хаоса и слабости новых институтов, из которой приходится выкарабкиваться десятилетиями.

И это наблюдение, естественно, приводит к сакраментальному вопросу: а не лучше ли вообще обойтись без революций? Увы, ответ будет тем же, что и несколькими абзацами выше: если бы правящие элиты могли вовремя и удачно развязывать зреющие клубки противоречий, то революции не имели бы шансов осуществиться.По словам выдающегося российского реформатора начала XX в. Сергея Витте, «все революции происходят оттого, что правительства вовремя не удовлетворяют назревшие народные потребности. Они происходят потому, что правительства остаются глухи к народным нуждам».

Но, прежде чем начать разбираться в том, каковы причины революций и что делает их в некоторых ситуациях неизбежными, следует определить, какие именно события и процессы могут быть названы революцией.

Революция: слово и понятие

Позднелатинское revolutio произошло от глагола revolvere, означавшего «возвращаться», «превращаться», «откатываться». То есть термин revolutio первоначально означал циклическое движение, возвращение к первоначальной точке, на круги своя. Именно в этом смысле он использовался в названии знаменитого трактата Николая Коперника De revolutionibus orbium coelestium («О вращениях небесных сфер») 1543 г.

Аналогично – для обозначения круговорота политических форм – термин «революция» применялся и в общественно-политической жизни. Итальянцы словом rivoluzioni называли чередование аристократических группировок у власти. В частности, флорентийцы так именовали мятежи 1494 г., 1512 г. и 1527 г., восстановившие во Флоренции прежние политические порядки.

Во Франции словом révolution было названо возвращение короля Генриха IV в католичество 25 июля 1593 г. В Англии revolution стало восстановление монархии в 1660 г. Роялисты приветствовали возвращение Карла II словами «Да здравствует революция!». В то время как предшествующее двадцатилетие, известное нам под именем «Великой английской революции» или «Английской буржуазной революции», современники называли мятежом и гражданской войной.

Так или иначе, до XVII в. включительно революции означали изменение политического строя в рамках широко взятой традиции. Как правило, традиция подразумевала монархию, религию и обычаи (социальный порядок). Характерно, что даже радикальный лидер пуританской революции Оливер Кромвель, при котором был казнен король и провозглашена республика, выступал в защиту традиционного социального порядка – «разрядов и чинов, которыми Англия славилась веками… Дворянин, джентльмен, йомен; их достоинства, они важны для нации, и в величайшей степени!»[3].

Другими словами, то были политические, а не социальные революции. Они не посягали на масштабные социальные изменения, не говоря уже о кардинальном разрыве с прошлым и противопоставлении ему. Более того, в понимании самих революционеров цель перемен состояла именно в возвращении к некоему исконному «правильному» положению дел. Хотя они пускали стрелы из лука вперед, голова их при этом была обернута назад.

Понимание революции решительно переменилось в XVIII в., что и зафиксировала идеология Великой французской революции. Отныне революционеры не чувствовали себя связанными религией, монархией, обычаями. Более того, в воинствующей манере они отвергали эти фундаментальные основания старого мира, провозглашая окончательный и бесповоротный разрыв с ним, и заявляли о радикально новом этапе человеческой истории.

Понимание революции как социального катаклизма было подхвачено марксистской традицией и окончательно закрепилось в ней после Великой русской революции 1917 г. И живо до сего времени. Причем не только среди выживающих из ума профессоров-марксистов, но и среди массы «русских людей старого поколения», то есть тех, кто прошел социализацию в советскую эпоху. Вот они как раз считают, что революция – это непременно смена политического и социально-экономического строя, причем сопровождающаяся потоками крови, насилием и разрухой. Все остальное для них не революция.



Парадоксальным образом эта квазимарксистская трактовка активно поддерживается и развивается современной российской пропагандой. И понятно почему. Если вы подаете революцию как кровавую вакханалию с тотальным переделом собственности, то лучшего способа демонизировать саму идею революции как способа перемен и запугать ею общество просто не существует.

Однако грандиозный масштаб и глубина социальных перемен характерны в первую очередь для так называемых «великих» революций, открывавших переход от одной социоэкономической системы к другой и вызывавших всемирную динамику. А таких революций в мире было только две: Великая французская и Великая русская 1917 г. (Иногда к великим относят и Китайскую революцию 1949 г.) Вот они действительно оказались кровавыми.

Однако даже в те далекие времена не все революции были кровавыми. А в современном мире они, как правило, мирные. Даже распад Советского Союза и переход страны в новое политическое и социоэкономическое качество – а то была беспримесная революция большой социальной и политической глубины – прошли относительно бескровно. Хотя и небезболезненно. Впрочем, переход этот в России не завершился и до сей поры.

Современная социальная наука, определяя революцию, оперирует понятиями, достаточно широкими для включения всех типов революций, а не только великих. При этом смысловое ядро различных академических определений более-менее совпадает, и вряд ли оно вообще менялось на протяжении последних пятидесяти лет. Достаточно сравнить несколько определений. Революция – это «вызванная использованием силы смена правительства и/или режима и/или изменение в обществе»[4]. «В самом общем смысле слова революция – это попытка радикального изменения системы правления. Она часто связана с нарушением существующих конституционных установлений и использованием силы»[5].

И, наконец, два концептуально близких и хронологически самых свежих определения корифея революционоведения Джека Голдстоуна. Формулировка 2001 г.: «Это попытка преобразовать политические институты и дать новое обоснование политической власти в обществе, сопровождаемая формальной или неформальной мобилизацией масс и такими неинституционализированными действиями, которые подрывают существующую власть»[6]. И формулировка 2013 г.: «Революция – это насильственное свержение власти, осуществляемое посредством массовой мобилизации (военной, гражданской или той и другой, вместе взятых) во имя социальной справедливости и создания новых политических институтов»[7].

В определениях нет ни намека на цену революций, масштаб и глубину революционных преобразований, результаты революций. Говорится лишь о насильственном свержении власти посредством массовой мобилизации. В этом смысле революции последних двадцати лет ничуть не менее революционны, чем великие революционные трансформации.

Насильственное свержение власти указывает, что революция и легитимность – это антиподы. Революция как раз разрывает со всей предшествующей легитимностью и стремится утвердить новую. Поэтому ламентации на нелегитимный характер революции столь же жалки и нелепы, что и жалобы на приход зимы.

Ради чего свергается власть? Все революции совершаются во имя справедливости. Но вот что именно понимается под справедливостью и способность ее достичь остаются открытыми вопросами. Лично моя позиция в данном случае может быть выражена фразой из «Мастера и Маргариты»: царство справедливости «никогда не настанет».

Однако исторический опыт и вольтерьянский скепсис периодически пасуют перед смутным, но подлинным, а потому сильным стремлением людей прорваться в царство любви и истины. В любой революционной идеологии справедливости принадлежит ведущая роль: эта идея составляет мифологическое и моральное ядро всякой революционной доктрины.

Ну, а что касается новых политических институтов, которые по замыслу революционеров должны обеспечить справедливость, то их формирование и успешное функционирование – еще один большой открытый вопрос.

Однако – и это очень важно понимать – вне зависимости от того, скромны революционные цели или грандиозны, достигнуты они или нет, это никак не отменяет право события/процесса называться революцией.

В дальнейшем, говоря о революции, я буду опираться на определение Голдстоуна. Его важное достоинство помимо ясности и лаконизма также в том, что оно позволяет отсечь от революции события и процессы, которые часто смешиваются с революцией, но революцией сами по себе не являются. Хотя могут порою выступать ее составными частями.

Не революции

В данном случае речь идет об общественных и реформаторских движениях, государственных переворотах и гражданских войнах. При определенных условиях они могут привести к революциям, что, однако, не предопределено.

Общественные движения суть массовая мобилизация в интересах отдельных групп или конкретных целей. Движения за права человека, против расовой дискриминации, за права геев – классические примеры. Понятно, что у таких движений мизерные шансы перерастания в революцию.

Зато реформаторские движения обладают в этом отношении несравненно большим потенциалом. «Реформаторские движения открыто выступают за изменение существующих государственных институтов, принятие новых законов, направленных на борьбу с коррупцией, расширение избирательных прав или более широкую автономию отдельных регионов. Однако своих целей они достигают не посредством свержения существующей власти, а с помощью законных методов, добиваясь своего в судах или через избирательные кампании, проводя новые законы или внося поправки в конституцию»[8]. Не правда ли, один к одному может быть наложено на чаяния и планы либерально-демократической оппозиции в России?

Однако вот что пишет Голдстоун дальше: «Революционными такие движения становятся лишь тогда, когда власть сопротивляется разумным переменам или медлит с ними и преследует реформаторов»[9]. Здесь обращает на себя внимание следующее: к революциям ведут не действия реформаторских движений, а глупое упрямство и наглость властей.

Чаще всего законопослушные реформаторы преображаются в пламенных революционеров, когда власть пытается украсть у них результаты выборов, что вызывает массовое возмущение. И это понятно: если власть не оставляет шансов на легальное эволюционное изменение ситуации, то даже законопослушные люди начинают невольно радикализироваться. И эта теоретическая выкладка как нельзя лучше объясняет возникновение массовых протестов в России на рубеже 2011 и 2012 гг.

В отличие от движений, обеспечивающих массовую мобилизацию, но зато не нацеленных на свержение власти, государственные перевороты направлены на ее свержение, но не сопровождаются массовой мобилизацией. В то же время, аналогично движениям, перевороты могут привести к революциям, «если лидеры переворотов или их сторонники выдвигают идеи преобразования общества на новых началах справедливости и общественного порядка, принимаются за мобилизацию масс, чтобы обеспечить поддержку своих идей, а затем воплощают свой замысел в новых институтах»[10].

Гражданские войны, возникающие вследствие внутренних конфликтов, могут порою привести к революциям. Но и некоторые революции вызывали гражданские войны.

И, наконец, шуточная эпиграмма Самуила Маршака (перевод с английского) «Мятеж не может кончиться удачей, – В противном случае его зовут иначе» оказывается важным положением теории революций. «Любая попытка совершить революцию, – пишет Голдстоун, – есть по определению мятеж, поэтому мятежами часто называют усилия, направленные на свержение режима, но не завершившиеся успехом»[11]. Правда, противоположная мысль неверна: далеко не всякий успешный мятеж носит революционный характер: свержение власти не влечет автоматически институциональную ломку.

Итак, революция как процесс должна непременно включать в себя все четыре элемента: насильственное свержение власти, массовую мобилизацию, идею социальной справедливости, создание новых институтов[12]. События, не обладающие подобной полнотой – движения, перевороты, гражданские войны, – не революции. Однако некоторые из них при определенных условиях могут перерасти в революции. Также они могут оказаться составными частями революционного процесса.

Типология революций

Революции не одинаковы по своим целям, масштабам, глубине, влиянию и последствиям. Что с необходимостью влечет за собой необходимость их классификации.

Деления на «великие» и «ординарные» революции в данном случае явно недостаточно. Французская и русская революции, сформировавшие для отечественного читателя представление о революции вообще, возвышаются двумя одинокими пиками. Однако судить по этим вершинным проявлениям о революциях – все равно что судить о шоферском деле по пилотам «Формулы-1».

Да и сами две эти революции укладываются в общий тип «социальных революций», предполагавших смену социальной гегемонии и массированное перераспределение собственности и национального богатства. Что, по понятным причинам, вызывало сильное сопротивление и требовало консолидированной, даже диктаторской власти. К «социальным революциям» помимо французской и русской также относятся мексиканская (1910–1917 гг.), китайская коммунистическая (1949 г.), кубинская (1959 г.), эфиопская (1974 г.), исламская иранская (1979 г.)[13].

Еще один распространенный тип революций – «антиколониальные революции». Их содержание составило восстание против иностранных государств, контролирующих ту или иную территорию, и создание нового независимого государства[14]. Эти революции радикально изменили политическую карту мира, начиная с середины XX века.

Однако мало кто задумывается, что первой антиколониальной революцией в действительности была Американская война за независимость (1775–1783 гг.) – борьба 13 североамериканских колоний за свою независимость от Великобритании. Кстати, в американской историографии это событие так и называется: «Американская революционная война» или «Американская революция». К нему еще можно добавить Гражданскую войну в США 1861–1865 гг., имевшую, по мнению ряда ученых, важные черты буржуазной революции.

Так что у США немалый революционный опыт. Еще важнее, что американская революция и гражданская война привели в конечном счете к формированию эффективной государственной системы, динамичной экономики и ориентированного на успех общества. Однако в том, что касается последствий революции, США скорее стоят обиняком. Да и в любом случае на каждую революцию с общим позитивным результатом приходится дюжина революций с негативным исходом.

Третий тип революций – «демократизирующие». Он в нашем случае наиболее важен и заслуживает того, чтобы целиком привести пространную и содержательную характеристику Голдстоуна. Эти революции «нацелены на свержение авторитарного режима – коррумпированного, неэффективного и нелегитимного – и замену его более вменяемым и представительным правлением. Они не мобилизуют своих сторонников, взывая к классовым антагонизмам (крестьяне против землевладельцев, рабочие против капиталистов), но заручаются поддержкой всего общества. Демократизирующие революции могут начаться с избирательной кампании или с протестов против мошенничества на выборах. В них отсутствует идеологическая страсть, присущая революциям, вожди которых считают себя творцами нового общественного строя или нового государства. Поэтому они обычно носят ненасильственный характер и не приводят ни к гражданской войне, ни к радикальной фазе, ни к революционному террору. […] Эти революции обычно плывут по течению; лидеры оказываются во власти коррупции и междоусобных разборок, а конечным результатом таких революций становится псевдодемократия, которая характеризуется либо часто сменяющимся руководством, либо возвращением авторитарных тенденций»[15].

Из этого определения может показаться, что речь идет исключительно о революциях, разворачивавшихся последние 25–30 лет. Однако в действительности первыми «демократизирующими» революциями стали события почти двухсотлетней давности – европейские революции 1848 г.! «Демократизирующей» была китайская республиканская революция 1911 г. Само собой, в этот ряд целиком и полностью вписывается волна антикоммунистических революций, снесших на рубеже 80-90-х годов прошлого века советский блок в Европе и его оплот – Советский Союз.

«Цветные» революции, или Ужас Кремля

А как быть с революциями, которые в России именуют «цветными», трактуя и не революциями вовсе, а инспирированными и подогреваемыми извне антиправительственными и антигосударственными заговорами? На счет таких «заговоров» российские государственные мужи и отечественная пропаганда относят драматические политические перемены, происходившие в различных частях мира последние пятнадцать лет.

Революция в Сербии 2000 г., «революция гвоздик» 2003 г. в Грузии, «тюльпановая» революция 2005 г. в Киргизии, «оранжевая» революция (2004 г.) и «революция достоинства» (конец 2013 г. – начало 2014 г.) на Украине, «арабская весна» 2011–2012 гг. – вся эта обширная и разнообразная динамика, в изложении российской пропаганды, имела один общий источник и одного бенефициара – США.

Схема выглядит следующим образом: в стране имярек дела обстояли, быть может, не благостно, но стабильно. Однако коварные внешние силы «разогрели» общество и оснастили (интеллектуально, технологически, финансово, а иногда и оружием) внутренние подрывные элементы. Для чего? Чтобы свергнуть законное правительство и ввергнуть страну в хаос. С какой целью? Чтобы поставить под свой контроль ресурсы охваченной революцией страны. Или, как в случае последнего украинского Майдана, дабы противопоставить Украину России и спровоцировать между ними конфликт.

Роль главного закоперщика революций и мировой нестабильности отводится Соединенным Штатам Америки. Как уверяет отечественная пропаганда, США ничем не гнушаются и ничего не чураются для достижения подрывных целей. Они используют любые политические силы – от марксистов до исламских фундаменталистов – и любые средства – от разрабатываемых специально наркотиков до движений гражданского протеста, – чтобы подточить Россию.

Типологически в этой схеме нет ничего нового: конспирология давно соблазняет и смущает неустойчивые умы. Или попросту замещает их отсутствие.

В конспирологической перспективе русская революция 1917 г. выглядит фантасмагорическим заговором немецких спецслужб, американских финансистов-евреев и английской аристократии против консервативной Российской монархии. Точно так же столетием раньше Великая французская революция и революционные движения XIX в. объяснялись происками франкмасонов.

Традиционно разоблачительной конспирологии, докапывающейся до «оснований, до корней, до сердцевины», было присуще религиозно-мистическое, эсхатологическое измерение. Целью революционеров объявлялись подрыв порядка и ввержение мира в хаос с целью подготовки прихода Антихриста.

Эта эсхатология никуда не делась и в наши дни. Послушайте, что российская пропаганда говорит о США. Они вездесущи: успевают поджигать и сеять ненависть во всех уголках Земли; они многолики: используют любые политические силы – от либералов и гражданских активистов до террористов и фундаменталистов; они изощренные: в их арсенале деньги и оружие, культура и наркотики. В результате этого описания получается Дьявол христианской теологии – вездесущий, изощренный, многоликий. И, конечно же, смысл его существования в том, чтобы изо всех сил вредить катехонической России, стоящей на страже божественного порядка.

Вам смешно? Но ведь миллионы людей разделяют эту картину мира. И их нисколько не смущают ее логическая противоречивость, бессвязность и фантасмагоричность. Более того, алогизм и шизофреничность – это не недостатки, а достоинства пропаганды! Ведь они как нельзя лучше соответствуют разорванному и спутанному сознанию потребителя пропаганды – массового человека.

Но это еще полбеды, когда власть посредством пропаганды цинично манипулирует обществом, сама в нее не веря. Подлинным бедствием это становится, если власть верит подобному шизофреническому бреду. И это как раз случай России, где контрреволюционная пропаганда полностью выражает и отражает взгляды правящей элитной группировки на происходящее в мире.

Вот, например, в 2005 г., по горячим следам «оранжевой» украинской революции, президент Владимир Путин заявил: «Демократию нельзя экспортировать из одной страны в другую. Также как нельзя экспортировать революцию, также как нельзя экспортировать идеологию»[16]. Поскольку сказано это было в интервью американскому телеканалу Fox News, то понятно, в чей огород бросался камушек.



Чем дальше, тем откровеннее становились российские государственные мужи. На исходе 2012 г. экс-чекист Николай Патрушев, глава Совета безопасности, играющего роль Политбюро в современной российской системе власти, резанул, что называется, правду-матку: «Цветные» революции экспортируются из-за рубежа, сценарии таких переворотов тщательно отточены западными технологами. И мы видели их «успешную работу» в некоторых государствах постсоветского пространства, Ближнего Востока и Северной Африки. Финансируются эти действия также извне, получатели этих средств должны отчитываться перед своими иностранными заказчиками и выполнять их волю и советы, которые больше похожи на инструкции. Осенью прошлого года Россия являлась очередным «полигоном» для использования информационных, организационных и других внешних рычагов вмешательства во внутренние дела[17].

Под «вмешательством во внутренние дела» подразумевались массовые протесты на рубеже 2011–2012 гг. против фальсификации результатов парламентских выборов. Логика развития ситуации для российской власти выглядела следующим образом. Президент Путин поднял Россию с колен и вернул ее в число мировых лидеров. Западу это, естественно, как нож по горлу, и он всячески (как это было уже на протяжении столетий) пытается помешать возвышению России. С этой целью Запад через систему грантов, поддерживаемых им культурных и образовательных институций, медийных ресурсов стал формировать в России «пятую колонну» из числа немногочисленных отщепенцев. (Так-то в целом народишко российский богобоязнен и искренне предан Путину.) У этих отщепенцев оказались и внутрироссийские союзники из числа некоторых еврейских олигархов, а также либералов в правительстве, которые не хотели уступать власть. (Напомню, что в 2008–2012 гг. президентом России был Дмитрий Медведев.)

Этот нечестивый альянс, состоящий из «шакалящих у западных посольств» (так их характеризовал Путин) гражданских активистов, банкиров «сомнительной» национальности и «мировой закулисы», сплел заговор против России и пытался ее разрушить посредством гражданских протестов.

Могу уверить читателей, что подбирал щадящие и деликатные формулировки при деконструкции мировоззрения правящей силовой группировки. Но за ее точность ручаюсь. Эти люди действительно так думают.

Спустя почти три года Николай Патрушев не только повторил свои обвинения, но и усилил их. В марте 2015 г. он обвинил США в заговоре с целью смещения Владимира Путина. По мнению секретаря Совбеза, именно американцы финансируют российскую оппозицию и поощряют массовые антивоенные и политические демонстрации в стране. Экономические санкции против России используются США для причинения вреда российской экономике и «разогрева» массового недовольства. Патрушев сравнил эту ситуацию с «цветными революциями» в странах бывшего СССР и арабского мира[18].

Здесь невольно вспоминается классический анекдот о том, что КГБ СССР был удостоен благодарности от лица ЦРУ США за успешное формирование имиджа американской разведки как всемогущей организации.

Справедливости ради отмечу, что в любой стране мира разведчики суть профессиональные параноики, а конспирология – их профессиональная деформация. Но из этого наблюдения в мире сделаны естественные выводы. Как война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным, так политику и государственное управление стараются не доверять профессиональным шпионам.

Что происходит в последнем случае, мы как раз и можем наблюдать в России. Источником вдохновения для наших экс-шпионов служит вовсе не секретная информация, как можно было бы подумать, а откровенные фальсификации или вообще медицинский бред. Вот, например, тот же Патрушев в доказательство коварных планов США приводит высказывание экс-госсекретаря США Мадлен Олбрайт, что России не принадлежат ни Сибирь, ни Дальний Восток[19]. Убедительно, не правда ли? Но дело в том, что Олбрайт, которую вряд ли можно отнести к симпатизантам России, никогда и нигде ничего подобного не говорила.

Не говорила, так думала! Ведь российские чекисты в состоянии проникать глубоко в подсознание врагов и вообще ведут с ними давнишнюю психотронную войну. Вот цитата из интервью генерала Федеральной службы охраны Бориса Ратникова: «Мы провели сеанс подключения к подсознанию госсекретаря Олбрайт <…> в мыслях мадам Олбрайт мы обнаружили патологическую ненависть к славянам. Еще ее возмущало то, что Россия обладает самыми большими в мире запасами полезных ископаемых. По ее мнению, в будущем российскими запасами должна распоряжаться не одна страна, а все человечество под присмотром, конечно же, США». И этот опус под хлестким заголовком «Чекисты сканировали мысли Мадлен Олбрайт» опубликован не где-нибудь в «желтой» прессе, а в правительственном издании «Российская газета»![20]

Как в свое время сказал Борис Ельцин, «что тот генерал, что, панимаишь, этот». Еще один генерал, глава ныне расформированной Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков, Виктор Иванов, в 2015 г. заявил, что популярный в молодежной среде химический наркотик «спайс» был модифицирован с целью организации «цветных революций» и что изучением его революционных возможностей занимаются научные центры США и Великобритании[21]. В общем, «Секретные материалы», российская версия.

Не отстают от чекистов и военные. Министр обороны России Сергей Шойгу в июне 2015 г. обронил, что его ведомство намерено заказать «глубокую научно-исследовательскую работу о противодействии „цветным революциям“». В понимании военных, «цветные революции» приравниваются к террористической деятельности и рассматриваются как одна из ключевых угроз национальной безопасности.

Ядро исследовательского коллектива должны были составить специалисты Военной академии Генерального штаба, которая-де занимается подобной работой уже с конца 2014 г., с привлечением гражданских исследователей[22].

Гражданские ученые охотно откликнулись на призыв министра обороны. Директор Института цитологии и генетики Сибирского отделения РАН академик Николай Колчанов поспешил заявить, что ученые институтов Сибирского отделения разрабатывают технологию моделирования поведения людей, которая призвана противодействовать «западному влиянию» на поведение граждан России, направленного на «расшатывание устойчивости общества». По мнению ученого, именно подобные сознательно направляемые процессы и ведут к «цветным революциям»[23]. Вот так у политических параноиков тут же нашлись собственные академики Лысенко.

Итак, по твердому и последовательному убеждению правящей группировки российской власти, «цветные» революции и не революции вовсе, а направляемые извне заговоры против легитимных властей, конечная цель которых – свержение президента Путина и обрушение богоспасаемой России, противостоящей хаосу, которые несут США. Это концептуальное, а порою и буквальное воспроизведение классических конспирологических теорий первой трети XX в., объяснявших таким образом Русскую революцию 1917 г. и гибель монархии.

Правда, в отличие от Николая II, современные власти уверены в своей готовности и способности дать решительный отлуп проамериканским заговорщикам. Николай Патрушев оптимистично заявил, что многолетний опыт контрреволюционной борьбы России позволяет ей успешно противостоять враждебным замыслам[24].

В данном случае, надо полагать, подразумевается система законодательных, политических и административно-полицейских мер и практик, складывающаяся в России последнее десятилетие, а особенно интенсивно с 2012 г. Подробнее о ней я расскажу в одной из последующих глав, а сейчас лишь отмечу, что контрреволюционный вектор занимает чуть ли не ведущее место во внутриполитической активности российских властей.

Более того, контрреволюционная риторика и практика носят истерический и избыточный характер, явно указывая, что ее главным движителем выступает страх. Страх потерять власть, активы и социальное положение, а то и оказаться на скамье подсудимых. Если не хуже. По уверениям злых, но хорошо осведомленных языков, видеозапись зверской расправы над ливийским лидером Муамаром Каддафи (напомню, долгие годы пользовавшимся безраздельной властью и наслаждавшимся народной симпатией) произвела очень сильное гнетущее впечатление на правящую группировку российской элиты.

Страх ведет к табуированию слов и понятий. В российском официозном дискурсе настойчиво и последовательно избегают самого слова «революция», а «цветным» революциям отказывают в праве считаться революциями. Полностью подтверждается мысль знаменитого революционера Льва Троцкого: «Те, которые теряют от революции, редко склонны признать за ней ее настоящее имя». И в самом деле: даже самая вегетарианская революция, как следует из определения революции, решительно ломает политический статус-кво, тем самым ставя под угрозу его бенефициаров.

Однако точка зрения российских властей не является окончательной, бесповоротной или хотя бы референтной для остального мира, и тем более для исследовательской мысли. Во всем остальном мире (за исключением Китая и Белоруссии) «цветные» революции считаются полноценными революциями.

С позиции науки «цветные» революции вполне укладываются в тип так называемых «демократизирующих» революций. «Цветными» их называют исключительно по причине использования цветовой символики. Во всех остальных отношениях это самые обычные «демократизирующие революции», причем развивающиеся преимущественно (хотя не полностью и не всегда!) по ненасильственной модели.

Правда, здесь надо отдавать отчет в том, что в политике «ненасильственность» – размытое понятие. Ненасильственный путь не исключает конфликтов и столкновений, материального ущерба и даже, порою, человеческих жертв. Как ни банально прозвучит, все познается в сравнении. И революция, где пострадали лишь памятники, и революция с несколькими жертвами одинаково окажутся ненасильственными и мирными в сравнении с Великими французской и русской революциями. Впрочем, взятие Бастилии 14 июля 1789 г. и февральский переворот 1917 г. в России также прошли со сравнительно небольшим количеством человеческих жертв.

Вторая украинская революция, известная как «евромайдан» или «революция достоинства» (ноябрь 2013 г. – февраль 2014 г.), также не обошлась без жертв. Счет потерь превысил сто человек. Но для революции это невысокая цена. Хотя ее, в отличие от «оранжевой» революции (Майдана-1), нельзя назвать абсолютно ненасильственной, на фоне проходивших одновременно с ней революционных событий в арабском мире она выглядит почти мирной.

В этом месте еще раз повторю: на мой взгляд, войну в Донбассе, которая имеет в том числе измерение гражданской войны, вряд ли возможно напрямую вывести из победы Майдана-2. В отличие, например, от французской Вандеи и Гражданской войны 1918–1920 гг. в России, которые были четкой проекцией идеологии и практик победивших радикальных фракций.

Но если не заговоры и внешнее подстрекательство, то какие обстоятельства вызывают революции?

Глава 2

Начала и концы

(Что ведет к революциям и чем они заканчиваются)

Когда читаешь о той или иной революции в учебнике истории, возникает впечатление, что развитие событий неуклонно и даже неизбежно вело к ней. Этот исторический фатализм под названием «объективной закономерности» особенно хорошо заметен в советских учебниках и научных трудах. Объяснение причин Великой Октябрьской социалистической революции выстраивалось и подавалось в них в такой манере и начиналось с таких дальних позиций, что волей-неволей начинало казаться, будто весь ход если не мировой, то отечественной истории выглядел лишь подготовкой условий для рождения Ленина и большевистского переворота. В общем, секуляризованная версия христианской эсхатологии, в которой история была лишь приуготовлением рождения Христа. А после его вознесения – ожиданием второго пришествия. Точно так же у коммунистов: вся человеческая история была лишь подготовкой к рождению пророков марксистского откровения – Маркса, Энгельса, Ленина; большевистский переворот в России стал первым пришествием; а последовавшая за ним история суть ожидание второго пришествия – победы коммунизма во всемирном масштабе.

Если довериться учебникам и апологетам революций, утверждающим их неизбежность, то, казалось бы, не составит труда идентифицировать причины, ведущие к революциям. И знание такого рода было бы поистине бесценным в политике. Ведь, обнаружив вызревание революционных факторов, их можно нейтрализовать – и тем самым избежать революции. Или, наоборот, форсировать их развитие, дабы спровоцировать революцию.

В действительности якобы неотвратимая поступь революций не более чем продукт идеологических фантазмов или немудреной операции по подгонке решения задачи под ее результат. Зная итог, мы подаем предшествующее развитие событий таким образом, будто бы оно неизбежно вело к данному результату. Такая вот ретроспективная телеология.

Но что-то современники революций не разделяли исторического оптимизма последующих историков и пропагандистов. И не ощущали никакой объективной исторической закономерности. Более того, никогда и нигде ни одна революция не была предсказана. В качестве хрестоматийного примера обычно приводят заявление Ульянова-Ленина в январе 1917 г. (то есть всего за пару месяцев до свержения самодержавия): «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[25].

Спустя почти восемьдесят лет после этой ленинской фразы американские исследователи предприняли попытку разработать прогностическую модель для предсказания революций. Как нетрудно догадаться, знание такого рода представляет отнюдь не только академический, но и самый что ни на есть актуальный политический интерес.

Была создана специальная Рабочая группа по вопросам несостоятельности государств. Итог ее деятельности следующий: опираясь на количественные модели, группе удалось предсказать более 85% крупнейших государственных кризисов, случившихся в мире в 1990–1997 гг. Это превосходный результат! Точность предсказания столь же высока, что и у краткосрочного прогноза погоды.

Однако возникла проблема. Уверенно предсказывая возникновение государственных кризисов, группа не могла предсказать их размах, ход и последствия. Другими словами, она не могла сказать, приведет кризис к революции или же нет[26]. По сей день человеческая способность предвидеть революцию может быть выражена фразой: «О дне же том или часе никто не знает» (Мк. 13:32).

Парадокс революций в том, что они никогда не случаются, когда их ожидают и призывают, но всегда, когда их никто не ждет: «Обычно их считают невероятными и даже немыслимыми событиями, пока они не начинают происходить на самом деле»[27].

Именно неожиданность и спонтанность революций вызывает параноидальный страх у правящего сословия. И его можно понять.

Вот, казалось бы, жизнь в стране идет привычным чередом: народ не бунтует и исправно тянет лямку; есть, конечно, недовольные, но оппозиция загнана за Можай, а ситуация в целом под контролем; элита наслаждается властью, богатством и жизнью. И вдруг в течение нескольких недель, а то и дней, все меняется: доселе послушный народишко вываливает на площади, улицы и не желает расходиться; маргинальные политики превращаются в народных вождей; полиция после нескольких неудавшихся попыток разгона манифестаций начинает саботировать приказы политиков; военные заявляют о своем нейтралитете; сервильные СМИ показывают зубы и начинают грызть власть, которую еще вчера вылизывали. Режим повисает в воздухе: «полковнику никто не пишет, полковника никто не ждет». Приблизительно такую трансформацию мы наблюдали в ходе революционных событий последних 25 лет.

Столь стремительный, а главное, неожиданный разворот, который, казалось, ничего не предвещало, волей-неволей наталкивает на самые дикие предположения конспирологического свойства. Тем более что анализ причин революций всегда делается постфактум, после того как они победили. Ретроспективно их победа кажется закономерной и логичной. Однако буквально накануне революций ситуация выглядела не столь драматично, и почти никто этих самых неопровержимых причин почему-то не усматривал.

Поиск причин революции как интеллектуальная игра

Это, конечно, создает академическим интеллектуалам серьезную проблему. Если происходит столь масштабное событие/процесс как революция, то у него должны быть фундаментальные причины. Более того, определяя революции как специфический тип исторических событий, мы тем самым предполагаем, что все революции имеют более-менее общий (типологический) набор приведших к ним причин и факторов.

И, разумеется, ученые формулируют перечень этих причин и факторов, общий для всех революций. Однако здесь присутствует изрядное интеллектуальное лукавство. История настолько обширна и разнообразна, что в ней можно обнаружить что угодно и подогнать факты под какую угодно тенденцию. Особенно если известен конечный результат.

Поэтому выделение типологических причин революции в действительности представляет собой не более чем аналитический инструмент: одни факторы искусственно усиливаются, в то время как другие игнорируются. Этот инструмент безальтернативен для исторической социологии, оперирующей континентами и столетиями. Но он абсолютно непригоден в актуальном политическом анализе.

Еще одно важное обстоятельство: типология причин и факторов революции, охватывающая столетия, неизбежно носит в высшей степени расплывчатый и абстрактный характер.

Чтобы не быть голословным, продемонстрирую это на примере концептуализации уже многажды упоминавшегося Джека Голдстоуна.

Профессор Голдстоун предлагает даже две типологии. Одна характеризует собственно причины революции: структурные и случайные. Вторая типология описывает так называемое «неустойчивое социальное равновесие», в рамках которого только и может вспыхнуть революция. Связь между этими типологиями следующая: само по себе неустойчивое равновесие не является причиной революции, ибо не может объяснить, «что именно привело к образованию в режиме слабых мест на столь многих уровнях и в одно и то же время»[28]. К неустойчивому равновесию ведут структурные причины. Причем этот путь может занять как годы, так и десятилетия.

Исследователь выделяет одновременно по пять структурных причин революции и элементов неустойчивого равновесия.

К числу структурных причин революции Голдстоун относит следующие: демографические сдвиги; изменения в системе международных отношений; неравномерное или зависимое экономическое развитие, приводящее к обогащению небольших групп при обнищании большей части населения; новые способы вытеснения или дискриминации в отношении отдельных социальных, этнических или религиозных групп; эволюция персоналистских режимов (их превращение в персоналистские диктатуры при критическом сокращении и ослаблении поддержки)[29]. Таким образом, речь идет о долговременных и широкомасштабных тенденциях, которые, подобно знаменитому «кроту истории» Гегеля, роют медленно, но надежно.

Однако выбивают общество из колеи, выводят его из состояния равновесия не структурные, а случайные причины. Их диапазон широк: от резкого скачка цен или вопиющего политического скандала до военного поражения и спонтанного начала массовых акций протеста. От использования неоправданных, с точки зрения общества, репрессий до ощущения национального унижения и морального негодования в связи с фальсификацией выборов.

Нетрудно вспомнить, что первой русской революции 1905 г., а также Февральской революции 1917 г. предшествовали серьезные военные неудачи. Революция в Тунисе 2010–2011 г. разворачивалась на фоне высокой инфляции, а непосредственным толчком к началу массовых выступлений стало самосожжение торговца – жертвы полицейского вымогательства и произвола властей. «Оранжевая» революция на Украине в ноябре 2004 г. началась как протест против массовых фальсификаций на президентских выборах. Аналогичным образом начинались и массовые протесты в России в декабре 2011 г. Вторая украинская революция стартовала в ноябре 2013 г. как реакция на намерение украинской власти отсрочить подписание Ассоциации с Евросоюзом, что было воспринято как результат давления со стороны России.

Как мы видим, причины-поводы революций могут быть самыми разнообразными, включая даже весьма экзотические. Так, в августе 1830 г. поводом для революции в Бельгии послужила пьеса «Немой из Портичи». Правда, дабы случайные причины сработали, приведя к революции, необходимо, чтобы государства и режимы уже были подточены действием структурных факторов.

Так или иначе, совокупное воздействие структурных и случайных причин приводит страну в неустойчивое равновесие, в рамках которого вспыхивает и развивается революция. Пять элементов формируют это неустойчивое равновесие.

Первый – проблемы в экономической и фискальной сфере, провоцирующие бюджетные трудности и снижающие доходы населения в целом. Это снижение касается в том числе опоры власти – чиновников и военных. Власть обычно пытается разрешить проблему усилением фискального давления или путем внешних заимствований.

Второй – «растущее отчуждение и оппозиционные настроения в среде элит»[30]. Отчуждение возникает, когда некоторые элитные группировки начинают чувствовать себя обойденными.

«Третий элемент – революционная мобилизация, опирающаяся на нарастающее народное возмущение несправедливостью. Это возмущение не обязательно оказывается следствием крайней нищеты или неравенства. Люди скорее чувствуют, что теряют положение в обществе по причинам, которые нельзя считать неизбежными и в которых нет их вины»[31].

Здесь обращает на себя внимание следующая мысль: вопреки популярному мнению, бедность и нищета не служат питательной почвой революционных настроений. Не обязательно ведет к революции и массовое обнищание. Все зависит от того, как люди воспринимают происходящее с ними.

Если ухудшение жизни происходит по объективным причинам (войны, природные катастрофы, внешние экономические кризисы и проч.), а тяготы распределяются поровну, то отношение к нему более-менее терпимое. Но если люди полагают, что их проблемы вызваны несправедливыми действиями элит и правителей, то обнищание способно быстро накалить ситуацию. Как ранее отмечалось, у всех без исключения революций общее ключевое слово – «справедливость!». И не имеет значения, что под нею понимается.

Каждая группа людей и даже любой отдельно взятый человек, участвующие в революции, наполняют понятие «справедливости» собственным содержанием. Весьма вероятно, эти содержания диаметрально противоположны. Но сие не важно. Важно другое: главным воплощением зла все участники революции считают власть, а главным условием реализации справедливости – ее свержение.

Концепт справедливости выступает смысловым ядром четвертого элемента неустойчивого равновесия – революционной идеологии, которая предлагает «убедительный и разделяемый всеми нарратив сопротивления», объединяет «недовольство и требования населения и элит», устанавливает «связь между различными группами» и способствует их мобилизации[32].

Революционная идеология может быть религиозной, светской или идеологией национального освобождения, а может объединять в себе все эти компоненты. Причем религиозный характер революционных идеологий отнюдь не только достояние прошлого. Идеология пуританизма вдохновляла Английскую революцию середины XVII в., а идеология исламского фундаментализма – иранскую революцию 1979 г. Исключительно светский характер носила идеология революций, волнами накатывавших на Европу с конца XVIII в. А вот, скажем, в идеологии «арабской весны» 2010–2012 гг. светские мотивы требовавшей демократии восставшей молодежи причудливо сочетались с фундаментализмом «братьев-мусульман» и джихадистов.

Но, опять же, важна не форма и даже не содержание, а мобилизующая способность. В этом смысле к революционной идеологии предъявляются очень простые (на первый взгляд) требования: она должна объединять всех восставших; она должна успешно демонизировать режим и внушать революционерам чувство убежденности в правоте своего дела.

Исходя из этих требований, революционная идеология не может и не должна быть точной, продуманной и обстоятельной. Революционная идеология – это жизнеутверждающий миф. Не более. Но и не менее. У мифа один-единственный критерий эффективности: в состоянии ли он повести за собой общество или же нет. Все остальное – логическая непротиворечивость, обоснованность, системность – не только не имеет никакого значения, но даже вредно для дела революции. Успех мобилизации обеспечивают простые, понятные и зажигательные фразы-образы.

В этом смысле большевистские лозунги «Вся власть Советам!», «Землю – крестьянам!», «Заводы и фабрики – рабочим!», «Мир – народам!» по сей день остаются непревзойденными.

Исходя из обширного исторического опыта, Голдстоун резюмирует: «Эффективнее всего работают расплывчатые или утопические обещания лучшей жизни в сочетании с подробным и эмоционально убедительным изображением невыносимой несправедливости и неизбежных пороков существующего режима»[33].

И, наконец, пятый элемент успеха революции – благоприятная международная обстановка. «Успех революции часто зависел или от иностранной помощи, поступавшей оппозиции в трудный момент, или от отказа в помощи правителю со стороны иностранной державы. И наоборот, многие революции терпели неудачу или были подавлены интервенцией, направленной на помощь контрреволюции»[34].

Буржуазно-демократические революции 1848 г. в Европе были подавлены благодаря активному вооруженному вмешательству Российской империи. Красные революции 1918–1919 гг. в Венгрии и Баварии погибли из-за того, что большевистские армии не могли прийти к ним на помощь. Бескровный характер национально-демократических революций в странах «социалистического блока» на исходе 80-х годов прошлого века оказался возможен лишь благодаря отказу советского руководства от военно-политического вмешательства. Война в Донбассе в 2014–2016 гг. могла вспыхнуть и приобрести столь затяжной и кровавый характер только по причине крайнего недовольства России очередной украинской революцией – так называемой «революцией достоинства».

Другими словами, как свидетельствует история, в том числе свежая, иностранное (не)участие способно оказаться решающим фактором победы/поражения революции.

Для запуска механизма революции, полагает Голдстоун, необходимо совпадение всех этих пяти элементов, что, однако, случается крайне редко. Действительно, революции происходят не каждый день.

Но даже когда эти счастливые или несчастные – в зависимости от точки зрения – совпадения случаются, современники обычно не в состоянии их разглядеть. Более того, даже втайне или явно мечтающие о революции люди полагают их немыслимыми и невозможными. Ровно до того момента, пока невозможное не превратится в неизбежное: когда революция развернется.

Голдстоун выстроил стройную, логичную и, для современного уровня наших знаний, почти исчерпывающую схему. Подкупает редкое для ученого интеллектуальное смирение: исследователь признается, что даже изощренный анализ причин и факторов революций не дает ровным счетом ничего для понимания актуальной ситуации и тем более для прогнозирования.

Это означает, что схема не может быть проверена, а потому выявленные факторы остаются не более чем корреляциями, набором сильных и слабых связей. Несколько упрощая, с уверенностью можно утверждать лишь, что во всех революциях присутствовал определенный набор факторов, причем некоторые из них могли быть выражены явственно, другие – заметно слабее.

Но ученые решили назвать эти факторы причинами революций, исходя из простого предположения, что у таких значительных событий, как революции, не может не быть основательных причин.

Однако если эти причины обнаруживаются лишь постфактум, то есть когда революция уже произошла, то, с высокой вероятностью, мы совершаем бессознательный (а может, и сознательный) интеллектуальный подлог, подобно школьникам, подгоняющим решение задачи под известный результат.

Вот как это выглядит. Если это была революция, то у нее мы находим причины. Неудавшиеся революции мы называем мятежами или еще как-то и утверждаем, что их предпосылки не созрели. Или вот еще типичное объяснение того, почему в той или иной стране с созревшими или даже перезревшими, на внешний взгляд, причинами революции она все же не происходит: отсутствует субъективный фактор, то есть группа людей, способная к революционному действию.

В общем, во всех анализах причин революции присутствует изрядное лукавство, а то и откровенная мистификация. Бесспорны лишь две вещи. Первая: революции происходят. Вторая: все революции обычно сопровождаются набором корреляций, которые в случае успеха объявляются их причинами. А в случае неудачи революция, как известно, называется иначе.

Революция как воля к борьбе и везение

Поэтому искать причины революций надо не во внешних факторах – так называемых «объективных причинах», – а в людях, которые эти революции устраивают. Ведь причины, как, впрочем, и любые внешние обстоятельства, существуют не сами по себе, а лишь преломляясь в сознании людей. Именно и только люди принимают сознательные решения о тех иных действиях и предпринимают какие-то шаги, движимые политическим расчетом, моральными императивами и сильными эмоциональными импульсами.

Закоперщики и участники революции не знают и не могут знать, созрели причины для нее или же нет. У некоторых из них, конечно, имеются соображения на сей счет, но цена оных мизерна. Вот Ульянов-Ленин, всю свою сознательную жизнь алкавший революции, тщательно выискивал любые намеки на нее в России и во всем мире. Ан революция произошла как раз тогда, когда даже он перестал ее ожидать.

Но большинство людей, вовлекающихся в революционную активность, вообще не отягощено рефлексией насчет «структурных причин» и «неустойчивого равновесия». Они выходят на улицы и площади, потому что «хватит терпеть!», «надоело!», по причине беспокойного характера или за компанию. А вот что из этого получится – мятеж, массовые беспорядки и волнения или революция, – наперед не знает никто. Даже самые изощренные умы. Однако, не разбив яйца, омлет не приготовишь.

Конечно же, риск колоссален. На всякую удавшуюся революцию приходятся десятки абортированных, купированных, залитых свинцом и кровью. Но точно так же многие революции, могущие оказаться успешными, просто не были начаты – потому что их потенциальные организаторы не посмели «выйти на площадь в тот назначенный час».

Вот два классических примера из русской истории. Декабристы посмели выйти на площадь, но не сделали ни шагу с нее. А ведь это пронунциаменто имело все шансы стать успешным и войти в историю под названием «революции».

И наоборот. Вспомните Ульянова-Ленина, который накануне 25 октября 1917 г. бросил всю свою бешеную энергию на чашу весов, кликушески призывая большевиков немедленно выступить и взять власть: «Вчера было рано, завтра будет поздно!»

И ведь накликал! Промедли большевики пару-тройку дней, займи они более умеренную позицию, и никакого большевистского переворота не случилось бы, а Россия не была бы ввергнута в кровавый водоворот.

Удивительная ирония истории. Истероидный неудачник Ульянов-Ленин, чьи прогнозы всю жизнь не сбывались, а надежды – рушились, один-единственный раз в своей жизни оказался прав. И эта правота, а главное, безоглядная решимость все поставить на одну карту изменили судьбы мира.

Воля. Решимость выступить и идти до конца – вот что составляет альфу и омегу революционной деятельности. Без воли к власти и воли к борьбе никакая «объективная» зрелость предпосылок революции не стоит ничего.

Ведь, начиная свою борьбу, революционеры не знают и не могут знать, что их ожидает: скорая триумфальная победа, тяжелая изнурительная борьба или бесславная гибель. Но тем не менее встают на этот путь.

Мао Цзэдун с его десятилетиями партизанской войны. Фидель Кастро и его соратники – от штурма казармы Монкада до падения режима Батисты. Аятолла Хомейни, годами окучивавший Иран из эмиграции. Ваэль Гоним, инициировавший в социальной сети Facebook мероприятия, вылившиеся в египетскую революцию 2011 г. Что они знали и могли знать о будущем? Ничего! У некоторых из них не было даже надежды. Зато была готовность к борьбе.

Воля к борьбе, включая готовность умирать за свои взгляды и идеалы, – абсолютно необходимое условие революции. И обратите внимание: это относится к человеческой экзистенции, а не к социологическим абстракциям.

Если эта экзистенция отсутствует, то даже самые благоприятные условия обернутся пшиком. Как в декабре 2011 г. в России, когда организаторы протестных митингов пошли на фактический сговор с властью. А ведь ситуация тогда висела в прямом смысле слова на волоске, и Кремль был готов пойти на существенные уступки, включая досрочные парламентские выборы.

Почему оппозиционеры поступили таким образом? Не стоит умножать число сущностей сверх необходимого: страх – одна из самых сильных человеческих эмоций. Организаторы протестных митингов просто-напросто испугались. Смертельно испугались.

Но, конечно, нашли достойное и даже благородное объяснение своему поведению, как находят его в подобных ситуациях почти все люди. Все же повесившийся Иуда исключительно редкий случай; обычно предатели наслаждаются полученными сребрениками, а сейчас еще и публично похваляются собственным предательством. Мол, вовремя предать – и не предать вовсе, а предвидеть.

Надо честно признать, что страх перед необходимостью сделать решительный шаг имеет веское историческое обоснование. На всякого революционера-триумфатора придутся десятки и сотни проигравших – безвестных и известных бойцов против диктаторских режимов. Их самоотверженные и мужественные действия не привели к успеху: революции не вспыхнули или были подавлены, а революционные активисты – уничтожены. Филиппинец Бенигно Акино и никарагуанец Аугусто Сандино. Чилиец Сальвадор Альенде и аргентинец Че Гевара. И это лишь самые известные. А сколько безвестных героев кануло в Лету.

Но если ты взялся заниматься политикой, пошел в оппозицию и проклинаешь «кровавую гэбню», то будь готов идти до конца. Никогда и нигде в мире ни один режим не рухнул под тяжестью собственных ошибок и преступлений. Он может рухнуть только под давлением изнутри или извне.

Только предприняв решительные шаги, можно понять, благоприятна ситуация для перемен или же нет. До начала действия знать этого просто нельзя, можно лишь инсинуировать на сей счет – с той или иной степенью убедительности.

Благоприятность ситуации означает не столько зрелость объективных факторов революции, сколько уникальную констелляцию здесь-и-сейчас, позволяющую выступить именно в данный момент и добиться успеха. Это тот переломный момент политической динамики, который афористично сформулировал Ленин: «Вчера было рано, завтра будет поздно!»

Далеко не всегда он выражен явно и потому нередко остается незамеченным. Однако в некоторых революциях хорошо видна критическая черта, которая отделяет легальный протест от революции, обрушивающей прежнюю легальность.

В Американской революционной войне, более известной в России как Война за независимость, такой чертой стало «бостонское чаепитие» 16 декабря 1773 г. В России 1917 г. – выступление большевиков 25 октября 1917 г.

И подобные поворотные моменты отнюдь не только достояние отдаленной истории. Нечто близкое по духу и значению случилось буквально на наших глазах в Киеве 21 февраля 2014 г., когда «сотник» Владимир Парасюк, самовольно поднявшись на трибуну Евромайдана, выразил недовольство излишне осторожной, по его мнению, линией лидеров украинской оппозиции и поклялся повести своих хлопцев на вооруженный штурм администрации президента, если Янукович не уйдет в отставку до 10.00 следующего дня.

В тот момент устами деревенского парубка говорила сама История. Ну, а что вы хотите? Дух Истории веет где хочет и находит для выражения своей воли тоже кого хочет. Политически и психологически выступление Парасюка переломило ситуацию, превратив массовые протесты в победоносную революцию. И кто знает, что было бы, пойди лидеры Майдана на компромисс с Януковичем.

А вот в России такими поворотными моментами могли бы стать митинги 10 и 24 декабря 2011 г. и, не исключено, 4 февраля 2012 г. Могли бы, но не стали. Почему? А не нашлось своего сотника Парасюка. Не оказалось на трибуне митинга человека, способного кожей почуять переломный характер ситуации и призвать к немедленному политическому действию. Пар ушел в свисток – в скандирование лозунгов «Мы здесь власть!» и «Мы придем еще!».

То была даже не политическая ошибка, а элементарная глупость. Забавно, что оппозиционеры, которых власть с маниакальной настойчивостью обвиняет в подготовке «цветной» революции, не удосужились даже заглянуть в «библию» современных революций – брошюру Джина Шарпа «От диктатуры к демократии». А старина Шарп в своем эссе, удачно сочетающем идеалистический пафос с политической инструментальностью, предостерегает оппозиционеров, которые «наивно считают, что, если они просто будут настойчиво, твердо и достаточно долго провозглашать свою цель, она каким-то образом осуществится»[35].

Когда призывы к действиям и сами попытки действий наконец проявились – 5 марта и 6 мая 2012 г., – было уже поздно. Уникальный момент, когда оппозиция в состоянии бросить решительный вызов режиму и надломить его, никогда не бывает длительным. Это даже не окно возможностей, а форточка или щелочка.

Конечно же, в России были люди, почувствовавшие уникальную благоприятность политического момента. Но это как раз тот случай, когда бодливой корове бог рогов не дает. Известный писатель и радикальный политик, глава бывшей Национал-большевистской партии и действующей «Другой России» Эдуард Лимонов буквально умолял организаторов оппозиции не переносить митинг с Театральной площади на Болотную.

Его точка зрения выглядела резонной. Несколько десятков тысяч людей (а проходи митинг на Театральной площади, то и сотня – полторы сотни тысяч) в центре города, в шаговой доступности от здания Государственной думы, составили бы горючую массу, способную легко воспламениться от призывов и двинуться вперед. И вряд ли бы их смогли остановить.

Однако небольшая группа сторонников Лимонова, оставшихся на Театральной площади, политической погоды сделать не могла.

А вот организаторы митинга впоследствии даже публично похвалялись тем, как «ловко» они договорились с московской и федеральной властью о переносе места проведения оппозиционного митинга[36]. Почему они пошли на это? Боялись. Но отнюдь не власти. Скорее, такого непредсказуемого развития ситуации, при котором наверх вышли бы радикальные элементы протестующих, включая русских националистов. А при подобном гипотетическом раскладе лидеры оппозиции не только перестали бы быть лидерами, но и могли оказаться пострадавшей стороной.

И как раз этот эпизод со всей очевидностью показал, что подобные лидеры по самой своей природе неспособны бороться за власть. Да и, возможно, вообще неспособны бороться. Они могут лишь имитировать протест и имитировать борьбу.

Настоящая, подлинная политика случается там и тогда, где и когда возникает непредвиденная, критическая ситуация. Именно кризис проверяет людей на подлинность: кто они и чего стоят. И революция – это как раз самая суровая экзаменовка подлинности притязающих заниматься политикой, в первую очередь наличия у них властного инстинкта.

Итак, воля и удача. Вот как побеждают революции. А в неуспешных, провалившихся или раздавленных революциях присутствует только воля.

Однако автор этих строк вовсе не безудержный волюнтарист, хотя такое впечатление может и возникнуть. Моя идея несколько иная. Решение о действии или бездействии принимают только люди. Однако, как мы уже знаем, они не в состоянии объективно оценить готовность ситуации к революции. Такого аналитического инструментария попросту не существует.

Поэтому решающим элементом революции оказывается субъективный фактор в самом что ни на есть прямом смысле слова. И неважно, идет ли о речь о формальной организации, партии «нового типа», группе единомышленников, совокупности объединившихся через сеть активистов; неважно, идет ли речь о вооруженной борьбе или мирном протесте. В конечном счете судьбоносное (или роковое) решение принимает всего один или несколько человек, исходящих из собственной оценки ситуации. Насколько реалистична эта оценка, можно узнать, лишь начав действие.

Большинство тех, кто рискнул, в конечном счете проиграли. Но они хотя бы попробовали. А те, кто не рискнул, обречены втайне вздыхать и жалеть об упущенных победах и несостоявшихся триумфах.

Важность идентификации неравновесного состояния

Единственный совет, который можно дать не желающим безоглядно и бессмысленно бросаться в пучину революционной активности, – это попытаться разглядеть в актуальной ситуации элементы неравновесного состояния. Хотя их присутствие не означает ни неизбежности революции, ни тем паче ее «автоматического» свершения, обнаружение этих элементов, особенно в «зрелом» (то есть хорошо проявленном) состоянии, должно вызвать интерес аналитиков, настороженность власти и надежду у оппозиции.

В данном случае я воспользуюсь схемой Голдстоуна, который, напомню, выделял пять элементов неравновесного состояния: «экономические или фискальные проблемы, отчуждение и сопротивление элит, широко распространенное возмущение несправедливостью, убедительный и разделяемый всеми нарратив сопротивления и благоприятная международная обстановка»[37], и применю ее к анализу революций постсоветского пространства последних десяти-пятнадцати лет. Речь идет о следующих революциях: «революции роз» ноября 2003 г. в Грузии, «оранжевой» революции ноября 2004 г. – января 2005 г. и «революции достоинства» ноября 2013 г. – февраля 2014 г. на Украине, «тюльпановой» революции марта 2005 г. и революции апреля 2010 г. в Киргизии.

Каждый из элементов неравновесного состояния будет рассмотрен по отдельности. Но при этом сразу предупреждаю внимательных читателей, что, как обычно это и бывает, в конкретно-исторических условиях теоретические выкладки реализуются не в чистом виде, а во всем богатстве конкретных проявлений. Иначе говоря, в постсоветском пространстве эта схема претерпела изрядные перемены.

Как и на что влияет Запад

Целесообразно начать с «роковой», по мнению российской власти, роли Запада в организации «цветных» революций. Зарубежное участие в политических событиях, с точки зрения Кремля, автоматически лишает эти события революционного статуса и однозначно квалифицирует их как мятеж или государственный переворот.

Это убеждение настолько глубоко и прочно овладело кремлевскими умами, что глава российского МИДа Сергей Лавров в октябре 2015 г. даже предложил закрепить на международном уровне принцип непризнания революционных режимов. Вот дословная цитата: «Мы хотим обсудить со всеми странами-членами [ООН. – В.С.] возможность принятия декларации, которая четко подтвердила бы принцип невмешательства во внутренние дела государства и принцип, […] гласящий, что страны, в которых переход власти осуществлен не конституционным путем, а путем государственного переворота, не могут быть нормальными членами международного сообщества – такие способы смены власти неприемлемы»[38].

Все революции нарушают конституцию – иначе и быть не может, ибо революция по сути своей разрыв легальности. Но это вовсе не означает нелегитимности революций, если признавать демократический принцип верховенства воли народа, народного волеизъявления как источника власти и закона. Он, кстати, зафиксирован и в Конституции Российской Федерации: «Единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ».

Революция как раз предстает высшим воплощением, апофеозом легитимности, ибо реализует волю народа прямо и непосредственно. И это прямое и непосредственное волеизъявление народа находится выше конституции, стоит над ней.

Ирония в том, что на позиции безусловного легализма (и тем самым отрицания легитимности) настаивают власти Российской Федерации, которая ведет свое правопреемство от Советского Союза. Ну, а уж с каким пренебрежением ко всем правовым и моральным нормам и традициям возникала «Страна Советов», слишком хорошо известно.

Так или иначе, истерические заклинания о «нелегитимности» революций не в состоянии изменить мировую историю, которая однозначно свидетельствует: зарубежное участие в революциях не исключение, а норма.

Это участие носит двоякий характер: заграница может помочь оппозиции, а может – контрреволюции. Формы и методы этой помощи на протяжении XIX века и большей части XX века не отличались особым разнообразием. Деньги, поставки оружия и комиссаров, открытое или полуприкрытое вооруженное вмешательство. В общем, императив насилия.

В начале XXI века формы и методы внешнего влияния на революционные события стали более изощренными и разнообразными: на смену вооруженному экспорту революции и грубому давлению пришла soft power («мягкая власть») – влияние через культуру, ценности, образ жизни и институциональные сети в лице разного рода общественных, просветительских, благотворительных, правозащитных и прочих НКО, разово или постоянно получающих иностранные гранты.

Именно НКО рассматриваются Кремлем как ударный отряд финансируемой из заграницы «цветной» революции. Летом 2012 г. в закон «О некоммерческих организациях» срочно были внесены и приняты поправки, вводящие статус «иностранного агента». Этот статус применялся к организациям, которые занимались политической деятельностью в России, получая иностранное финансирование. Характерно, что изменения в закон вносились летом 2012 г., по горячим следам массовых выступлений против фальсификации результатов парламентских выборов декабря 2011 г.

Попробуем разобраться в этом вопросе. Действительно, Евросоюз и США оказывали поддержку – финансовую, организационную и др. – многочисленным НКО в Грузии, на Украине и в России. Масштабы этой поддержки порою весьма значительны. Так, по данным Минюста, в 2014 г. в России 4108 НКО получили из-за рубежа финансирование, в общей сложности превышающее 70 млрд рублей.

Однако лишь 52 организации из 4108 НКО (то есть 1,3%) получили статус «иностранного агента», то есть могли быть сочтены политическими организациями. При этом, по словам тогдашнего уполномоченного по правам человека в России Эллы Памфиловой, которую трудно назвать оппозиционером или даже сочувствующей оппозиции, критерии отнесения к «политической деятельности» настолько размыты («практически любая деятельность НКО может быть признана и признается „политической“»), что большинство из этих 52 организаций оказались в перечне «иностранных агентов» незаслуженно[39].

Оказывается, Запад «сажает на гранты» отнюдь не политических активистов, а предпочитает оказывает поддержку совершенно иным видам деятельности, которые в широком смысле слова можно назвать формированием гражданского общества. Но именно это – формирование гражданского общества и любая (даже неполитическая) гражданская активность – и воспринимается российской властью как кардинальный вызов самой себе.

В общем, российская власть правильно оценивает ситуацию. Внешнее влияние, понимаемое как soft power, – это влияние в первую очередь социокультурное. То есть продвижение определенных ценностей, культурных моделей и образа жизни. И лишь опосредованно – продвижение идеологии. Однако такое влияние оказывается более эффективным и более долгосрочным, чем военные завоевания, политическое подчинение, административный нажим и идеологическая накачка.

Отвечая однажды на вопрос, что же привело к падению коммунизма, последний советский лидер Михаил Горбачев ответил в не свойственной ему афористичной манере: «Культура». «Бархатные» революции рубежа 80-90-х годов прошлого века были подготовлены социокультурной трансформацией социалистических обществ. Аналогичная по масштабу и вектору трансформация стала благоприятной почвой «цветных» революций.

Существо этой трансформации состояло в том, что Запад, и именно Запад, стал для постсоветских обществ желательной нормой и образом будущего. Запад в качестве цели стремления и модели для подражания значительно привлекательнее России, несмотря на несравненно более тесные связи постсоветских стран именно с Россией и общий с нею культурно-исторический багаж.

Конечно, восприятие Запада в данном случае носило и носит идеализированный характер. Но это, в общем, не важно, ибо речь идет о Западе-как-утопии, составляющей важную часть революционного мифа.

В этом смысле показателен спусковой механизм «революции достоинства» (Евромайдан) на Украине. Она стартовала в ноябре 2013 г. как протест против приостановки правительством Азарова-Януковича подписания соглашения об ассоциации Украины и Евросоюза. Впоследствии эти протесты переросли (во многом благодаря глупым действиям официального Киева) в революцию, но начиналось все как стремление в Европу, на Запад.

В символическом плане это в конечном счете был выбор между Россией и Западом. Однако предпочтение Запада не обязательно вело за собой отталкивание России. И, насколько можно судить по данным социологии, большинство украинского общества не воспринимало ситуацию как обреченную на противостояние и не считало его желательным. Но тут уже постарался Кремль, который собственными усилиями перевел преимущественно символический конфликт в плоскость актуальной конфронтации.

Его политика в отношении происходящего в Киеве и на Украине носила ярко выраженный и последовательно контрреволюционный характер. Не доверяя Януковичу и даже презирая его, официальная Москва тем не менее однозначно поставила на незадачливого украинского лидера. (Будто России мало было 2004 г., когда поддержка Януковича обернулась для официальной Москвы чудовищным конфузом.) Тем самым Кремль лишил себя возможности гибкого реагирования на динамичную ситуацию с непредсказуемым финалом.

Ну, а уж история с присоединением Крыма и активное вмешательство России в войну на Донбассе окончательно превратили Украину и Россию во врагов. Что вовсе не было неизбежностью и совершенно точно не вытекало из Евромайдана.

Надо отдавать себе ясный отчет в том, что избранная Россией стратегия силовой контрреволюции была безусловным результатом проигрыша на социокультурном и ценностном поле, фактическим признанием непривлекательности российского образа жизни и открываемых Россией перспектив. Современные постсоветские общества, особенно молодежь и средний класс, имеют возможность сравнивать и выбирать. И если на рубеже 80-90-х годов прошлого века, во время крушения СССР, представление о Западе носило исключительно некритический и фантасмагорический характер, то в наше время это уже оценка, основанная в том числе на массовых практиках, а потому отличающаяся заметно большим реализмом (что, однако, не исключает мифологизации Запада теми, кто не включен в подобные практики).

Основной поток трудовой эмиграции из Украины и Молдавии (а также значительная часть трудовой миграции из Белоруссии) уже давно направлен в Европу, а не в Россию. Европа – важный источник финансовых поступлений в эти страны, но, главное, она значительно привлекательнее России, которая все чаще выглядит антимоделью, а не образцом подражания для постсоветских обществ. Молодежь Грузии и Молдавии полностью, а Украины – в значительной мере – в ценностном и культурном отношениях ориентирована прозападно. Для нее мало что значат общая советская история и экономическая зависимость их стран от России. Прозападная ориентация превалирует и среди белорусской молодежи, со всей очевидностью указывая вероятное будущее Белоруссии.

Говоря без обиняков, Россия в ее нынешнем виде обречена проигрывать соревнование Западу в части привлекательности для постсоветских обществ. Поэтому ей не остается ничего другого, кроме насилия, давления и попыток сохранения в постсоветском пространстве статус-кво. Ибо любое изменение последнего влечет для России существенные геополитические потери.

Правда, НКО и «подрывная деятельность» Запада здесь совершенно ни при чем. Напомню, что в отношении постсоветского пространства (за исключением Прибалтики) Россия всегда обладала несравненно большим потенциалом влияния, чем любой из внешних игроков. Масштабные экономические связи, общее прошлое, принадлежность немалой части элиты к советско-партийной номенклатуре, русский язык как lingua franca бывшего СССР – в общем, и hard power, и soft power были на стороне Москвы. И если она не смогла (не захотела, не умела – нужное подставить) использовать собственные преимущества, то это вопрос, в первую очередь и исключительно, к качеству российской элиты.

Справедливости ради отмечу, что порою Россия предпринимала попытки использовать свой потенциал. Однако делалось это настолько топорно и неумело, что скорее отвращало от России ее симпатизантов и вредило ее влиянию. Классическим примером здесь может служить открытое и активное вмешательство Кремля в президентские выборы на Украине в 2004 г., когда Владимир Путин не только фактически участвовал в избирательной кампании Виктора Януковича, но еще и умудрился дважды поздравить его с победой на выборах. А в конечном счете Янукович проиграл, что выглядело личным поражением Путина. И дальнейшие российско-украинские конфликты, в частности, печально знаменитая «газовая война» в бытность украинским президентом Виктора Ющенко, вероятно, были во многом продиктованы этой личной обидой.

Проигрывая Западу в смысле притягательности, Россия тем не менее остается привлекательной для своих азиатских соседей. Основной поток трудовых мигрантов из постсоветской Средней Азии направляется именно в Россию. В данном случае мы наблюдаем давнишнюю историческую закономерность: если для Запада Россия выглядит Востоком, то для Востока она выглядит Западом[40].

В киргизском революционном мифе отсутствовал элемент Запада; впрочем, России в этом мифе тоже не нашлось места. Характерно, что даже изощренные российские конспирологи не смогли обнаружить в обеих киргизских революциях и намеков западного влияния. Значит, не все революции можно считать государственными переворотами прозападных сил?

Если резюмировать, то ключ к влиянию Запада на постсоветскую динамику не в грантах, НКО и «заговорах», а в самом факте собственного существования как привлекательной политической и социоэкономической модели и умении эту модель рекламировать. Запад выглядит более эффективным, гуманным и справедливым, экономически и технологически более развитым обществом, чем Россия.

Поэтому Запад оказывается важным элементом революционной утопии. Также он оказывает организационную, финансовую и технологическую помощь оппозиции и может выступить посредником между конфликтующими сторонами в случае развертывания революционного процесса. Однако само по себе внешнее влияние неспособно спровоцировать революционную динамику. Это все равно что считать, будто движения флюгера вызывают ветер.

Бедность, нищета и революция

«Геополитический заговор» как причина революции – мифологема правящей элиты. Но есть и народный миф о революции, согласно которому революции происходят по причине массового обнищания: люди выходят на улицы, когда они больше не могут терпеть бедность и когда им, в прямом смысле слова, нечего есть.

В России этот миф питается инерцией советской социализации: в советских школьных учебниках и коммунистической пропаганде дореволюционная Россия представлялась царством массовой нищеты и голода. И хотя теперь мы знаем, что то была фальсифицированная картина, и хотя царская Россия не была раем на земле, то уж совершенно точно она не была адом, миф о нищете и голоде как первопричине революции обладает безусловным обаянием для массового сознания.

Но не только для массового. Вождь большевиков Владимир Ленин заочно полемизировал на сей счет с блестящим политическим мыслителем, французом Алексисом де Токвилем. (Здесь надо уточнить, что де Токвиль умер еще до рождения Ульянова-Ленина.)

Так вот Ленин считал важной причиной революции социоэкономический кризис и обнищание низов («обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов», в его формулировке). Де Токвиль на примере Великой французской революции показывал, что к революции парадоксальным образом ведет не ухудшение, а улучшение социоэкономической ситуации, сопровождающееся быстрым ростом массовых притязаний, для удовлетворения которых не хватает ресурсов. Иначе говоря, революция политическая и социальная начинается с революции ожиданий.

Хотя исторический опыт революций настолько обширен и разнообразен, что из него можно извлечь убедительные аргументы в пользу обеих точек зрения, современная наука, пусть с важными оговорками, опровергает Ленина и склоняется к позиции де Токвиля. «И все же революции, как правило, вызываются не нищетой». «На самом деле революции чаще происходят не в самых бедных странах, а в странах со средним уровнем доходов», – утверждает Голдстоун[41].

Обнищание населения как революционный фактор имеет значение не само по себе, а в связи с другими факторами и в широком контексте. Бедность и нищета могут привести к покорности и пассивности. Ведь для любых протестных действий нужны усилия и ресурсы – а крайняя нищета и жесткая иерархизированная система лишают общество ресурсов, оставляя ему лишь одно желание: выжить. Более того, практически все религиозные доктрины оправдывают неравенство и нищету как естественный порядок вещей.

Для революций важно не абсолютное, а относительное обнищание. Это ситуация, при которой общество жило все лучше и верило в долговременность повышательного тренда, но сим надеждам в силу тех или иных причин (война, экономический кризис, природная катастрофа, неумелое управление и др.) суждено было обрушиться. Именно срыв надежд делает невыносимым неравенство и порядок вещей, которые прежде выглядели вполне приемлемыми.

Зачастую политической революции предшествует «революция ожиданий». Что это такое? Представим себе следующую типическую ситуацию. Страна имярек пребывает в восходящем экономическом тренде. Высокие цены на промышленную продукцию, сельскохозяйственные культуры или природное сырье, которыми богата страна, обеспечивают устойчивый рост доходов – государства, элит и населения. Понятно, что в недемократических системах эти доходы распределяются несправедливо, а львиную долю доходов отчуждает в свою пользу правящее сословие и экономическая верхушка. Вместе с тем экономический подъем обеспечивает заметный рывок для части общества, которая связана с обслуживанием экспорта и/или растущих отраслей экономики. Помимо элит важным бенефициаром становится растущий – по численности, доходам и амбициям – городской средний класс. Но благодаря общему росту доходов улучшается и жизнь населения страны в целом.

Работает закон возвышения потребностей. Люди привыкают к росту своих доходов и к приятным тратам. Они начинают ездить отдыхать за границу, причем дважды в год; они каждые полгода меняют мобильный телефон, а раз в два года – автомашину; они покупают в ипотеку городскую квартиру и начинают строить загородный дом.

И хотя в обществе много ворчат и жалуются на казнокрадство, коррупцию и злоупотребления власть имущих, это возмущение носит неглубокий характер и не толкает людей к протестным политическим действиям. Ведь им есть чего терять – благоприятную перспективу. В силу присущего всему роду человеческому когнитивного искажения – бессознательной привычки абсолютизировать и экстраполировать статус-кво, сегодняшнее положение вещей – общество пребывает в безмятежной уверенности, что благоприятная экономическая ситуация и возможность обогащения теперь будут всегда.

«Счастье было так возможно, так близко». Но вдруг – а это всегда случается вдруг – происходит обрыв надежд и ожиданий. По каким угодно причинам: изменилась экономическая конъюнктура, рынок перенасыщен, появились влиятельные экономические конкуренты, ухудшилась международная ситуация, началась война и др. Для общества результат один: процветание закончилось, наступило время «тощих коров».

И тогда после первого шока и детских надежд, что все скоро образуется, вернется на круги своя, надо лишь немного обождать, возникает мрачная свинцовая уверенность, что кризис – это всерьез и надолго, что прежней жизни уже не будет. Обрушение массовых надежд и ожиданий всегда чревато раздражением и агрессивным недовольством. Тем более когда люди начинают вслух задаваться вопросом: почему элита по-прежнему роскошествует, в то время как все мы стали жить заметно хуже? В новой ситуации несправедливость и злоупотребления возмущают людей гораздо сильнее, чем прежде. И у этого возмущения гораздо больше шансов вылиться на площади и улицы.

Еще одним обстоятельством, превращающим экономику per se, а не только неравенство и нищету, в потенциально революционный фактор, оказывается возможность сравнения. Особенно важно это для современного мира, который несравненно прозрачнее, чем двести, сто или даже двадцать лет тому назад. Почему мы живем хуже, чем соседние страны, хотя начинали одинаково? Это вопрос, которым люди просто не могут не задаваться.

Восточные немцы и обитатели «социалистического лагеря» в ходе «бархатных революций». Советские граждане на рубеже 80-90-х годов прошлого века. Украинцы в 2004 г. и 2013 г. И ответ предреволюционного общества на этот вопрос весьма неприятен для правящих режимов.

Однако собственно для революции принципиально важно, чтобы массовое недовольство ухудшающейся экономической ситуацией обрело идеологическое и культурное выражение в виде революционной идеологии. Без такой идеологии оно обернется бунтом или волнениями.

Как эти теоретические выкладки выглядят на практике?

В Грузии накануне «революции роз» ноября 2003 г. и в Киргизии перед «тюльпановой» революцией марта 2005 г. социоэкономическое положение было настолько ужасающим, что впору говорить об абсолютном обнищании.

Но зато Украина в течение двух-трех лет перед «оранжевой революцией» 2004 г. наслаждалась беспрецедентным экономическим ростом, составлявшим 12–14% в год. Этот рост сформировал обширный украинский средний класс, пробудил к жизни его политические амбиции и повысил притязания украинского общества в целом. В данном случае произошла классическая революция ожиданий.

В преддверии «революции достоинства» 2013 г. экономическая ситуация на Украине выглядела хуже, чем в 2004 г., хотя и не была столь уж нетерпимой. Общество возмущалось не столько стагнирующим жизненным уровнем, сколько зашкаливающей коррупцией, социальным неравенством, цинизмом и бьющей в глаза пошлой роскошью правящего класса. И это массовое, но глухое недовольство приобрело смысл и мифомотор, соединившись с идеей движения на Запад. Так возник Евромайдан.

Несколько расширив перспективу, мы увидим похожую комбинацию в «арабской весне» 2010–2011 гг.: массовое недовольство снижением жизненного уровня и коррумпированной властью в сочетании с мифомотором. Правда, в этом случае можно было наблюдать даже два мифомотора, соединившихся в фантасмагорической комбинации: связанный с Западом демократический миф и традиционалистский исламистский миф.

Так или иначе, резкое ухудшение народного благосостояния не служит первопричиной революции и не обязательно ей предшествует. Уровень жизни имеет значение не сам по себе, а только в сочетании с другими факторами, которые усиливают воздействие обнищания либо, напротив, способны компенсировать его отсутствие, как это было на Украине в 2004 г.

В то же самое время даже самое драматическое падение жизненных стандартов, взятое в отдельности, не ведет к революции. На той же самой Украине экономическая ситуация накануне президентских выборов 2010 г. была несравненно хуже, чем в 2004-м.

Все дело в том, как воспринимаются бедность и нищета. А это зависит от контекста и социокультурной рамки. То, что выглядело приемлемым в одной ситуации, может оказаться абсолютно нетерпимым в изменившихся условиях или в сравнении с соседями. Нетерпимым, ибо несправедливым.

Справедливость – ключевой элемент революционной мифологии

Еще Платон и Аристотель полагали главной причиной революций социальную несправедливость. Соответственно, главным революционным лозунгом становилось восстановление справедливости. Можно сколько угодно доказывать с цифрами и фактами в руках, что постреволюционный порядок чаще всего не был более справедливым, чем дореволюционный. Не говоря уже об огромных материальных, социальных и антропологических потерях, понесенных обществом во время революции.

Однако люди, что называется, крепки задним умом. В то же время они не способны представить будущее качественно иное в сравнении с настоящим. Неспособность помыслить будущее, которое кардинально отличается от настоящего, – это общечеловеческая черта, которая относится к числу так называемых «когнитивных искажений» – эволюционно сформировавшихся дефектов восприятия и мышления.

Другими словами, когда люди стремятся к справедливости и совершают революцию, они не в состоянии вообразить себе ее последствий. Нет сомнений, что если бы французы 14 июля 1789 г. представляли, что последует за взятием Бастилии, какая вакханалия кровавого террора, насилия и войн обрушится сперва на Францию, а затем на всю Европу, то они бы никогда не дали старт революции, ставшей великой общеевропейской бойней. Аналогично – русские в феврале 1917 г. Но человеческое воображение оказывается слишком бедным, чтобы помыслить такое.

«Но ведь должны же люди учиться на собственных ошибках!» – наверняка воскликнет в этом месте читатель. Сколько написано правдивых книг об ужасающих последствиях революционных переворотов, сколько умных предостережений сделано. Однако люди, за редчайшим исключением, не способны учиться на чужих ошибках, а только на собственных. Впрочем, большинство не учится даже на собственных.

Не будем их за это упрекать, ведь мы в данном случае сталкиваемся еще с одним когнитивным искажением – «эффектом третьего лица». Проще говоря, люди пребывают в странной и безоблачной уверенности, что все предостережения и тому подобное относится к кому угодно, но только не к ним самим, что их как раз минует чаша сия. И это массовое заблуждение свойственно даже развитым интеллектам.

Поэтому человечество наступает на одни и те же грабли, а люди, несмотря на все и всяческие предостережения, будут совершать одни и те же поступки с одними и теми же последствиями.

Это я веду к тому, что бессмысленно и безнадежно пугать последствиями революции, если она началась. Ее участники будут пребывать в защищающей их от любой критики наивной уверенности, что конкретно их революция выламывается из общего исторического ряда, что конкретно они не допустят ошибок, сделанных предшествующими революционерами. И – а в нашем случае это главное – что конкретно эта революция сделает общество справедливым и гуманным.

Нет нужды объяснять, что понимание «справедливости» – этого ключевого концепта всякой революционной идеологии – контекстуально. Оно варьируется и наполняется содержанием в зависимости от эпохи, страны и социальной группы. Буквально по русской поговорке, для кого-то подлежащая исправлению несправедливость – это жидкие щи, а для кого-то – мелкий жемчуг.

Вместе с тем конкретно-историческое наполнение революционной идеологии не имеет особого значения. Здесь принципиально важно другое – способна идеология мобилизовать, то есть вывести людей на улицу, или же нет. Причем мобилизовать с целью кардинального изменения статус-кво, что может пониматься в диапазоне от учреждения нового социального порядка до утверждения нового политического режима.

В этом смысле всякая революционная идеология утопична, понимая в данном случае утопию по Карлу Мангейму: как трансцендентную по отношению к реальности ориентацию, взрывающую существующий порядок. Можно утверждать, что общим мотором революционных идеологий выступает утопия справедливости и освобождения.

Классические классовые революции, наподобие Великой французской и русской 1917 г., провозглашали освобождение народа/общества от социального гнета и направляли свое острие против режимов и отождествлявшихся со «старым порядком» классов. Более того, правящие классы вообще выносились за пределы народа/общества как враждебные, паразитические и даже подлежащие уничтожению.

Долгое время революционные утопии/идеологии, претендуя на широкую мобилизацию, содержали в то же время важный исключающий элемент – культурно чуждые и социально враждебные группы. Однако в ходе антиколониальных и национально-освободительных революций середины – второй половины XX века стало понятно, что интегрирующий потенциал революционной идеологии способен объединять все без исключения слои общества под общим знаменем.

В конце XX в. и в начале XXI в. эта способность революции «стать всем для всех» неоднократно демонстрировалась. В единых рядах протестантов нередко выступали антагонистические культурные и политико-идеологические группы. Как, например, во время «арабской весны», объединившей прозападную молодежь и исламских радикалов из «Братьев-мусульман» и аналогичных организаций.

Имидж – все! Идеология – ничто!

По большому счету, в революциях последнего времени вообще отсутствовали идеологии – по крайней мере в том виде, в каком мы знаем их из учебников политической науки. Идеология как систематизированный, внутренне непротиворечивый и последовательно логический взгляд на мир, политику, общество и социально-экономические отношения в наше время остается уделом ученых или доктринеров, пытающихся навязать политизированной части общества собственное схоластическое видение.

В современном мире на смену идеологии пришли имиджи – яркие визуальные и музыкальные образы, символы и выстроенные вокруг них медийные истории, формирующие отношение к реальности и стимулирующие определенные действия. Имиджи не хуже и не лучше идеологий. Их тоже можно назвать идеологией. Но идеологией телевизионной эпохи.

Если классические идеологические системы зиждились на текстах и апеллировали к логике, к рацио, к интересам, то имиджи основываются на образах и впечатлениях и взывают к эмоциям. Но именно поэтому имиджи более эффективны, чем идеология: они не требуют интеллектуального напряжения для своего усвоения (и вообще не требуют напряжения), они откровенно и прямо бьют на эмоции – в отличие от идеологии, пробивающейся к человеческим эмоциям через тысячи и десятки тысяч опосредующих слов.

Давайте зададимся вопросом: что послужит самым убедительным аргументом в дискуссии между левыми и правыми об эффективной экономической системе? Десятки цитат из Карла Маркса и Владимира Ленина vs. цитат из Милтона Фридмана и Фридриха Хайека или минутный телевизионный ролик, где пустые прилавки советских магазинов соотносятся с витринами американского супермаркета? Ответ самоочевиден. Его самоочевидность и убедительность обеспечены именно имиджами, а не логической безукоризненностью и последовательностью идеологических текстов.

Что успешнее диффамирует правящий режим: тысячи выкладок с развернутой аргументацией и фактами или несколько метких обидных прозвищ и карикатур? Что лучше обеспечит сплочение революционеров: обширные разглагольствования об общих целях и задачах или песня «Нас не подолати» и ленточка определенного цвета?

Колоссальное преимущество образов, символов и музыки в том, что они влияют на нас, минуя логико-дискурсивный уровень сознания, что они напрямую пробиваются к эмоциям и даже к коллективному бессознательному, что они толкают действовать даже без осознания причин этого действия. Но ведь именно это и надо для успешной массовой мобилизации!

В отличие от идеологии имиджи не в состоянии образовать целостную систему взглядов. Но в современном мире это не слабость, а сила!

Когда мы слышим сетования на клиповое мышление молодых поколений, то ведь это и есть мышление имиджами. Современный тип сознания, осмысляющего и осваивающего мир посредством впечатлений, визуальных и музыкальных образов и символов, а не логики и нарративов, как нельзя лучше соответствует новому типу революций.

Не надо долго объяснять и растолковывать, кто враг, а кто друг, к чему стремиться и как добиваться этих целей. Музыка, цвета и образы сделают это лучше, проще и быстрее мириадов слов. Ведь там, где используются слова и понятия, риск взаимонепонимания и конфликта значительно выше, чем там, где оперируют образами. Общие эмоции, пусть они недолговечны, объединяют быстро и эффективно.

Символическое и образное пространство, пришедшее на смену идеологиям, имеет две-три оси, вокруг которых оно выстраивается: стремление к справедливости, утопия идеального строя и общий враг.

В современном мире идеальный строй чаще всего ассоциируется с политической демократией и рыночной экономикой, то есть с Западом. Но не обязательно: для значительной части революционеров в исламских странах чаемый «золотой век» может находиться в прошлом – в «правлении четырех праведных халифов».

Точно так же по-разному могут трактовать справедливость различные отряды революционного движения: для одних это правовое государство, для других – шариат, для третьих превыше всего национальное начало и национальные интересы.

Понятно, что открой участники «арабской весны» или какой-нибудь другой современной революции идеологическую дискуссию о желательном будущем, то их действия оказались бы парализованы, а решимость – подорвана. А вот символы и образы избавляют от подобного рода саморазрушительных обсуждений, творя – пусть и на недолгое время – иллюзию национального единства и сплочения в борьбе.

Во время египетской революции 2011 г. ее участники с гордостью упоминали и рассказывали о восстании в Древнем Египте в XXII в. до н. э., по-видимому, первой народной революции, известной историкам. Казалось бы, какое отношение к протестам против режима Мубарака имела эта седая старина и какое отношение имели современные египтяне к тогдашним? Ан нет, эта история послужила одним из мифомоторов революции, доказывая – в глазах египтян – их давнишнюю, буквально исконную приверженность к справедливости и свободе.

Грузинская гвоздика, киргизский тюльпан, оранжевый цвет на Украине 2004 г. послужили прекрасным цветовым кодом для обозначения «своих» vs. «чужих» в соответствующих революциях.

В конце концов, у революционеров всегда найдется нечто, объединяющее их поверх всех возможных разногласий и противоречий. Это ненависть к общему врагу – правящему режиму. И градус этой ненависти тем выше, а соответственно, объединение революционеров тем прочнее, чем более несправедливой и неэффективной выглядит власть, против которой революционеры выступают.

Несправедливость и неэффективность власти

Общество предъявляет власти всего два требования. Но зато каких! Оно требует от власти, чтобы та была справедливой и эффективной. Признаем честно, эти качества не столь уж часто встречаются вместе. Однако и одного из них может быть достаточно для успешного правления. Мощный экономический рост способен до поры до времени компенсировать вопиющее социальное неравенство. А государства, выглядящие справедливыми, могут тем самым скрывать собственную невысокую эффективность в других отношениях.

Но горе власти, которая в глазах общества стала выглядеть неэффективной и несправедливой одновременно. В этом отношении весьма поучителен опыт Советского Союза. В его основе лежал следующий общественный договор: пусть наша страна экономически менее эффективна, чем западные, зато она значительно справедливее. Но когда у общества во второй половине 1980-х гг. стало лавинообразно нарастать сомнение в справедливости коммунистической власти, казавшийся незыблемым советский колосс рухнул.

Существует своеобразный баланс между эффективностью и справедливостью государства. Если экономическая эффективность снижается, то запрос на справедливость обостряется. Как я уже писал раньше, именно в этом и состоит значение экономических кризисов для революционных ситуаций – резкий рост требований справедливости.

Но верно и противоположное: экономический рост затушевывает проблему справедливости. Разве российская власть в «нулевые» годы была менее несправедливой, чем сейчас? По своей сути и практикам она была точно такой же. Просто под дождем хлынувших на страну «нефтедолларов» об этом как-то не хотелось думать. Преуспевание стимулировало рост потребления, а не риторику справедливости.

Революции, как уже многажды отмечалось, возникают как массовое требование справедливости. Оно формируется и обостряется, в том числе вследствие неэффективности государства, но именно такой неэффективности, которая длительное время не устраняется. Поэтому лучший способ предотвратить революцию – это вовремя провести нужные реформы. В то же самое время запаздывающие реформы лишь обостряют и стимулируют противоречия. О политических реформах последнего российского императора, Николая II, современники говорили: слишком мало и слишком поздно.

Но как вообще запускается этот механизм – перерастание массового требования справедливости в революцию? Насколько можно понять, его спусковым крючком способно выступить какое угодно событие или явление, которое именно в этот конкретный момент, в данной исторической ситуации воспринимается обществом как вопиющее нарушение справедливости.

Приписываемая несчастной Марии-Антуанетте знаменитая фраза «Пусть едят пирожные!», которую она на самом деле никогда не произносила.

Обвинения в коррумпированности партийно-советской номенклатуры во второй половине 1980-х годов. Причем тогда под коррупцией понимались так называемые «продовольственные пайки» и «цэковские», то есть повышенной комфортности, квартиры. И эти «злоупотребления» вызывали поистине праведный гнев миллионов. А сейчас загородные дворцы и десятки миллионов долларов на счетах чиновников пробуждают лишь вялый интерес и зависть.

Самосожжение Мохаммеда Буазизи 17 декабря 2010 г. положило начало тунисской революции, ставшей, в свою очередь, прологом «арабской весны».

Общим местом для начала революций считается чрезмерное усиление фискального давления. С одной стороны, это сигнализирует об экономическом неблагополучии и возникающих у власти трудностях. С другой стороны, воспринимается обществом как неправомерное, неоправданное и несправедливое действие со стороны власти.

Правда, всегда надо помнить, что на один повод, приведший к началу революции, приходится тысяча аналогичных, не вызвавших какой-либо массовой динамики и вообще оставшихся незамеченными. Так что еще раз повторю: справедливость контекстуальна, революционный повод – тем более. Но если революционный хворост высох, то искра может появиться откуда угодно и когда угодно. Не убережешься.

Для нас особенно интересен и поучителен опыт «цветных» революций постсоветского пространства. Хорошо заметно, что импульс этим революциям чаще всего давали выборы, точнее, фальсификация – реальная или мнимая – выборов правящими режимами. Именно несправедливый подсчет голосов, грубые искажения народного волеизъявления вызывали массовое недовольство и объединяли все слои и группы общества в общем порыве восстановления справедливости.

Что вызывает особенное возмущение людей в связи с фальсификацией выборов? Согласно Аристотелю, государство обладает правом устанавливать, что справедливо, а что нет – в отношениях между гражданами. Стало быть, если в государстве проводятся выборы, то именно сама власть определила выборы как наиболее справедливый способ конституирования и легитимации самое себя. И если власть нарушает и фальсифицирует выборы, тем самым она собственноручно разрушает введенное ею же понятие справедливости. В таком случае власть теряет легитимность, а граждане обретают право выступить против несправедливой и неправедной власти[42].

Как я уже писал, конкретные идеологические и культурные формулы, выражающие базовую идею восстановления справедливости, варьируются в зависимости от эпохи и страны. Современный мир признает выборы глобальным стандартом легитимности. Даже диктатуры вынуждены к ним прибегать.

Поэтому в современную эпоху революционный протест неминуемо говорит демократическим языком – это единственный шанс получить международное признание, да и просто быть понятым. К этому языку вынуждены обращаться даже силы, которые вряд ли симпатизируют демократическим идеям. И с их стороны это не просто обман или военная хитрость, а способ донести собственное послание обществу и международному сообществу.

Таким образом, главным источником революции оказывались действия самой власти, фальсифицировавшей выборы. Можно задаться несколько наивным, но в данном случае вполне уместным вопросом: а почему до этого фальсификации проходили без последствий, а тут вдруг начинались революции?

Это возвращает нас все к той же проблеме, которая уже обсуждалась: революцию невозможно предсказать, а любые анализы ее причин постфактум, задним числом, не более чем разновидность увлекательной интеллектуальной игры. Поэтому остается признать и принять неизбежное: революции время от времени случаются; нам кажется, что мы догадываемся, почему они случаются; но мы не знаем и не можем знать, когда именно и где они произойдут.

Власть, теряющая в глазах общества хотя бы намек на справедливость, резко снижает собственную эффективность. Если она отказывается использовать репрессии против начинающейся революции, то это убеждает революционеров в ее слабости, а общество толкает на их сторону.

Но и использование репрессий не обязательно остановит революцию. Репрессии, задевающие невинных и укрепляющие впечатление несправедливости государства, лишь раздувают революционное пламя. Такой эффект дал неоправданно жестокий разгон Евромайдана в Киеве в ночь на 30 ноября 2013 г. После этого Майдан приобрел массовый характер, а политическое сопротивление власти перешло на качественно новую ступень.

Даже массовые расстрелы не всегда способны остановить революцию. Они могут привести к расколу вооруженных сил, полиции и положить начало гражданской войне. Так, в частности, случилось в Ливии на исходе правления Каддафи. А порою лишь одного намерения власти использовать вооруженные силы достаточно, чтобы полиция и армия заняли нейтралитет, который фактически оказывается поддержкой революционеров. Так случилось в Египте в январе – феврале 2011 г.

В результате власть оказывалась в ловушке: репрессии доказывали ее несправедливость, а их отсутствие в ситуации революционного кризиса доказывало ее слабость. Эта ловушка возникала потому, что часть элиты отказывалась от поддержки режима и предпочитала искать альтернативные пути разрешения революционного кризиса. Или же просто выжидала.

«Дом, разделившийся в себе самом»

Как бы государства ни были несправедливы, если они поддержаны сплоченной элитой, то неуязвимы для революций снизу. Раскол элиты – абсолютно необходимое условие победы революции.

Здесь важно обратить внимание, что речь идет не о рядовом элитном конфликте, а об оформлении элитных фракций, имеющих различную идеологию и различные представления о структуре желательного социального порядка. Элитный раскол «красной нитью» проходит практически через все революции последних 20–25 лет: «бархатные» революции в Восточной Европе, «цветные» революции постсоветского пространства, «арабскую весну» и др.

В ходе «цветных» революций это был раскол на – условно-консервативную и (прото)демократическую фракции элиты. В грузинской «революции роз» 2003 г. против слабого режима Шеварднадзе выступила элитная фракция Саакашвили – Бурджанадзе – Жвания. Во время «оранжевой» революции 2004 г. на Украине против Януковича выступала группа элиты во главе с Ющенко и Тимошенко. В ходе «революции достоинства» 2013–2014 гг. украинская диспозиция поменялась незначительно: на этот раз против Януковича – Азарова выступала широкая коалиция во главе с Яценюком – Порошенко – Тимошенко – Кличко. В Киргизии 2005 г. против Акаева выступали Бакиев – Кулов – Отунбаева. Затем, уже в 2010 г., против Бакиева шла Отунбаева.

Всех оппонентов режима объединяла принадлежность к элите, к той ее части, которая провозглашала и предлагала обществу демократическую альтернативу статус-кво.

Элитный раскол легко прослеживается и в отечественной истории – давнишней и недавней. Во главе Февральской революции 1917 г. стояла группа элиты умеренно демократических воззрений. Во время революционной трансформации Советского Союза на рубеже 80-90-х годов прошлого века также заметно противостояние консервативной и демократической фракций элиты.

Весьма вероятно, что так называемые «демократы» из числа советской элиты по своим воззрениям и ментальности мало чем отличались от консерваторов. Но для политической динамики принципиально важно было другое – раскол элиты как таковой и союз части элиты, называвшей себя «демократической», с массовым протестом.

Там же, где элита, несмотря на внутренние коллизии, сохраняла единство и сплоченность, ей удавалось противостоять давлению снизу. В этом отношении показательна ситуация в России рубежа 2011–2012 гг.

Судьба вспыхнувших в Москве и поддержанных поначалу в других крупных городах России массовых протестов против фальсификации результатов парламентских выборов 4 декабря 2011 г. критически зависела от готовности части российской элиты поддержать протест. Сигналы о подобной возможности поступали протестующим от части окружения Дмитрия Медведева, на тот момент президента России.

Здесь стоит напомнить предысторию. В сентябре 2011 г. на съезде «Единой России» президент Дмитрий Медведев и премьер-министр Владимир Путин заявили, что на президентские выборы в марте 2012 г. пойдет Путин, который, в случае своего избрания, назначит Медведева премьер-министром. В русский политический новояз эта идея вошла под названием «рокировочка». Понятно, что, каковы бы ни были личные связи между Путиным и Медведевым, подобное (со стороны Медведева вынужденное) решение не могло не создать напряжения в их отношениях, а также в отношениях между их окружениями.

Массовые протесты конца 2011 г., казалось, открыли для стороны Медведева возможность переиграть ситуацию. Некоторые из членов его команды, по достоверным сведениям, поддерживали протестующих и даже якобы предлагали Медведеву выступить на первом массовом митинге – 10 декабря 2011 г. на Болотной площади.

Если бы Дмитрий Анатольевич каким-то чудом решился на подобный недюжинный поступок, глубоко противоречащий всей его робкой и неуверенной натуре, то это был бы важный сигнал к расколу российских элит. Причем вне зависимости от взглядов самого «раскольника» Медведеву пришлось бы драпироваться в тогу либерала и реформатора, а весь мир заинтересованно наблюдал бы очередную часть всемирного революционного сериала о противостоянии консерваторов и либеральных реформаторов.

Но Дмитрий Медведев не решился. И это еще раз подчеркивает, что превращение протеста в революцию, а тем более результаты самой революции не только не запрограммированы, а случайны и непредсказуемы.

Для сравнения: в типологически схожей ситуации Борис Ельцин не только пошел на раскол элит, но даже сознательно провоцировал его. Вот как раз этим – готовностью и способностью к нестандартным действиям в нестандартной ситуации, то есть, собственно, способностью к политическим действиям – и отличается, по Максу Веберу, подлинный политик от бюрократа.

На мой взгляд, различие это скорее врожденное, чем приобретенное. Десятки лет успешной бюрократической карьеры не превратят чиновника в политика. Проблема российской политики в том, что здесь бюрократия практически полностью уничтожила политику.

Союз ежа и ужа

Отдельно взятый конфликт элитных фракций ведет к перевороту, но не к революции. Отдельно взятая массовая мобилизация – к восстанию или даже гражданской войне, но не к революции. Для революции критически необходим союз части элит и народных масс в их атаке на государственную власть. Без этого объединения усилий успешная революция вряд ли возможна.

В революциях последних двух-трех десятилетий союз части элит и общества сыграл ключевую роль. Так было в ходе «бархатных» революций, обрушивших социалистическую систему, в «цветных» революциях постсоветского пространства, в «арабской весне». Идеологической и культурной рамками таких альянсов обычно выступали смутные, но сильные идеи справедливости и демократического обновления, объединявшие в едином порыве различные группы общества, чьи ценности, мировоззрение и представление о желательном порядке могли изрядно различаться.

Критики революций любят приводить революционный союз элиты и общества как доказательство хитрого замысла и обмана народа – со стороны элиты и/или стоящей за последней кукловодов. Посмотрите, говорят эти критики, вы стояли на баррикадах, проливали кровь, но после революции положение большинства общества ухудшилось, лучше стало лишь небольшой группе элиты, которая стала бенефициаром революции, а значит, и спровоцировала революцию в собственных интересах. Вместо чаемой демократии утвердилось новое издание олигархии – такая оценка положения дел в отношении постреволюционной Украины носит широко распространенный характер.

Эти и подобные им инвективы и сарказмы в адрес мизерабельного экономического и политического положения дел в постреволюционный период во многом справедливы. В большинстве случаев долговременное экономическое развитие революционных режимов отстает от развития сопоставимых стран, не знавших революций. И тому есть просто объяснение.

Революционные результаты

Даже самая мирная и вегетарианская революция несет дестабилизацию и дезорганизацию, вызванные перестройкой политических институтов. А что уж говорить о масштабных революциях, ведущих к смене экономического строя. Здесь тяжелейший социоэкономический кризис просто неизбежен. Так или иначе, любая революция душит экономический рост, а революционный раскол элит губителен для экономического прогресса.

Но хотя революции вредны для экономики, подобное соображение еще не остановило ни одной революции. И не остановит. Ведь те, для кого оно имеет цену, просто воздерживаются от участия в политике. А на баррикады идут именно и в первую очередь те, для кого идеалы и ценности свободы и справедливости перевешивают соображения экономической рациональности.

Если рассматривать собственно экономическую сторону революций, то общетеоретическое соображение в связи с любой демократической революцией следующее. Формирование и развитие демократических институтов в конечном счете оказывает стимулирующее воздействие на экономическую динамику страны. В этом смысле потери от революционной перестройки и дезорганизации власти рано или поздно должны компенсироваться качеством и темпами экономического роста. Однако открытым и непредрешенным остается вопрос, удастся ли революционным режимам и обществам создать искомые институты, обеспечивающие экономический рост.

По крайней мере, ни Грузия, ни Украина, ни Киргизия не могут похвастать впечатляющими экономическими успехами. Хотя институциональное строительство в Грузии скорее следует назвать успешным, чем провальным, она в целом остается бедной страной, не создавшей серьезных внутренних драйверов экономического развития.

Но если непростое экономическое положение Грузии и Киргизии еще возможно объяснить дефицитом внутренних ресурсов, то вряд ли это применимо к Украине. После распада СССР эта советская республика унаследовала относительно неплохую индустриальную базу, развитое сельское хозяйство, пристойную инфраструктуру, близость к Европе, полное отсутствие внешних долгов, низкие и не полностью оплачивавшиеся (по крайней мере до середины прошлого десятилетия) цены на российские энергоносители. В общем и целом по потенциалу Украина вряд ли выглядела существенно хуже соседней Польши. И точно ее стартовая позиция была лучше, чем у России.

Но эти достоинства и преимущества были бездарно проедены, растрачены и разграблены украинской элитой. На фоне баснословной коррумпированности и неэффективности последней российская элита выглядела просто образцом веберовской рациональной бюрократии и моральным эталоном.

Более того, по многочисленным экспертным оценкам, после прихода к власти правительства Порошенко – Яценюка положение дел с коррупцией в государственном аппарате лишь ухудшилось. Причем ухудшилось серьезно. А с точки зрения внешних наблюдателей, в первую очередь западных, украинская элита поглощена разрушительной для страны фракционной борьбой. На Украине, по их словам, отсутствует консолидированная власть, способная принимать решения и контролировать их выполнение. И это лишает Украину возможности проведения остро необходимых стране политических, социальных и экономических реформ.

Украинский случай демонстрирует важную революционную закономерность. Хотя революционный режим не в состоянии обеспечить экономический рост, он просто обязан обеспечить более высокую эффективность государственного аппарата в сравнении с дореволюционной ситуацией.

Обеспечивать эффективность можно разными способами: якобинцы и большевики предпочитали использовать открытое насилие и террор; в современную эпоху речь идет о формировании новых институтов и повышении качества работы старых, унаследованных механизмов.

В сущности, чтобы обеспечить кредит доверия населения на период формирования новых институтов и запуска экономических драйверов, новой власти достаточно одного: добиться, чтобы унаследованный от прежней эпохи аппарат стал работать хотя бы немного лучше. И уже это будет воспринято обществом в качестве важного позитивного результата революции.

А революционному режиму нужны хоть какие-то позитивные результаты именно здесь и сейчас, а не в отдаленной перспективе. В противном случае он теряет доверие общественного мнения и передает инициативу в руки контрреволюции.

Здесь сразу же встает еще один важный вопрос: в состоянии ли политическая демократия per se компенсировать ослабление экономики и долговременное отсутствие экономического роста? Не уверен, что существует универсальный ответ.

В истории нередко можно наблюдать, как экономически неуспешные революционные режимы уступают место прагматикам, а на смену революционной демократии приходит контрреволюционная диктатура. В то же самое время экономический рост неизбежно формирует средний класс, который рано или поздно выдвигает требования демократии и свободы. Качели между революциями и контрреволюционными диктатурами характерны для стран Латинской Америки. Но не только для них.

Вот несколько общих выводов, касающихся революционных результатов. Первый. Результаты революции всегда непредсказуемы. Из соотношения политических и социальных сил в начальной фазе революции вовсе не следует, что подобное соотношение сохранится в итоге. Динамика революции и ее результаты оказываются равнодействующей множества структурных факторов и переменных.

Поэтому непредсказуемы и бенефициары революции. Это не обязательно те люди, которые глубоко вовлеклись в революционный процесс и двигали его. Афоризм о революциях, пожирающих собственных детей, в общем-то, верен. В конечном счете вопрос проигрыша и выигрыша в революции зависит скорее от везения, чем от структурных факторов. Проще говоря, насладиться плодами революции удается вовсе не тем, кто находился на баррикадах и в первых рядах атакующих твердыни старого режима, а тем, кто оказался рядом с местом раздачи кормлений и постов в новой власти.

Второй. Даже если политическая демократия выигрывает, а миф свободы и справедливости горделиво расправляет знамя, экономика проигрывает. Всегда. Вне зависимости от того, какая это была революция – демократическая или не очень демократическая, системная или поверхностная, – ее влияние на экономику всегда негативно.

Правда, есть шанс, что расчистка завалов и тромбов старого режима, формирование новых институтов откроют шанс для ускоренного развития, что экономические потери окажутся временными и их удастся отыграть и даже вырваться вперед. Признаем честно, этим надеждам далеко не всегда суждено сбыться. Чаще всего они оказываются иллюзорными.

История революций обильно орошена кровью и страданиями, устлана жертвами и разбившимися надеждами. Стоила ли ускоренная экономическая модернизация Советского Союза чудовищной цены, которая была за нее заплачена? И разве нельзя было добиться этих результатов без революции? Беспрецедентный экономический рост Китая, начавшийся на рубеже 70-80-х годов прошлого века и продолжающийся до сих пор, был следствием китайской революции или реформ Дэн Сяопина, отступивших от левой догматики? На эти и подобные вопросы мы отвечаем гадательно.

Но точно знаем, что многие революционные страны так и не смогли компенсировать понесенные потери, а попытки пришпорить экономическое развитие, несмотря на некоторые тактические успехи, в стратегическом плане вели к еще большим потерям и диспропорциям.

Английская XVII в. и Великая французская XVIII в. революции вошли в историю под названием «буржуазных». Однако невозможно напрямую вывести из этих революций длительный экономический подъем XIX в., превративший Великобританию в «мастерскую мира», и успешное экономическое развитие Франции. (Успех последней, кстати, был бы гораздо масштабнее, если бы не понесенные ею в ходе Наполеоновских войн колоссальные демографические потери, от которых Франция едва оправилась лишь к концу XIX в.)

Историки и социологи, которые выводят впечатляющий экономический рост и социальный прогресс этих стран именно из революций, находятся в плену ретроспективной телеологии. Зная результат, они подводят под него логику предшествующего развития. Однако post hoc non est propter hoc.

Нам известны страны, в которых демократические революции создали эффективные новые институты, обусловившие неплохой экономический рост. Например, Польша и Чехия, Словакия и Словения, Эстония. Однако уже в Болгарии и Румынии, Венгрии и Латвии дело с этим обстоит несколько хуже.

Так что вряд ли получится напрямую связать революции – даже номинально демократические, буржуазные и капиталистические – с успешным экономическим развитием. Но вот с экономическим проседанием они связаны однозначно.

Третий вывод. Чтобы удержать власть, революционному режиму надо выглядеть эффективнее свергнутого предшественника. В долговременной перспективе показателем эффективности выступают экономический рост и повышение благосостояния. Компенсировать его отсутствие способны террор, повышение эффективности работы государственного аппарата, а также стремление к национальному освобождению. Последний фактор в странах Центральной и Восточной Европы послужил мощной и самой значимой морально-психологической компенсацией трудностей, лишений и дезорганизации, вызванных «бархатными» революциями и выходом из коммунизма. Проще говоря, люди знали, ради чего они страдали и почему шли на жертвы.

Четвертый вывод. Демократические революции не обязательно ведут к установлению демократии. По крайней мере на постсоветском пространстве это вовсе не правило.

Говорить об устойчивых демократических режимах в бывшем СССР можно лишь применительно к трем прибалтийским республикам – Литве, Латвии и Эстонии. И то в двух последних демократия включала элементы этнической дискриминации в отношении значительной части русского населения. Политическая и социальная интеграция русских в этих молодых демократиях оказалась затрудненной.

В Российской Федерации такие демократические завоевания 1990-х гг., как разделение властей, конкурентные выборы и относительно свободные массмедиа, были выхолощены в 2000-е гг. В стране утвердился сущностно недемократический режим, функционирующий под прикрытием квазидемократических процедур и институтов.

Увлекательный вопрос о том, почему и как происходил демонтаж робких демократических завоеваний, лежит вне рамок моей книги. В связи с темой данной книги – революцией – достаточно будет сказать, что это был контрреволюционный реванш. По крайней мере в политической сфере дело обстояло именно таким образом. В экономике – сложнее.

Здесь надо иметь в виду, что чаще всего контрреволюция не возвращает положение дел к status quo ante, а частично абсорбирует некоторые революционные результаты, используя их в интересах контрреволюционного режима и его бенефициаров. В российском случае дело обстояло именно таким образом.

Если в России и в Белоруссии первых десятилетий XXI в. утвердились и консолидировались сущностно недемократические режимы, то на Украине, в Грузии, Молдавии и Киргизии сформировались транзитные состояния. Я использую этот термин для описания нестабильных состояний с большим демократическим потенциалом, не развившимся, однако, в консолидированную демократию. В то же самое время в этих странах была купирована авторитарная тенденция.

В транзитных состояниях власть меняется в ходе выборов. Авторитарные тенденции блокируются революциями или сильными протестными движениями. Но и революционные режимы не обладают достаточной внутренней силой для перехода к авторитаризму и сталкиваются на этом пути с сильными внешними ограничителями.

Вероятно, главным препятствием на пути авторитаризма оказывается внутриэлитный раскол. Равенство сил элитных фракций ставит их перед дилеммой: взаимное уничтожение или компромисс, вынужденным механизмом которого оказываются демократические институты и процедуры. В этом смысле постсоветская ситуация лишний раз подтверждает давнишнее наблюдение: демократия вырастает не из достоинств людей, а из их недостатков. Она служит не для того, чтобы создать на земле рай, а для того, чтобы не возник ад.

Правда, если в политике элитный конфликт ведет к упрочению демократии как механизма внутриэлитного компромисса, то в управлении и экономике его результатами с высокой вероятностью могут стать дезорганизация, управленческий паралич и рост коррупции. Феноменальный украинский экономический подъем закончился почти сразу же после «оранжевой революции» 2004 г., причем вследствие внутренних причин, а не в результате влияния внешних факторов. И хотя с начала 2010 г. украинская экономика демонстрировала неплохие темпы восстановления, в 2014 г. экономический рост был вновь прерван революцией. На этот раз внутренние факторы кризиса были усугублены войной в Донбассе, приведя к беспрецедентному экономическому падению и поставив страну на грань дефолта.

Причем, как показывает опыт той же Украины, в транзитном состоянии можно застрять надолго. И это крайне скверно для экономики, государственной машины и общества. Скверно, ибо ведет страну в категорию так называемых провалившихся государств – failed states.

Украину от попадания в эту категорию спасает западная помощь. Однако, несмотря на кардинальные экономические проблемы, страна сохраняет потенциал демократической трансформации. Верховная власть в стране конституировалась вследствие свободных и конкурентных выборов, то есть эта важная демократическая процедура в стране успешно прижилась. Украинское общество смогло породить гражданские институты. В стране, несмотря на все политические и идеологические разногласия, существует широкий общенациональный консенсус по части признания демократии безальтернативной формой политического устройства.

Приблизительно то же самое, что и об Украине, можно сказать о Грузии. Несмотря на некоторые авторитарные черты режима Саакашвили, его смена произошла вследствие свободных и конкурентных выборов.

Даже пережившая два революционных переворота Киргизия движется по пути демократической консолидации. Возможно, что именно невозможность установления авторитарного режима обусловила ее движение по демократическому пути.

Из стран, переживших арабскую революционную весну 2010–2011 гг., демократическая трансформация более-менее удалась лишь Тунису – вероятно, самой вестернизированной из арабских стран. Не случайно Нобелевскую премию в области мира за 2015 г. присудили «за решающий вклад в создание плюралистической демократии в Тунисе вскоре после Жасминовой революции 2011 года». Ее обладателем стал Тунисский диалоговый квартет – организация гражданского общества, которая смогла наладить широкий диалог между различными политическими силами, гражданами и властью.

Но уже применительно к Египту говорить о демократической трансформации не приходится. Достижением страны следует считать хотя бы то, что она избегла гражданской войны и сохранила государственность. А вот Ливии, Йемену и Сирии пришлось сполна вкусить гражданской войны, под сомнением оказались их территориальная целостность и государственный суверенитет.

«Война – дело молодых»

Почему одни революции носят мирный или преимущественно мирный характер, а другие оборачиваются кровавой вакханалией и ведут к гражданской войне? На сей счет возникла и процветает обширная академическая казуистика. Острота предреволюционных противоречий, масштаб конфликта столкнувшихся классов и социальных групп, накаленные идеологии и религии, прагматизм или доктринерство революционной власти – все это, а также многое другое имеет немаловажную цену при определении (пост)революционной траектории.

Однако в революциях последних двадцати пяти лет обращает на себя внимание корреляция между демографической динамикой и масштабом насилия. «Бархатные» и «цветные» революции в Европе проходили мирно или преимущественно мирно.

Насилие при смене власти наблюдалось лишь в Румынии декабря 1989 г. (революционное восстание против режима Чаушеску) и во время «революции достоинства» в Киеве (ноябрь 2013 г. – февраль 2014 г.). Однако даже в этих случаях масштабы насилия были относительно невелики и не нашли драматического развития в виде гражданской войны. По крайней мере в Румынии ничего подобного не случилось.

Война в Донбассе, вспыхнувшая поздней весной 2014 г., хотя и имеет измерение гражданской, вряд ли могла бы начаться и развиваться без решающей роли внешнего фактора. Поэтому я не склонен выводить ее напрямую из украинской революции.

Напомню, что европейские страны – это страны с низкой рождаемостью и сравнительно небольшой долей молодого населения. Примечательно, что доля молодежи была существенно выше именно в Румынии, где режим Чаушеску всячески поощрял рождаемость. И, по иронии истории, именно эта молодежь выступила авангардом революционного вооруженного протеста против его режима.

Среди постсоветских революций самым высоким коэффициентом насилия, по-видимому, характеризовалась вторая (апрель 2010 г.) революция в азиатской Киргизии, где демографический перегрев оказался важным структурным фактором революционного кризиса. В каком-то смысле он компенсировал отсутствовавшее внешнее влияние. (Даже самые радикальные конспирологические умы России не смогли обнаружить в киргизских революциях зловещее и вездесущее американское влияние.) В то же время демографический перегрев способствовал высокому уровню революционного насилия.

Качественно иную ситуацию мы наблюдаем в ходе «арабской весны». В Тунисе и Египте удалось избежать масштабной войны. В первом случае сработали институты гражданского общества и мастерство переговорщиков. Во втором – влиятельные вооруженные силы, купировавшие полноценную гражданскую войну. Но вот в Йемене, Ливии и Сирии выступления против правящих режимов ввергли эти страны в масштабные и кровопролитные гражданские конфликты.

Всем арабским странам присуща высокая рождаемость и, соответственно, высокая доля молодежи в демографической структуре общества. Наблюдения за современной ситуацией в арабском мире неизбежно подталкивают к мысли о несомненной связи между высокой долей молодежи и уровнем насилия.

Эта идея теоретически развернута немецким социологом Гуннаром Хайнзоном, автором книги «Сыновья и мировое господство: роль террора в подъеме и падении наций» (2003 г.). В ней выдвигается и обосновывается концепция так называемого «молодежного» пузыря. Суть ее в следующем: если возрастная когорта 15–29 лет превышает 30% численности населения страны, то результатом обычно становится взрыв насилия, а если дети до 15 лет составляют значительную часть населения, то с высокой вероятностью можно предсказать возникновение в будущем кровавых конфликтов.

В современном мире, по оценкам Хайнзона, насчитывается 67 стран, в которых вздулись «молодежные» пузыри, и в 60 из них идет гражданская война или геноцид. Особенно пугающей в этом смысле выглядит ситуация в мусульманском мире, население которого в течение XX в. увеличилось со 150 млн до 1200 млн человек, то есть больше, чем на 800%. При этом в течение 1980-х гг. население Афганистана увеличилось с 14 до 22 млн человек, Ирака (за сорок лет) – в пять раз и т. п. Другими словами, взрывной рост доли молодежи порождает массовое насилие или, по крайней мере, кардинально увеличивает его риск.

Надо сказать, что ситуация с исламским миром в исторической перспективе не уникальна, а Хайнзон отнюдь не находится в научном одиночестве. Ученые давно признают важную, а порой решающую роль демографии во многих исторических процессах и событиях.

Весьма популярно мнение о так называемой «мальтузианской» основе революционных кризисов и войн XIX–XX вв. Когда узнаешь, что в начале XX в. 49% населения европейской части России составляли молодые люди в возрасте до 21 года, то становится понятной ожесточенность и кровопролитность гражданской войны.

Если резюмировать, то кровопролитный или, наоборот, мирный характер революции, похоже, зависит от такого структурного фактора, как демография, больше, чем от любой переменной или их комбинации.

И это наблюдение обеспечивает нас определенной прогностической перспективой и внушает осторожный оптимизм насчет будущих революций. Экстраполяция революционных событий начала XX в. на современную ситуацию была бы аналитической ошибкой или пропагандистской страшилкой.

Попутно хочу развеять одно распространенное и упорно навязываемое заблуждение, связанное с «цветными» революциями. Будто бы их отличительной чертой (наряду с западной интригой) выступает активное участие молодежи.

Нет ничего более далекого от истинного положения дел! Молодежь активна во всех без исключения революциях. Это – видовая черта революций вообще. Молодежь активна в силу присущих ей высокой энергетики, динамизма и любопытства. Но хотя молодые люди частенько выступают закоперщиками революционных событий, их исход в конечном счете зависит от подключения к революции людей старших возрастов. Сама по себе молодежь – вне зависимости от того, насколько она многочисленна, – обеспечить победу революции не в состоянии.

В этом отношении лабораторно показательна так называемая «майская революция» 1968 г. в Париже. Начавшись как молодежный бунт, так и не выйдя за пределы этой возрастной группы, она закончилась полным и бесславным поражением. А ведь в то время молодежь – дети послевоенного «бэби-бума» – составляла более значительную долю населения Европы, чем теперь.

Итак, хотя ни одна революция не обходится без активного участия молодежи, невозможно считать молодежь движущей силой. В то же самое время значительная доля молодых людей в составе общества существенно повышает риски немирного развития революции.

* * *

Общий вывод главы довольно прост: там, где речь идет о революции, все непредсказуемо, туманно и зыбко. Революция не гарантирует экономического процветания и политической демократии. Неравновесное состояние не обязательно ведет к революции. Более того, само это состояние чаще всего удается констатировать лишь постфактум.

И даже идентифицируя симптомы неравновесного состояния, мы зачастую не в состоянии определить, о чем именно они сигнализируют – о серьезной, но поправимой дисфункции системы или о преддверии революции.

Так или иначе, если признаки неравновесного состояния явно выражены, а их динамика угрожающая, то это повод внимательно приглядеться и задуматься о происходящем. Ибо с высокой вероятностью мы втягиваемся в масштабный социополитический кризис. А вот что из подобного кризиса выйдет – революция или реформы, народные волнения или верхушечный переворот или что-нибудь другое – вопрос, который остается открытым.

И его решение зависит в первую очередь от революционеров. Даже от готовности назвать себя таковыми. Как яхту назовете, так она и поплывет.

Глава 3

Проклятие эпохи перемен, или Россия в 1990-е гг

Говоря об опыте русских революций, мы всегда называем февральскую и октябрьский переворот 1917 г., значительно реже – первую русскую революцию 1905–1907 гг. Но крайне редко (а большинство – никогда) вспоминаем о том, что сами стали свидетелями, а порой и участниками масштабной революции, прокатившейся по Советскому Союзу на рубеже 80-90-х годов прошлого века. И эпицентр этой революции находился именно в России.

Даже по самым строгим критериям те события, которые мы называем путчем и выступлением ГКЧП и распадом Советского Союза, были не чем иным, как революцией. Причем революцией отнюдь не рядовой, а системной. Ее значение вышло за локальные отечественные рамки, хотя явно недотянуло до исторических масштабов октября 1917 г. Начавшись как классическая революция сверху (реформы Михаила Горбачева), она переросла в революцию социальную (массовые движения протеста снизу) и политическую (трансформация государственных институтов), а затем и системную (одновременная трансформация экономических и социальных структур и политических институтов).

Результатом стала кардинальная смена общественного строя: на смену советской политической и социоэкономической системе пришла качественно новая, существо которой наиболее точно схватывает термин «капитализм». Поэтому революция эта вполне может претендовать на наименование «буржуазной». Но даже если предложить другое ее название – скажем, «антикоммунистическая» или «демократическая» (и оба этих определения вполне правомерны), – это не меняет революционной сути процесса.

Правда, несмотря на системный и глубокий характер вызванных революцией перемен, в отличие от большевистской революции, мы не можем назвать ее «великой». Значение революции рубежа 80-90-х годов прошлого века не выходило за рамки территории бывшего Советского Союза. В этом отношении она носила преимущественно локальный характер.

Ее единственное глобальное измерение состояло в том, что революция означала фиаско коммунизма как всемирно-исторической альтернативы капитализму. Я не думаю, что номинально социалистический Китай можно рассматривать в качестве такой альтернативы. Он глубоко и необратимо интегрирован в капиталистическую систему и, в отличие от советского коммунизма, не бросает капитализму глобального вызова. Китай – страна, конкурирующая за лидерство внутри капиталистической системы, но не альтернатива системе как таковой.

И, конечно же, в здравом уме и твердой памяти смешно считать альтернативой капитализму гигантский трудовой лагерь под названием «Северная Корея». Даже многолетний маяк и форпост социализма в Латинской Америке – Куба предпочла пойти на мировую с флагманом и оплотом капитализма США.

Подытоживая: последняя российская революция не вызвала глобальной динамики, аналогичной большевистской революции. Она может считаться «великой» исключительно с точки зрения обитателей бывшего СССР, ведь ее последствия для нас носили глубокий и масштабный характер. И в этом смысле принципиально понять, завершилась Великая буржуазная революция в России или же нет.

Этот вопрос чрезвычайно важен теоретически и практически. Как я уже показывал в предшествующей главе, любая революция, даже самая вегетарианская, сопровождается экономическим и социальным упадком. Системная революция ведет к системному упадку. Выход из упадка означает, что революция оказалась успешной. Если же симптомы выхода из постреволюционного кризиса отсутствуют или же они слабы и неустойчивы, то значит, революция не завершилась и возможны новые социальные и политические потрясения.

Когда завершаются революции?

Вообще, вопрос о завершении революции открывает возможность изощренной теоретической казуистики. В теории революций четвертого поколения выделяют так называемые «слабый» и «сильный» варианты определения финальной точки революции. В слабом варианте революция заканчивается тогда, когда «важнейшим институтам нового режима уже не грозит активный вызов со стороны революционных или контрреволюционных сил»[43]. Исходя из этого, Великая французская революция завершилась в термидоре 1799 г., когда Наполеон захватил власть; Великая русская революция – победой большевиков над белыми армиями и консолидацией политической власти в 1921 г. Первая русская революция – Смута, – скорее всего, завершилась между 1613 г., когда Земский собор избрал новую династию, и 1618 г., когда, согласно Деулинскому перемирию, поляки в обмен на территориальные уступки прекратили военные действия против России.

Правда, постреволюционное состояние общества нельзя назвать нормальным; оно сравнимо с тяжелейшим похмельем после кровавого (в прямом и переносном смысле) пира или постепенным выходом человека из тяжелейшей болезни. Судя по отечественному опыту, на выздоровление после революции могут уйти десятки лет.

И здесь мы переходим к сильному определению: «Революция заканчивается лишь тогда, когда ключевые политические и экономические институты отвердели в формах, которые в целом остаются неизменными в течение значительного периода, допустим, 20 лет»[44]. Эта формулировка не только развивает, но и пересматривает слабое определение.

Получается, что французская революция завершилась лишь с провозглашением в 1871 г. Третьей республики; Великая русская революция – в 1930-е гг., когда Иосиф Сталин консолидировал политическую власть, а под большевистскую диктатуру было подведено экономическое и социальное основание в виде модернизации страны. Более того, окончательное признание коммунистического режима русским обществом, его, так сказать, полная и исчерпывающая легитимация вообще относится к послевоенному времени. Лишь победа в Великой Отечественной войне примирила большевистскую власть и народ.

Два революционных переворота современной Украины – «оранжевая» революция рубежа 2004–2005 гг. и «революция достоинства» рубежа 2013–2014 гг. – выглядят не отдельными событиями, а, скорее, двумя этапами единой революции, которая не завершилась и в слабой формулировке. Даже льстецы не могут утверждать, что украинский президент Петр Порошенко консолидировал политическую власть, а постреволюционный режим свободен от угроз и вызовов, ставящих под сомнение его существование.

Изрядный хронологический разрыв между «минималистским» и «максималистским» определениями завершающей стадии революции логически хорошо объясним. Самая великая системная революция не способна одновременно обновить все сферы общественного бытия, как об этом мечтают революционеры. Даже незначительная на первых порах революция способна вызвать долговременную и масштабную динамику.

Сильное и слабое определения вполне применимы к русской революции, современниками которой мы все являемся. В минималистском варианте она завершилась, вероятно, передачей власти от Бориса Ельцина Владимиру Путину и консолидацией последним политической власти, то есть в течение первого президентского срока Путина. Но вот что касается «отвердения» ключевых политических и экономических институтов и, главное, принятия их обществом – вопрос остается открытым.

По-хорошему, этому обществу требуется длительная социальная реабилитация, чтобы вернуться в более-менее сносное человеческое состояние после хаотического десятилетия 1990-х гг. Более длительная, чем передышка НЭПа, отпущенная большевиками русскому крестьянству. В общем, нужны те пресловутые двадцать или тридцать лет спокойствия, о которых в свое время мечтал Петр Столыпин и которые обеспечила пресловутая брежневская «эпоха застоя». Правда, в ту же эпоху созрели условия для очередной русской революции, и Россия Столыпина вообще не получила искомой передышки. Получит ли ее современная Россия? Завершилась ли последняя русская революция?

Если исходить из слабого определения, безусловно, завершилась: нет сил, способных бросить вызов режиму, консолидировавшемуся при Путине и продолжившему свое существование при Медведеве. Но вот возможность применения сильного определения – отвердение ключевых политических и экономических институтов в течение длительного времени, общественная легитимация статус-кво – вызывает серьезные сомнения.

Однако, прежде чем попытаться ответить на вопрос о завершении революции, имеет смысл хотя бы вкратце охарактеризовать потенциальные поворотные пункты революционного процесса в современной России.

Об угрозе гражданской войны

Общим местом является утверждение о связанной с революцией угрозе гражданской войны. Причем, как подсказывают здравый смысл и логика, чем глубже и масштабнее революция, тем выше риск войны. Привилегированные группы и классы, по идее, должны изо всех сил сопротивляться революции, которая лишает их доминирующих позиций, привилегий и материальных активов. Модельными в этом отношении могут служить Великая французская и Великая русская (1917 г.) революции.

Исходя из этого, казалось, что системная кардинальная трансформация начала 1990-х гг. в СССР была чревата гражданской войной. Ее запалом, по мнению многих свидетелей эпохи и современных историков, могло послужить ожесточенное противостояние президента Бориса Ельцина и съезда народных депутатов РСФСР (избранного еще в советскую эпоху российского парламента).

Поэтому апологеты Ельцина оправдывают жестокую расправу над Верховным Советом РСФСР 4 октября 1993 г., утверждая, что в противном случае в России бы вспыхнула гражданская война. Мол, из двух зол Ельцин выбрал меньшее и тем самым спас Россию.

Как историк по образованию я хорошо знаю, что самое легкое и одновременно самое безответственное занятие – это переигрывать прошлое с позиции сегодняшнего дня. Мол, надо было сделать иначе, поступить вот так вот – и искомые цели были бы достигнуты почти безболезненно или меньшей ценой. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Особенно в наши дни, когда о прошлом судят в духе стратегических компьютерных игр.

Между тем любой политик в любую эпоху находится в ситуации здесь-и-сейчас, его горизонт прогнозирования удручающе близок, он не обладает той полнотой информации, которой владеют будущие поколения «стратегов». Для описания процесса принятия решений в политике (и не только в ней) как нельзя лучше подходит знаменитая социологическая теорема Томаса: «Если люди воспринимают ситуации как действительные, то они действительны по своим последствиям». Другими словами, принимая решения, мы руководствуемся не реальностью per se, а нашими представлениями о реальности.

Применительно к нашему случаю это означает, что если страхи гражданской войны были реальны, то именно они диктовали линию поведения. Вместе с тем не премину отметить, что в данном конкретном случае (политический кризис 1992–1993 гг.) линия поведения Ельцина носила подчеркнуто конфронтационный характер, и он сознательно (подчеркну: сознательно!) избегал любых политических компромиссов, поскольку те привели бы к ограничению его власти.

Хотя во время тогдашнего кризиса я считал угрозу гражданской войны в России весьма вероятной (во многом мои опасения питались историческими аналогиями), с позиции сегодняшнего дня эти опасения и страхи выглядят кардинальным преувеличением.

И вот почему. Как уже отмечалось в предшествующей главе, существует корреляция между демографической динамикой и интенсивностью революционного процесса. Кровавые революции обычно происходят там и тогда, где и когда наблюдается демографический перегрев, где избыток молодой энергии и силы. В странах, переживающих демографический упадок, возможны эксцессы в виде гражданских беспорядков и вспышек насилия, но не полноценная и систематическая гражданская война.

Действительно, политический кризис 1992–1993 гг. теоретически мог оказаться запалом. Однако хвороста, чтобы вспыхнул пожар, явно не хватало и, что еще важнее, хворост этот был сырым. Качественное отличие последней русской революции от предшествующих состояло в том, что русские вошли в нее изрядно ослабленным народом с плохой демографической динамикой.

На мой взгляд, именно витальная слабость русских обусловила сравнительно мирный (по крайней мере на территории России) характер буржуазной антикоммунистической революции. У них не было ни сил, ни куража проливать кровь ради идеальных, трансцендентных целей и ценностей – неважно, спасения коммунизма, перехода к демократии или возрождения Третьего Рима.

И уж тем более не было и не могло быть никаких материальных и идеальных интересов, которые стоило бы защищать. В самом деле, невозможно представить крестьян Нечерноземья, поднимающихся «на бой кровавый, святой и правый» ради нищих колхозов; рабочих, выступающих в защиту социалистических заводов и фабрик; секретарей парткомов, готовых идти на смертоубийство за кумачовые знамена и ведомости об уплате партийных взносов.

А вот тем, кто относился к «капитанам социалистического производства» и контролировал народно-хозяйственные активы, новая ситуация, наоборот, открыла возможность конвертировать функции социалистических менеджеров в права собственников. В этом смысле революционная власть действовала грамотно: она начала быстро создавать слой новых собственников, способных выступить ее социальной опорой.

Остальные лелеяли надежду (для подавляющего большинства она оказалась иллюзорной) войти в число новых хозяев жизни или хотя бы зажить лучше, чем при Советах.

В общем, развязывать гражданскую войну оказалось некому и воевать в ней было не за что.

Правда, этот мой вывод не более чем оценка постфактум. А быть умным задним числом, как известно, легко. В конце концов, хотя гражданские беспорядки и спорадическое насилие не тянут на полноценную гражданскую войну, тем, кто от них пострадал, от этого ничуть не легче.

Однако мое намерение вовсе не в том, чтобы очередной раз подвергнуть критике покойного Ельцина: вот-де, мол, взял и расстрелял парламент, хотя нужды в том не было, а никакая гражданская война России не угрожала. Моя мысль обращена в настоящее и будущее.

Нынешняя Россия чем дальше, тем больше входит в неравновесное состояние, чреватое революцией. Что, конечно, не означает запрограммированности революции и ее неизбежности. Однако ежели революция вдруг вспыхнет, то риск ее перерастания в гражданскую войну мизерен и стремится к нулю.

В современной России отсутствует демографическая основа гражданской войны, да и вообще почва для массового кровопролития. Я уже не говорю об отсутствии накаленных идеологий и ценностей, ради которых люди готовы убивать и умирать. Если гражданская война не началась в 90-е годы, когда российское общество переживало чудовищный стресс выхода из коммунизма, тем меньше шансов, что она вспыхнет сейчас.

Еще раз настойчиво обращаю внимание: в Европе последних двадцати пяти лет революции проходили мирно или преимущественно мирно. Хотя война в Донбассе, начавшаяся в мае 2014 г., несет отчетливое измерение гражданского конфликта, он перешел в вооруженную фазу (то есть принял собственно форму гражданской войны) только благодаря активному внешнему вмешательству.

Угроза гражданской войны в России используется властью как пропагандистский миф для борьбы с оппозиционными настроениями. Посредством немудреных пропагандистских операций выстраивается так называемая «пугающая альтернатива», обществу направляется послание: поддержите Кремль или вы получите революционный хаос; даже плохой порядок лучше хорошего беспорядка. Подогреваемый властью дискурс гражданской войны в России спекулятивен и безоснователен, он служит ключевым элементом классической пропагандистской тактики «торговли страхом»[45]. Людей элементарно запугивают, чтобы добиться их политической лояльности.

Не знаю, верят ли сами официозные пропагандисты в угрозу гражданской войны. Однако нет сомнений, что в Кремле боятся революции. И вот этот страх как раз небезоснователен. Ведь за последнее двадцатилетие страна по крайней мере дважды оказывалась на грани революции.

Несостоявшаяся революция

В постсоветском пространстве у России был уникальный шанс стать первой страной, где могла произойти «цветная» революция, вызванная электоральной фальсификацией.

Эта нереализованная возможность относится к лету 1996 г., когда проходили президентские выборы. Напомню, что основными конкурентами на выборах были действовавший президент Борис Ельцин и лидер КПРФ Геннадий Зюганов. В начале 1996 г. рейтинг Зюганова превышал 20%, а рейтинг Ельцина, по разным оценкам, находился в диапазоне от 3–4 до 7%. При этом коммунисты находились в восходящем тренде: на парламентских выборах декабря 1995 г. они заняли первое место, вдвое увеличив свое представительство в Государственной думе. В то время как Борис Ельцин потерял свою популярность из-за тяжелых социоэкономических реформ, неудачной внешней политики и репутационных скандалов.

В начале 1996 г. исход президентских выборов выглядел предрешенным в пользу Зюганова. Ситуация казалась настолько прозрачной, что в феврале 1996 г. на Всемирном экономическом форуме в Давосе Зюганова принимали как будущего президента России.

Добавлю сюда собственные «пять копеек». В апреле 1996 г. автор этих строк встречался с представителями пяти крупнейших западных инвестиционных банков, которых интересовал один вопрос: как наладить отношения с будущей коммунистической властью. И, что весьма показательно, они не только не боялись победы коммуниста Зюганова, но даже считали ее желательной по сравнению с коррумпированным и неэффективным правлением алкоголика и скандалиста Ельцина.

Чтобы предотвратить победу коммунистов, силовое крыло в ближайшем окружении Ельцина, возглавляемое начальником его личной охраны (Службы безопасности президента) Александром Коржаковым, предлагало под тем или иным формальным предлогом отменить выборы и ввести режим чрезвычайного положения. В рамках этого плана предполагалось распустить парламент, интернировать лидеров компартии и радикальных оппозиционных группировок.

Я выношу за скобки поистине детективную интригу ожесточенной внутриэлитной борьбы, в результате которой Ельцин отказался от радикального варианта и пошел на выборы. Она, равно как и беспрецедентная по масштабу и изобретательности избирательная кампания Ельцина, многажды описывалась и анализировалась – в академической литературе и в воспоминаниях[46].

Для нашего изложения в данном случае важнее другое. Известно, что в двухтуровом соревновании Ельцин выиграл выборы у Зюганова и был переизбран президентом Российской Федерации. Причем в первом туре (18 июня) он опережал Зюганова на три процента: 35,28% голосов у Ельцина против 32,03% у Зюганова, а во втором уже на 13%: 53,82% Ельцина против 40,31% Зюганова. По крайней мере, такова официальная история тех событий.

Но и есть неофициальная. А вот согласно ей, разрыв между Ельциным и Зюгановым в первом туре действительно составлял 3%. Но в пользу Зюганова! Сразу же после первого тура я слышал это от двух человек, занимавших значимые позиции в избирательном штабе Ельцина. Сейчас они входят в верхний эшелон российской элиты, и мы каждую неделю можем лицезреть их на телевидении.

Можно, конечно, скептически хмыкнуть на этих строках: мало ли, мол, чего не выдумает автор, тем более за давностью лет! Но вот от документально зафиксированного признания президента России так легко не отмахнешься. В феврале 2012 г. действовавший президент России Дмитрий Медведев во время встречи с российскими политиками – представителями несистемной оппозиции – мимоходом, как нечто само собой разумеющееся и всем известное, обронил, что президентские выборы 1996 г. «выиграл не Борис Ельцин». Это заявление было поспешно дезавуировано президентской пресс-службой: мол, не говорил Дмитрий Анатольевич Медведев ничего подобного. Однако большинство участников встречи с президентом подтвердили, что сакраментальную фразу тот все же произнес, и они ее хорошо запомнили[47].

Думаю, говорить о фальсификации результатов выборов в первом туре можно с высокой уверенностью. Первый тур имел решающее значение для морально-психологического настроя элит и общества: тот, кто получал в нем хотя бы небольшое преимущество, начинал рассматриваться как предрешенный победитель. Однако я вспоминаю этот важный исторический эпизод не из любви к искусству и не ради ламентаций на бесчестных олигархов и политиканов, а совсем по другой причине.

Очевидцы и участники тех событий легко вспомнят, что мысль о фальсификации результатов первого тура в пользу Бориса Ельцина была широко распространенной в политическом классе и воспринималась как самоочевидный факт. Естественно, об этом было прекрасно осведомлено руководство компартии. И как же оно реагировало?

А вот как: вздохнули с облегчением – слава богу, Ельцин выиграл, партия спасена! И я нисколько не утрирую, а дословно (!) привожу слова одного из тогдашних коммунистических лидеров. Лидеров партии, которая ведет свою родословную от одной из самых радикальных сил мировой истории – большевиков. Если бы Владимир Ленин вдруг встал из своего вечного забвения, то первым делом он расправился бы с оппортунистами в рядах коммунистической партии, а не с открытыми идеологическими и политическими противниками коммунизма.

Ельцин победил не только по причине массированной концентрации ресурсов и высокотехнологичного проведения кампании. Он победил потому, что коммунисты до медвежьей болезни боялись взять верх. В своих дневных и ночных кошмарах коммунистические бонзы, вероятно, представляли, как опричники Гайдара и Чубайса выволакивают их из уютненьких кабинетов Охотного Ряда и расстреливают. Точно там же, где в ноябре 1917 г. большевики расстреливали сложивших оружие под честное слово юнкеров.

Конечно, у страха глаза велики, и в действительности коммунистам мало что грозило. Кроме, возможно, интернирования. Да и то не факт. А вот выиграть они могли власть в России.

И сделать это было проще простого. Объявить о фальсификации итогов первого тура президентских выборов, заявить о собственной победе, призвать своих избирателей и всех честных граждан России к мирному гражданскому сопротивлению, попросить мировое сообщество о давлении на узурпатора демократии Бориса Ельцина. В общем, реализовать сценарий, который позже вошел в историю под названием «цветной» революции.

Шансы на успех были настолько велики, что приближались почти к 100%. В высшей степени дисциплинированный электорат коммунистов был идеологически разогрет во время избирательной кампании и вышел бы по первому призыву. Причем к нему присоединились бы многие их тех, кто находился в оппозиции к Ельцину, но в первом туре проголосовал за некоммунистических кандидатов-оппозиционеров, в первую очередь за Александра Лебедя.

К гражданской войне подобные действия коммунистов не привели бы. Отчасти я уже объяснял почему: вследствие демографической слабости русского общества. Но была и вторая, не менее основательная причина.

Режим Ельцина не решился бы вторично пролить кровь. Запад закрыл глаза на кровавую расправу над парламентом в октябре 1993 г., но более ничего подобного не мог позволить. Даже под предлогом борьбы с коммунистическим реваншем.

Позиция американцев, которые оказывали решающее влияние на российскую элиту, была следующей: только победа на выборах может считаться демократической легитимацией. Другими словами, даже «наш сукин сын» должен победить на выборах, а не вследствие их отмены или, не дай бог, в результате массового кровопускания.

В 1990-е гг. выборы служили безоговорочным мировым стандартом легитимности, и позволить себе пренебрегать ими могла лишь элита, использующая недемократические механизмы легитимации, контролирующая ситуацию в стране и обладающая ресурсами для выживания. Тогдашняя Россия к числу подобных стран точно не относилась. А стержнем официозного дискурса служило противопоставление демократии коммунистическому тоталитаризму.

Более того, с высокой вероятностью можно утверждать, что, призови коммунисты к мирному гражданскому сопротивлению, никакого противостояния вообще бы не было, а власть упала бы к ним в руки подобно созревшему плоду. Дело в том, что 10 и 26 июня, то есть аккурат за неделю перед первым и вторым турами, Борис Ельцин пережил инфаркты, причем для него это были четвертый и пятый инфаркты соответственно.

Лидеры Компартии знали, по крайней мере, о пятом инфаркте (о четвертом не знал практически никто), как знала об этом и вся российская элита. Более того, они было попытались воспользоваться ситуацией: накануне второго тура Геннадий Зюганов, его тогдашняя соратница Светлана Горячева и доверенное лицо Станислав Говорухин пытались добиться выступления на Первом канале в оплаченное коммунистами эфирное время. Во время своего выступления они намеревались заявить, что Борис Ельцин мертв или недееспособен и голосовать за него – все равно что голосовать за ходячего мертвеца. Однако в «Останкино» «не нашли» платежки об оплаченном эфирном времени.

Вместе с тем между первым и вторым турами телевидение беззастенчиво обманывало общество, показывая так называемые «консервы» – снятые раньше, но не появлявшиеся в эфире кадры с участием Ельцина.

А теперь давайте вообразим, что у коммунистов нашлась капля мужества и дерзости и они сразу после подведения итогов первого тура поступили так, как я писал раньше: объявили о фальсификации результатов голосования и призвали к мирному гражданскому неповиновению. Уж после тяжелейшего инфаркта Ельцина элита точно перешла бы на их сторону. А ведь надо было, в прямом смысле слова, лишь день простоять и ночь продержаться. Чтобы победно войти в Кремль.

Однако доминантными чертами поведения верхушки коммунистического руководства были трусость и глупость, которые, конечно, они считали дальновидностью и реализмом.

Сами себя коммунисты утешали: Ельцин не засидится в президентском кресле, вот-вот врежет дуба, объявят досрочные президентские выборы, и тут-то мы себя покажем!

Для чего я привлек внимание читателей к этому давнишнему эпизоду российской политики? Вовсе не потому, что являюсь поклонником альтернативной истории. А дабы на конкретно-историческом примере продемонстрировать важнейшую аксиому революции.

Чтобы революция победила, надо действовать, а не ожидать еще более благоприятной ситуации. Конечно, бессмысленно бросаться с шашками на танки, но если вы полагаете, что политическая ситуация неустойчива, а динамику можно качнуть, то начинайте, если у вас есть возможность. Лучшее – враг хорошего. И будущее может не столько улучшить ваши позиции, сколько ухудшить их. Щелочка возможностей может закрыться.

Вызывая революционную динамику, вы не знаете и не можете знать ее последствий. Никто не гарантирует вам успеха. Но если вы не начнете, то точно не выиграете. А если победите, то сонм публицистов, аналитиков и историков обоснует и докажет, что условия для революции созрели, что она была исторически закономерной и даже неизбежной. А вы, читая эти квазинтеллектуальные глупости, будете себе посмеиваться: где же были все эти умники, когда мы начинали наше рискованное предприятие? Почему никто не сказал нам накануне, что наше дело обречено на победу и мы можем смело выступать?

Искусство подлинной, а не бюрократической политики в том и состоит, чтобы пойти навстречу неизвестному и броситься в море политической неопределенности. Но для этого нужны страсть, воля к борьбе, интуиция, готовность поставить на кон собственную жизнь. А иногда можно обойтись и без всего этого, а просто драйвом и безоглядной, на грани глупости, смелостью.

Так или иначе, тысячи часов словопрений и десятки томов рассуждений о революции никогда не заменяли и не смогут заменить единственного шага вперед. Навстречу судьбе.

Вот коммунисты не решились летом 1996 г. сделать хотя бы полшажка. Причем когда ситуация складывалась для них как нельзя более благоприятно и все сулило им победу. Даже мировая буржуазия приняла бы ее благосклонно. А теперь им остается лишь заниматься мелкими гешефтами в Государственной думе и вспоминать о сражениях, в которые они так и не решились ввязаться. История не предоставляет второго шанса слабакам и трусам.

Обезглавленный военный мятеж

А то, что коммунисты не просто глупцы, а именно трусы и патологические предатели, ярко проявилось еще в одном забытом эпизоде политической истории 1990-х гг.

В ночь со 2 на 3 июля 1998 г. на своей подмосковной даче был убит генерал Лев Рохлин. За убийство была осуждена его жена Тамара. Однако есть более чем серьезные основания полагать, что Тамара была совершенно ни при чем, а убийство имело явную политическую подоплеку.

Дело в том, что генерал Рохлин, герой Первой чеченской кампании (именно его 8-й гвардейский армейский корпус штурмовал Грозный) и весьма популярный в армейских кругах командир, замыслил и готовил военный переворот.

Формальной «крышей» и базовой структурой заговора служило Движение в поддержку армии (ДПА). Оно было создано Рохлиным в сентябре 1997 г. До этого генерал был членом правительственной партии «Наш дом – Россия» (НДР), по спискам которой прошел в Государственную думу и был избран председателем важного комитета по обороне.

По психологическому профилю генерал был нонконформистом, что колоссальная редкость для высокопоставленных военных, особенно в России. Достаточно сказать, что он отказался от присвоения ему звания Героя России за взятие Грозного, заявив, согласно одному из пророхлинских апокрифов: «В гражданской войне полководцы не могут снискать славу. Война в Чечне – не слава России, а ее беда»[48]. Вне зависимости от того, произносил генерал эту фразу, как будто специально отлитую для страниц учебника истории, или же нет, то был поступок явно неординарный.

По своим же политическим взглядам генерал быстро превратился в оппозиционера. Он покинул НДР и создал собственное Движение в поддержку армии, в оргкомитет которого вошел ряд знаковых для силовой корпорации фигур: бывший глава КГБ СССР, вдохновитель провального августовского (1991 г.) путча Владимир Крючков, бывший министр обороны Игорь Родионов, бывший командующий ВДВ Владислав Ачалов.

ДПА было не просто оппозиционной организацией, но и самым опасным отрядом оппозиции, ведь оно объединяло военных и ВПК – те социальные группы, которые понесли колоссальные потери в ходе системной трансформации 1990-х гг., и обладали потенциалом для успешного выступления против слабеющей власти непопулярного Бориса Ельцина. Более того, в отличие от Компартии, тщетно ждавшей, пока «кровавый антинародный режим Ельцина» рухнет под тяжестью собственных ошибок и преступлений, ДПА намеревалось действовать, причем крайне решительным образом.

Претензии Рохлина и его движения на роль авангарда оппозиции оказались неприемлемыми для коммунистов. Когда в мае 1998 г. генерала лишили поста председателя думского комитета по обороне, то коммунисты проголосовали солидарно с проправительственными фракциями. Хотя буквально за два дня до этого, по словам близких к Рохлину людей, лидер КПРФ Зюганов публично пожал Рохлину руку и пообещал поддержку.

Думается, одного лишь этого факта более чем достаточно для характеристики морали и политического темперамента современных коммунистов.

Рохлина эта формальность не остановила, подготовка военного путча шла полным ходом и даже особо не скрывалась. Впрочем, скрыть подготовку выступления таких масштабов, где предполагались действия десятков тысяч человек, было просто невозможно. Выступление намечалось не то на последнюю декаду июля 1998 г., не то приурочивалось ко дню десантника, 2 августа. Его сценарий впоследствии описывался участниками тех событий, и описания эти в своих основных чертах и даже деталях совпадали[49].

Поделюсь личными воспоминаниями. Поздней весной 1998 г. глава союза десантников одной из центральных областей России, лежащей, что называется, в шаговой доступности от Москвы, в трезвом уме и здравой памяти рассказывал мне, как под водительством генерала Рохлина части действующей армии и отставные военные выступят против «кремлевской клики» и осуществят военный переворот.

Я был впечатлен его рассказом и счел задуманную операцию вполне осуществимой. Остаюсь при этом мнении и сейчас. В тогдашней России, с ненавидимым и презираемым президентом, высмеиваемым премьер-министром по прозвищу «киндер-сюрприз», с нелояльными президенту силовиками военный захват власти имел прекрасные шансы на успех. Причем страна бы приветствовала новых декабристов.

Наверняка легкость мероприятия преувеличивалась его планировщиками. Как точно подмечено русской поговоркой, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Однако генерал Рохлин, может быть, отличался некоторой наивностью, но дураком точно не был. Ему оказывали поддержку (причем отнюдь не только моральную) военные, администраторы ВПК и даже ряд представителей высшей российской элиты. В частности, как уверяют злые, но весьма осведомленные языки, московский мэр Юрий Лужков.

Даже если бы военный путч не привел к немедленному и бескровному свержению Ельцина, то при любом исходе вверг бы страну в острый политический кризис, который бы обрушил правящий режим.

Остановить эту медленно, но неумолимо надвигавшуюся угрозу можно было лишь одним-единственным способом – убить генерала. Рохлин был сердцем, головой и знаменем готовящегося выступления. Равновеликих ему по авторитету, связям и влиянию фигур среди заговорщиков просто не было.

Сразу же за убийством генерала последовали задержания среди офицеров дислоцированного в Волгограде 8-го корпуса, который должен был положить начало перевороту. Характерно, что офицеров уволили со службы, но уголовные дела против них не возбуждались. Вероятно, вести следствие по этому делу было слишком рискованно. Но «волгоградский» 8-й гвардейский армейский корпус был демонстративно расформирован, а его знамя из Музея Сталинградской битвы передали в московский архив. Чтобы вообще ничего не напоминало о существовании этого корпуса.

История с несостоявшимся военным переворотом очень важна для понимания революционной тематики в одном принципиальном моменте. Структурные факторы революции и вызванное ими неравновесное состояние сами по себе никогда не приводили и никогда не приведут к революции. Критически важна такая переменная, как решимость людей действовать в ситуации неопределенности. Политическое лидерство оказывается ключевым условием начала революции. Ульянов-Ленин чуть ли не пинками вынудил своих реалистически мыслящих партийных соратников пойти на революционный переворот.

Всегда, везде и во все времена действует правило: лев во главе стада баранов добьется гораздо большего, чем стая львов во главе с бараном.

И пусть вторая после декабристского выступления попытка военного мятежа в истории России была, что называется, сбита на взлете, генерал Лев Рохлин хотя бы попытался.

Несостоявшийся государственный переворот

1996–1999 гг. вообще были временем упущенных возможностей и нереализованных шансов. Турбулентное состояние тогдашней России, в первую очередь слабость и непопулярность центральной власти, открывало окно возможностей для кардинального изменения ситуации. Среди этих возможностей была и идея государственного переворота.

Россия находилась буквально на волоске от него в 1999 г. Вкратце напомню, что происходило в то время. 17 августа 1998 г. на Россию обрушился дефолт. Экономический и социальный кризис усугублялся политическим: ограниченная дееспособность президента Ельцина привела к тому, что его властные полномочия были отчасти узурпированы кликой, называемой «семьей». Популярность президента после дефолта упала до исторического минимума. Дума призвала президента добровольно уйти в отставку, в поддержку Ельцина выступило лишь 32 законодателя. В то же самое время нижняя палата парламента категорически воспротивилась попытке назначить на пост премьер-министра проверенного политического «тяжеловеса», бывшего премьер-министра Виктора Черномырдина. Чтобы избежать роспуска Думы, депутаты намеревались инициировать процедуру импичмента Ельцина, подготовка к чему началась еще до дефолта.

Во избежание прямой политической конфронтации, Ельцин был вынужден предложить на пост премьера приемлемую для Думы и общества кандидатуру министра иностранных дел Евгения Примакова. 10 сентября 1998 г. Примаков стал премьер-министром.

Хотя кабинет Примакова находился в весьма стесненных политических и экономических рамках, ему удалось добиться некоторой позитивной динамики в экономике. Отчасти (и, возможно, даже большей частью) эта динамика была вызвана колоссальной девальвацией рубля, запустившей простаивавшее производство и стимулировавшей импортозамещение. Кабинет, по крайней мере, не мешал этому процессу.

Но главное, чего добился Примаков, это серьезной стабилизации общественно-политической ситуации в стране. Его деятельность на посту премьера носила во многом психотерапевтический характер. Одним своим видом и манерой поведения этот крупный советский вельможа вызывал доверие общества и элит. Популярность и влияние Примакова стремительно росли, особенно на фоне часто болевшего Ельцина.

В то же самое время Примаков не спешил использовать собственную репутацию для поддержки президента, политическая звезда которого закатывалась. Так, Примаков не помешал Думе, где пользовался безусловным авторитетом, начать процедуру импичмента Ельцина.

В начале 1999 г. в России с ее Конституцией сверхпрезидентской республики сложилось фактическое «двоецентрие»: хотя главой государства с огромными полномочиями оставался постоянно болевший и крайне непопулярный Борис Ельцин, власть и влияние безостановочно перетекали в руки премьера Евгения Примакова.

Было понятно, что подобная ситуация не может оставаться длительной, что рано или поздно она решительно сдвинется. Поскольку время в данном случае работало против президентской стороны, то именно от нее следовало ожидать неожиданных действий по изменению становящегося все более невыгодным для Ельцина баланса. Причем с формальной точки зрения Конституция и закон благоприятствовали потенциальным действиям президентской стороны (в России действует Конституция, дарующая президенту колоссальные права и возможности, но при этом освобождающая его от всякой ответственности).

Понимание этого очевидного обстоятельства – недолговременности и исторической обреченности «двоецентрия» – побудило союзников Примакова из числа российской элиты обратиться к нему с предложением совершить государственный переворот.

Сценарий его выглядел следующим образом: Примакову надлежало инициировать экстренное заседание Федерального собрания (то есть собрать вместе верхнюю и нижнюю палаты парламента), на этом заседании объявить о недееспособности президента, из-за спины которого страной управляет коррумпированная, преступная клика, и потребовать незамедлительного отрешения Ельцина от должности. После этого исполняющим обязанности главы государства становился премьер-министр, через три месяца проводились внеочередные президентские выборы, на которых Примаков побеждал.

Государственным переворотом этот сценарий назван потому, что первая его часть, касающаяся созыва премьер-министром Федерального собрания, нарушала Конституцию России. (Хотя юристы, конечно, придумали бы какую-нибудь зацепку.)

При этом люди, предлагавшие Примакову эту богатую идею, клятвенно обещали, что московская полиция и московские городские службы смогут надежно заблокировать любые контрдействия, в том числе силовые, со стороны Кремля. В обмен у Примакова просили создания правящего тандема, в котором он займет пост президента, а его верному соратнику, поднявшему на поддержку российскую столицу, отойдет пост премьер-министра.

Думаю, читателям хорошо понятно, кто был тем человеком, который предлагал подставить Евгению Примакову свое заплывшее жиром, но все еще крепкое плечо.

Приводя эту интригующую историю, я всего лишь раскрываю секрет Полишинеля. Всем, кто варился в московской политической кухне второй половины 1990-х гг., она хорошо известна. Известно и что Примаков ответил на это предложение. Не дословно, но суть была следующая: государственный переворот – это не наш метод; я буду следовать Конституции; Ельцин не решится снять меня с поста премьера, а даже если снимет, то на президентских выборах (они должны были состояться в июне 2000 г.) я в любом случае одержу победу, ведь общество и элиты на моей стороне, а президентской команде некого выставить.

Не правда ли, какой-то инфантильный стиль мышления? А ведь речь идет о человеке, сделавшем большую политическую карьеру в крайне непростое время, о политике, возглавлявшем внешнюю разведку и МИД. Кому как не Примакову было знать закулисную сторону политики и иметь представление о поистине зверином чутье и изворотливости Ельцина. Ан нет, этот опытный царедворец и политический вельможа, столкнувшись с необходимостью принятия неординарных решений, впал в состояние паралича, оказался рабом процедуры.

В этом, кстати, и состоит ключевое отличие стиля мышления политика от ментальности чиновника (даже если чиновник занимается политикой): чиновник обожествляет процедуру, политик в критической ситуации игнорирует ее. Для чиновника закон превыше всего, для политика – необходимость ломает закон. Для чиновника политика – искусство возможного, для политика – искусство невозможного. В этом смысле Ельцин был политиком (и потому он смог стать революционером), а Примаков, даже занимая высшие политические посты, навсегда остался чиновником. Сановным вельможей, но не политиком.

Занятие революцией, точнее, даже способность помыслить о революции всерьез, служит отличительной чертой определенного психотипа. Именно люди с таким психотипом совершают революции и выступают ее авангардом. Те, кто его лишен, оказываются в стороне или втягиваются в революционный процесс помимо своей воли.

Людей с революционным психотипом (по-другому их еще можно назвать нонконформистами) в любом обществе немного. Нонконформистское ядро составляет всего лишь 3–5%, и похоже, что оно биологически детерминировано. (Ситуативно к нему может присоединиться до 17–20% общества. Но большинство – никогда.)

Причем далеко не все из этого биологического ядра нонконформистов движимы высокими идеями и самопожертвованием, то есть этакие Данко, вырывающие собственное сердце, чтобы осветить путь заблудшему человечеству. Среди них немало людей, которых мой покойный друг, Михаил Малютин, называл «хаотами», то есть теми, кто выступает против любого политического и социального порядка. И совершенно неважно, какой это порядок и под каким идеологическим знаменем против него выступать. Просто по самой своей природе «хаоты» враждебны любой упорядоченности, они, что называется, врожденные революционеры.

В самом деле, значительную часть революционной пехоты во все эпохи и во всех странах составляют именно такие люди – не идейные революционеры, не виртуозы космической любви и сострадания и даже не любители набить под сурдинку карман и пограбить. А те, кто жаждет движения ради движения и разрушения ради разрушения. Как там, в «Трех мушкетерах», говорит Портос: «Я дерусь, потому что я дерусь»? Вот и эти люди – революционеры потому, что революция открывает щелочку, форточку, окно или дверь для вожделенного ими хаоса.

Даже мирные революции сопровождаются волнами массовой невротизации и психотизации. А чем значительнее революция, тем выше эта волна. Большевики в свое время подняли такой «девятый вал» хаоса, что им потом пришлось обуздывать его железом и кровью. В первую очередь в собственных революционных рядах.

Нетрудно догадаться, что у биологических нонконформистов не очень много шансов сделать политическую карьеру в спокойное время и в упорядоченной системе. Система поощряет конформистов, «революционеры» вредят ее нормальному функционированию. И они могут подняться по карьерной лестнице, лишь скрывая и тая подлинные порывы собственной души.

Поэтому нисколько не удивительно, что Примаков оказался именно законопослушным и изворотливым политическим конформистом. Классический продукт советской системы. Окружающими это воспринималось как мудрость и опыт. Однако качеств, которые хороши в стабильной ситуации, явно недостаточно для успеха в хаосе.

От Примакова всего-то и требовалось сделать один-единственный шаг. Он даже ничем не рисковал. Все было готово, и все были готовы к переходу власти в его руки. Но судьба помогает только дерзким.

А вот как закончилась эта история. 12 мая 1999 г. премьер-министр Примаков был отправлен в отставку. И никто даже не пикнул в его защиту. Попытка импичмента президента Ельцина, предпринятая Думой в мае того же 1999 г., провалилась.

В августе 1999 г. и. о. премьер-министра был назначен Владимир Путин. В течение четырех месяцев из незаметного homo novus российской политики он превратился в успешного военного вождя – победителя сражения с чеченскими террористами в Дагестане, возглавившего планомерное наступление на Чечню. Популярность и рейтинг еще вчера никому не известного чиновника росли как на дрожжах. Общество, уставшее от неопределенности, страданий и страхов, нуждалось в сильном лидере и охотно проецировало на Путина собственные ожидания. Причем вне зависимости от социального положения и политических взглядов.

Автору этих строк врезалось в память, как на исходе ноября 1999 г., выступая перед статусной интеллигенцией одного из российских областных центров, он упомянул российского премьера. Услышав фамилию Путин, зал дружно начал аплодировать, а потом так же дружно встал. То была сильная и подлинная эмоция.

Неудивительно, что на парламентских выборах декабря 1999 г. свежеиспеченное движение «Единство» (из него позже выросла «Единая Россия») провозгласило своей единственной программой поддержку Владимира Путина. И с такой вот немудреной идеей это движение пришло к финишу вторым, совсем немного уступив коммунистам.

При этом коалиция региональной элиты «Отечество – Вся Россия» во главе с московским мэром Юрием Лужковым, отставным премьером Евгением Примаковым и петербургским губернатором Александром Яковлевым пришла третьей, отстав от пропутинского движения в голосовании по спискам на 10%.

Здесь надо пояснить, что эти парламентские выборы были, вероятно, самыми важными в политической истории постсоветской России. По их результатам становилось понятно, у кого наилучшие шансы победить на президентских выборах, которые должны были проводиться в июне 2000 г. То есть парламентские выборы проходили фактически по сценарию президентских.

И в этой пробной гонке созданное в прямом смысле на ходу, на коленке «Единство» уверенно обошло блок «Отечество – Вся Россия», объединявший немалую часть российских губернаторов. Дерзость одержала политическую, а главное, моральную и психологическую победу над мудростью и опытом. Элита, консолидировавшаяся вокруг Примакова и Лужкова, была сломлена, а рисунок будущих президентских выборов выглядел предопределенным. Это позволило Борису Ельцину досрочно уйти в отставку 31 декабря 1999 г., назначив успешного и становившегося все более популярным премьера своим преемником.

Характерно, что Евгений Примаков даже не предпринял попытки баллотироваться на досрочных президентских выборах в марте 2000 г. Он упустил свой исторический шанс за год до этого.

Из этой истории следует простой и понятный урок – для политической деятельности вообще и для революций в особенности. В ситуации кризиса не бывает завтра. Есть только здесь и сейчас. И если предоставляется хоть малейший шанс, его надо немедленно использовать. Потому что завтрашний день не обязательно принесет улучшение позиций, зато может перечеркнуть все сегодняшние надежды.

Контрреволюция: по стезям Николая I

Утверждение политического режима Владимира Путина обычно связывают с установлением стабильности в России, а сам режим полагают прочным и устойчивым. Причем это точка зрения не только апологетов режима, но и его оппонентов, а также сторонних наблюдателей. По крайней мере, до 2014–2015 гг. она абсолютно преобладала.

Однако сам режим не был так уж уверен в собственной прочности и время от времени поддавался приступам почти параноидального страха.

В этом смысле очень показательна реакция Кремля на «цветные» революции. Особенно остро Москва отреагировала на «оранжевую» революцию на Украине. И понятно почему. Грузия и Киргизия – страны небольшие и не представлявшие первостепенного интереса для России ни в экономическом, ни в геополитическом отношении. Грузия вообще воспринималась как недружественное государство.

Украина же в силу своих масштабов, геополитического положения, историко-культурной близости и экономического потенциала всегда считалась ключевой для России страной постсоветского пространства. Но при этом российский политический класс смотрел на своего западного соседа свысока, а исход украинских выборов 2004 г. полагал предрешенным. И вот – совершенно внезапный для российских и европейских наблюдателей масштабный общественный протест, радикально изменивший политическую ситуацию.

Помимо утери политического влияния на Украину Кремль подсознательно экстраполировал «оранжевую» революцию на российскую ситуацию. Тем более что сразу же после (но не вследствие) украинской революции по России прокатилась волна выступлений пенсионеров, протестовавших против так называемой «монетизации льгот» – перевода ряда натуральных льгот в денежную форму. Эти бунты сломали стереотип о пассивном и не способном к социальному протесту российском населении.

«Цветные» революции оказали значительное влияние на российскую внутреннюю политику. Перечислю только некоторые из самых важных последствий.

Во-первых, для предотвращения социального протеста были значительно увеличены бюджетные расходы на поддержку пенсионеров и бедных слоев общества. Как уже отмечалось в главе книги о причинах революции, бедность не обязательно провоцирует революционные настроения. Очень часто она сохраняет статус-кво, особенно если речь идет о застойной бедности. Люди, поколение за поколением растущие в бедности, принимают подобный порядок вещей как естественный и само собой разумеющийся. Власть, обеспечивающая им прожиточный минимум посредством пенсий, социальных пособий и проч., воспринимается в полном смысле слова как кормилица. А разве на кормилицу поднимешь руку?

В то же самое время для старшего поколения, прошедшего советскую социализацию, характерны высокая явка на выборы (участие в выборах воспринимается как долг) и голосование за власть – любую, какой бы она ни была. Поэтому социальные инвестиции власти в пенсионеров и застойную бедность окупаются важными политическими выгодами: конформистским голосованием и патерналистским поведением.

Таким образом, пенсионеры и бедные слои населения оказываются важной опорой власти и гарантией социополитической стабильности. Правда, лишь в том случае, если власть выполняет свою часть общественного договора: исправно и вовремя выплачивает пенсии и социальные пособия, пусть мизерные.

Во-вторых, была сформулирована официозная идеологическая доктрина – оправдывающая статус-кво концепция «суверенной демократии» Владислава Суркова (в то время он был первым заместителем главы президентской администрации, куратором внутренней политики). Фактически то была первая официальная идеологическая доктрина посткоммунистической России. До нее никакого внятного идеологического обоснования общественных целей Кремль не предлагал.

В-третьих, власть резко ужесточила отношение к политической оппозиции, любым формам политического протеста и несанкционированной общественной активности. Со второй половины 2000-х гг. началось знаменитое русское «закручивание гаек». Поначалу неспешное, оно решительно усилилось после массовых протестов рубежа 2011–2012 гг., а с весны 2014 г. приобрело лихорадочный характер.

В-четвертых, стали периодически проводиться антизападные пропагандистские кампании, призванные мобилизовать российское общество против «подрывной антироссийской деятельности» Запада. Правда, в то время эти кампании хотя и носили периодический характер, но все же не стали одним из главных направлений агитации и пропаганды.

В-пятых, для противостояния потенциальному уличному протесту оппозиции были созданы массовые прокремлевские молодежные организации. Их вдохновителем и куратором выступил упоминавшийся Сурков.

Мотив для их учреждения был следующим. В Кремле решили, что характерообразующей, отличительной чертой будто бы инспирированных извне «цветных» революций было активное участие молодежи, которая составила авангард уличного протеста. (В действительности молодежь всегда активна во всех революциях. Из того, что ее активность хорошо заметна, бросается в глаза, еще не следует решающая роль молодежи в революционных событиях.) Поэтому было решено использовать тактику «острие против острия»: потенциальному молодежному протесту противопоставить провластные молодежные же организации.

Предполагалось, что в критический момент они мобилизуют тысячи и десятки тысяч своих сторонников и обеспечат абсолютное доминирование лоялистских настроений на улицах и площадях городов. То есть физически вытеснят оппозиционную молодежь, что позволит не прибегать к откровенному насилию и полицейским методам.

С этой целью в 2005 г. был создан (или преобразован) ряд молодежных политических движений – общенациональных и местных. Общенациональный характер носили молодежное движение «Наши» и существующая при партии «Единая Россия» «Молодая гвардия Единой России».

Наиболее известное движение «Наши» быстро приобрело скандальную репутацию как массовка для проведения уличных провластных мероприятий и спорадических хулиганских акций против оппозиции. Однако, когда на исходе 2011 г. в Москве, Петербурге и еще некоторых российских городах начались массовые протесты против фальсификации результатов парламентских выборов, «нашисты» блистательно отсутствовали на улицах и площадях. И если появлялись, то исключительно под охраной полиции.

В общем, оказались правы те злые языки, которые не уставали повторять, что политическое значение прокремлевских молодежных организаций ничтожно, что они не способны к уличной активности и что их затянувшееся существование служит исключительно коррупционным целям – выделению расхищавшегося кураторами и организаторами государственного финансирования. Неудивительно, что в 2012 г. движение «Наши» было раскассировано.

Резюмирую: в целом политико-идеологическая активность Кремля в 2005–2011 гг. носила открыто и последовательно контрреволюционный характер. Типологически она повторяла контрреволюционную стратегию российского императора Николая I, при котором Россия получила неблагозвучное прозвище «жандарма Европы». Разумеется, формы и методы российской контрреволюции второй половины 2000-х гг. отличались от тех, которые использовались во второй трети XIX века.

В 2005 г. Россия не послала войска на мятежную Украину, как в 1830-м она посылала их в мятежную Польшу, а в 1848-1849-х – в революционную Венгрию. Зато в январе 2006 г. и в январе 2007 г. Россия перекрывала поставки газа на Украину. Другие времена – другие песни. Но идеологическая музыка осталась прежней.

Идеологическое обоснование контрреволюции при Николае I и при Владимире Путине концептуально совпадало. Правительство Николая I последовательно защищало принцип легитимизма, выступало против экспорта революционных идей, за которыми усматривало масштабный международный заговор, и против идеи народного суверенитета per se.

Еще раз напомню, что в 2005 г. президент Владимир Путин сказал: «Демократию нельзя экспортировать из одной страны в другую. Так же как нельзя экспортировать революцию, так же как нельзя экспортировать идеологию»[50]. Тогдашний директор ФСБ Николай Патрушев был откровеннее в своих заявлениях, прямо обвинив спецслужбы и организации иностранных государств в дестабилизации (читай: в организации революций) соседних с Россией государств.

При Николае I графом Уваровым была сформулирована доктрина российского самодержавия – теория «официальной народности». Она возникла как идеологический ответ на революционную динамику в Европе. Вопреки названию, центральным пунктом доктрины была не «народность», а «самодержавие» – монархия, обладающая всей полнотой власти на территории страны и свободой рук во внешней политике. Другими словами, доктрина провозглашала Российскую империю суверенной монархией.

То был русский ответ на демократический принцип народного суверенитета. Два других члена уваровской триады, «православие» и «народность», трактовались как производные и целиком зависимые от монархии величины. Теория Уварова идеологически противостояла идеям народного суверенитета, республиканизма и национализма.

Почти столетие спустя репликой теории графа Уварова выступила «суверенная демократия» Владислава Суркова. Смысл этой идеологемы предельно прост: свободная от любых внешних ограничений российская власть, полностью контролирующая российское общество.

Подобно доктрине Уварова, «суверенная демократия» стала идеологическим ответом на революционную динамику. Важно отметить, что как в XIX в., так и в XXI в. именно революция дала решающий импульс артикулированию и идеологическому оформлению смутных настроений российской элиты. Благодаря революции ее имплицитное мировоззрение было эксплицировано в виде относительно завершенной идеологической доктрины.

Термин «демократия» в доктрине Суркова – такая же дань времени, как и термин «народность» в теории Уварова. «Народность» Уварова не подразумевала народного суверенитета, а «демократия» Суркова имела к демократии приблизительно такое же отношение, что и «народная демократия» коммунистических режимов.

Modus vivendi «суверенной демократии» также более или менее воспроизводил внутреннюю политику «официальной народности», хотя и с поправкой на время. Во время второго президентского срока Путина был стерилизован избирательный процесс, ужесточено законодательство по борьбе с экстремизмом, репрессировалась любая несанкционированная публичная активность, преследовались неправительственные организации.

Но самое любопытное и даже забавное, что, как показало развитие событий, эффективность этой контрреволюционной политики оказалась крайне неубедительной.

Глава 4

Преданная революция

Политические протесты конца 2011 г. и начала 2012 г., вызванные фальсификацией результатов парламентских выборов декабря 2011 г., имели прекрасные шансы вылиться в успешную революцию. И если этого не случилось, то отнюдь не потому, что власть была сильна, а ее предшествующая контрреволюционная политика – успешна. Камнем преткновения оказалась неспособность лидеров протеста правильно оценить ситуацию и страх совершить влекущие в неизвестность кардинальные шаги.

Само возникновение этих протестов как раз яркое доказательство неспособности предвидеть революцию. Никакие структурные факторы революции, никакие бросающиеся в глаза признаки неравновесного состояния накануне протестов не обнаруживались. Ни власть, ни оппозиция к революции не готовились и даже не ожидали сколько-нибудь серьезной реакции на результаты парламентских выборов.

Не то чтобы все это возникло как гром среди ясного неба. Президент Центра стратегических разработок экономист Михаил Дмитриев на основе изучения анализа общественного мнения пришел к выводу о крайне высокой вероятности проявлений общественного недовольства в связи с выборами. И в академической среде он заслужил репутацию «человека, предсказавшего протесты».

На самом деле Дмитриев не был единственным удачливым оракулом. В сентябре 2011 г., за три месяца до парламентских выборов, автор этих строк имел длительную беседу со служащим одного из российских ведомств, по долгу службы изучающим подлинную, как-она-есть, картину массовых настроений в России. И этот скромный, добропорядочный джентльмен рассказывал, что имеющаяся у них информация, включая качественную социологию, с высокой степенью вероятности позволяет предположить возникновение массовых протестов в связи с выборами. Он выразился буквально так: «За те десять лет, которые я работаю по этой линии, еще ни разу массовые настроения не были столь опасными».

На мой естественный вопрос, а что же его ведомство собирается в связи с этой потенциальной угрозой предпринимать, он ответил в том духе, что они, мол, люди маленькие и подневольные, их дело докладывать. А вот политическое руководство убеждено, что ситуация полностью под контролем и ничего не случится.

В общем, это естественная и даже нормальная человеческая реакция. Людям свойственно рассматривать будущее как экстраполяцию, продолжение настоящего. Тем более никаких внешних признаков дестабилизации действительно не проглядывало и казалось, что «все путем». А ссылки на качественную социологию, замеры и проч. в таких случаях кажутся досужими выдумками людей, желающих оправдать смысл собственного существования, или же гомерической гиперболизацией не столь уж серьезных угроз и вызовов.

В этом смысле очень показательна рационализация ситуации, то есть не беспристрастный анализ, а самообъяснение власти, когда ее чувство исторического оптимизма было подорвано вспыхнувшими протестами. Оказывается, во всем были виноваты внешние враги, финансирующие врагов внутренних. В действительности, мол, никаких условий и оснований для политических протестов в России не существует, если бы их не подготовила подрывная деятельность: западные гранты, прозападные НКО и оплачивающиеся западными деньгами оппозиционные политические активисты. Еще в этом заговоре-де участвовали некоторые люди из ближнего круга тогдашнего президента Дмитрия Медведева и отдельные российские банкиры.

Типологически в этой идее нет ничего нового и даже сколько-нибудь оригинального. Традиционное конспирологическое объяснение социально-политических возмущений и бурь. Крайне удобное для любой власти в любую историческую эпоху. Ведь в этом случае нет нужды анализировать собственные действия – виновата не власть, а коварные заговорщики.

Между тем первопричина протестов рубежа 2011–2012 гг. проста и общая для всех революций – оскорбленное чувство справедливости. Общество, покоробленное «рокировкой» Путина – Медведева (на съезде «Единой России» в сентябре 2011 г. было объявлено, что на президентских выборах 2012 г. будет баллотироваться Владимир Путин, который выдвинет Дмитрия Медведева премьер-министром), возмутилось той циничной и беспардонной манерой, в которой «Единая Россия» намеревалась обеспечить свое монопольное политическое положение на парламентских выборах 2011 г. Тем более что, выступая наблюдателями на выборах, многие воочию смогли увидеть массовые фальсификации и обман в пользу правящей партии.

Плюя человеку в лицо и требуя, чтоб утерся и воспринял это как божью росу, – а позиция власти на выборах декабря 2011 г. была именно такой, – не стоит удивляться его возмущению. И смешно при этом обвинять «третью силу» в подзуживании возмущения.

Весьма характерно, что значительную часть участников первого протестного митинга, который начался вечером 5 декабря 2011 г. на Чистых прудах у памятника Грибоедову, составили именно наблюдатели на выборах.

Начало

Этот митинг – первый, но не последний в череде протестных акций – был как раз случаем, подтверждавшим известную социологическую аксиому о непредсказуемости массовой динамики. Ни независимые наблюдатели, ни власти, ни даже сами организаторы санкционированного митинга не ожидали особого притока людей на него. Предварительные оценки численности мероприятия не превышали нескольких сотен человек, maximum maximorum – тысячи.

Однако действительное участие в митинге оказалось значительно выше: на Чистых прудах собралось 6–7 тыс. человек. По ряду оценок, это было одно из самых массовых политических мероприятий оппозиции последних десяти лет. При этом – что было в России впервые – главными инструментами мобилизации выступили социальные сети и интернет-сервисы Twitter, Facebook и LiveJournal.

Помимо высокого уровня мобилизации непредвиденным оказался боевой настрой участников митинга. После ряда «разогревающих» выступлений прозвучал призыв двинуться «на прогулку» в центр города, что участники охотно сделали. На своем пути они преодолели ряд кордонов внутренних войск и после столкновений были окончательно остановлены только в районе Театрального проезда.

Было хорошо заметно, что боевитость протестующих стала неприятным открытием для полиции, которая испытывала явное замешательство. Ведь дрались с полицией не футбольные фанаты или национал-большевики, а безобидные прежде хипстеры.

Автор этих строк лично наблюдал столкновения протестующих с полицией. После того как шествие было остановлено и рассеяно, протестанты собирались по центру Москвы мелкими группами, а полиция их преследовала. В результате было арестовано более 300 человек, возглавившие манифестацию Алексей Навальный и Илья Яшин получили по 15 суток ареста.

На следующий день, 6 декабря, в Москву были введены внутренние войска, что не остановило протесты. Вечером 6 декабря на Триумфальной площади (у станции метро «Маяковская») по призыву Эдуарда Лимонова прошла несанкционированная акция, собравшая до пяти тысяч человек. Полиция задержала более полутысячи человек, включая Бориса Немцова. Число задержанных было настолько велико, что мест в отделениях полиции просто не хватало: людей увозили на автозаках подальше от Триумфальной площади, а затем выпускали.

Протесты продолжились 7 декабря. Протестующие использовали тактику дисперсного протеста: предварительно договариваясь через социальные сети, они собирались небольшими группами и быстро перемещались по центру Москвы на метро. Тем самым силы полиции распылялись, протест охватывал все бóльшую площадь столицы, в него вовлекалось все больше людей.

Так или иначе, три дня протестов принесли заметные результаты. Полиция выдыхалась, общество выражало все более заметное моральное сочувствие протестующим, ключевая группировка российской элиты испытывала растерянность. По Москве поползли слухи, что из здания ФСБ на Лубянской площади вертолетами эвакуируется архив. (Совершенно неважно, был этот слух правдив или же нет. Он важен как свидетельство массовых настроений.)

Фактически в России 5 декабря началась революция. Это была типичная «демократизирующая» революция, как ее описывает Джек Голдстоун, которая и началась типически – как протест против фальсификации выборов. Вышедшими на улицы людьми двигало возмущение циничными и наглыми подтасовками и страстное желание справедливости. Природа протеста совершенно точно не была экономической или социальной, и даже не политической, а в первую очередь моральной.

Здесь к месту привести социологию. Согласно опросу фонда «Общественное мнение» середины декабря 2011 г., в общенациональном масштабе требование отменить итоги выборов и провести повторное честное голосование поддерживали 26% россиян, 40% – не поддерживали требования переизбрать парламент, но при этом лишь 6% опрошенных полагали, что выборы прошли без обмана[51].

Хотя протест носил всесословный характер, его движущей силой выступил городской средний класс. К тому моменту он достигал в России около 20% от общей численности населения, концентрируясь преимущественно в крупных городах, в первую очередь в Москве и Петербурге.

Напомню, что, согласно классической теории, массового давления снизу недостаточно для победы революции. Необходим еще раскол элиты, часть которой вступает в союз с восставшим народом. Хотя в России конца 2011 г. этого раскола в явном виде не наблюдалось, однако имелись серьезные трещины, способные быстро разрушить властный монолит.

Упоминавшаяся «рокировочка» сентября 2011 г. была в прямом смысле слова навязана Дмитрию Медведеву, рассчитывавшему продлить свой президентский мандат в марте 2012 г. И часть его окружения, находившаяся в сильных контрах с окружением Владимира Путина, предлагала своему шефу воспользоваться открывшейся ситуацией – мощным общественным недовольством, чтобы переиграть сентябрьскую сделку. Некоторые люди из ближнего круга Медведева находились в постоянном общении с лидерами протеста, способствовали им и предлагали своему шефу рискнуть и протянуть руку дружбы восставшему среднему классу.

Характерно, что в ближнем круге Путина вполне в конспирологическом ключе полагали, что именно окружение Медведева «мутит воду» и провоцирует протесты.

Конечно, это было более чем далеко от истины. Протесты начались для власти настолько неожиданно (хотя, как я писал, их возможность предсказывалась за несколько месяцев), что для объяснения в ход была пущена махровая конспирология. Для окружения Медведева они были столь же неожиданны, что и для всей властвующей элиты. Просто нашлись люди, задумавшиеся об использовании начинавшейся революции в собственных интересах и целях.

Так или иначе, возможность проведения досрочных парламентских выборов в 2012 г. (после президентских) на исходе 2011 г. обсуждалась в правящей элите как способ остановить революцию. С точки зрения власти, это было бы огромной и крайне нежелательной уступкой, на которую имело смысл пойти лишь в случае нарастания протестного давления, при эскалации революции.

Могла ли произойти эта эскалация, в нашем случае означавшая трансформацию революции из морального протеста в политический? Как хорошо известно из классической теории и множества конкретно-исторических описаний, во всякой революции случается решающий момент, от прохождения которого и зависит дальнейшая судьба революции: расцветет и заколосится она буйным цветом или же завянет, не успев взойти.

Точка перелома

В 2011 г. таким моментом было 10 декабря. На этот день задолго до выборов было намечено проведение санкционированного митинга на площади Революции, то есть в самом что ни есть сердце российской столицы – в нескольких сотнях метров от Центризбиркома, Кремля и Государственной думы. Характерно, что его формальные организаторы подали заявку на 300 человек – больше собрать они не рассчитывали. Но так было до выборов. После начала массовых протестов ситуация решительно изменилась.

Страничка митинга на Facebook была создана в ночь с 6 на 7 декабря, а уже утром 7-го для участия в митинге на Площади Революции записалось более 10 тыс. человек. Мобилизационная динамика оказалась беспрецедентной для России последних пятнадцати лет: на митинг собиралось несколько десятков тысяч человек, если не больше сотни тысяч. В памяти всплывали московские манифестации 1990–1991 гг., собиравшие по 200–300 тыс. человек.

На сей раз для мобилизации оппозиция пользовалась не машинописными листовками, самодельными плакатиками и стационарными телефонами, а социальными медиасетями «ВКонтакте», Facebook и Twitter.

Власть пыталась разнообразными способами сдержать оппозиционную динамику. ФСБ предложила основателю и генеральному директору социальной сети «ВКонтакте» Павлу Дурову заблокировать пять сообществ (четыре из которых содержали в названии словосочетание «против „Единой России“») и две встречи. После того как Дуров отказался это сделать, его повесткой вызвали для дачи объяснений в прокуратуру Петербурга[52].

Было объявлено о прорыве подземных вод в центре Москвы: подходы к памятнику Карлу Марксу на площади Революции закрыли заграждениями с табличками «Мосводоканал». Однако это лишь подогревало азарт возможных участников митинга: нас боятся, думали они. Итак, днем 10 декабря в центре Москвы должно было собраться огромное количество людей, считающих выборы нечестными, а себя – обманутыми.

В тот момент власть находилась в очень слабой позиции. Согласно ее же собственному закону, число участников мероприятия не должно было превышать заявленной численности, то есть в данном случае 300 человек. А остальных – несколько десятков тысяч человек – надлежало на митинг не пустить. Это выглядело немыслимым без закрытия станций метро в центре города и применения массового насилия к стремящимся на митинг людям. Центр Москвы в этом случае превратился бы в арену ожесточенного гражданского противостояния с непредсказуемыми последствиями. А мирный моральный протест очень быстро перерос бы в протест политический и, вероятно, совсем немирный.

Но альтернатива превентивному разгону митинга выглядела для власти еще хуже. Во-первых, закрыв глаза на нарушение собственного же закона, она тем самым выказывала urbi et orbi свою слабость и страх, подогревая энтузиазм участников митинга и порождая у них уверенность в первой одержанной победе.

Во-вторых, из топографии центра Москвы с неизбежностью следовало, что несколько десятков тысяч человек окажутся фактически у стен Государственной думы и в пяти минутах ходьбы от здания Центризбиркома. А массовая динамика, как хорошо известно, непредсказуема. Один-два призыва с трибуны митинга, спонтанное движение среди его участников, провокация или неловкие действия полиции – и гигантская толпа могла бы двинуться на здание Государственной думы или Центризбирком. Результат был бы тем, что и в первом случае: превращение центра российской столицы в зону ожесточенного конфликта.

Тем более что среди участников митинга заведомо были политические группировки, например наследовавшая Национал-большевистской партии «Другая Россия» Эдуарда Лимонова (но не только), нацеленные на прямое действие и планировавшие превратить моральный гражданский протест в политическую революцию. И у этого намерения были более чем серьезные основания для успеха. Несколько сот человек «Другой России» при поддержке пары тысяч радикальных участников митинга (а в таком количестве они там точно имелись) легко могли стать острием копья, таранящего режим.

Сложились все условия для успешного революционного выступления: время, место, люди, настроение. Власть была неподдельно напугана, а трещины внутри нее могли превратиться в раскол. По крайней мере, в ближайшем окружении президента Медведева стал обсуждаться вопрос, не выступить ли ему на митинге 10 декабря, солидаризовавшись с некоторыми требования оппозиции. В политическом смысле это означало бы открытый конфликт между президентом Дмитрием Медведевым и премьер-министром Владимиром Путиным и раскол элиты. Исходя из психологического профиля Медведева, он вряд ли решился бы на подобный шаг. Однако само обсуждение этой возможности в «ближнем кругу» выглядело симптоматичным и свидетельствовало об очень высоком напряжении внутри правящей российской группировки.

В общем, все оборачивалось против власти и в пользу оппозиции. И вот тогда произошло следующее: лидеры оппозиции сами, по собственной воле пришли на помощь власти, которую клеймили и против которой выступали! Более того, они эту власть фактически спасли.

Вечером 8 декабря по инициативе истеблишментарных лидеров оппозиции в московской мэрии состоялись переговоры, в ходе которых Владимир Рыжков (в то время один из сопредседателей партии ПАРНАС), Сергей Пархоменко (известный оппозиционный журналист), Геннадий Гудков (в то время депутат Госдумы от партии «Справедливая Россия») сами (!) предложили перенести оппозиционный митинг с площади Революции на Болотную площадь. (Как символичны эти названия!) Хотя формально переговоры со стороны мэрии вел вице-мэр Александр Горбенко, на них присутствовал заместитель главы президентской администрации Алексей Громов. В свою очередь, физически отсутствовавший на переговорах Борис Немцов в телефонном разговоре одобрил эту сделку, по завершении которой ее участники вместе выпили виски[53].

Вот таким незатейливым образом была в прямом смысле пропита уникальная возможность кардинального изменения политической ситуации в России. И причиной тому не жестокость и запугивания власти, не непреодолимое давление обстоятельств, а глупость, трусость и политическая импотенция конкретных людей. Как там говорил товарищ Берия: «У каждой ошибки есть фамилия, имя и отчество»?

Произошедшее скорее типично, чем уникально. Джин Шарп, автор известной брошюры о ненасильственном сопротивлении, охарактеризовал поведение таких политиков следующим образом: «Хотя они никогда этого не признают и, возможно, даже сами не думают об этом, их действия представляются им безнадежными»[54].

На мой взгляд, это абсолютно точная характеристика. Здесь важно пояснить, что она относится не к интеллекту, не к ценностям, не к идеологии и не к политическим взглядам, а к темпераменту и к воле, то есть к тому, что и составляет политическую экзистенцию. Перед тем, чтобы что-то изменить, надо по-настоящему хотеть этих изменений и быть готовым рисковать ради них.

Как ни странно (а может, и вовсе не странно), избыточная рефлексия категорически противопоказана политику в критической ситуации. Ибо в кризисе политика выступает как искусство невозможного, а вовсе не как искусство возможного. В сущности, именно такая – невозможная – политика и является политикой вообще, ибо политика нормальности в действительности представляет собой не более чем бюрократическую процедуру.

Но для того, чтобы невозможное совершить, надо его сперва помыслить и иметь волю – для подобных мыслей и их претворения. Те, кто способен, и есть политики. Те, кто не может, навсегда останутся (около)политическими бюрократами.

Искусство политика в том, чтобы разглядеть исторический шанс и использовать его, а не отталкиваться от него руками и ногами. История, как и человеческая жизнь после определенного возраста, крайне редко предоставляет возможность что-нибудь изменить – в жизни общества и даже в собственной судьбе. А к тем, кто этот шанс упускает, она немилосердна. Геннадию Гудкову еще повезло: он всего-навсего лишился думского мандата. Владимир Рыжков – политической партии. А вот Борис Немцов потерял жизнь. Но в конечном счете все это было предрешено именно в тот вечер, когда идею революции загнали в болото.

Однако 10 декабря 2011 г. митинг на Болотной площади переживал эйфорию. Мероприятие, по скромным оценкам, собрало около 70 тыс. человек, а сюжеты о нем показали основные телевизионные каналы. Помимо Москвы митинги прошли в Петербурге и ряде других крупных городов России. Митингующие, с подачи ораторов, наслаждались звуками собственного голоса, скандируя «Мы здесь власть!» и «Мы придем еще!».

Десятки тысяч взрослых и неглупых людей, а что самое главное, их политические вожди пребывали в каком-то странном, в полном смысле слова, инфантильном самоослеплении, что власть, убоявшись митингов и решительных резолюций, рухнет под тяжестью моральных обличений, собственных ошибок и преступлений.

Между тем с точки зрения власти ситуация складывалась для нее все более благоприятно, причем в первую очередь благодаря политическому идиотизму самой оппозиции.

В промежутке между 10 декабря и концом декабря в Кремле еще обсуждались какие-то уступки и компромиссы: 15 декабря во время традиционного прямого эфира с Владимиром Путиным тема протестов была основной, а 22 декабря в послании Федеральному собранию Дмитрий Медведев заявил о проведении комплексной реформы политической системы в России. Помимо публичных заявлений шли закулисные консультации о возможном сотрудничестве с оппозицией.

Однако к середине января 2012 г. идея компромисса была полностью отвергнута властвующей группировкой. Несмотря даже на то, что митинг 24 декабря 2011 г. на площади Сахарова собрал больше участников, чем митинг на Болотной – около 120 тыс. человек. Причина банальна: в Кремле пришли к твердому убеждению, что, несмотря на немалый мобилизационный потенциал протеста, его лидеры трусливы, не хотят и боятся власти и что ими легко можно манипулировать.

Вот как это постфактум объяснял автору книги один из тех людей, которые формулировали политическую стратегию власти. Перед 10 декабря 2011 г. власть была всерьез напугана оппозиционным подъемом, вплоть до того, что не исключала даже штурма Кремля. Однако поведение лидеров оппозиции показало, что они боятся неконтролируемого общественного возмущения столь же сильно, что и сам Кремль. Когда же власть увидела, что на Новый год все лидеры оппозиции уехали отдыхать за границу, то поняла, что всерьез бороться эти люди не готовы. Также было отмечено, что лидеры оппозиции бездарно растратили протест: они не смогли предложить пришедшим людям никаких серьезных и наступательных моделей политического участия. В итоге пар недовольства уходил в свисток: люди собирались, манифестировали, скандировали и расходились по домам, полагая свою политическую миссию выполненной.

В общем, как сформулировал мой конфидент (цитирую почти дословно), «9-10 декабря мы окончательно поняли, что лидеры оппозиции – глупцы. В начале января мы твердо уверились, что собственный комфорт они ценят выше власти. И тогда решили: властью не поделимся, а оппозицию раздавим». Именно неадекватность оппозиционных лидеров позволила власти без труда купировать революционный потенциал.

«Незрелая стратегия – причина печали»

Эта неадекватность оппозиции проявилась в первую очередь в двух отношениях. Во-первых, в неспособности использовать уникальную возможность 10 декабря 2011 г., чтобы переломить ситуацию. Во-вторых, оппозиция так и не смогла выстроить последовательную и эффективную политическую стратегию.

Здесь надо пояснить, что стратегия служит ключевым условием политического успеха. Без стратегии он невозможен по определению: никакие талантливые импровизации и блестящие тактические ухищрения не в состоянии заменить стратегии. Даже ошибочная стратегия лучше ее отсутствия. Оппозиция же заменила стратегию набором хаотичных приемов, копировавших прежние революционные формы. Также она направила львиную долю своих усилий на формирование якобы руководящего оппозиционного органа – Координационного совета оппозиции, упустив драгоценное время. (Якобы вместо выработки политической повестки Координационный совет погряз в мелких дрязгах и процедурных вопросах.)

А ведь немалая часть общества поддерживала оппозиционный порыв и была готова к нему присоединиться. В момент бурного начала протестов почти половина москвичей (46%) так или иначе одобряла протестные акции. 25% отнеслись к ним отрицательно и еще 22% затруднились определить свое отношение или уклонились от ответа.

При этом 2,5% москвичей заявили о своем участии в митинге 10 декабря 2011 г. В пересчете на общее количество жителей Москвы это должно было составить не менее 150 тыс. человек, при том, что число участников было раза в два меньше. Из этого забавного факта следует, что на исходе 2011 г. участие в митинге считалось делом почетным, этакой символической привилегией[55].

В любом случае протест пользовался поддержкой значительной части москвичей, что было принципиально важно для его политических перспектив. Дело в том, что исследователи традиционно выделяют два типа революций: «центральные» и «периферийные». В первом случае революция начинается с коллапса режима в политическом центре государства, а затем распространяется по всей стране. Во втором случае наступление на старый режим начинается с периферии, где революционерам удалось создать плацдарм и/или опорные пункты.

Все российские революции, да и вообще, кажется, все революции в Европе развивались по «центральному» типу. Другими словами, свержение режима в столице приводило к падению – мгновенному или растянутому по времени – его форпостов по всей стране. В этом смысле политическая динамика в Москве носила определяющий характер.

Судя по социологии, в декабре 2011 г. население российской столицы было настроено в отношении оппозиции преимущественно сочувственно или нейтрально, то есть было готово поддержать ее действия. Не менее важно, что четверть тех, кто, согласно социологии, категорически (13,5%) или с оговорками (менее 12%)[56] был против оппозиции, не могли ничего противопоставить оппонентам. Власть была растерянна, а группы ее поддержки – деморализованы.

Общим местом при обсуждении политических перспектив оппозиции на исходе 2011 г. выступает аргумент, что она не пользовалась преобладающей поддержкой вне Москвы и что провинциальная Россия была (и остается) за Путина, а не за оппозицию.

С этим вполне можно согласиться. Согласно социологическому опросу ВЦИОМ марта 2012 г., только 30% респондентов слышало об акциях протеста «За честные выборы!», в то время как о митингах в поддержку Владимира Путина – 60%. При этом лишь 22% опрошенных одобряли выступления оппозиции, в то время как большинство отнеслось к ним безразлично, негативно или разочаровалось в них[57].

Однако в контексте той конкретно-исторической ситуации это соображение – на чьей стороне симпатии большинства общества – не имело ровным счетом никакого политического значения.

В декабре 2011 г. вопрос стоял не о доверии Путину, а о доверии результатам парламентских выборов. И те, кто выступал против их фальсификации, не обязательно политически определялись в отношении Путина.

Но еще важнее – я бы сказал, категорически важно – следующее: в революции никогда не имело и не имеет значения, на чьей стороне находится большинство. В некоторых ситуациях – как это было во время «бархатных» революций в Центральной и Восточной Европе, а также (хотя и в меньшей степени) в советских прибалтийских республиках – большинство общества выступало за свержение коммунистических режимов, и делало это довольно активно. Но вот применительно к Советскому Союзу вряд ли можно утверждать, что большинство жителей РСФСР, Белоруссии, Украины, не говоря уже о среднеазиатских республиках, поддерживали антикоммунистическую буржуазную революцию 1991 г. Однако это не предотвратило ее победы.

В революции первостепенное значение имеют активные действия, а не пассивная демонстрация позиции «за» или «против» режима. И поэтому численно небольшие, но мотивированные, сплоченные и наделенные политическим темпераментом активистские группы на чаше весов Истории перевешивают молчаливое согласие или несогласие миллионов.

Те, кто добровольно отказался от участия в Истории – в силу собственной пассивности или глупости, которые им в тот момент казались мудростью, здравым смыслом и житейским опытом, – потом могут сколько угодно сетовать на действия «узурпаторов» и восклицать, «что пора положить уже конец безобразию». Все решится без них, помимо них и, чаще всего, против них.

Такая уж революция штука: приходит нежданно-негаданно и разрушает прежний порядок вещей. Поскольку по самой своей сути революция есть разрыв с легитимностью, то апеллировать к оной – все равно что пытаться остановить пламя, декламируя фразу «пожар – неподконтрольное горение вещей и предметов, которые не должны загораться».

Для революции не очень важна политическая позиция большинства, которое, даже если оно против режима, вряд ли выступит против него (впрочем, если большинство «за» режим, то все равно не станет его защищать), хотя настроение большинства имеет значение для развязывания революции. Революция начинается действиями меньшинства, а уже ее последующее развитие расширяет базу поддержки, втягивая сомневающихся, колеблющихся, а затем – решивших присоединиться к предрешенной победе.

Резюмирую: декабрь 2011 г. представлял собой исключительно удобный, самой историей дарованный момент для решительного наступления на власть. Массовый подъем в российской столице сочетался с растерянностью власти, готовой отступить перед натиском оппозиции. Но драгоценное время было бездарно растрачено, а приоткрытая форточка возможностей вскоре захлопнулась.

Революция на спаде

Когда оппозиция спохватилась, что «кровавая гэбня» не устыдилась моральных обличений и не собирается добровольно передавать власть, то было уже поздно. Наступательная энергетика общества бездарно рассеялась в политическом пространстве.

Митинг оппозиции 5 марта 2012 г., на следующий день после голосования на президентских выборах, стал безуспешной попыткой активизировать движение, уже находящее на спаде. (Спад был заметен, в частности, по мобилизации: в митинге вряд ли участвовало более 15–20 тыс. человек.)

При этом, в отличие от декабря 2011 г., власть и полиция были полностью отмобилизованы и представляли, чего им ожидать – фарсового повторения идеи киевского «майдана». После призыва Навального участники митинга пытались захватить кусочек территории в центре российской столицы, что вылилось в кратковременное сидение и стояние в Пушкинском сквере. «Оккупанты» быстро были разогнаны ОМОНом.

Несмотря на комичный характер этой конкретной попытки, по своей политической сути подобный тип действий совершенно правильный. «Революция начинается, когда власть теряет контроль над частью населения и территории и он переходит к группам, требующим смены режима и устранения несправедливости», – утверждает Джек Голдстоун[58].

В данном случае совершенно неважно, идет ли речь о штурме правительственного или административного здания, создании «особого района» на периферии страны или многодневном стоянии на площади в центре столицы. По своему символическому и политическому значению эти шаги равнозначны: они манифестируют формирование альтернативного правящему режиму политического пространства и начало революции.

Читатели хорошо помнят, что революции последних лет начинались, как правило, с захватов площадей в центрах столичных городов. При этом недостаточно заполнить площадь протестующими людьми. Надо еще защитить ее от атак правительственных сил, что требует подлинной борьбы, а не ее имитации.

Но выбор именно 5 марта в качестве дня, когда надо было «выйти на площадь в тот назначенный час», выглядел крайне неудачным с точки зрения любого политического расчета. Только что завершились президентские выборы, на которых победу одержал Владимир Путин. Его кампания проходила в энергичной и наступательной победе, а победа выглядела более чем убедительной. По крайней мере даже оппозиция не решалась ее оспорить.

Тем более что оппозиция не смогла выставить собственного кандидата на президентских выборах и не имела ни малейшего шанса хоть как-то повлиять на политическую повестку. Соответственно, она была лишена возможности в ходе этой кампании мобилизовать часть общества – пусть меньшинство, но ощутимое.

То есть ситуация марта 2012 г. принципиально отличалась от декабря 2011 г. Во время парламентской кампании оппозиция устами Алексея Навального выдвинула крайне популярный, эффективный и легко реализуемый лозунг «Голосуй за любую партию, кроме „Единой России“!»; предложила запоминающийся мем – «партия жуликов и воров» (ПЖиВ); наладила систему наблюдения за выборами. Так или иначе, у общества сложилось предрешенное впечатление о невозможности честной победы «Единой России».

Здесь необходимо дать важное пояснение. С точки зрения массового восприятия не имеет значения, действительно ли выборы проводились нечестно или же это всего лишь впечатление – спонтанно сложившееся или сформированное и основывающееся на априорном убеждении о нечестности власти.

В данном случае мы можем наблюдать работу знаменитой социологической теоремы Томаса, гласящей, что если люди воспринимают ситуации как действительные, то они действительны по своим последствиям. Конкретно это означало следующее: на парламентских выборах люди в массе своей верили, что «Единая Россия» способна победить только путем грубых фальсификаций, и, соответственно, они заведомо настраивались на моральный протест.

В то время как в способности Путина победить честно сомнений не было, и, следовательно, с точки зрения большинства, оснований для протеста не возникало.

Обобщаю: в декабре 2011 г. российское общество было готово пойти гораздо дальше, чем в марте 2012 г. В декабре политически активное меньшинство выступало при моральной поддержке, сочувствии или нейтралитете большинства. В марте 2012 г. это меньшинство не только осталось само по себе, у него была критически подорвана уверенность в правоте собственных действий.

Вместе с тем 5 марта 2015 г. показало политически озабоченному меньшинству, что «стол не сдвинется, пока его не передвинут», что пассивное непротивление злу насилием неспособно устыдить власть и полицию, а ведет лишь к мордобитию, задержанию и арестам оппозиции. В то время как у власти после жесткого и крайне удачного с ее точки зрения разгона митинга 5 марта лишь окрепло желание преподать оппозиции суровый урок. По отношению к оппозиционным акциям и лидерам оппозиции стали использоваться все более жесткие и даже жестокие средства.

Коса нашла на камень 6 мая 2012 г., когда в преддверии инаугурации президента Путина в районе Болотной площади участники «Марша миллионов» вступили в уличные схватки с полицией. То были самые масштабные беспорядки в Москве с осени 1993 г. В результате пострадало две с половиной дюжины полицейских, было задержано более полутысячи человек.

Жестокая и немотивированная расправа над участниками манифестации вызвала волну морального негодования – не только среди оппозиции, но и среди значительной части российского общества. По данным опроса «Левада-центра», 70% респондентов знали о конфликте на Болотной набережной. Почти половина из них (46%) посчитали действия полиции чересчур жестокими, 34% – адекватными, 4% – «слишком мягкими»[59].

По горячим следам побоища на Болотной русские высоко оценили потенциал массовой динамики. Две трети выразили уверенность в продолжении масштабных уличных протестов, в то время как их затухания ожидали лишь 14%. При этом более двух третей (69%) советовали власти пойти на диалог с лидерами массовых протестов. Однако верили в возможность такого диалога значительно меньше – лишь 28% опрошенных. Еще 6% предсказывали, что власть сделает ставку исключительно на силу и будет подавлять все оппозиционные выступления[60].

Эта социология любопытна как подтверждение массового заблуждения. Или, перефразируя известную поговорку, vox populi не обязательно vox dei. Общественное мнение оценивало революционную тенденцию как восходящую, в то время как она была уже нисходящей. И 6 мая 2012 г. стало яркой, но безнадежной вспышкой.

Хотя май и первая половина июня 2012 г. были отмечены значительным всплеском уличной активности («народные гуляния», пикеты, лагерь «Оккупай Абай» в центре Москвы, «Марш миллионов» 6 июня 2012 г.), все эти акции и мероприятия носили, что называется, сезонный характер. Это так типично для Москвы: после долгой и утомительной зимы люди с удовольствием выходят на улицы. В конкретно-историческом контексте 2012 г., когда, казалось, сам воздух дышал политикой, эти прогулки зачастую приобретали политизированный характер.

Политизированный, но не политический. Акции и события рубежа весны и лета 2012 г. по своей сути были разрозненными контркультурными манифестациями, а не объединенными общей стратегией целенаправленными политическими действиями.

В этом отношении весьма показательна так называемая «контрольная прогулка» 13 мая, инициированная группой писателей, деятелей искусства и культуры. По словам организаторов, они хотели проверить, могут ли москвичи свободно гулять по своему городу. Участники акции прошли от Пушкинской площади до Чистых прудов, где располагался гражданский лагерь «Оккупай Абай». 20-тысячную манифестацию возглавил цвет российской либеральной интеллигенции: Борис Акунин, Дмитрий Быков, Максим Виторган, Сергей Гандлевский, Сергей Пархоменко, Лев Рубинштейн, Людмила Улицкая, Виктор Шендерович, Сергей Юрский, Ирина Ясина и др.

19 мая прошла прогулка художников под названием «Кочевой музей современного искусства». Около 25 художников на ручных тележках везли свои работы – картины и другие арт-объекты. В ней принимало участие от тысячи до трех тысяч человек.

Эти мероприятия, равно как и другие прогулки оппозиции по городу, а также стихийно возникший на Чистопрудном бульваре лагерь «Оккупай Абай» носили красочный характер и вызывали неподдельный энтузиазм у их участников. Однако в политическом смысле они оказались бессмысленными и даже контрпродуктивными.

Лидерство как ключевой фактор успеха революции

Бессмысленными – ибо не выдвигали никаких политических целей. Контрпродуктивными – поскольку питали иллюзию о тождестве контркультуры и политики и о том, что контркультурные действия сами по себе способны изменить политическую ситуацию.

Однако, хотя контркультура способна выступать эффективным инструментом политической борьбы, она явно не главный политический инструмент, а ее возможности заведомо ограничены. Показательно, что российские активисты «Оккупай Абай», скопировавшие американское движение «Оккупай Уолл-стрит», не вынесли из динамики этого движения ровно никаких уроков для себя. А главный урок состоял в том, что «Оккупай Уолл-стрит» сформулировал хоть какие-то цели (пусть даже выглядевшие утопическими) и обращался с призывом о поддержке к широкой общественности (и даже на время получил ее).

«Оккупай Абай» никаких целей не формулировал, он оказался тусовкой ради тусовки, смысл существования которой был не понятен подавляющему большинству общества и которая создавала проблемы жителям соседствующих домов.

Хотя чисто теоретически вообразима ситуация, при которой Чистопрудный бульвар мог стать городским плацдармом революции, повторив в этом отношении украинский Майдан 2004 г. Еще раз повторю классическое утверждение: революция начинается с захвата революционерами плацдарма, коим может оказаться как площадь или здание в центре столицы, так и база на отдаленной периферии. Но для этого надо было мыслить политически, а не контркультурно.

Дело не в том, что лагерь «Оккупай Абай» быстро разогнали (он просуществовал менее недели) и что, просуществуй он подольше, там могла вызреть политическая повестка. Проблема в неполитическом характере мышления лидеров оппозиции, по причине чего политическая повестка революции 2011–2012 гг. была выхолощена и заменена контркультурной и правозащитной.

Я говорю именно о лидерах, ибо в кризисной ситуации роль субъективного фактора становится решающей. От поведения небольшой группы людей зависит, куда качнется неравновесное состояние. При этом нередко возникает дилемма, точно схваченная фразой, приписываемой Наполеону Бонапарту: «Лев во главе стада баранов лучше барана во главе стада львов».

Более чем очевидно, какие животные оказались во главе политических протестов в России в 2011–2013 гг. Логика их поведения диктовалась стремлением капитализировать протест, возникший без их участия. (Единственный из лидеров оппозиции, кто может считать себя причастным к возникновению массового протеста декабря 2011 г., был Алексей Навальный, сформулировавший эффективную стратегию «голосуй за любую партию, кроме „Единой России“». А тот же Борис Немцов призывал к бойкоту выборов, что было выгодно только и исключительно власти.) Что самопровозглашенные лидеры оппозиции сделали, так это перевели на язык умеренных политических требований разлитые в воздухе массовые настроения.

Вот как выглядела резолюция митинга 10 декабря 2011 г.: немедленное освобождение всех политзаключенных; отмена итогов сфальсифицированных выборов; отставка Чурова и расследование его деятельности, расследование всех фактов нарушений и фальсификаций, наказание виновных; регистрация оппозиционных партий, принятие демократического законодательства о партиях и выборах; проведение новых открытых и честных выборов.

Однако выдвижение целей – это важная, но лишь первая часть политической работы. Одновременно с их постановкой берущие на себя политическое руководство люди просто обязаны сформулировать путь, ведущий к достижению целей. То есть предложить стратегию. Ничего подобного сделано не было, и сделать этого даже не пытались.

Нельзя же считать стратегией подачу заявок на проведение массовых мероприятий и призывы во время оных скандировать «Мы здесь власть! Мы придем еще!». За этими словами не только не следовало никаких действий (по принципу, если мы власть, то давайте мы сделаем то-то и то-то), но и сами эти слоганы повторялись на каждом митинге, из месяца в месяц. И если поначалу они энтузиастически подхватывались, затем приелись и поднадоели, то через год уже вызывали преимущественно смех и отвращение.

Еще раз повторю: провал начинавшей было разворачиваться революции целиком и полностью лежит на руководителях оппозиции, напрочь лишенных политического мышления или хотя бы властного инстинкта. Будь у этих людей хоть какое-то чутье и, говоря ницшевской фразой, воля к власти, то они непременно воспользовались бы уникальной ситуацией 10 декабря 2011 г., чтобы склонить колебавшуюся чашу весов в свою пользу. Власть была психологически обескуражена, и некоторое политическое усилие, отнюдь не чрезмерное, привело бы к ее надлому или даже расколу.

Впрочем, бессмысленно упрекать людей за то, чего у них нет, не было и никогда не появится. Из этого опыта можно лишь извлечь уроки на будущее.

Характерно, что, столкнувшись с серьезным противодействием власти, оппозиция фактически отказалась от политического модуса действий, перейдя к контркультурному и правозащитному. Все эти «контрольные прогулки» по бульварам весенней Москвы, тусовка на Чистопрудном бульваре в прямом смысле слова заменили политику. После 6 мая 2012 г. оппозиционная повестка свелась фактически к одному-единственному пункту – освобождению «узников Болотной».

Хотя контркультурные манифестации и правозащита вполне могут быть элементами и инструментами политики, только на них политику не построишь и ими политические цели не заменишь. Ведь существо, главный вопрос политики – это всегда вопрос о власти. Поэтому политическая стратегия выглядит планированием основных этапов и промежуточных целей движения к главному призу.

В этом отношении оппозиционная верхушка выглядела откровенно комично. Именно комично. У нее, конечно, было ощущение (а у некоторых даже личный опыт), что политика – это всегда про власть. Но вот путь – сложный и неблагодарный, – ведущий к обретению власти, они почему-то всегда опускали как какую-то малозначимую безделку. Вероятно, рассчитывали, что власть каким-то чудом сама свалится на них.

Ну, там, «кровавая гэбня», устыдившись моральных инвектив и испугавшись надсадного декламирования оппозиционных митингов «Мы здесь власть! Мы придем еще!», задрожит, опамятуется и приползет на коленях, чтобы передать власть лучшим людям страны и эпохи. Если я и утрирую, то самую малость.

Лишь подобным фантазийным стилем мышления можно объяснить, что летом и осенью 2012 г. оппозиция направила свои основные усилия на формирование так называемого «Координационного совета российской оппозиции» – некоего постоянно действующего политического органа. При этом в разговорах людей, которые это дело затеяли, несколько раз слышал объяснение, которое привожу сейчас дословно: «Ну, нужен же орган, который примет капитуляцию Путина и возглавит власть в переходный период». Именно так – ни много и ни мало. Лидеры оппозиции пребывали в каком-то странном самоослеплении, что все предрешено и с минуты на минуту явится депутация, передающая им ключи от Кремля.

С чего бы вдруг? А как иначе? Ведь мы, лидеры оппозиции, раз за разом проводим «марши миллионов» и выносим власти «последнее грозное предостережение»! Как же ей не испугаться и не передать власть?! Я не утрирую, а почти дословно привожу слова Геннадия Гудкова во время манифестации 15 сентября 2012 г. «Мы сегодня посылаем нашей власти очередное очень грозное, но мирное предупреждение… Мы даем еще некоторое время власти, но если они и дальше будут плевать в лицо нашим гражданам, мы им ответим, и ответ им не понравится» – вот так говорил Гудков[61].

Столь инфантильный и уморительный взгляд на политику имел своим источником «чудо августа 1991 г.», точнее, странную и ни на чем не основанную надежду на его повторение. Я напомню, что, вследствие неудачной попытки путча 19 августа 1991 г., аппараты КПСС и КГБ СССР, командование Вооруженных сил и правительственные ведомства оказались дезорганизованы, деморализованы и даже без намека на сопротивление передали власть Борису Ельцину. Было полное ощущение, что власть свалилась в руки демократов поистине чудесным образом.

А поскольку в 2011–2012 гг. во главе протеста во многом оказались те же самые люди (лишь постаревшие на двадцать лет), что начинали свою политическую карьеру в 1991 г., то бессознательно они питались духом «чуда августа 1991 г.».

Признаемся откровенно, трудно представить за демократами образца 1991 г. способность выиграть общенациональные выборы двадцать лет спустя. Да они, собственно, выборы никогда не выигрывали даже в максимально благоприятных для себя условиях. А лишь держались в кильватере такого политического дредноута, как Борис Ельцин.

Рассчитывать на победу на общенациональных выборах – парламентских или президентских – оппозиция вряд ли могла. Maximum maximorum – сформировать фракцию в Думе, причем не самую влиятельную. Но парламент в России маловлиятелен – и это еще лестная для него характеристика.

Таким образом, лишь чудо – но никак не честные, справедливые и конкурентные выборы – могло даровать реванш над «кровавой гэбней» и возвращение к «демократическим идеалам начала 1990-х гг.». В сущности, любая революция и есть чудо – событие, обнуляющее ставки и позволяющее начать игру заново. Но, чтобы чудо случилось, необходимы воля и желание рискнуть.

В августе 1991 г. у российской оппозиции коммунистическому режиму был не просто безусловный и безальтернативный лидер. Важнее, что Борис Ельцин представлял собой настоящее «политическое животное»: у него была чудовищная политическая интуиция и колоссальная воля к власти. Ну и, честно говоря, ему очень, очень везло.

Вспоминаю рассказ покойного Георгия Хосроевича Шахназарова (светлая ему память!), мудрого и обаятельного помощника последнего советского лидера Михаила Горбачева. После скандальной отставки Бориса Ельцина с поста первого секретаря московского горкома партии, составившей ему яркую и донельзя мифологизированную репутацию политического оппозиционера, «Шах» (такое уважительное прозвище было у Шахназарова в партийных кругах) предлагал Горбачеву сослать Ельцина послом в какую-нибудь забытую богом и Москвой далекую страну. Мол, страдающий пьянством Ельцин там сопьется вусмерть и никогда более не представит никакой политической угрозы. На что Горбачев ответствовал приблизительно так: этот сбитый летчик больше не взлетит. (Впоследствии Горбачев в личной беседе с автором этих строк весьма красочно и образно признал, что очень недооценил Ельцина.)

Так или иначе, во главе антикоммунистической оппозиции России в августе 1991 г. оказался волевой, безжалостный, хитрый и рисковый человек. Да еще и абсолютно изоморфный российской глубинке: провинциал, уралец, пьет, косноязычен – в общем, свой, народный донельзя! Не будь Ельцина, никакого «чуда августа 1991 г.» не случилось бы. Точнее, просто некому было бы воспользоваться открывшимся шансом.

Вполне очевидно, что ни Гавриил Попов, ни Анатолий Собчак, ни любой другой из когорты демократических витий не мог даже рядом встать с Борисом Ельциным – и не столько по популярности, сколько по политическому чутью и воле к власти. Но у них хотя бы был драйв и понимание, что назад хода нет.

А вот на рубеже 2011–2012 гг. среди лидеров оппозиции не оказалось вообще никого, отдающего отчет в происходящем и открытого к политическому риску. Готового взять ответственность на себя.

Технологии контрреволюции

Если для оппозиции старого разлива август 1991 г. казался сладостным, кружившим голову, как шампанское, воспоминанием о чуде, то для их оппонентов тот же август 1991 г. был самым кошмарным воспоминанием. Напоминанием о тотальном провале, неспособности что-либо сделать и пережитом страхе перед люстрацией. Это воспоминание, без преувеличения, стало сильнейшей психологической травмой, обусловившей и обуславливающей поведение одной из доминирующих группировок российской элиты – выходцев из КГБ, «чекистов». Nevermore! – никогда больше не допустить повторения кошмарного 1991 г. Приблизительно так можно сформулировать кредо этой профессиональной корпорации.

Но, как известно, генералы всегда готовятся к прошлым войнам. Вспышка революционной активности декабря 2011 г. застала Кремль врасплох и на первых порах ввергла в растерянность. Характерно, что виновников происходящего власть искала не в собственных действиях, например, в наглой и циничной манере проведения избирательной кампании, очковтирательстве, фальсификациях и подтасовках при подсчете голосов, а в инспирированном извне заговоре. И если власть в течение месяца-полутора опамятовалась, то заслуга в этом в первую очередь оппозиции, которая бездарно профукала уникальный политический шанс 10 декабря 2011 г., а в дальнейшем, вместо того чтобы наращивать темп и давление на растерявшуюся власть, поспешила разъехаться на зимние каникулы.

Еще раз повторю: для Кремля именно это обстоятельство – каникулярный загул оппозиции – стало убедительным сигналом, что оппозиция за власть бороться не решается, а занимается лишь имитацией борьбы. Но страх, пусть и на короткое время, успел вновь посетить власть и заставил ее мобилизоваться.

Президентская кампания Владимира Путина, несмотря на отсутствие у него сколько-нибудь серьезных оппонентов и предрешенность результата, была проведена в крайне энергичной и наступательной манере, а сам Путин выглядел, как никогда, отмобилизованным. Симптоматичная деталь: слезы радости на глазах избранного президента в послевыборную ночь с 4 на 5 марта 2012 г.

Однако в данном конкретном случае интересна не столько избирательная кампания Путина – по своим методам и приемам она была довольно банальна, – сколько политические технологии, нейтрализовывавшие действия оппозиции.

Власть купировала революцию, смогла ее остановить отнюдь не только благодаря репрессиям, полицейскому насилию и административному давлению. В первую очередь ей удалось скомпрометировать и расколоть оппозицию.

Справедливости ради отмечу, что сделать это было не так уж сложно по причине крайней непривлекательности оппозиционных вожаков для подавляющего большинства населения России. Во главе оппозиции оказались преимущественно малосимпатичные личности, ассоциировавшиеся в глазах общества с тяжелейшими и крайне непопулярными реформами 90-х годов, или же скандалезные шоумены.

Поделюсь характерным встроенным наблюдением. После каждого из крупных митингов, проходивших в Москве, мне звонили друзья, гражданские активисты из разных городов России и говорили приблизительно одно и то же: вот там у вас, в Москве, по телику на митинге показали Касьянова, Кудрина, Немцова, Собчак, Шендеровича, Явлинского и др., так мы здесь не сможем больше людей вывести на манифестации; люди нам говорят, что не хотят возвращаться в 90-е годы, что не намерены поддерживать «реформаторов» и сомнительных шоуменов.

Не то чтобы среди оппозиции не было новых лиц – конечно, они появились, – но телевидение фиксировало внимание именно на тех, кто вызывает в российском обществе устойчивую аллергию. А их негативная аура распространялась и на оппозиционеров, не имевших никакого отношения к 90-м годам с их сомнительными реформами и массовым обнищанием.

В данном случае российская пропаганда весьма эффективно использовала прием, который называется трансфером или переносом. Суть его состоит в ассоциации человека, группы, явления, факта с другим человеком, группой, явлением, фактом. Причем в результате трансфера можно вызывать как положительные, так и отрицательные ассоциации.

Несмотря на академическое название, на практике это выглядит весьма немудрено. Вот люди, вызывающие негативные ассоциации или имеющие скандалезную репутацию: Касьянов, Немцов, Собчак. Телевидение покажет их, сопроводив картинку какой-нибудь хлесткой уничижительной характеристикой: «Миша два процента», «наураганивший в 90-е годы Немцов», «скандальная телеведущая Ксюша Собчак». А затем последуют кадры, где эти люди держатся за руки с Навальным, Удальцовым, Яшиным. И все это будет сопровождаться соответствующими комментариями. Например, «вот поклонник Ленина, оппозиционер Удальцов, держится за руки с капиталистом Касьяновым, известным под прозвищем „Миша два процента“, и нежно воркует с одетой в норковую шубу либералкой и скандалисткой Собчак». Вывод, к которому телевидение подталкивает зрителей: говоря языком Бориса Ельцина, что тот, панимаишь, оппозиционер, что этот[62].

Подобной заведомо проигрышной ассоциации было бы несложно избежать, отстроившись от оппозиционеров старой генерации. Публично заявить что-то вроде: новая оппозиция не нуждается в старых дрожжах и устремлена в будущее, а не смотрит в прошлое. Оппозиционных лидеров новой формации было более чем достаточно. Более того, автору этих строк доподлинно известно, что подобные предложения время от времени раздавались. Но восприняты не были.

Однако самое интересное, что даже успешно нагнетавшаяся пропагандистской машиной публичная компрометация оппозиционной головки и оппозиции в целом (по принципу: какие у вас вожди, такие и вы сами) не имела особого значения для потенциального исхода революции.

Еще раз повторю: всегда и везде революции делались активным меньшинством, весьма незначительным и даже микроскопическим по своей доле в численности населения. Конечно, лучше, если это большинство относится к революционерам положительно, а не отрицательно, но принципиального значения это, как ни странно, все равно не имеет. Большинство в любой стране и в любую эпоху вообще воздерживается от участия в радикальном политическом действии – а революция, конечно же, апофеоз радикального политического действия, – что совершенно нормально с психологической точки зрения. Большинство людей настроено конформистски и не решается нарушить статус-кво, даже если он им не нравится. Рискованную честь пренебрежения социополитическим статус-кво большинство всегда передоверяет нонконформистскому меньшинству. А в случае победы последнего начинает адаптироваться к новому статус-кво.

Надо отдавать себе ясный отчет в том, что революция – не выборы. И мнение большинства относительно революционеров и их целей не имеет ровно никакого значения, как бы цинично сие ни звучало. Имеет значение только победа или проигрыш революционеров и их способность удержать власть в случае победы. А удерживать власть можно и против воли большинства, как это небезуспешно демонстрировалось в ходе ряда революций, включая Великую французскую, Великую русскую 1917 г. и буржуазную революцию в России 1991 г.

Мысля в стратегических категориях, революционерам нет нужды перетягивать на свою сторону большинство общества. Нельзя быть сильным всегда и везде. Надо обеспечить решающее преимущество над силами старого режима в конкретной ситуации, в конкретном месте, в конкретное время.

Поскольку большинство революций в мире разворачивалось по так называемому «центральному типу», то есть начиналось с победы в столице (таковыми, кстати, были и все русские революции), то для революционеров критически важно обеспечить превосходство в национальной столице. В этом отношении ситуация декабря 2011 г. выглядела для революционеров как нельзя более благоприятно.

В сжатые сроки им удалось мобилизовать для участия в московских акциях несколько десятков тысяч (до сотни тысяч) человек. Это немного, даже ничтожно мало по отношению к общей численности населения российской столицы, но более чем достаточно для создания плацдарма – «пятачка свободы» – в городе. Тем более что среди этих десятков тысяч было по крайней мере несколько тысяч человек (минимальная оценка – две-три тысячи), изначально нацеленных на самые активные действия и способных выступить их запалом.

Не менее важно, что в момент начала протестов большинство населения российской столицы воспринимало разворачивавшуюся на их глазах революционную динамику весьма позитивно. Почти половина москвичей (точнее, 46%) так или иначе одобряла протестные акции при четверти отнесшихся к ним отрицательно и еще 22% затруднившихся определить свое отношение или уклонившихся от ответа[63]. То есть в случае перехода революционеров к наступательным действиям имелся колоссальный резерв для расширения их поддержки.

Резюмирую: хотя возможность компрометации оппозиционного движения была заложена в самом составе его руководства – и это обстоятельство контролируемая властью пропагандистская машина отработала на все 100%, – в принципе для динамики революции подобная компрометация особого значения не имела. Для победы революции «центрального типа» поддержка оппозиции в Москве была более чем внушительной. В данном конкретном случае все упиралось не в политическую «пехоту» и в резерв, а в принципиальную неготовность оппозиционного штаба к генеральному сражению. У него не оказалось ни воли к власти, ни воли к борьбе.

С точки зрения власти несравненно более важной задачей, чем компрометация оппозиции, был ее раскол. На рубеже 2011–2012 гг. в российской политике сложилась уникальная, беспрецедентная коалиция – объединение против власти всех без исключения отрядов несистемной оппозиции. В одних рядах оказались либералы, левые и русские националисты.

Ничего подобного в российской политике не наблюдалось на протяжении почти двадцати лет, с рубежа 1980–1990 гг. прошлого века, когда антикоммунистическая коалиция «Демократическая Россия» объединила под своим зонтиком либералов и демократов, социал-демократов и левых некоммунистического толка, а также крайне немногочисленных в то время русских националистов-либералов. После падения коммунистического режима эта коалиция распалась, а три ее составляющие впали в состояние политического конфликта. Особенно непримиримыми выглядели отношения между демократами и русскими националистами, где не то что сотрудничество, но даже сближение казалось невозможным. И вдруг они оказались в общих рядах.

Для власти в целом и органов правопорядка в частности это была очень плохая новость в двух отношениях. Во-первых, в собственно политическом: ожил призрак коалиции, успешно протаранившей в свое время коммунистическую власть. А поскольку многие из нынешней власти в то время служили в организации, которая именовалась «щитом и мечом КПСС», то для них крушение коммунизма было еще и очень личной историей бесславного поражения и пережитого страха. И этот преследовавший их ночной кошмар вновь стал облекаться в политическую плоть.

Второй аспект коалиции носил скорее инструментальный, но не менее пугающий власть характер. К тому времени у националистов сложилась репутация политического течения, готового к уличным столкновениям и обладающего значительным контингентом подготовленных уличных бойцов. Репутация эта питалась так называемым «восстанием Спартака» – массовым выступлением футбольных болельщиков на Манежной площади 11 декабря 2010 г., когда ОМОН откровенно испугался пойти на разгон десятка тысяч разгневанных и воинственно настроенных молодых людей.

Здесь сразу же стоит внести важное уточнение: хотя футбольные болельщики в России настроены в значительной части националистически, равно как футбольные болельщики многих других стран мира, это вовсе не означает, что они являются членами националистических организаций или находятся в сфере влияния подобных организаций. Другими словами, футбольные болельщики сами по себе, а националисты – сами по себе. И выступление на Манежной площади 11 декабря 2011 г. было организовано именно так называемыми спартаковскими «фирмами» (организованными группами болельщиков «Спартака»), протестовавшими против попытки правоохранительных органов замять убийство спартаковского болельщика Егора Свиридова, но никак не русскими националистами.

Но хотя последние на этом «празднике непослушания» были, что называется, сбоку припека, им удалось извлечь немалые политические дивиденды из организованного не ими мероприятия. Националисты ассоциировали себя с выступлением на Манежной и успешно создали впечатление, что именно они выступили его закоперщиком. По горячим следам «восстания Спартака» сформировалось представление о русских националистах как мощной уличной силе. Без обиняков скажу, что это был чистой воды миф. Однако миф успешный, то есть обладающий убедительностью. И убедил он как либералов, так и власть.

В воспаленном испугом сознании последней вырисовывалась апокалипсическая картинка. Вот хитроумные либералы, питающиеся и направляемые «мировой закулисой». У них есть мозги, деньги, массмедиа, связи, влияние. Но нет ударной уличной массовки.

А вот безмозглая, но воинственная масса русских националистов, которую хлебом не корми, а дай подраться – «за расу, и за Одина, и за рабочий класс». И – о ужас! – эти две силы начали объединяться. Во вновь образованном тандеме националистам отводилась роль наконечника копья, тарана, который пробьет кремлевские стены.

Понимаю, что у многих читателей это описание вызовет сардоническую ухмылку, а то и смех. Но я могу абсолютно уверенно утверждать, что для ряда людей в Москве, наделенных властью и доступом к информации, эта фантасмагорическая картинка обладала убедительной силой реальности. (Это, кстати, и есть главный критерий дееспособности мифа: убеждает он в своей реальности или же нет.)

Несколько забегая вперед, скажу, что миф о русском национализме как главной силе уличного протеста вполне может оказаться самосбывающимся пророчеством. До пяти тысяч русских националистов приняло участие в войне на востоке Украины – в Донецкой и Луганской областях. В Россию они вернулись, приобретя военный опыт, закалку и став частью боевого содружества. Соответственно, в случае политического кризиса эти люди могут с успехом участвовать в уличном протесте.

Однако в 2011–2012 гг. русский национализм не обладал подобным потенциалом. А его мобилизационные возможности выглядели откровенно убогими. В чем можно был легко убедиться, оценив численность русских националистических колонн в ходе массовых манифестаций зимы 2011-12 г.: maximum maximorum 2–3 тыс. человек русских националистов на несколько десятков тысяч либеральных хипстеров.

Часть русских националистов была готова к уличному конфликту и даже заряжена на него. Равно как и национал-большевики Лимонова. Но, как известно, бодливой корове бог рогов не дает. Верхушка оппозиции избегала даже намека на решительные действия, а сами по себе националисты и национал-большевики спровоцировать что-нибудь подобное не могли или не решались.

Так или иначе, объединение различных идеологических сегментов оппозиции и перспектива координации их действий выглядели для Кремля политической угрозой. Купировать это можно было, расколов хрупкое и условное единство. И здесь на помощь власти пришло неожиданное обстоятельство – так называемый «панк-молебен» группы «Пусси Райот» в храме Христа Спасителя в Москве 21 февраля 2012 г.

При ретроспективном анализе динамики, воспоследовавшей «молебну», легко обнаружить, что событие, не тянувшее на больше, чем хулиганская выходка, было умело использовано властью в двух видах: во-первых, чтобы вбить клин между либеральной и националистической группами оппозиции; во-вторых, чтобы перекоммутировать общенациональную повестку.

Хорошо известно, что для русских националистов православие служит одним из краеугольных камней русской идентичности, в то время как неотъемлемой частью либерального символа веры выступают презумпция свободы слова и скептическое отношение к религии и церкви. Схематично либералы оказались на стороне «Пусси Райот», а националисты – против.

Усилиями пропагандистской машины этот, честно признаем, малозначительный эпизод был раздут до масштабов чуть ли не общенациональной катастрофы (причем вопреки воле и намерению Русской православной церкви), а напряжение в обществе искусственно поддерживалось длительное время. Самоопределение различных политических групп по отношению к этому событию поляризовало их позиции, подрывая взаимопонимание и взаимодействие в рамках оппозиции.

Повестка дня – это те проблемы, которые находятся в центре общественного внимания. Протесты оппозиции против нечестных и фальсифицированных парламентских выборов с конца 2011 г. стали центральным пунктом повестки, невзирая на отношение к ним. Сложилась парадоксальная ситуация, когда критика организаторов и лозунгов протестов подпитывала их информационно, ибо привлекала внимание.

В таких случаях в медиаманипулировании используется способ вытеснения невыгодной (власти или владельцам СМИ) повестки через создание новой проблемы, встречающей эмоциональный отклик общества и переключающей его внимание. (Здесь стоит напомнить, что пропускная способность человеческой психики ограниченна и люди могут сосредоточить свое внимание не более чем на пяти-семи темах, а чаще всего – лишь на четырех-пяти.) Вот история «Пусси Райот», точнее последовавшие за ней события, как раз может служить ярким примером вытеснения нежелательной для Кремля повестки – желательной[64].

Описанные выше вещи еще могут называться политическими технологиями. Однако после 6 мая 2012 г. власть стала явственно переходить к открытой репрессивной политике. В советских учебниках истории подобный процесс весьма точно именовался «наступлением реакции после поражения революции».

Эта репрессивная политика включала четыре основных элемента: 1) индивидуальные репрессии в отношении наиболее опасных и воинственных с точки зрения власти оппозиционных лидеров; 2) групповые репрессии против рядовых активистов оппозиции и потенциально нелояльных; 3) организационно-административные репрессии в отношении «опасных» НКО; 4) ужесточение регулирования Интернета и социальных сетей. Вкратце охарактеризую три первых пункта. О четвертом – ограничении Интернета и социальных медиа – речь пойдет в последней главе.

Стремление лишить оппозицию решительных вождей – классическая контрреволюционная тактика. Ведь для успеха (впрочем, неудачи тоже) революционной динамики ключевое значение имеет субъективный фактор, включая индивидуальный психологический профиль революционных вождей.

Хотя в России 2011–2012 гг. с этим – революционными вождями – дело обстояло просто отвратительно, среди оппозиционных лидеров были, по крайней мере, два человека, рассматривавшихся властью как потенциальные смутьяны-вожаки.

Это претендовавший на наследование революционному марксизму – в идеологии, фразе и в действиях – лидер «Левого фронта» Сергей Удальцов, а также кумир «офисного планктона» и столичных хипстеров Алексей Навальный. (Напомню, что именно Навальный на митинге 5 декабря 2011 г. призвал его участников «прогуляться» по центру Москвы, то есть фактически дал старт революции.) На Ленина и Троцкого они, конечно, не тянули, но, как говорится, за неимением гербовой бумаги можно писать на простой. Более радикальных лидеров среди оппозиционеров просто не было. (Эдуард Лимонов после провала призыва не переносить митинг 10 декабря 2011 г. с Триумфальной площади на Манежную фактически отстранился от участия в совместной оппозиционной деятельности, предпочтя роль критически настроенного к оппозиции колумниста.)

Бульдозер охранительной машины проехался по Навальному и Удальцову практически одновременно. Причем если Удальцову инкриминировали политику, то Навальному – уголовщину.

Его обвинили в хищении леса в Кировской области в бытность там внештатным советником губернатора в 2009 г. Следствие развивалось стремительно, суд был быстрым и, судя по характеру предъявленных «доказательств», неправым. В конечном счете Навальный получил пять лет колонии условно. За короткое время на него обрушилась целая гора исков по сомнительным и надуманным обвинениям. Цель судебной кампании состояла в том, чтобы лишить Навального статуса политика, превратив его в рядового уголовника. Или хотя бы скомпрометировать в глазах общества.

Надо сказать, что подобная – диффамационная – тактика, несмотря на свою простоту и даже примитивизм, не столь уж бессмысленна. Более того, в разных странах и в разные эпохи она многажды доказывала свою эффективность. Эмпирически подтверждено, что длительная негативная реклама и клеветнические кампании приносят свои плоды в виде дискредитации личностей, организаций или стран, против которых они направлены[65]. Здесь работает принцип: ври, ври, что-нибудь да прилипнет!

Судя по социологии, кампания против Навального принесла свои плоды. Если в 2013 г. в той или иной мере положительно относились к нему 30% респондентов, а отрицательно – 20%, то в 2015 г. это соотношение стало обратным: 17 и 37%[66]. Однако антинавальновская кампания не могла помешать росту узнаваемости оппозиционера (парадоксальным образом она даже помогла этому): в 2011 г. о Навальном знали 6% респондентов, в 2012 г. – 35%, в 2013 г. – 54%, в 2015 г. – 50%[67].

Также следствием негативистской кампании стала кристаллизация твердого ядра поддержки оппозиционера, которую можно оценить в районе 5% опрошенных. Преимущественно это жители Москвы, хотя не только. Сходы против ареста Навального прошли 18 июля 2013 г. в Москве, Петербурге и еще почти в двух десятках городов России.

В любом случае Алексей Навальный превратился в наиболее популярного оппозиционного политика с самым значительным политическим потенциалом. И его участие в выборах московского мэра в сентябре 2013 г. это наглядно подтвердило. Алексей Навальный с 27,24% набранных голосов занял второе место, причем он собрал больше голосов, чем кандидаты от крупнейших партий – КПРФ, «Яблока», ЛДПР и «Справедливой России», – вместе взятые. Победитель выборов, действующий мэр Сергей Собянин, набрал 51,37%. То есть едва переполз 50%, необходимых для победы в первом туре.

Были веские основания полагать, что победа Собянина в первом туре стала итогом административного давления и фальсификаций на избирательных участках. Но Навальный не вывел своих сторонников на улицы столицы, дабы опротестовать сомнительный результат и добиться второго тура голосования. Хотя его симпатизанты находились в отмобилизованном состоянии и были готовы к подобному решительному шагу.

Отсутствие со стороны Навального инициативных действий по началу публичного протеста может трактоваться трояко. Как характерообразующая черта его психологического профиля. Как следствие аналитической оценки ситуации: «рано браться за оружие». Как результат неких закулисных договоренностей с властью: ты своим участием легитимируешь выборы московского мэра, а мы, власть, в свою очередь, не сажаем тебя за решетку. (Здесь нелишне напомнить, что Навальный получил условный срок заключения.)

Судьба левака Сергея Удальцова сложилась не в пример хуже и откровенно трагично. Ему было предъявлено опасное политическое обвинение: провоцирование массовых беспорядков (подразумевались столкновения на Болотной площади 6 мая 2012 г.), в которых следствие усмотрело зарубежный след.

Несчастный Удальцов с группой товарищей попал как кур в ощип: по собственному недоумию и неопытности они пали жертвами провокации, послужившей подтверждением обожаемой российской властью конспирологической версии революционной динамики. В результате в июле 2014 г. Удальцов получил реальный (а не условный, как Навальный) срок заключения. И тут же оказался позабыт-позаброшен всеми либеральными товарищами по оппозиционному движению.

Помимо наиболее опасных с точки зрения власти лидеров оппозиции, репрессии обрушились на оппозиционное движение в целом и вообще на всех потенциально нелояльных. Было сфабриковано так называемое «болотное дело», призванное запугать оппозиционных активистов и отбить охоту у общества публично выступать против власти. То была «торговля страхом» в ее чистом, концентрированном виде. Власть демонстрировала способность наказывать кого угодно без предъявления каких-либо доказательств. (Примечательно, что в ходе судебных разбирательств бойцы ОМОНа несколько раз отказывались от своих показаний, но обвиняемые все равно были осуждены.)

Масштабы дела впечатляют: к работе над ним было привлечено две сотни следователей, а допрошено – несколько тысяч человек. Причем среди потерпевших почему-то не оказалось гражданских лиц.

К концу 2015 г. к ответственности по «болотному делу» в общей сложности было привлечено 33 человека. Осуждено – 18, 10 из которых в конце 2015 г. находились в колониях, 13 человек были амнистированы. Никто из фигурантов дела оправдан не был.

«Болотное дело» оказало сильное гнетущее впечатление на оппозиционно настроенную часть общества. И хотя профессиональные гражданские активисты не прекратили своей деятельности, страх в обществе был успешно посеян. Тем более что репрессии в целом распространились не только на политических/гражданских активистов, но и на широкие слои общества, причем фактически по принципу случайной выборки.

Законодательным основанием репрессий служит федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности» (принят летом 2002 г.). В нем дано настолько расплывчатое понимание терроризма, что под это понятие легко подверстывается любая публичная (включая Интернет и социальные медиа) критика государственных и местных органов власти и должностных лиц, любые нелицеприятные (пусть даже безобидные) высказывания о национальных проблемах, этнической напряженности и межнациональных конфликтах в стране.

В одном ряду с этим законом стоит принятый летом 2014 г. так называемый «закон о лайках и репостах». Он ввел уголовную ответственность за призывы к экстремистской деятельности в Интернете и социальных сетях. Согласно закону даже лайки и репосты высказываний и видеоизображений могут считаться экстремистскими.

Неудивительно, что из шести так называемых «экстремистских» статей УК Российской Федерации чаще всего используются три: 280 («Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности»), 280.1 («Публичные призывы к осуществлению деятельности, направленной на нарушение территориальной целостности РФ»), 282 («Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижения человеческого достоинства»)[68].

Правоприменительная практика по этим статьям такова, что фактически любое (около)политическое высказывание – на митинге, по радио или по ТВ, в газете или в Интернете, в социальных медиа, на плакате/демотиваторе – может стать (и становится!) основанием для уголовного преследования. Причем поводы порою выглядят, мягко говоря, крайне сомнительными.

Например, весной 2016 г. суд в Костроме приговорил местного жителя к двум годам в колонии строгого режима за исполнение песни (!) экстремистского содержания, которую он спел «на публике в подвале (!)» многоквартирного дома. История смехотворная, но срок-то самый что ни на есть реальный!

Судя по динамике числа осужденных за «экстремистские» слова и лайки – 2012 г. – 208 человек, 2013 г. – 309, 2014 г. – 414, 2015 г. – 544 (данные судебного департамента Верховного суда РФ) – ситуацию можно охарактеризовать как сознательно проводимую и расширяющуюся репрессивную политику. Стартовав в качестве противодействия революционной активности 2011–2012 гг., она в течение трех-четырех лет превратилась в инструмент запугивания общества как такового с целью отбить у него любую охоту к публичной активности.

Известный российский политолог Владимир Гельман назвал это кремлевской «политикой страха», призванной не только и не столько наказать оппозицию, сколько воспрепятствовать расширению ее поддержки[69].

Именно в запугивании общества первостепенный смысл принятого Госдумой и Советом Федерации в июне 2016 г. «антитеррористического пакета» Яровой – Озерова, открыто нарушающего основные конституционные права, в частности свободу передвижения и неприкосновенность частной жизни. Вполне в сталинском духе законодательные поправки понижают до 14 лет минимальный возраст ответственности за «террористические преступления» (которые в России, как я уже показал, включают, говоря языком Оруэлла, «мыслепреступления») и вводят уголовную ответственность за «несообщение о преступлении» (Павлики Морозовы, ау!).

Как известно, эффективнее всего запугивает репрессивная политика, в которой люди не могут усмотреть логики, критериев и смысла. Именно так и выглядит преследование «экстремистов» в Российской Федерации.

Еще одним важным направлением системы государственных репрессий стало ограничение деятельности некоммерческих/неправительственных организаций (НКО/НПО) в России. Мотив в данном случае носил исключительно конспирологический характер: власть исходила из того, что деятельность значительного числа НКО, в первую очередь гражданской и правозащитной направленности, (со)финансируется из-за рубежа и потому по определению носит антивластный характер, будучи направленной на подготовку свержения режима. Другими словами, НКО рассматриваются Кремлем как создаваемая и финансируемая Западом инфраструктура грядущей «цветной» революции в России. (В подтверждение масштабов «подрывной» деятельности НКО любят приводить данные об их зарубежном финансировании: в 2014 г., по данным Минюста, оно превысило 70 млрд рублей.)

Поскольку банальное закрытие НКО выглядело бы чересчур грубо, недемократично и странно, то даже не стесняющая себя приличиями российская власть предпочла иной, обходной путь: не закрывать связанных с Западом НКО, а скомпрометировать и затруднить их деятельность в России.

С этой целью в июле 2012 г. Госдумой были внесены поправки в закон «О некоммерческих организациях», вводившие понятие «иностранного агента». (В российском культурно-историческом контексте этот термин автоматически вызывает исключительно негативные ассоциации и формирует презумпцию недоверия.) Согласно поправкам, статус «иностранного агента» распространялся на НКО, которые занимались на территории России политической деятельностью и получали финансирование/материальную помощь из-за рубежа. При этом поправки не предусматривали закрытия подобных НКО, а требовали лишь регистрации в Минюсте и указания ими статуса «иностранного агента» во всех публикациях в СМИ и в Интернете.

Проблема, как это типично для России, состояла в крайне расплывчатой трактовке законом «политической деятельности». Фактически под нее подверстывалась вообще любая общественная и гражданская активность. Причем расплывчатость формулировок выглядела не столько недоработкой законодателей, сколько преднамеренной с целью безбрежно расширительного толкования закона. Власть получала в свои руки еще одну законодательную «кувалду», позволяющую вбивать в землю любые организованные формы гражданской активности.

Показательно, что прокуратура направляла требования о признании себя «иностранным агентом» благотворительным, экологическим и общественным организациям, в частности, «Помощи больным муковисцидозом», «Муравьевскому парку устойчивого развития», «Союзу охраны птиц России», историческому обществу «Мемориал» и др. В конечном счете из 4108 НКО, получавших иностранную помощь, лишь 52 организации (то есть 1,3%) получили статус «иностранного агента» (данные весны 2015 г.; вряд ли ситуация к настоящему времени существенно изменилась). Но даже в этом «черном» списке потенциальных подстрекателей «цветной» революции большинство организаций оказались незаслуженно, вследствие размытой до безбрежности трактовки понятия «политическая деятельность»[70].

Получается, что, несмотря на все попытки российских охранителей разыскать «матерых вражин», вставляющих палки в колеса телеги государственной власти и разжигающих пламя революции, оных почти не оказалось.

Однако в данном случае важен не столько результат, сколько процесс: целенаправленное формирование государством такой общей атмосферы, при которой любая гражданская активность оказывается рискованной и чреватой если не преследованием, то назойливым и неблагожелательным любопытством. Согласимся, трудно заниматься даже самой невинной и благородной деятельностью, если из-за вашей спины все время выглядывают разного сорта надзирающие инстанции: не погнались ли вы за длинным долларом, не пытаетесь ли вы заботой о землеройках, выхухоли и больных детях раскачать ладью российской государственности.

Но если «иностранным агентам» надо было лишь зарегистрироваться в таком статусе, то «нежелательные иностранные и международные неправительственные организации» (соответствующий закон был принят в 2015 г.) вообще прекращали свою деятельность в России. В «черном списке» закоперщиков революции в России на март 2016 г. числилось пять организаций[71]. В целом же в «стоп-лист» нежелательных в России иностранных организаций Совет Федерации РФ включил более дюжины организаций, часть из которых свернула свою деятельность в России, не ожидая попадания в списки Минюста[72].

В общем и целом государственная репрессивная политика сложилась в разветвленную и всеохватывающую систему государственного насилия. Во второй половине 2012 г. и в течение 2013 г. она окончательно добила выдыхавшийся революционный порыв. Всплеск политической активности в Москве в июле – сентябре 2013 г., вызванный участием Алексея Навального в выборах московского мэра, выглядел уже конвульсией революционной агонии.

Резюмировать революционную динамику конца 2011 г. – 2012 г. можно следующим образом: в то время как власть, оправившись от растерянности, сделала технологически грамотные шаги по выхолащиванию и подавлению революции, революционеры, в силу собственной нерешительности, интеллектуальной ограниченности или еще каких-то обстоятельств, о которых можно лишь догадываться, не смогли использовать открывавшиеся перед ними возможности.

Оппозиция в России традиционно любит попрекать власть ограниченностью, глупостью и косностью. Однако факт, что интеллектуально Кремль обыграл оппозиционеров с сухим счетом. Причем без особого труда.

Последствием пережитого властью страха стало формирование в России государственной машины репрессий, направленной не столько против оппозиции, сколько призванной запугать общество в целом.

Глава 5

Еще не конец, або Украiна не Росiя

В великом китайском литературном и мистическом памятнике «Книга перемен» 63-я гексаграмма называется «Уже конец», а 64-я – «Еще не конец». Приблизительно так развивалась ситуация в России на рубеже 2013–2014 гг.

Думаю, вовлеченные в политику русские люди подтвердят, что общее настроение тех, кто участвовал в революции и связывал с ней свои надежды, к концу 2013 г. приобрело откровенно упаднический характер. «Все расхищено, предано, продано». Надежд на политические изменения не оставалось. Власть репрессивным катком проутюжила площадку, на которой пробивались робкие ростки общественной активности. Экзистенциальные силы были исчерпаны до донышка. После победы над революцией режим Путина вызывал ощущение: это навсегда. Вероятно, приблизительно так же себя чувствовали участники проигравшей русской революции 1905–1907 гг.

Надежда пришла неожиданно. С Запада. В ноябре 2013 г. на Украине началась революция – буржуазно-демократическая и национальная. Настолько классически демократическая и национальная, что будто сошла со страниц учебников.

Хотя поначалу события революционными не казались, а представляли собой лишь массовый протест против намерения президента Виктора Януковича отложить подписание соглашения об ассоциации Украины и Евросоюза. Но в силу ошибок власти и внутренней динамики протест перерос в подлинную революцию, приведшую к падению Януковича и созданию условий для самого активного вмешательства России в украинские дела.

Уже с момента своего возникновения этот протест, проходивший в уже успешно апробированной на Украине форме так называемого Майдана (по существу же это было создание политического плацдарма в виде территории – площади Независимости, – неподконтрольной властям), вызвал самую живую заинтересованность и симпатии российской оппозиции, настороженность и страх официальной Москвы.

Здесь надо дать краткое пояснение относительно неординарной взаимосвязи украинской и российской политик. Среди российской элиты и в российском обществе превалирует взгляд на Украину свысока, с презумпции превосходства – экономического, военного, политического и культурного. Схематично он выглядит следующим образом: Украина – слабое государство с коррумпированной и некомпетентной элитой, превратившей украинскую политику в цирк и насмешку; украинский язык – исковерканный русский, украинская культура – местечковая, украинцы – те же русские, но непутевые и провинциальные; резюме: Украина – историческая фикция, случайно, силою обстоятельств, отколовшаяся часть России. Подчеркну: в данном случае элитарная оценка и массовое мнение изоморфны по своей структуре.

Тем не менее российская элита негласно признает, что по крайней мере дважды украинская политика оказала самое серьезное воздействие на российскую, в полном смысле слова тематизировала ее. И оба раза это влияние было вызвано украинскими революциями: «оранжевой» революцией (ноябрь 2004 г. – январь 2005 г.) и «революцией достоинства» (ноябрь 2013 г. – февраль 2014 г.). (В академическом смысле возможна интересная дискуссия о том, были ли это две отдельные революции или же два этапа общего революционного процесса. Но в нашем случае это не принципиально.)

Реакцией на первую революцию стал сильный страх Кремля, боязнь возникновения чего-то подобного в России. И, как я уже показывал в третьей главе, после первого Майдана контрреволюционная деятельность власти начинает формироваться в качестве одного из главных направлений российской внутренней политики.

Особенно официальная Москва была напугана совершеннейшей непредсказуемостью революции: результаты президентских выборов ноября 2004 г. казались предрешенными, никто не ожидал от украинцев с их репутацией хитрованов и прагматиков столь резкого и массового возмущения. Объяснение произошедшему было дано в конспирологическом русле: «американка гадит». Хронологически к этому времени восходит и начало подъема конспирологии как главной объяснительной модели политических и социальных перемен в мире. То, что когда-то было уделом интеллектуальных маргиналов и экзотов, за десять лет превратилось в магистральную линию российской пропаганды.

Не премину в данном месте поделиться личными воспоминаниями. Тема «оранжевой» революции и ее влияния на отношения в треугольнике Россия – Украина – Запад оживленно обсуждалась в 2005 г. Так вот, все мои западные собеседники – от академических интеллектуалов до работавших на правительство аналитиков, – не сговариваясь, говорили одно и то же: мы не ожидали на Украине ничего подобного; мы исходили из того, что Украина – российская сфера влияния и Россия имеет там преобладающие позиции; но раз Россия так провалилась в жизненно важной для себя стране, то Запад считает себя вправе активизировать усилия на украинском направлении.

Для российской оппозиции первая украинская революция послужила вдохновляющим (хотя и недолгим) примером, а также резервуаром политического опыта и форм борьбы. Термин «майдан» прочно закрепился в российском политическом сленге, а безуспешная попытка его реализации была предпринята 5 марта 2012 г. на Пушкинской площади в Москве. (Как я уже несколько раз упоминал, несравненно больше шансов на успех это мероприятие имело бы 10 декабря 2011 г.)

Также эта революция заставила российскую оппозицию задуматься о политической желательности союза демократов и националистов. И хотя во второй половине 2000-х гг. подобный союз еще не возник, обсуждение идеи началось.

Вторая украинская революция стала для Кремля и российского политического класса несравненно более сильным шоком, чем первая. К 2013 г. в России сформировалось устойчивое убеждение, что украинский «Майдан» был не более чем досадной случайностью. Тем более случайностью, что «оранжевая» власть себя тотально скомпрометировала, а к власти на Украине вернулась прежняя элита во главе с Януковичем. Выглядело это так, будто набедокурившие дети пристыженными возвращаются в школьный класс.

Превращение мирного протеста в воинствующую революцию воспринималось Кремлем с тревогой, а российской оппозицией – с надеждой. Официальная российская пропаганда, с одной стороны, демонизировала украинскую оппозицию и разыскивала за ней «длинную руку американского госдепа», с другой – одобряла и поощряла жесткие меры, к которым прибегла киевская власть для подавления оппозиции и разгона Майдана.

По мере того как выяснялся провал репрессивной политики, официозные российские СМИ стали упрекать Януковича в нерешительности и непоследовательности, требуя более жестких мер. (В тогдашней эскалации насилия более жесткие меры означали бы массовый расстрел протестантов. Напомню, что оружие уже и так было пущено в ход: во время революции погибло не менее 100 человек – как со стороны протестантов, так и со стороны полицейских сил.)

Однако проблема в том, что репрессии далеко не всегда способны остановить революцию. Очень часто они лишь придают ей динамику.

Репрессии как повивальная бабка революции

Насилие против революционеров оказывается эффективным в случае, когда власть рассматривается обществом как имеющая право на насилие, то есть как справедливая или хотя бы как эффективная. Если же власть воспринимается обществом как источник беззакония и несправедливости, то репрессии с ее стороны приводят не к покорности, а к прямо противоположному результату – возмущению и расширению поддержки революционеров. В этом случае моральная правота окончательно закрепляется на стороне революции.

Эта закономерность наглядно проявилась с ноября 2013 г. по февраль 2014 г. в Киеве. Именно и в первую очередь насилие власти привело к перерастанию мирного протеста в насильственную революцию. Создается впечатление, что официальный Киев будто специально усугублял собственное положение, шаг за шагом заводя себя в тупик.

Можно выделить два поворотных момента, когда немотивированное и ненужное насилие со стороны власти и угроза репрессий привели к резкому повышению политических ставок, эскалации насилия и в конечном счете к падению режима Януковича.

Первым таким эпизодом стала ночь с 29 на 30 ноября 2013 г., когда бойцы милицейского спецназа силой разогнали участников палаточного городка на киевской площади Независимости, при этом зверски избивая студентов (а они составили основной контингент протестующих) ногами и дубинками. Эта атака носила не только совершенно бессмысленный – динамика Майдана выглядела вялой, и можно было рассчитывать на ее самопроизвольное угасание, – но и откровенно контрпродуктивный, опасный, в первую очередь для самой власти, характер.

На следующий же день на Майдан вышло около полумиллиона рассерженных граждан Украины, требовавших прекратить репрессии, наказать виновных в избиениях и освободить арестованных. Но главное, качественно изменились политические лозунги протестующих, резко вырос градус политического противостояния. Если до зверской расправы над студентами протестанты требовали подписать соглашение об ассоциации с Евросоюзом, то с 1 декабря их главным требованием стала отставка правительства и президента. Более того, выделилась радикальная группа манифестантов, которая 1 декабря захватила здания Киевского совета, Дома профсоюзов и попыталась штурмовать администрацию президента.

Другими словами, мирный и умеренный по своим требованиям протест стал перерастать в политическую революцию, сразу же попытавшуюся перейти в наступление. А катализатором трансформации послужили именно репрессии со стороны власти. Неспроста впоследствии в обилии появились конспирологические версии, объясняющие атаку милицейского спецназа «заговором» части элиты против Януковича. Хотя, как на мой вкус, в действительности то была банальная глупость.

И в пользу этого простого объяснения свидетельствует дальнейшее развитие событий. После вспышки активности Майдан снова стал затихать, политическая мобилизация уступила подготовке и празднованию Рождества, Нового года и новогодним каникулам.

Как в подобной ситуации стоило действовать власти? Естественный ответ: подождать, пока Майдан, активность которого затихла, сам собой «рассосется». Что предпринимает официальный Киев? Он поспешно, с нарушением процедур, проводит через Верховную Раду пакет так называемых «диктаторских законов», резко ужесточающих законодательство и обрекающих на уголовное преследование организаторов и участников Майдана.

Злые языки небезосновательно уверяли, что эти законы были списаны с российских, но оказались даже более жестокими, чем российские. (Нечто похожее в свое время было характерно для советской Украины, где приговоры диссидентам всегда оказывались более жестокими, чем приговоры по тем же статьям диссидентам в РСФСР. В советской диссидентской среде это называлось «украинским коэффициентом».)

В результате протестующие, особенно радикальное их крыло, оказались перед дилеммой: разойтись с терявшего мобилизационный потенциал Майдана и покорно дожидаться дома арестов или, наоборот, перейти в наступление, поскольку терять уже все равно нечего. Нетрудно догадаться, какой путь изберут люди, наделенные хотя бы зачатками здравого смысла и инстинктом самосохранения. Только наступление, только вперед!

И наступление не замедлило себя ждать: 19–20 января 2014 г. в Киеве началось восстание. Радикальная часть революционеров, в первую очередь украинские националисты, стала прорываться в центр города, вступая в жестокие схватки с милицией. В создавшейся ситуации это было, вероятно, единственной возможной тактикой: расширение плацдарма революции, вовлечение в нее новых слоев общества и новых территорий. В январе же революция вышла за рамки столицы, начались захваты районных государственных администраций в регионах страны.

Революционная экспансия неизбежно сопровождалась повышением градуса насилия. 22 января среди демонстрантов появились первые погибшие. Однако это, как и последовавший впоследствии огонь неустановленных снайперов, уже не могло остановить революцию. Включился в действие принцип «острие против острия»: репрессии власти стимулировали революционное насилие.

Но если насилие со стороны власти лишь подогревало в обществе убеждение в ее нелегитимности, то насилие революционеров воспринималось как морально оправданное и даже справедливое. Вероятно, остановить революцию можно было, лишь прибегнув к массовым расстрелам. Однако на такой шаг режим не решился. И отнюдь не по соображениям гуманности, а вследствие инстинкта самосохранения и неуверенности в том, что подобный приказ будет выполнен.

И это не проблема только Украины, а репрессивной политики вообще. Власть, пытающаяся подавить революцию репрессиями, с высокой вероятностью может столкнуться с саботажем сил правопорядка, их открытым отказом выполнять приказ и нейтралитетом армии. И при этом не имеют значения ни масштабы финансирования полиции и армии, ни культивирование их привилегированного статуса, ни включение генералов полиции и армии в правящую элиту. Они не хотят умирать вместе с гибнущим режимом.

Подобное можно наблюдать во многих революциях – как отдаленных от нас по времени, так и самых свежих, как зарубежных, так и российских. В феврале 1917 г. и в августе 1991 г. Вооруженные силы Российской империи/СССР отказали легитимной власти в поддержке и защите. В январе 2011 г. египетская армия не захотела поддерживать своего кумира – президента Хосни Мубарака.

Таким образом, приказ о репрессиях оказывается обоюдоострым оружием. В некоторых случаях насилие способно купировать революцию. Но гораздо чаще подобный приказ раскалывает элиту, вызывает гнев в обществе, а отказ его выполнять (или саботаж) ведет к стремительному краху режима.

Резюмирую: режим Януковича сам выкопал себе могилу. Если в ночь с 29 на 30 ноября 2013 г. украинская власть обеспечила перерастание протеста в революцию, то 16 января 2014 г. именно власть, и никто иной, фактически поставила революции ультиматум: победа или смерть! И революция победила.

Украинские уроки для России

Если первую украинскую революцию еще можно было списать на нелепую случайность, то ее второе издание уже выглядело закономерностью и воспринималось Кремлем как важный фактор потенциальной внутриполитической дестабилизации.

Во-первых, украинская революция полностью подтвердила параноидальную конспирологическую схему о решающей роли Запада, в первую очередь США, в революционной динамике в постсоветском пространстве. В свете этого подхода украинские события рассматривались исключительно как подготовка аналогичной, спровоцированной извне, революции в России, а постреволюционная Украина – как плацдарм антироссийской деятельности. С 2014 г. слово «майдан» окончательно закрепилось в российском публицистическом и даже официозном дискурсе для обозначения государственного переворота.

Во-вторых, официальная Москва наблюдала на Украине новую и крайне неприятную для себя стратегию политической борьбы. Первый Майдан («оранжевая» революция) использовал исключительно мирные и выжидательные способы борьбы: создать революционный плацдарм в центре Киева и «пересидеть» власть, оказывая на нее политическое и морально-психологическое давление не действиями, а одним лишь фактом собственного присутствия. Это был эффект «слона в посудной лавке»: слон может даже не двигаться, но вы не можете игнорировать его присутствие. Первая украинская революция возникла как борьба против фальсификации результатов выборов и нашла свое разрешение через выборы – третий тур (то есть фактически переголосование) президентских выборов, где победу одержал кандидат объединенной оппозиции Виктор Ющенко.

«Революция достоинства», начинавшаяся точно так же, как и первый Майдан, то есть как мирное стояние на площади Независимости, благодаря глупости самой власти переросла в революцию политическую и, главное, наступательную. В ее ходе реализовалась качественно иная стратегия – насильственной революционной экспансии. И разрешением революции стало свержение действовавшей власти.

Как известно, генералы всегда готовятся к прошедшим войнам. Российская власть извлекла успешные уроки из первого Майдана и была готова эффективно противостоять стратегии ненасильственного захвата плацдарма в центре города и дальнейшего мирного противостояния. Об этом можно судить по тому, как лихо она справилась с попыткой «сидения» на Пушкинской площади 5 марта 2012 г. и с разгоном лагеря «Оккупай Абай» на Чистопрудном бульваре в мае того же года.

Однако стратегия второй украинской революции бросала Кремлю новый вызов, ибо наступательные действия выглядели несравненно более опасными во всех смыслах.

В-третьих, российская власть окончательно уверилась в своих давнишних опасениях относительно союза либералов и националистов. Мало того, что на Украине в ходе первой и второй революций все оппозиционные политические силы – от либералов до радикальных националистов – выступали единым фронтом. В ходе «революции достоинства» именно радикальные националисты, объединившиеся в так называемый «Правый сектор», выступили острием копья, успешно протаранившего украинскую власть.

Политическое единство украинской оппозиции и распределение ролей в этом альянсе опять же наилучшим образом укладывались еще в одну традиционную конспирологему Лубянки: прозападные либералы, орудующие безмозглой дубинкой радикального национализма в целях свержения режима.

Отношение Кремля к украинской революции можно было определить как страх и ненависть.

Наоборот, на деморализованную российскую оппозицию украинские события подействовали тонизирующе, оказавшись буквально глотком свежего воздуха для страдающего гипоксией. Можно сказать, они вернули ей надежду.

В целом отношение большинства политически ангажированных граждан России к украинским событиям в момент их развития было нейтральным (69%). Но при этом оформились два почти одинаковых по размеру полюса: 16% позитивно восприняли украинскую революцию, в то время как негативно отнеслись к ней 15%. (Эти оценки сделаны на основе анализа социальных медиа – Facebook, Twitter и интернет-форумов. Они относятся ко времени с конца ноября 2013 г. по конец февраля 2014 г., то есть до возвращения Крыма в состав России и начала кровопролитной войны в Донбассе.)[73]

Но мало того, что Евромайдан оживил угасший в России политический энтузиазм. Его опыт был воспринят российскими политическими активистами как вдохновляющий пример для подражания. С декабря 2013 г. по февраль 2014 г. Киев превратился в подлинную Мекку политических паломников из России. Кто-то провел там несколько дней, заинтересованно наблюдая за политической динамикой в украинской столице, а кто-то решился поучаствовать в революционных событиях и вообще остался на Украине.

В свое время идея «майдана» – захвата и удержания революционного плацдарма в столице – была привнесена в Россию именно с Украины. В 2014 г. речь шла уже об изучении и возможном заимствовании несравненно более радикальной стратегии – революционной экспансии.

Так что можно смело заявлять о заметном влиянии Украины – морально-психологическом и влиянии по части форм и методов борьбы – на российскую политику в целом. Именно вследствие украинского влияния внутренняя политика в России начиная с 2005 г. во многом формировалась под знаком предотвращения революции и противостояния экспорту революции.

Однако при всей своей важности сами по себе украинские события не могли сдвинуть российскую политическую ситуацию с точки замерзания. На рубеже 2013–2014 гг. контроль Кремля над внутрироссийской ситуацией выглядел всеобъемлющим и непоколебимым. После абортированной революции 2011–2012 гг., казалось, ничто не способно бросить вызов власти. На исходе 2013 г. она утвердилась в России мрачной и непоколебимой глыбой, которую, казалось, ничто не способно сдвинуть с места, на которую ничто не способно повлиять.

Кремль поднимает знамя Хаоса

Именно в тот момент можно было утверждать, что капиталистическая революция в России завершилась, новая власть устоялась, а предложенные ею правила игры – отвердели. Результаты этой революции выглядели более чем далекими от массовых ожиданий и надежд рубежа 80-90-х годов прошлого века. Однако подобное несоответствие – норма для революций, а не исключение.

Более того, элитные и массовые группы российского общества выглядели в целом вполне удовлетворенными тем, что они получили. Конечно, it could be much better, but it could be much worse. Для подавляющего большинства все выглядело неплохо: высокие цены на российское сырье обеспечивали если не обогащение, то повышение жизненного уровня и рост притязаний. Исключение составляли политические активисты и сравнительно небольшая по своему удельному весу идеологически ангажированная группа населения, выражавшие недовольство ограничением политических и гражданских свобод. Но эти люди упустили свой исторический шанс изменить ситуацию в 2011–2012 гг., и теперь им оставалось лишь адаптироваться к ней.

Однако не зря говорится, что главный враг человека – сам человек. Так и главный враг любой власти не внешние враги и заговорщики, а действия (или бездействие) самой власти. К революциям, да и вообще к любым политическим потрясениям ведут не столько злые умыслы и коварные заговоры, сколько ошибки, глупости и лень власти предержащей. А еще невезение и роковое стечение обстоятельств.

И это невезение так рельефно проявляется в истории, что можно говорить о некоей общей закономерности гибнущих режимов. Начиная с определенного момента, они ведут себя столь неудачным и даже самоубийственным образом, что, кажется, будто ими движет рок, стремление к собственной гибели. То, что старина Зигмунд Фрейд окрестил Танатосом.

Парадоксальным образом такой роковой чертой, за которой начинается безостановочное скольжение в пропасть, очень часто оказывается стремление режима улучшить ситуацию, придать ей новое качество и динамику. Так, первым решительным шагом к погибели СССР стали реформы Михаила Горбачева. Начатая им революция сверху переросла в революцию снизу, завершившуюся раскассированием страны и социализма. А без горбачевских реформ мы, возможно, до сих пор жили бы в Советском Союзе, хотя и не социалистическом.

Точно так же началом сопровождавшегося революциями конца Российской и Османской империй, кайзеровской Германии и двуединой монархии Австро-Венгрии стала Первая мировая война, из которой эти страны рассчитывали выйти обновленными и усилившимися.

В общем, каков бы ни был характер новой динамики – социальный, геополитический, политический, – любое серьезное нарушение устоявшегося баланса, статус-кво выводит государство и общество из равновесия и резко повышает риски. Один из главных рисков состоит в возрастании числа некачественных и ошибочных решений, что естественно в разбалансированной системе.

Путь к революции, равно как и дорога в ад, вымощен благими пожеланиями реформ, обновлений и «маленьких победоносных войн», которые на деле оборачиваются роковой совокупностью ошибок и глупостей.

Но даже благие пожелания необязательны. Революции последнего времени начинались вовсе не потому, что власти страны имярек начинали реформы или войну. А оттого, что они просто одуревали от собственной безнаказанности и кажущегося всемогущества. Именно так обстояло дело в ходе «арабской весны», в России конца 2011 г., на Украине в 2013–2014 гг.

Эти рассуждения имеют прямое и непосредственное отношение к нашему богоспасаемому Отечеству. Присоединение Крыма к России в феврале – марте 2014 г. взорвало статус-кво в постсоветском пространстве, в Европе и в мире.

В данном случае я выношу за скобки побудительные мотивы и механизм принятия этого в полном смысле слова исторического решения – они лежат вне плоскости этой книги. Отмечу лишь, что таковое могло быть принято лишь в ситуации критического ослабления украинской государственности, произошедшей после и вследствие «революции достоинства».

(Напомню еще раз, что любая революция неизбежно сопровождается снижением эффективности бюрократической машины, ослаблением, а то и гибелью государства. И украинский случай в этом смысле был скорее типическим, чем особенным.)

Гораздо больше меня занимают еще до конца не проявившиеся внутриполитические последствия этого шага российского руководства. Геополитический ревизионизм самым серьезным образом сказался на внутрироссийской ситуации. Фактически произошла коренная смена парадигмы поведения высшего российского руководства.

Ведь правление Путина – прямое или опосредованное (когда он был премьер-министром) – проходило под знаком сохранения политического и социального статус-кво. Если воспользоваться аналогией из китайской истории, где, всходя на престол, император выбирал девиз своего правления, таким девизом Путина для России могло бы стать слово «стабильность». И превентивная борьба режима с революцией – главным вызовом стабильности – лишь подтверждает данную мысль. Все законодательные новеллы, политические изменения и идеологические поиски власти второй половины 2000-х – начала 2010-х гг. были нацелены на увековечивание политического статус-кво.

Правда, здесь надо оговориться, что стабильность вовсе не исключала изменения правил игры в экономике, где происходили передел собственности в пользу правящей группировки и ползучее огосударствление. Под политическую и административную монополию, таким образом, подводилось материальное основание. Тем не менее в общем и целом Кремль буквально молился на статус-кво, опасаясь любых серьезных перемен и сдвигов.

Однако головокружительная геополитическая эскапада весны 2014 г. не замедлила сказаться в масштабных внутриполитических последствиях. На поверхности оказались западные санкции и российские контрсанкции, чье совокупное влияние постепенно стало негативно сказываться на экономике, потребительской сфере и социальном самочувствии российского общества, прежде всего городского среднего класса.

Кардинальным образом изменилась идеологическая и социокультурная атмосфера в России. Кремль решительно ушел от политики поддержания статус-кво. «Если ранее режим предотвращал обострение конфликтов и сдерживал мобилизацию населения, избегая явной идеологизации, то теперь его действия все в большей мере определяются логикой конфронтации, из которой он уже не может вырваться»[74]. Нетрудно догадаться, что, мысля и действуя в логике политической конфронтации, власть собственноручно формирует условия для масштабного внутреннего конфликта.

Не менее важно, что переход России от открытости и сотрудничества с Западом к конфронтации с ним и самоизоляции коренным образом противоречит социокультурной ориентации и материальным интересам подавляющего большинства российской элиты. Советский Союз мог позволить себе «холодную войну» и противостояние с Западом, поскольку коммунистическую элиту абсолютно ничего с ним не связывало. Более того, советская идентичность строилась как отталкивание от Запада.

Нынешняя российская элита – финансово-экономическая и политико-административная – связана с Западом мириадом нитей; Запад для нее не антимодель, а земля обетованная. Поэтому обусловленное крымским анабазисом и войной в Донбассе российское противостояние Западу вызвало самое серьезное внутреннее сопротивление российской элиты и спровоцировало резкий, хотя внешне малозаметный, рост напряженности в ней.

Вопреки многочисленным спекуляциям, это вовсе не означает, что недовольные группы российской элиты составят заговор против курса Кремля и персонально против Путина. Отечественная элита настолько труслива и так плотно «просвечивается» российскими спецслужбами, что может бунтовать лишь стоя на коленях и с собственноручно надетой на шею петлей. Однако при любом серьезном ослаблении верховной власти (например, вследствие низовых массовых волнений) элита уже готова – морально и психологически – выступить против своего сюзерена.

Подобной готовности не было и не могло быть до весны 2014 г. Несмотря на критическое отношение ко многим действиям Путина, в целом в элитах существовал широкий пропутинский консенсус, основанный на возможности экономического роста и обогащения. После Крыма-ставшего-нашим этот консенсус рухнул и не подлежит восстановлению.

Здесь стоит напомнить одну из аксиом революции. Для ее успеха недостаточно восстания низов. Необходимо, чтобы против режима выступила еще и часть элит. Только союз верхов и низов способен опрокинуть режим. Элиты, как правило, выступают вслед за массами, когда убеждаются в неспособности власти контролировать ситуацию и/или ее критическом ослаблении.

Я мог бы привести навскидку еще с полдюжины качественных сдвигов, начавших происходить в российской политике с весны 2014 г. Например, проникновение и «устаканивание» в общественном сознании идеи допустимости насильственных действий в политических целях. История с «восставшим народом Донбасса» и центральное место, которое она долгое время занимала в официальной российской пропаганде, конечно же, вели к легитимации насилия. А это ведь прямое и массированное нарушение одной из максим путинской стабильности!

Добавьте к этому тысячи «добровольцев» – в кавычках и без оных, проникновение оружия и боеприпасов из Донбасса в Россию, формирование этоса и сетей комбатантов. Помножьте на упомянутую выше логику внутриполитической конфронтации, исходящую от власти и подогреваемую ею. И вы получите готовую взорваться насилием гремучую смесь.

Резюмировать все это можно следующим образом: неизбежным следствием новой геополитической динамики стали разбалансировка политической и социоэкономической систем России, формирование в ней качественно новых факторов риска и потенциала хаотизации. Ирония в том, что сдвинул Россию в направлении к хаосу именно и только тот человек, который в предшествующие четырнадцать лет пытался ее законсервировать и всячески избегал перемен.

Поэтому историзм решения о Крыме состоит в первую очередь в тех кардинальных переменах в жизни России, которым еще только предстоит осуществиться. И которые без этого геополитического шага не имели шансов воплотиться и даже стартовать.

В данном случае уместно вспомнить классический советский анекдот о том, что к 70-летней годовщине Октябрьской революции советское правительство наградило покойного императора Николая II орденом Ленина «за создание революционной ситуации в Российской империи».

Справедливости ради отмечу, что люди частенько не в состоянии предвидеть последствия собственных поступков самого что ни на есть бытового характера и свойства. «Нам не дано предугадать, Как слово наше отзовется». Что уж тут говорить о деяниях в полном смысле слова исторического масштаба.

Но все же одна вещь в таких случаях выглядит самоочевидной. Вызывая нарушения в части системы, надо быть готовым к тому, что последствия этих нарушений затронут всю систему, причем характер, масштабы и глубина гипотетических системных изменений принципиально непредсказуемы.

Ну, а если на непредсказуемость перемен накладывается еще и невезение, тогда точно жди беды. В одном из фильмов «бондианы» герой говорит, что половина успеха в профессии разведчика приходится на везение. В политике, вероятно, так же.

Всем государствам, где происходили революции, начинало катастрофически не везти. Классический пример – история с советской перестройкой. Мало того, что Михаил Горбачев вывел систему из равновесия начатой им революцией сверху. На Советский Союз почти в одночасье обрушились две масштабные катастрофы: авария на Чернобыльской атомной станции и чудовищное землетрясение в Армении. Любой из них по отдельности было достаточно, чтобы подкосить экономику страны в условиях падающих нефтяных цен, а тут сразу две, да еще каких! Что это, если не феерическое невезение?

Современной России было бы не в пример сподручнее надувать щеки в геополитическом противостоянии с Западом при высоких ценах на нефть. Но «они утонули!», пошли вниз, причем именно тогда, когда Россия пустилась в свой крымско-украинско-сирийский анабазис.

Как и в случае с горбачевской перестройкой, которая, как полагают многие, была стимулирована именно кардинальным падением нефтяных цен, возникает соблазн обнаружить глобальный заговор, манипулирующий сырьевыми ценами. Уж больно тютелька в тютельку – в самый невыгодный для Кремля момент – они стали снижаться. Правда, даже самым изощренным конспирологам ничего обнаружить не удалось.

Остается лишь признать самоочевидное: shit happens! Или, говоря конвенциональным языком политической экономии, капитализм цикличен: за подъемом следует падение, за падением – рост. Беда в том, что люди, даже весьма неглупые, склонны абсолютизировать и экстраполировать актуальные ситуации, утверждая что-нибудь в духе «так было, так есть, так будет всегда!». И в этом им подмогой высоколобые интеллектуалы: в 2011–2012 гг. появилась масса отечественных и международных прогнозов (включая Всемирный банк), что высокие цены на нефть гарантированы минимум лет на пять-десять, а возможно, и навсегда. Сломался, мол, циклический механизм регулирования нефтяных цен. А государственные мужи, сладко щурясь, внимали этим сиренам от аналитики и выстраивали государственную стратегию. Лучше бы они напоминали себе универсальный рецепт Виктора Степановича Черномырдина: «Никогда такого не было, и вот опять!»

Нефтяные цены покатились вниз, причем покатились всерьез и надолго, в тот самый момент, когда руководство страны дерзкой геополитической инициативой собственноручно сломало тщательно вынашивавшийся им же тренд стабильности. Грандиозное невезение наложилось на взорванную стабильность.

Так или иначе, новой, постсоветской системе организации власти, социальной жизни и экономики не дали времени и возможности устояться. Причем не дала сама же власть. В результате страна снова входит в турбулентное состояние. А это означает, что Великая капиталистическая революция в России не завершилась и что нас вполне может ожидать еще один революционный пароксизм. По иронии истории, все условия для его возникновения создаются властью же. Что там говорится о тех, кого Господь хочет наказать? В первую очередь он лишает их разума. Или, как самокритично говорили бизнесмены 1990-х гг., выжившие после неудач и провалов, «собственная крутизна глаза замылила».

Что дальше?

Как я уже показывал в предшествующей главе, возможность революции в постсоветской России была отнюдь не только гипотетической. Более того, даже знаменитая путинская стабильность не смогла от нее предостеречь: события конца 2011 г. – 2012 г. представляли собой не что иное, как преданную вожаками и купированную властью попытку революции. Причем это революционное движение, по большому счету, оказалось совершенно неожиданным для всех сторон, включая его участников, подтверждая максиму о принципиальной невозможности предсказать революцию.

Но хотя ответа на вопрос, случится революция или же нет, не существует, порою можно оценить нарастание рисков и заметить вхождение государства и общества в неравновесное состояние. Последнее само по себе не обязательно ведет к революции, но значительно повышает ее вероятность.

Здесь уместна аналогия с так называемыми «факторами риска» в этиологии заболеваний. Избыточный вес, курение, неумеренное потребление алкоголя и фастфуда, стрессы – все это факторы риска ряда хронических болезней. Однако сплошь и рядом среди нас живут люди, сполна испытывающие на себе все эти и еще другие факторы, но хроническими болезнями, однако, не страдающие. То есть не оказалось триггера, спускового механизма, превратившего потенциальный риск в актуальную болезнь.

Так и с революциями. Чем выше турбулентность, чем отчетливее выражено неравновесное состояние, тем выше вероятность возникновения революции или протестного движения, способного перерасти в революцию. Но вероятность не равна неизбежности. Можно жить в неравновесном состоянии годы и даже десятки лет. Более того, что для одних государств – неравновесное состояние, для других – повседневная норма.

Это как с действующим вулканом Везувием. Хотя мы прекрасно знаем, что время от времени он извергается, это не останавливает людей от того, чтобы веками и тысячелетиями жить и хозяйствовать у его подножия. Увы, даже современная наука и техника предсказывают извержение, когда оно уже фактически началось.

Как выглядит дело в современной России? Я напомню, что в теории революции Голдстоуна выделены пять элементов неравновесного состояния: экономические и/или фискальные проблемы, кризис элит, широкое возмущение несправедливостью власти и государства, массовая популярность идеологии сопротивления, благоприятная международная обстановка.

Из этих элементов в России к лету 2016 г. четко выражены, на мой взгляд, два следующих: страна пребывает в серьезном и затяжном экономическом и фискальном кризисе; в обществе разлито и усиливается недовольство несправедливостью и коррумпированностью власти.

Вместе с тем это недовольство не приводит к кристаллизации и оформлению популярной в массах идеологии сопротивления. Недовольство локализуется преимущественно на нижних этажах и фокусируется на социологических абстракциях: люди критикуют чиновников на местах, обличают коррупцию, недовольны плохо работающими институтами (судом, полицией).

Но в массовом сознании блокируется связь между местной властью, пороками системы с политической верхушкой этой системы. То есть работает традиционная российская идеологема: царь хорош, да бояре плохи. Впрочем, здесь надо добавить важное: пока работает. Непонятно, что будет происходить дальше, в условиях свирепого социоэкономического кризиса и снижения компенсаторной роли официальной пропаганды. По крайней мере весной 2016 г. заметно проявилась тенденция массового сознания возлагать ответственность за пороки системы (в частности, коррупцию) на суверена.

В конце концов, идеология революционного протеста проста и даже примитивна. Она вполне может основываться на отвержении действующей власти и протестной идентичности. Как показывает опыт революций последнего десятилетия, антирежимные коалиции возникают стремительно, а их идентичность формируется спонтанно.

Как я уже отмечал, недовольство российских элит в отношении верховной власти резко выросло, а внутриэлитная борьба за сокращающийся пирог российского богатства заметно обострилась. Но это не означает политической оппозиционности элит, не говоря уже о готовности инициировать революцию. Впрочем, большинство элит с удовольствием присоединится к революционному движению в случае его успешного развертывания. Подобно тому, как повела себя российская элита в феврале 1917 г.

Хотя международное окружение настроено в отношении современной России настороженно, неблагоприятно или откровенно враждебно, из этого не вытекает автоматически поддержка им революционной перспективы в России. Риски потенциальной дестабилизации огромной ядерной страны значительно перевешивают выгоды от свержения нежелательного Западу политического режима. Не говоря уже о том, что новый режим может оказаться для Запада еще опаснее и нежелательнее прежнего. Ведь революционные результаты непредсказуемы.

В общем, из пяти факторов неравновесного состояния к настоящему времени (середина лета 2016 г.) отчетливо выражены два. Еще два – кризис элит и благоприятная для революции международная обстановка – пребывают в потенциальном состоянии. То есть оценить их сформированность можно лишь в случае начала революции.

Популярная идеология сопротивления вообще отсутствует, но может стремительно сформироваться и распространиться.

Структурный анализ текущей российской ситуации подтверждает лишь уже хорошо известное и многажды повторенное на страницах этой книги: революция непредсказуема. Для ее начала вовсе не обязательно, чтобы одновременно сошлись все факторы риска. Более того, некоторые факторы риска нередко созревают и/или становятся очевидными, когда революции уже начались.

Так или иначе, ситуация в России 2016 г. выглядит несравненно более нестабильной – а потому чреватой потрясениями, – чем рубеж 2011–2012 гг. Вероятно, именно крепнущее ощущение этой кардинальной угрозы и вынуждает власть ограничивать свободы и наращивать давление на оппозицию.

Тем более что Россия середины 2010-х гг. наводит на некоторые важные аналогии с последним советским десятилетием. Это и драматическое снижение цен на нефть, и странная, не имеющая объяснения война, и противостояние с Западом, и сомнительная правящая партия.

Конечно, любая аналогия хромает. Тем не менее прогнозирование посредством аналогий – достойный и уважаемый метод анализа. Он исходит из того, что похожие ситуации приводят к похожим результатам. В СССР таким результатом стала системная революция.

Можно небезосновательно возразить, что в нынешней России революция сверху, наподобие горбачевской, невообразима. И это чистая правда. Но правда и то, что в 1991 г. в РСФСР произошла классическая революция самого радикального свойства.

Наконец, нынешняя Россия по запасу прочности чрезвычайно уступает канувшему в небытие СССР. Более того, современная Россия – откровенно слабая страна. И за последние пятнадцать лет, несмотря на золотой дождь нефтяных цен, она не стала сильнее. Первоклассная военная машина, разветвленный репрессивный аппарат, массированная циничная пропаганда неспособны компенсировать отсталую структуру экономики, разрушение здравоохранения и образования, драматическое снижение антропологического качества общества.

Теоретически в таком состоянии – вялотекущей деградации – можно жить годы и десятки лет. И некоторые латиноамериканские, азиатские, африканские страны так и жили. Но лишь в случае, если страна не сталкивается с внешними вызовами и/или резкой внутренней дестабилизацией. В России триггером дестабилизации стали геополитические экзерсисы 2014 г.

Глава 6

Wunderwaffe революции

Конспирологическое мышление придерживается двух символов веры относительно революции. Первый: революция – это заговор. Второй: существуют особые чудодейственные технологии, позволяющие буквально на пустом месте организовать революционное возмущение.

Насчет природы заговоров и мотивов заговорщиков с давних времен создана обширная и постоянно пополняющаяся литература. Хотя приводимые версии, честно признаем, не блещут разнообразием. От розенкрейцеров, франкмасонов и мартинистов XVIII в. через большевиков века XX, питаемых не то германским Генштабом, не то банкиром Шифом, не то всемирной синагогой, до современных козней Госдепа и спецслужб при участии Сороса, Ротшильда и Рокфеллеров. В общем, сделайте мне страшно и загадочно.

Современные конспирологи предпочитают смещать фокус внимания с субъектов, с движущих сил революции на технологии революционной мобилизации. Вполне в духе нашей технологической эпохи: важно не кто, а как. Однако конспирология и в этом случае остается конспирологией. Социальные и, так сказать, технические технологии мистифицируются, гипертрофируются, им придается самодовлеющее значение.

Читатели книги прекрасно знают, какие названия закрепились за революциями 2010-х гг.: «твиттерная», «фейсбучная», «интернет-революция», что подразумевает ключевой характер технологий – Интернета и социальных медиа – в развитии и распространении революционного процесса. Подразумевается или открыто утверждается, что без «всемирной паутины» и социальных медиа революции просто-напросто не могли бы произойти, что Интернет – абсолютный ключ к пониманию экспансии подрывных идей и революционной мобилизации. (Интересно, как же это возникали и проходили революции до начала второго десятилетия XXI в.?)

Однако в данном случае мы имеем дело с распространенным заблуждением. Исследования показывают, что не существует прямой зависимости между виртуальной и уличной протестной активностью, что взаимосвязь между ними более сложна. В одних случаях возросшее количество твитов и постов предшествовало уличным волнениям. В других – медиактивность развивалась параллельно с уличными акциями, особенно возрастая в случае прямых столкновений протестующих с полицией. И, наконец, в ряде ситуаций не прослеживалось вообще никакой связи между виртуальной и уличной активностями.

Тип формирующейся связи зависит от ряда факторов, включающих историко-культурный и географический контексты, проникновение Интернета, влияние традиционных массмедиа и др. Так или иначе, виртуальная активность может использоваться как предиктор социополитических протестов лишь в ограниченном числе случаев[75].

Иными словами, революции и политические волнения сейчас, как и раньше, вполне могут происходить без Интернета. В этом смысле весьма поучителен опыт египетской революции 2011 г., прозванной «твиттер-революцией». Как я покажу дальше, она действительно начиналась благодаря «раскрутке» в социальных медиа.

Обнаружив это, египетские власти совершили, как им казалось, самоочевидные действия: в январе 2011 г. они сперва блокировали социальные медиа, а спустя два дня полностью отключили Интернет во всем Египте.

И что же? Эффект оказался прямо противоположным ожидавшемуся: блокировка не сдержала, а стимулировала массовые выступления. «Режим не догадывался, что тем самым дает мощный толчок революции. Всякий гражданин, и не слыхавший о восстании, теперь сообразил, что у режима большие проблемы. На улицу вышли гигантские массы народа – некоторые хотели выяснить, что творится» – так описывал ситуацию Ваэль Гоним, директор по маркетингу Google на Ближнем Востоке, ставший одним из организаторов «лотосовой» революции в Египте[76].

Выяснилось также, что, помимо неожиданных и нежелательных для власти социальных эффектов запрета социальных медиа и Интернета, это и технически нереализуемая задача. В Египте после блокировки Twitter и его приложений оппозиционеры продолжали оставлять в нем записи при помощи сторонних прокси-серверов и SMS-сообщений. Специально для Египта корпорация Google разработала систему пользования сервисом Twitter через голосовую телефонную связь.

Более того, как выяснилось почти три года спустя после «лотосовой» революции, даже отключение мобильной связи не способно сдержать координацию усилий людей, протестующих на улице. В сентябре 2014 г. во время волнений в Гонконге в районе протестов была отключена сотовая связь.

И что же? Протестующие перешли на мобильный мессенджер FireChat, который использует Wi-Fi и Bluetooth. Он позволяет людям общаться между собой даже там, где не работает сотовая связь. Мессенджер устанавливает прямое соединение между двумя телефонами на расстоянии до 70 метров. Но при большом скоплении подключенных к сети пользователей FireChat радиус действия мессенджера может быть намного больше: в пределах стадиона, парка, проспекта – в общем, везде, где расстояние между двумя пользователями меньше 70 метров. В Гонконге во время протеста мессенджер одновременно использовали около 33 тыс. человек![77]

Напрашивается следующий вывод. Хотя технологии и инструменты могут стимулировать революционную мобилизацию и повысить ее эффективность, сами по себе они не способны вызвать революции. В этом смысле не существует «чудо-оружия» революции как некой универсальной подрывной технологии.

Но верно и обратное. В современную эпоху мир и общество организованы, устроены таким образом, что даже самая решительная, изощренная и жестокая власть не в состоянии выбить у революционеров из рук их оружие – социальные технологии, включая социальные медиа. Просто не получится.

Поэтому конкуренция власти и оппозиции – это в том числе конкуренция за эффективное использование доступных для всех сторон инструментов влияния. Поскольку власть по определению имеет серьезный гандикап в части административных и силовых ресурсов, а зачастую и в массмедиа, то это вынуждает оппозицию быть более изобретательной, изощренной и новаторской в области культуры, в социальных и гуманитарных технологиях.

В сущности, любая революция оказывается перед кардинальной проблемой: как говорить и через что говорить. Вопрос же, что именно говорить в современную эпоху, не столь уж важен.

Дело не в том, что средства важнее цели, а в том, что они и становятся целью. Для революции знаменитая фраза Маршалла Маклюэна The Medium is the Message аксиоматична. Главное, чтобы общество услышало революционеров и вышло на улицу.

Поэтому все кажущееся обилие используемых революциями технологий и инструментов направлено в конечном счете на решение двух взаимосвязанных задач: 1) формирование протестной идентичности и привлекательного имиджа революции; 2) выстраивание эффективной коммуникации с обществом.

Символы, цвета и звуки

Как я уже объяснял во второй главе книги, революционные идеологии всегда носили расплывчатый и популистский характер, представляя собою совокупность мифов, а не стройные, обоснованные и логически выверенные системы. Во всех без исключения революционных мифологиях прослеживаются два ключевых элемента: ненависть к правящему режиму и идея справедливости, как бы она ни понималась. На их основе происходят сплочение революционеров и мобилизация общества.

Однако в современную эпоху даже весьма общие мифологемы приобретают еще более расплывчатый и почти неуловимый характер, превращаясь в имиджи. Логика нарратива сменяется визуальным и музыкальным рядом, своеобразным революционным клипом.

В данном случае это не более чем проявление общемировой тенденции, связанной со сменой культурно-исторических эпох и преобладающих средств массовой коммуникации. Слово, безусловно, находилось в центре печатных СМИ; оно сохраняло свое привилегированное значение и в эпоху радио, будучи аранжировано музыкой; с приходом телевидения политические идеи, сформулированные в печатных текстах, были вытеснены образами.

Идеологию сменила имиджеология. Это не хорошо и не плохо, это – фундаментальный факт. Имиджеология справляется с подачей политических идей ничуть не хуже старых идеологий, хотя и упрощает их буквально до карикатурного состояния. Впрочем, и сами великие политические идеологии в подаче первой половины XX в. (до массового телевторжения в жизнь человечества) представляли собой не более чем упрощенные пропагандистские схемы.

В этом смысле политические идеологии проделали историческую эволюцию от сложных рафинированных продуктов изощренных интеллектуалов через пропагандистские упрощения уровня газетных передовиц, популистских лозунгов и радиовыступлений вождей до абсолютного преобладания образов и музыки за счет минимизации, а то и почти полного отсутствия слов[78].

Идеологии как целостные и логически последовательные системы взглядов на политику, экономику, окружающий мир и целеполагание в этом мире остались исключительным достоянием учебников, академических штудий в области политической науки и истории идей, а также экзотическим увлечением мизерной группки интеллектуалов. Массовое же сознание шизофренично, разорвано, и ему как нельзя лучше соответствуют идеологии, подаваемые в форме клипов и символов.

Это тем более важно, что в современных революциях обычно отсутствует то, что Владимир Ленин в свое время называл «партией нового типа» – политическая организация, сознательно и бескомпромиссно ведущая общество на баррикады. Взамен такой партии в обществе возникает «негативная коалиция» – слабо структурированная совокупность гражданских групп и личностей, выступающая против режима. В ней нет политического ядра, четкой идеологии, а порою даже лидеров, ее мобилизация осуществляется посредством сетей. Но хотя негативную идентичность – то, против чего выступают революционеры, – можно назвать наименьшим общим знаменателем революции, согласимся, что единства «против» все же маловато для объединения людей и их участия в рискованных совместных действиях. Должно же быть хотя бы какое-то единство «за».

Упоминавшаяся идея справедливости слишком расплывчата и туманна; участники коалиции вкладывают в нее расходящееся содержание. У одних жидкие щи, а у других – мелкий жемчуг. Каким же образом возникает единство протестующих и формируется общая революционная идентичность?

На помощь приходят символы. Как хорошо известно, в истории человечества визуальный опыт значительно старше вербального, а потому визуальные раздражители, особенно если они соединены со звуками, с музыкой, эффективнее словесных обращений. Достоинство символов и цветов в том, что, апеллируя напрямую к архаическим пластам человеческой психики, они побуждают людей к действиям без осознания причин этого действия.

Это могут быть яркие цвета сами по себе: например, восстания «желтых повязок» и «красных повязок» в Китае, «оранжевая» революция 2004 г. на Украине. Интересно, что оранжевый цвет обычно ассоциируется с огнем, судьбой и желанием перемен. Люди, предпочитающие красно-желтую часть цветового спектра, обычно характеризуются высокой активностью нервной системы и принадлежат к экстравертам, которые, как нетрудно догадаться, более склонны к участию в политике, чем интроверты.

Но дело, конечно, не в воздействии цвета на нервную систему, а в его способности служить маркером, опознавательным знаком. Выбор цвета может быть идеологически и историко-культурно мотивированным: левые партии тяготеют к красному. Но может оказаться и вполне случайным. Не уверен, но, кажется, именно так обстояло с оранжевым цветом в ходе первого Майдана и с белым во время неудавшейся российской революции рубежа 2011–2012 гг.

В последнем случае выбор цвета был связан со временем года – зимой, была даже предпринята незакрепившаяся попытка называть эти события «снежной» революцией по аналогии с «оранжевой», «тюльпановой» и «революцией гвоздик». На мой вкус, белый цвет оказался не самым удачным выбором, позволив противникам революции называть тех, кто носил белые ленты, «капитулянтами».

Впрочем, справедливости ради отмечу, что, окажись революция 2011–2012 гг. более успешной, то и белый цвет стал бы вызывать позитивные коннотации. Любопытно, что один из самых брутальных критиков «белоленточных капитулянтов», высокопоставленный российский государственный чиновник, в декабре 2004 г. стоял в Киеве на трибуне Майдана с оранжевым бантом. Вот уж в самом деле мятеж заканчивается неудачей, в противном случае он называется иначе.

Так или иначе, цвет проводит баррикаду между революционерами и их противниками и маркирует оппозиционную идентичность. Это очень похоже на то, как в детстве мальчишками мы играли летом в футбол: одна команда в футболках, другая – без оных. Правда, в политической игре, тем более революционной, ставка больше, чем жизнь. И это отнюдь не риторическая фигура.

Если «негативная коалиция», которая в современную эпоху составляет основу революционных движений, лишена идеологической и даже организационной определенности, то цвет – один из лучших способов провести границы такой коалиции. Вы надеваете белую ленту, оранжевый бант, красную или коричневую повязку, и – вуаля! – вы уже стали членом оппозиционного движения и легко можете определить, где свои, а где чужие.

Между тем разделение между Своим и Чужим – базовая политическая дихотомия. В современную эпоху мы совершаем этот фундаментальный выбор не под воздействием идеологии, а руководствуясь культурным влиянием, удачным политическим маркетингом, собственным психотипом, личными симпатиями и антипатиями.

Воздействие цвета не в пример усиливается, когда он наполняет графические символы и изображения. Красная звезда советского коммунизма, вписанная в белый круг на красном фоне черная нацистская свастика – пожалуй, самые известные символы XX века. Они вызывают спектр разнообразных, но всегда сильных эмоций.

Слишком сильных и агрессивных, как по нынешним временам. Современная революция исходит не из принципа начала XX века: кто не с нами, тот против нас, а руководствуется прямо противоположной психологической установкой: кто не против нас, тот с нами. Чтобы не оттолкнуть от себя колеблющихся, неопределившихся, сомневающихся, чтобы избавить общество от исторически мотивированного страха перед революцией, можно потратить мириады слов – и все окажется без толку. А можно предложить символическое изображение революции, передающее ее мирный и гуманный характер безо всяких дополнительных слов и объяснений. Что в этом отношении лучше цветка, воткнутого в ствол автомата? Таковой была символика португальской «революции гвоздик» апреля 1974 г.

Красная гвоздика – символ грузинской революции ноября 2003 г. – подчеркивала ее мирный характер. То же самое можно сказать о символах или даже просто названиях других «цветных» революций: «тюльпановая» в Киргизии, «жасминовая» – в Тунисе, «лотосовая» – в Египте. Понятно, что по отношению к кровопролитным гражданским войнам в Ливии и Сирии подобные поэтические определения неприменимы.

Существуют символы, кочующие из страны в страну. Например, изображение сжатого кулака. После «бульдозерной» революции осени 2000 г. в Сербии, которую называют (не совсем точно) первой «цветной» революцией, его можно было увидеть почти во всех последовавших позже революционных событиях.

Для конспирологов использование революциями идентичной или близкой символики служит доказательством их инспирированного извне характера. Мол, «заокеанский дьявол» ставит повсюду, где наследил, свое клеймо. Мое объяснение банальнее: графическая (и цветовая тоже) символика протеста не столь уж разнообразна, она повторяется в различные эпохи и в разных странах. И сжатый кулак – одно из универсальных изображений революции.

В противном случае нам придется допустить, что кубинские барбудос Фиделя Кастро, салютовавшие сжатым кулаком со словами Patria o muerte! тоже были скроены по лекалам ЦРУ. Если я и утрирую, то совсем чуть-чуть. Достаточно почитать весьма популярные в России опусы некоего Старикова, чтобы убедиться: современная отечественная конспирология – продукт даже не спящего сознания, а галлюциногенов и других (не)специфических усилителей ментальных процессов.

Весьма плодотворно использование национального флага в качестве революционного символа. На сознательном и бессознательном уровнях он призван показать, что именно революционеры воплощают стремления нации. И что революция против конкретного деспотического (или кажущегося таковым) политического режима имеет своим источником принцип народного суверенитета, а высшей легитимацией – волю нации. Закутавшиеся в национальные цвета и размахивающие национальными флагами революционеры подчеркивают: мы и есть нация!

В первой украинской революции (осень – зима 2004 г.) национальные цвета (желтый и синий) использовались наравне с оранжевым, но оранжевый, пожалуй, преобладал. Безальтернативными символами «революции достоинства» стали национальные цвета и тризуб – национальные знамя и герб. В данном случае символика абсолютно точно отражала национальный и демократический характер революции.

В России национальный флаг, бело-сине-красный триколор, проделал любопытную политическую и символическую метаморфозу. В 1990–1991 гг. он был символом антикоммунистического сопротивления и противостоял красному знамени, воплощавшему коммунистический режим. Хотя после поражения ГКЧП и крушения Советского Союза триколор стал официальным флагом новой России, отношение к нему среди большинства общества носило безразличный характер, а среди коммунистической и националистической оппозиции – острокритический. Оппозиционеры даже пытались предложить собственные версии национального флага. Никакого сильного, то есть эмоционально насыщенного, позитивного, отклика национальные цвета посткоммунистической России не вызывали даже у демократов.

Более того, начиная с 2000-х гг. триколор все более заметно ассоциировался именно с государством Владимира Путина, а потому даже демократы на своих мероприятиях избегали его использовать, хотя, в отличие от коммунистов и националистов, не могли предложить альтернативы официальному триколору.

Качественный сдвиг в отношении к национальному флагу произошел среди российской оппозиции в начале 2014 г. под влиянием украинской революции. «Революция достоинства», проходившая под национальными цветами Украины, натолкнула российскую оппозицию на самоочевидные вещи: надо не искать альтернативу национальному флагу или избегать его, а бороться за него, попытаться вырвать этот символ у режима. И российская оппозиция вступила в борьбу за триколор, о чем можно наглядно судить по динамике национального флага на оппозиционных мероприятиях начиная с зимы 2014 г.

Символическому наступлению оппозиции во многом поспособствовали действия самой власти, предложившей и активно навязывающей новый символ – георгиевскую ленточку. Формально приуроченная ко Дню Победы 9 мая и поначалу призванная дать обществу неофициальный объединяющий символ, сплотить его, георгиевская ленточка стала использоваться и помимо 9 мая – как опознавательный знак пророссийских повстанцев в Донбассе, прорежимных активистов и организаций, для маркировки определенной политико-идеологической позиции.

Этот сдвиг особенно заметен начиная с весны 2014 г. в рамках кардинального изменения официального идеологического курса и публичного политического дискурса. Вкратце эти изменения можно охарактеризовать следующим образом: формирование образа внутреннего и внешнего врага, интенсивное использование языка агрессии и насилия с целью идеологической и культурной мобилизации общества.

В новом культурно-символическом и политико-идеологическом контексте георгиевская ленточка из проектируемого символа общенационального единства превратилась в символ разделения общества и даже политической конфронтации. Она маркирует приверженность определенной – прорежимной – политической позиции. Обращаю внимание, что эту символическую баррикаду воздвигла сама власть, провозгласив во вполне большевистском духе: кто не с нами, тот против нас. Но тем самым она предоставила оппонентам режима прекрасный шанс воспользоваться национальным триколором в качестве своего политического символа.

Наконец, музыка, куда же без нее в революции? Знаменитые песни: «Марсельеза» времен Великой французской революции, ставшая национальным гимном Франции; русско-польская «Варшавянка» в революции 1905 г. Музыкой была пропитана студенческая революция 1968 г. в Париже. Великая антикоммунистическая буржуазная революция рубежа 1980–1990 гг., прокатившаяся по Восточной и Центральной Европе, Советскому Союзу, ассоциируется с роком.

Значение и роль музыки те же, что у символов и цветов. Она способна обеспечить мобилизацию, подарить людям ощущение единства и сплоченности без длинных объяснений, напрямую апеллируя к их чувствам.

«Мы ждем перемен» Виктора Цоя стала настоящим гимном революционеров, выступавших против коммунистического режима в СССР. Спросите их о воспоминаниях августа 1991 г. – и наверняка услышите, что почти для любого из них те далекие события ассоциируются с песнями Цоя, Шевчука и рок-музыкой.

В свою очередь гимном «оранжевой» революции 2004 г. на Украине стала песня «Нас не подолати!», написанная группой Greenjolly буквально за несколько часов. Песня «Вставай!» «Океана Эльзы», хотя и написанная до революции, приобрела в ходе ее особую популярность и воспринималась именно как революционный призыв. «Революция достоинства» ассоциируется с «Воинами света» «Ляписа Трубецкого».

В целом обе украинские революции самым тесным образом связаны с рок-музыкой. Политические акции выглядели синтезом собственно митингов и рок-фестивалей. И еще вопрос, кто сделал для мобилизации общества больше: политики своими выступлениями или рок-группы своими песнями.

Еще раз повторю: в современном мире для формирования революционной/протестной идентичности и революционной мобилизации идеология не нужна. Как не нужна и партия «нового» или «новейшего» типа. Вполне достаточно группы решительно настроенных активистов, красочных символов, музыки и самых общих лозунгов.

Политические идеологии требуют усилий для усвоения и понимания. Музыка, символы и цвета воспринимаются легко, сами собой. Идеологии разъединяют, музыка и цветы – объединяют. Культура бросает вызов политической власти.

В России живой метафорой конфликта культуры и власти стал художник-акционист Петр Павленский. Подожженная им ночью 9 ноября 2015 г. дверь подъезда здания ФСБ на печально знаменитой Лубянке – символическое выражение конфронтации культуры и политического порядка современной России. При этом культура действует своими средствами, превращая политику в перформанс.

Современная революция перестала быть столкновением антагонистических идеологий и организованных политических сил. По форме она все больше напоминает красочный карнавал на площадях и улицах столиц, карнавал, в котором действуют персонажи своеобразной комедии дель арте: коварный и жестокий диктатор, его двуличные чиновники, свободолюбивый народ, жестокая и трусливая полиция, выжидающая армия, таинственная заграница. Сюжет модифицируется, но персонажи неизменны.

Карнавальный характер современных революций подчеркивается активным использованием таких элементов, как флешмобы, протестные «кольца», процессии и прочие театрализованные события.

Наблюдателей и участников революционного действа не оставляет впечатление ирреальности происходящего. Кажется, это не всерьез, это игра. Однако выигрывают в игре лишь те, кто относится к революции, начинающейся как игра, всерьез и кто готов поставить на кон главную ставку – собственную жизнь.

Для любых революций – великих и малых, кровавых и мирных – более чем уместен совет Владимира Ульянова-Ленина, знавшего толк в революционном деле: «Никогда не играть с восстанием, а начиная его, знать твердо, что надо идти до конца».

До конца своих врагов готов идти всякий человек. Отличие революционера в том, что он должен быть готов идти до собственного конца. «Дело прочно, когда под ним струится кровь».

Достучаться до людей

Революции вынуждены быть особенно изощренными в части коммуникации с обществом. Ведь медийные возможности оппозиции обычно ограниченны, зачастую она преследуется властью. Поэтому в ход идет буквально все – от граффити, листовок и плакатов до настенных газет и уличных выступлений. Упоминавшаяся карнавализация революции, которая впервые отчетливо проявилась во время студенческих волнений в Париже 1968 г., превращала, как отмечал Жан Бодрийяр, саму улицу в медиа – альтернативное официальным и субверсивное по характеру.

В начале XXI в. произошел поистине драматический сдвиг в коммуникациях. Распространение Интернета и появление социальных сетей снабдило революцию первоклассными медийными инструментами, которые находятся вне контроля властей. Однако эти инструменты обеспечивают политический эффект лишь в случае, если проникновение Интернета в то или иное общество превышает 10%, то есть когда по крайней мере каждый десятый становится пользователем.

В этом отношении украинскую «оранжевую» революцию 2004 г. вряд ли можно назвать «интернет-революцией», поскольку к тому времени число пользователей на Украине как раз составляло около 10%. И хотя Интернет сыграл важную роль в политической мобилизации, в основном революционная агитация и пропаганда распространялись офлайн, в традиционных СМИ. Ко времени «революции достоинства» 2013–2014 гг. проникновение Интернета на Украине значительно увеличилось, а роль социальных сетей несравненно выросла, однако и в этом случае социальные медиа комбинировались с традиционными СМИ.

Дело в том, что на Украине медиахолдинги традиционно контролируются автономными от государства конкурирующими финансово-экономическими группами, создавая ситуацию информационного плюрализма или, в более осторожной формулировке, информационного разнообразия. Похожим образом обстояло дело и в России до начала 2000-х гг., когда основные телевизионные каналы были консолидированы под эгидой государства. Поэтому если на Украине существовали влиятельные традиционные СМИ, способные поддержать «революцию достоинства», то в России 2011 г. таких СМИ, за исключением телеканала «Дождь» и пары-тройки печатных изданий, попросту не осталось.

Закономерность следующая: отсутствие информационного плюрализма несравненно повышает значение социальных медиа в информировании общества и мобилизации революционеров. В этом смысле социальные медиа для России значили несравненно больше, чем для Украины. Критически важны они оказались и для «арабской весны».

Социальные сети в «арабской весне»[79]

В 2011 г. по Северной Африке и Ближнему Востоку прокатилась беспрецедентная по размерам волна протестов и демонстраций с политическими (отставка действующих правительств, проведение свободных выборов, обеспечение свободы слова) и социально-экономическими (борьба с безработицей, увеличение минимальной заработной платы, решение проблемы нехватки жилья, сдерживание роста цен на продовольствие) требованиями. Впоследствии она получила название «арабской весны».

Ее итогом стало свержение глав четырех государств. Тунисский президент Зин эль-Абидин Бен Али бежал в Саудовскую Аравию 14 января 2011 г. Египетский президент Хосни Мубарак подал в отставку 11 февраля после 18 дней массовых акций протеста, бесславно завершив свое тридцатилетнее президентство. Ливийский лидер Муаммар Каддафи был зверски убит 20 октября в родном городе Сирт, когда Национальный переходный совет взял его под свой контроль. Президент Йемена Али Абдалла Салех 27 февраля 2012 г. окончательно оставил свой пост, передав власть новому президенту, избранному на досрочных президентских выборах.

Социальные медиа сыграли важную роль в «арабской весне» в двух отношениях. Во-первых, именно в социальных сетях и посредством социальных сетей происходило формирование и распространение идей демократии, свободы и плюрализма накануне «весны». Это то влияние, которое можно назвать социокультурным и идеологическим.

Во-вторых, в ходе самой «весны» социальным сетям принадлежала очень важная координирующая и мобилизующая роль. Модельной в этом отношении стала тунисская революция, где общество имело самый широкий среди стран Северной Африки доступ к Интернету.

На 2011 г. лишь немногим менее 40% населения Туниса имели доступ к Интернету. Из них подавляющее большинство регулярно пользовалось Facebook. Более того, в Тунисе именно социальные медиа служили главным источником новостей и, соответственно, занимали главенствующую позицию в формировании общественного мнения. Согласно исследованию, проведенному Arab Social Media Report в 2011 г., 94% жителей Туниса узнавали новости с помощью социальных медиа.

Спусковым механизмом революции послужила публикация в Wikileaks информации, компрометирующей действовавшего президента Туниса как казнокрада и коррупционера. В данном случае разоблачение неблаговидных действий главы государства было воспринято обществом как абсолютно достоверное и не требующее дополнительных доказательств. На коррупционный скандал наложились рост цен на продовольствие и безработица.

На улицы вышли сотни тысяч людей. Недовольство все усиливалось, а после самосожжения Мохаммеда Буазизи перед административным зданием 17 декабря 2010 г. в стране начался открытый бунт.

Действия восставших координировались через популярные среди молодежи (а именно она составляла движущую силу протеста) социальные сети Facebook и Twitter, которые одновременно выполняли информационную функцию. Намерение властей взять под контроль Интернет и отключить социальные сети не было реализовано, но вызвало при этом еще более яростный всплеск недовольства.

Впечатления очевидцев и участников революции питали репортажи западных традиционных СМИ, влияя на позицию официальных лиц Евросоюза и США. Заявления последних трактовались революционерами как поддержка их позиции, что усиливало революционный натиск на режим. То есть социальные медиа в Тунисе и традиционные медиа Запада подпитывали друг друга, создавая кумулятивный эффект.

В конце января 2011 г. начались массовые протесты в Египте, поводом к которым послужило убийство молодого блогера из Александрии Халеда Мохаммеда Саида. Фотографию изуродованного полицейскими лица юноши нашел в Интернете 29-летний Ваэль Гоним, директор по маркетингу Google на Ближнем Востоке, египтянин по происхождению. Возмущенный произволом сил безопасности, он создал на Facebook страницу с названием «Каждый из нас Халед Саид». «Это выражало мои чувства яснее всего. Халед Саид был молод, как я; то, что случилось с ним, могло случиться и со мной, – писал Гоним в своей книге „Revolution 2.0“, выпущенной в 2012 г. – Название страницы было кратким, легко запоминалось, в нем звучало неизбежное сострадание человека, увидевшего фотографию Халеда Саида. Я нарочно скрыл свою личность и стал анонимным администратором страницы»[80].

Учитывая, что Египет занимает первое место по количеству пользователей Facebook на Ближнем Востоке и в Северной Африке, расчет оказался верным – спустя две минуты на страницу подписалось более трехсот человек. Притеснение традиционных СМИ превратило социальные медиа в единственно возможный путь продвижения интересов протестующих.

На странице в Facebook Гоним начал размещать многочисленные документальные свидетельства пыток, фотографии и видеозаписи, обличающие нарушения прав человека в Египте. Стратегия заключалась в мобилизации общественной поддержки в четыре этапа. На первом этапе необходимо убедить людей присоединиться к странице и читать записи, на втором – комментировать и взаимодействовать с контентом, на третьем – принимать участие в онлайновых кампаниях страницы и самим генерировать контент. На последнем этапе люди выходят протестовать на улицы.

Предложенная Гонимом четырехчастная стратегия выглядела образцовой для втягивания в политику через нарастание личной причастности и интенсивности действий: от лайка до выхода на улицу для участия в политическом протесте. Она и технологически была реализована безукоризненно.

В первой запущенной кампании участникам страницы было предложено сменить фотографии в своем профиле на нарисованное изображение Халеда Саида с надписью «мученик Египта», что вызвало положительную реакцию тысяч людей. Следующим шагом стало предложение пользователям разместить свои фотографии, держа листок бумаги с надписью «Каждый из нас Халед Саид». Акция возымела огромный успех, тысячи читателей выкладывали свои снимки на странице, что позволяло преодолеть барьер страха и активнее мобилизовать людей.

Путем таких шагов разрушалась «спираль молчания», а люди могли убедиться, что протестанты составляют немалую часть общества. Разумеется, это была иллюзия: основная часть египтян не присутствовала в Интернете и в социальных сетях и не разделяла идеологию Кифайи (египетского движения за перемены). Однако иллюзия действенная: ведь в Facebook протестанты, глядя на собственные аватары и фотографии, выглядели силой и большинством.

Затем последовала попытка вывести протест из социальных сетей на улицы. Идея заключалась в проведении так называемого «немого стояния» в нескольких городах Египта: участникам предлагалось облачиться в черное, взяться за руки и встать живой цепью без плакатов и скандирования политических лозунгов. Тем самым активисты показывали свою разгневанность политикой государства, подчеркивая, однако, что они против насилия. Таким действием протесту придавалось отчетливое моральное измерение, где жестокая, коррумпированная, репрессивная власть заведомо проигрывала честной и моральной оппозиции.

На странице в Facebook Гонимом было создано мероприятие под названием «Немое стояние», информация о котором распространялась пользователями с ошеломляющей скоростью. В событии приняли участие восемь тысяч человек, включая политических активистов и журналистов международных СМИ. Акция, в которой участвовали незнакомые, но разделявшие общие ценности и надежды люди, превратилась в новую социальную среду. Ее успех показал: люди уже готовы выйти на улицу и ждут лишь сигнала.

Полномасштабная «революция социальных медиа» началась на исходе декабря 2010 г., когда Ваэль Гоним создал в Facebook мероприятие под названием «25 января: революция против пыток, бедности, коррупции и безработицы», приуроченное ко дню полиции Египта. Подобное название было выбрано неспроста, оно позволяло привлечь все слои населения: рабочих, правозащитников, госслужащих и простых людей, уставших от политики режима президента Мубарака. Создавалась широкая «негативная коалиция».

Лозунг мероприятия был прекрасным образцом использования пропагандистских «общих мест»: было бы странно не поддержать столь благое начинание. В России подобные инициативы иронично называют «за все хорошее, против всего плохого». Однако в определенных ситуациях такие лозунги прекрасно работают. Например, революционные перемены в СССР рубежа 80-90-х годов прошлого века проходили именно под абстрактными и популистскими лозунгами.

Идея революционного восстания с ошеломляющей быстротой разрасталась на форумах, страницах Facebook и в известных сетевых сообществах. Каждому участнику страницы предлагалось лично пригласить на акцию еще пятерых.

Здесь важно отметить следующее: как показывает опыт, приглашение эффективно, когда оно адресовано людям, знающим инициатора приглашения лично или виртуально. Бессмысленно адресовать его людям незнакомым.

Каждый день к странице присоединялось более 3 тысяч человек, а среднесуточное число комментариев достигло 15 тысяч. Подписчиками страницы стали сотни фотографов, что служило важным способом защиты участников демонстрации: силы безопасности были вынуждены соблюдать осторожность, дабы сцены насилия не попали в объективы фотоаппаратов.

Однако кампания не ограничивалась исключительно страницей «Каждый из нас Халед Саид». Наряду с социальными медиа использовались другие инструменты коммуникации. Была налажена массовая рассылка SMS-сообщений, сообщавших об акции 25 января. Представлялось крайне важным донести новость до всех египтян, даже тех, кто не намеревался участвовать, чтобы они ожидали начала акции и нашли время определиться со своим отношением к ней.

Поскольку с низшими трудовыми классами города связаться посредством Facebook или Twitter было невозможно, мобилизованные через Интернет молодежные группы печатали и распространяли листовки с просьбой прийти на акцию. Призыв выходить на улицы был обращен и к организованным группам, в первую очередь к футбольным фанатам. О поддержке акции 25 января объявили также некоторые оппозиционные политические силы, сформировавшие «народную» ассамблею в противовес избранному в 2010 г. парламенту.

За какие-то два дня о мероприятии узнало более полумиллиона человек, а 27 тысяч подтвердили свое участие. Работе по мобилизации помогали также лидеры общественного мнения, не являющиеся политическими активистами: певцы, актеры, спортсмены и др.

Кампания по подготовке египетской революции отчасти копировала президентские кампании Барака Обамы: использовались все доступные цифровые инструменты, интегрированные по мере возможности (а эти возможности были не очень велики, но все же не мизерны) с традиционными средствами коммуникации. Отличие в том, что в Египте это происходило при активном противодействии государства.

Ведущую роль политических перемен в Египте взяли на себя не традиционные политические организации, а сетевые сообщества молодых людей в возрасте от 15 до 29 лет. У них не было обязательного к исполнению плана действий, да и, похоже, вообще не было плана. Понятен был лишь первый шаг – обеспечить массовую мобилизацию и выйти на улицы[81].

25 января 2011 г. на площадь Тахрир в центре Каира вышли десятки тысяч человек. Одновременно беспорядки начались и в других городах Египта. Гражданская журналистика и социальные сети внесли огромный вклад в дело, сообщая миру о событиях на площади и по всей стране. В «Расд», с чьей страницей обменялся ссылками Ваэль Гоним, двенадцать администраторов постоянно собирали информацию, фото и видео.

Страница быстро стала одним из главных источников новостей о египетской революции. Более 350 новостей, о которых невозможно было узнать в традиционных СМИ. Краудсорсинговым обозрением событий занимались не только «Расд» и «Каждый из нас Халед Саид», но и сотни других страниц и аккаунтов в Facebook и Twitter. В результате многие египтяне смогли следить за происходящим на площади Тахрир.

Гарантией защиты протестующих от насилия со стороны властей стало освещение протестов местными и международными СМИ, такими, как «Аль-Джазира» и CNN, корреспонденты которых также постоянно публиковали новости в социальных сетях.

Как уже отмечалось, предпринятые властью попытка блокировки социальных медиа и отключение Интернета в масштабах всей страны лишь разогрели страсти и стимулировали выход на улицы масс людей.

11 февраля 2011 г. президент Египта Хосни Мубарак ушел в отставку, власть перешла к Высшему совету Вооруженных сил. Египетская революция показала, что даже в технологически не самой развитой стране и при условии почти полного контроля властей над традиционными СМИ социальные медиа способны сформировать влиятельную альтернативную коммуникацию и обеспечить массовую политическую мобилизацию.

В то же время результат египетской революции ставит под сомнение распространенное мнение о ключевой роли США в цепи арабских революций. Использование американского опыта мобилизации и пропаганды посредством социальных сетей вряд ли можно считать убедительным доказательством вмешательства. В конце концов, технологии и техники, в том числе пропаганды и мобилизации, универсальны. (Кстати, свержение Каддафи и йеменского лидера прошли без какого-либо участия социальных медиа.) И уж тем более трудно поверить, что США были заинтересованы в свержении своего многолетнего надежного союзника Мубарака, чей уход открывал возможность хаотизации Египта.

Поделюсь личным. Отставной высокопоставленный американский чиновник в приватной беседе сказал мне буквально следующее: «Мы не понимали, что происходит [имеются в виду арабские революции]. Мы не предвидели ничего подобного. Мы не успевали за развитием событий. И мы совершенно точно не хотели ухода Мубарака в такой драматической манере, опасной для стабильности всего арабского мира, интересов США и Израиля».

В целом «арабская весна» оказалась для США полной неожиданностью, заокеанская сверхдержава не понимала сути происходящего и не знала, как на него реагировать. Не говоря уже о том, что плоды перемен чаще всего создавали американцам новые проблемы, а не решали старые. Особенно в тех случаях, когда США предприняли попытку вмешаться в революционные процессы – в Ливии и в Сирии.

Даже после свержения Каддафи страна представляет острую головную боль для США, возможно, более острую, чем при нем. Помощь же, оказанная США и их союзниками сирийской оппозиции, не привела к падению Асада, зато способствовала ожесточенной гражданской войне в Сирии, в ходе которой резко усилились радикальные джихадисты. Остается резюмировать знаменитой мольеровской фразой: «Ты этого хотел, Жорж Данден!»

Социальные сети в российской революции 2011–2012 гг.

Политическая манифестация социальных сетей в России состоялась почти одновременно с египетской «лотосовой» революцией и столь же неожиданно для власти.

К этому времени российская блогосфера характеризовалась значительной динамикой (она было одной из наиболее быстро развивающихся блогосфер мира) и высоким уровнем политизации. Последнее было вызвано особенностями ее формирования. Поскольку основные традиционные медиа находились под контролем государства, то шло постоянное «выдавливание» критически мыслящих людей и гражданских активистов в коммуникативное поле, относительно свободное от государственного контроля – в сферу Интернета и социальных медиа. Блоги стали своего рода «виртуальной кухней», на которой люди могли свободно обсуждать политические вопросы, не боясь каких-либо последствий. Их использование позволяло создавать личные социальные сети, не ограниченные государственными рамками и цензурой, в том или ином виде присутствовавшей в традиционных СМИ.

Политизированная часть Рунета изначально была нацелена не только на обсуждение и критику актуальной политики, но и на гражданскую мобилизацию. Так, во время чудовищных пожаров лета 2010 г. российская блогосфера сыграла не только важную информационную, но и мобилизующую роль, способствовав возникновению волонтерского движения.

Также социальные медиа сыграли очень важную роль в координации и мобилизации массового протеста в защиту Химкинского леса (2007–2011 гг.).

Важной отличительной чертой российской блогосферы начала 2010-х гг. была относительно невысокая политическая поляризация, что существенно отличало ее от блогосфер западных стран, в частности американской. Американские блогеры охотно отождествляют себя с той или иной коллективной политической платформой (обычно с республиканской или демократической партией). При этом блогеры либерального кластера крайне мало общаются с блогерами-консерваторами. Это создает эффект «эхо-камер»: авторы блогов и читатели группируются по интересам и не выходят за их пределы.

Исследование российской блогосферы и ее взаимоотношений с государством, проведенное в 2010 г. Беркмановским центром изучения Интернета и общества при Гарвардском университете, выделило так называемые кластеры – группы блогеров, которые ссылаются на однородные ресурсы. В российской сети таких кластеров оказалось шесть: те, кто ссылается на международные ресурсы и сконцентрированные на российских медиа (два самых больших кластера), кластер демократической оппозиции, националистический, гражданско-экологический и ориентированный на экономику[82].

Выяснилось, что две ключевые политические силы Рунета – «либералы» и «националисты» – ссылались друг на друга гораздо чаще, чем «демократы» и «консерваторы» в англоязычной сети. Многие блоги политической направленности использовались для привлечения сторонников, предоставления информации и координации действий во время проводимых мероприятий (например, либеральные «Марши несогласных» или «Русские марши» националистов).

Подобное виртуальное сотрудничество заложило основу для политического взаимодействия либералов и националистов (а также всех других кластеров) в революционном движении, развернувшемся в России с декабря 2011 г.

Как и в Египте, московские митинги протеста стали стихийным объединением различных политических и гражданских сил, разделявших общедемократические требования. Как и в Египте, ядро митингующих составили образованные работающие молодые люди в возрасте до 30 лет. Как и в Египте, ключевую роль в информировании и мобилизации участников протестов сыграли социальные медиа. В этом отношении они опережали традиционные и интернет-СМИ.

Базовой социальной сетью для мобилизации сторонников оппозиции выступил Facebook. Как позже отмечали западные исследователи: «Несмотря на то что число пользователей социальной сети ВКонтакте в России куда больше, различные исследования показали, что именно Фейсбук сыграл решающую роль в организационных и мобилизаторских усилиях „Болотного движения“, в особенности в условиях отсутствия формальной организационной инфраструктуры. Кроме того, если человек являлся пользователем Фейсбука, он с куда большей вероятностью, чем пользователь ВКонтакте, считал, что результаты выборов 2011 года были фальсифицированы»[83].

В Фейсбуке была создана группа «Митинг за честные выборы!». Хотя подобные сообщества для подготовки митингов создавались и ранее, до декабря 2011 г. численность записавшихся на то или иное политическое мероприятие никогда не превышала двух-трех тысяч человек. Но уже на митинг 10 декабря на Болотной площади в группе записалось более 35 тысяч человек, а на проспекте Сахарова – примерно 50 тыс., что стало абсолютным рекордом.

На платформе группы проводились опросы аудитории по различным темам, связанным с протестной активностью (в частности, определялись спикеры митинга на проспекте Сахарова), а участники группы информировались о новых акциях. Кроме этого, в сообществе готовилась и распространялась графическая агитационная продукция, предназначенная для распространения не только в социальных сетях и блогах, но и офлайн.

Организаторами группы был запущен официальный аккаунт митингов в Twitter @WakeUpR, где активно распространялись агитационные и информационные материалы, приуроченные к различным протестным акциям. Число подписчиков аккаунта достигало почти 40 тыс. человек.

Если социальные сети и Twitter послужили основными мобилизационными и агитационными инструментами протеста, то блоги традиционно выступали в качестве дискуссионных площадок. Многие блогеры публиковали правила поведения на митинге, призывая не допустить провокаций и столкновений с полицией. Главным рупором протестов стал Алексей Навальный, в блоге которого постоянно появлялись призывы к участию в митингах, а также агитационные и информационные материалы.

Весомый вклад в освещение протестных акций внесла и гражданская журналистика. 10 декабря 2011 г. агентство гражданской журналистики «Ридус» запустило в небо над Болотной площадью радиоуправляемую модель вертолета с камерой, фотографии с которой облетели все мировые информационные агентства, а сайт «Ридуса» за сутки просмотрели более миллиона раз.

Большой популярностью пользовались также любительские видеоклипы в Youtube, на которых были запечатлены фальсификации и различные нарушения на выборах, сделанные с помощью смартфонов. Клип, запечатлевший члена одного из московских избиркомов, готовившегося вбросить пачку бюллетеней в урну для голосования, набрал более миллиона просмотров. Широко разошлись в социальных сетях и копии протоколов, показывавшие несоответствие между результатами ручного подсчета голосов и теми, что размещены на официальном сайте Центральной избирательной комиссии.

В отличие от федерального телевидения, долгое время игнорировавшего происходившие в Москве события, онлайн-телеканал «Дождь» постоянно вел прямую трансляцию с места событий.

Разумеется, не новые медиа сами по себе стали первопричиной протеста. Однако именно они позволили протестующим в сжатые сроки наладить координацию и организовать гражданскую мобилизацию, а также проинформировать российскую и международную аудитории о происходящем. Социальные сети, блоги, видеосервисы и онлайн-телеканалы выступили альтернативным источником новостей в ситуации, когда контролируемые властью федеральные средства массовой информации хранили молчание.

В современной России в условиях наступления политической реакции значение социальных медиа выходит далеко за рамки мобилизационного инструмента. Из-за слабости оппозиционных партий, в том числе по причине нарастающего давления на них со стороны власти, социальные медиа фактически оказались субститутом формальных политических организаций.

В демократическом и националистическом кластерах блогосферы идет активное обсуждение актуальной проблематики, закладывающее основу для последующих действий, кристаллизуются ключевые политические идеи, лозунги и требования. Социальные сети – не только место для дискуссий, они фактически создали организационную и идейную площадку для оппозиции.

В 2014 г., после присоединения Крыма, произошла резкая поляризация демократического и националистического кластеров Рунета. Причем возникшая конфигурация оказалась более сложной, чем дихотомия: националисты за «Крымнаш», а либералы – против. Разграничительные линии прошли не между, а внутри кластеров. Однако постепенно острота конфликта стала спадать, уступая место реалистическому консенсусу: Крым «не бутерброд», status quo ante невозможен; идея «Новороссии» провалилась, а Украина выстояла; война в Донбассе – бессмысленная, беспощадная и никому не нужная.

К весне 2016 г. сотрудничество националистического и демократического кластеров Рунета восстановилось, реанимируя возможность совместных политических действий офлайн.

Цифровая контрреволюция

Внезапно проявившееся политическое значение социальных медиа в России, а также их высокая динамика, равно как и общая высокая динамика проникновения Интернета в общество, вынудили государственную власть России сформулировать новую, весьма агрессивную стратегию в киберпространстве.

До 2012 г. социальные сети мало занимали Кремль. Его линия в киберпространстве была предельно простой, если не сказать примитивной: размещать позитивные материалы о власти и негативные об оппозиции, поддерживать проправительственные сайты и игнорировать (атаковать при необходимости) оппозиционные.

Однако подобная политика совершенно не учитывала специфики Интернета как коммуникативного пространства, состоящего из ряда кластеров, которые могут не пересекаться. В результате крайне слабо выраженный проправительственный кластер оказался в фактической изоляции, в то время как оппозиционные кластеры, несмотря на политические и идеологические разногласия, успешно взаимодействовали. Если проправительственные сайты и форумы посещались преимущественно людьми и без того лояльными власти, то оппозиция расширяла свое влияние среди колеблющихся и неопределившихся.

Новый курс Кремля в киберпространстве начал оформляться с 2012 г. и поначалу включал в себя следующие три элемента: 1) проникновение через социальные сети во все слои общества; 2) формирование выгодной власти повестки дня и интерпретаций; 3) цензура и фильтрация – техническая и содержательная – нежелательного контента.

Первые два элемента этой политики подробно охарактеризованы в моей книге «Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования», и это описание не устарело, потому адресую интересующихся к ней[84]. В книге подробно описан и третий элемент нового курса Кремля – политика ограничения, контроля и фильтрации[85].

Именно эта составляющая постепенно стала играть все более важную роль в цифровой стратегии Кремля, которая в 2016 г. вообще приобрела новую качественную определенность. 24 мая известный протагонист жесткого курса, секретарь современной российской версии Политбюро – Совета безопасности России, Николай Патрушев, объявил Интернет инструментом «дестабилизации государств». По его словам, «сеть Интернет и другие современные информационные технологии все чаще применяются в процессе дестабилизации государств для вмешательства в их внутренние дела и подрыва национального суверенитета»[86].

Фактически это было заявление об опасности Интернета как вида коммуникации и как среды. То есть дело не в том, что через Интернет распространяется актуально и потенциально опасная информация. Опасен не контент, а Интернет per se.

Это равносильно тому, как если сказать: опасны не «Майн кампф», не «Поваренная книга анархиста», не брошюры и книги экстремистского содержания. Опасно книгопечатание, благодаря которому эта литература стала публичной. Кстати, телефон и почта тоже угрожают суверенитету России. Ведь террористы и «пятая колонна» пользуются ими.

Кому-то из читателей в этом месте может показаться, что автор намеренно утрирует и искажает. Или, говоря слогом незабвенного Михаила Сергеевича Горбачева, «подбрасывает».

А вы тогда обратите внимание на смысл и логику правоохранительных инициатив и технологических планов российской власти в связи с Интернетом. Они выстроены в логике китайского Firewall’а – масштабного цензурирования Интернета, но идут даже несколько дальше. Россия намерена создать «суверенный» российский Интернет – практически полностью обособить Рунет от мировой Сети.

К 2020 г. Минкомсвязи запланировало перевести 99% российского интернет-трафика во внутрироссийские сети (сейчас значительная часть трафика проходит через внешние точки обмена). В связи с этим планируется создать систему мониторинга связности и устойчивости сети, а также дублировать в России 99% критической инфраструктуры Интернета.

Хотя этот план мотивируется соображениями национальной безопасности, первостепенна именно его политическая цель – нейтрализовать Интернет как средство коммуникации в случае кризисной динамики в стране: перекрыть «подрывной» трафик через внешние точки обмена, включая отключение социальных сетей и сервисов – в первую очередь Facebook, Twitter, Youtube и Instagram. В результате в стране будет действовать урезанная – политически стерильная и технологически неполноценная – версия Интернета.

Важным элементом ограничения «подрывной коммуникации» стала и предложенная властью в конце мая 2016 г. идея изменить схему взаимодействия операторов связи таким образом, чтобы запретить звонить через Skype, WhatsApp, Viber и другие подобные программы. Вне зависимости от того, будет это намерение реализовано или же нет, его интенция очевидна: запретить коммуникацию, а не контролировать ее содержание.

И это вполне разумно, ведь власть рассматривает любой контент интернет-трафика и мобильной связи с точки зрения тотальной презумпции недоверия к гражданам России. Именно такое понимание следует из пакета «антитеррористических поправок» Яровой – Озерова, принятого в июне 2016 г. Госдумой и Советом Федерации.

Один из важных пунктов этого пакета – требование к операторам связи в течение трех лет хранить и предоставлять государственным органам сведения о совершенных абонентами звонках и отправленных сообщениях. Подобное условие полностью ликвидирует базовую конституционную норму о неприкосновенности частной жизни и абсолютно невыполнимо с финансовой и технической точек зрения.

Но дело здесь совсем не в деньгах и не в технике, а в аксиоматике подхода. Российское общество в целом и каждый гражданин в отдельности рассматривается как потенциальный преступник. Не больше, но и не меньше. Все как в известной чекистской шуточке «железного Феликса» – кровавого вурдалака Дзержинского: «Отсутствие у вас судимости – это не ваша заслуга, а наша недоработка».

Задамся естественным вопросом: неужели мы действительно на полном ходу въедем в эту оруэлловскую антиутопию? А вот это навряд ли. Книгопечатание запретить не удалось, «суверенный Интернет» тоже создать не получится. Это невозможно технологически. Даже одного процента трафика, проходящего через внешние точки обмена, достаточно для распространения любой информации по Сети в сжатые сроки.

Но еще важнее, что эволюция сложных социальных систем необратима. Ее невозможно остановить, хотя можно попробовать притормозить. Чем сейчас и занимается Кремль, пытающийся «подморозить Россию». Или, говоря высокопарно, пробующий остановить Историю.

Почему же власть это делает, несмотря на заведомую обреченность собственных попыток? Ответ не оригинален: от страха. От безумного страха власти предержащей, что она не столь прочна, как пытается нас уверить, и от глубинного знания, что якобы преданный власти народ в действительности охотно поднимет ее на вилы при первой же возможности. Как не раз уже случалось в истории богоспасаемого Отечества.

Страх ослабляет способность человека здраво оценивать ситуацию и рационально мыслить. Сильный страх превращает его в параноика. Аналогичное происходит с любой властью, впавшей в состояние сильного страха: она видит угрозу повсеместно, даже сам вдыхаемый воздух кажется ей враждебным.

Не джинсы, рок-музыка и диссиденты, не Интернет и «пятая колонна» с «госдепом» устраивают революции. Дорогу к потрясениям торят глупость, трусость и жадность правящего класса.

Как побеждают революции

(Заключение)

Искушенные читатели нередко начинают читать научные и научно-популярные книги с конца, с заключения. А порою им и ограничиваются, резонно предполагая, что, поскольку заключение резюмирует содержание книги и содержит основные выводы, то, познакомившись с ним, можно составить представление о книге в целом.

Но в случае с этой книгой заключение представляет собой отнюдь не резюме или реферат ее содержания, а самостоятельную ценность. В нем я перечисляю и кратко характеризую основные черты стиля мышления и действий, которые привели современных революционеров к успеху. В этом смысле все победившие революции так же одинаковы, как и счастливые семьи Льва Толстого.

Первое абсолютно необходимое условие победы – это интеллектуальный реализм и моральная стойкость, даже стоицизм. Если вы имеете дело с диктатурой или обезумевшим от безнаказанности (полу)авторитарным режимом, то должны ясно понимать, что такой режим никогда и ни при каких условиях не откажется от власти добровольно. И что у вас не существует никаких легальных средств заставить его уйти или поступиться властью.

Выборы будут фальсифицированы. Моральные призывы и критика проигнорированы. Люди, пытающиеся изменить власть изнутри, коррумпированы или вычищены.

Вы все испробовали и ваши надежды рухнули? Неправда! У вас осталась воля к переменам, воля к борьбе и появился интеллектуальный реализм. Теперь вы твердо и окончательно убеждены, что власть/режим невозможно трансформировать, а можно лишь свергнуть. Как говорил Шерлок Холмс: «Если вы отбросите все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался». В вашем случае этот ответ называется: РЕВОЛЮЦИЯ!

Второе. Даже плохая и неправильная стратегия лучше ее отсутствия. Вы поняли, к чему надо стремиться, и разрабатываете последовательный план действий, который приведет к искомой цели. Без плана, называемого стратегией, ни черта не получится.

Эта стратегия будет модифицироваться и даже радикально меняться (вспомните, как Ульянов-Ленин то провозглашал лозунг «Вся власть Советам!», то снимал его). Она с высокой вероятностью окажется ошибочной – во всем или во многом. Но это не страшно и даже не очень важно.

Смысл стратегии не в том, чтобы все предусмотреть, а в том, чтобы приближать революцию политически (предпринимаются какие-то конкретные шаги), сживаться с ней интеллектуально и, главное, быть готовым к ней морально и психологически.

Третье. «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа». Все революции всегда начинаются неожиданно для всех – для общества, власти и самих революционеров. Но если вы морально и психологически сжились с идеей революции, если вы думаете о ней предметно и приближаете ее своими действиями, то она не застанет вас врасплох. Наоборот, вы воскликнете: «Господа! Наше время пришло!»

Никаких колебаний и сомнений. Дни раздумий и разговоров остались в прошлом. Только вперед! Не ждите лучшего шанса – его может никогда не быть. Лучший шанс – это тот, что здесь и сейчас. И если вы готовы его использовать, то, как бы ни назывались события поначалу – гражданским протестом, студенческими волнениями, демонстрацией, – благодаря вам они станут революцией.

Четвертое. «Страх не должен подавать совета». Не бойтесь! Власть, которую вы считаете могущественной, в действительности слаба. Разложившаяся, циничная и коррумпированная, она не гранитный монолит, а кусок ноздреватого швейцарского сыра. Или, как сказал молодой и тогда еще не Ленин, а просто Владимир Ульянов: «Стена, да гнилая – ткни и развалится!»

Сила власти исключительно в ваших страхах. Если смело и решительно шагнете вперед, она начнет размываться, как песчаные замки размываются морской волной. Тысячи закованных в космическую броню полицейских отступят перед разъяренными людьми, как отступили на Манежной площади в Москве 11 декабря 2010 г., на площади Независимости в Киеве в январе и феврале 2014 г., как отступали до этого на других площадях в других городах. Так было и так будет впредь.

В революционеров начнут стрелять? Кто, по чьему приказу и для чего? Если власть не начала кровопролитие, у ее представителей неплохие шансы выжить и даже сохранить свое нажитое непосильным трудом на ниве служения Родине состояние. А вот в случае кровопролития бежать ей некуда. Это из Киева можно было направиться в Москву. А из Москвы разве только в Пхеньян или Ханой. Даже не в Пекин.

А что касается тех, кто якобы должен выполнять приказы, попробуйте найти хотя бы одну причину, вынуждающую их открыть огонь в протестующих. Ради защиты какой идеи и какой власти? Откроешь огонь первым – умрешь вторым. А мертвецам деньги и почести не нужны.

Как показывает современный опыт, если революционеры какое-то время сохраняют стойкость, то полиция отступает, армия сохраняет нейтралитет, власть начинает совершать ошибки и раскалываться.

Революционерам не надо пугать власть. Достаточно продемонстрировать стойкость: мы стоим здесь и не уйдем до нашей победы. И власть испугается сама. Диктаторы боятся всех, кроме Бога.

Пятое. Казаться важнее, чем быть. Обращайтесь не только к своей стране, но ко всему миру. Такое важное событие, как революция, сразу же окажется в фокусе массмедиа и вызовет огромный интерес. Гласность и публичность обеспечивают мирное развитие революции и массовые симпатии к революционерам. В современном мире вынуждены порою иметь дело с диктатурами и диктаторами, но ненавидят и презирают их. И радуются их свержению.

Не говоря уже о том, что власти крайне рискованно применять силу против мирных протестантов под прицелом сотен телекамер.

Даже если все телеканалы вашей страны умалчивают происходящее, остается влиятельная гражданская журналистика, остаются Instagram, Youtube, Facebook и Twitter – важные инструменты революционной мобилизации, информирования общества и мира о происходящем. Если власть попытается вырвать эти инструменты из рук революционеров, то лишь подстегнет мобилизацию. Сотни тысяч сетевых «хомячков», дотоле изливавших свои гнев и ярость в Сети, наконец, выйдут в «реал» – на улицы и площади взбунтовавшегося города.

Шестое. «Станьте всем для всех». Не заморачивайтесь идеологией и программой. Грамотный PR революции и революционеров важнее.

Программа революции сводится всего к двум пунктам: мы хотим справедливости, и это единственное, чего мы хотим; власть неправедна и несправедлива, потому должна быть свергнута. Дискуссии между правыми и левыми, споры о путях преобразования страны относятся «на после победы». А в фазе активного противостояния двери революционного лагеря открываются для всех, кто не против революции.

Революция – историческое творчество. Людей привлекает и втягивает интересное, веселое и неожиданное. Перетяните на свою сторону мастеров культуры, и вы уже наполовину победили политически.

Седьмое. Миролюбие не означает соглашательства. Естественное стремление к мирному развитию и желание избежать кровопролития не должно вести к отказу от стратегических целей или их подмене тактическими соглашениями. Если вы хотите демонтировать диктаторский режим, учредить в стране справедливое государственное устройство, обеспечить обществу доступ к власти, благополучие и спокойствие, то не должны размениваться на туманные обещания и покупаться на подачки вроде изменения некоторых законов и появления пары-тройки новых министров. Вас обманут, обведут вокруг пальца – диктаторские режимы в этом весьма искусны.

Ваша цель – полная и безоговорочная капитуляция старой власти, а не ее декоративная гуманизация. Допустимы все компромиссы, которые ведут к главной цели. И недопустимы все те, которые уводят в сторону от нее.

Исходя из этого фундаментального критерия, легко ответить на вопросы о защите мирной революции от насильственных действий власти и активных действиях со стороны самих революционеров. Если у вас возникают интеллектуальные или моральные сомнения, вспомните бессмертные слова Фиделя Кастро: «История меня оправдает!»

История оправдывает победителей и забывает проигравших.

Вот те семь правил, которыми руководствовались – сознательно или бессознательно – все победившие революционеры.

И, что называется, в заключение заключения два очень важных замечания о революции, которые я намеренно приберег именно для финала книги.

Первое касается причин революции. Перебирая и классифицируя комбинации структурных факторов и переменных, которые ведут к революциям, исследователи забывают о причине, которая важнее многих других. И забывают именно потому, что она лежит на поверхности.

Речь идет о так называемом палингенетическом мифе – укорененной глубоко в человеческой психике потребности качественно нового начала, радикального обновления после периода упадка или застоя. Помните, как все мы периодически начинаем новую жизнь (или, гораздо чаще, даем себе обещание начать ее), хотим что-то кардинально в себе изменить? Причем изменить не постепенно, а круто, решительно, сразу. Вот это и есть палингенезис.

Так и глубинную, бессознательную психологическую подоплеку любой революции составляет этот самый палингенетический миф. Именно его имманентность человеку и глубокая укорененность в человеческой психике позволяет со скепсисом относиться к любым заклинаниям о «лимите на революции». Пока существует человечество, будут и революции, ибо прекрасное, неутолимое и разочаровывающее в своих результатах стремление начать все заново радикальным образом заложено в самой человеческой природе.

Второе замечание объясняет, почему люди участвуют и будут участвовать в революциях, несмотря на знание того, что лучше после и вследствие них не станет, а, скорее всего, даже станет хуже.

Дело в том, что обыденная человеческая жизнь монотонна и однообразна: работа, семья, немного отдыха и развлечений. А затем – пенсия и смерть. В жизни современного человека отсутствует причастность к Истории, нет ощущения того, что ты – больше, чем просто статистическая единица. За исключением, вероятно, людей искусства.

На это можно сказать, что подавляющему большинству вовсе и не нужно никакой причастности к Истории, его вполне устраивает статус-кво с обыденными хлопотами и заботами. Наверное, это правда. Но правда и то, что существует статистически значимое меньшинство с его смутной, но сильной экзистенциальной неудовлетворенностью, с его подспудным желанием прорваться через покровы обыденности, преодолеть в себе «слишком человеческое».

Революция – единственный способ для таких людей прикоснуться к Истории: не наблюдать ее со стороны, а творить ее. И неважно, каким окажется результат подобного творчества. Ощущение причастности к чему-то гораздо, гораздо большему, чем ты сам, останется на всю жизнь – как самая сильная эмоция, самое сильное чувство, пережитое человеком.

С психологической точки зрения революция – попытка человека радикально обновить мир и столь же радикально обновиться самому. И в стремлении к ней, в своем революционном действии человек на мгновение уподобляется богу.

Эти двери открыты для всех. Но лишь немногие решаются переступить порог.

Примечания

1

См.: Соловей Т.Д., Соловей В.Д. Несостоявшаяся революция. Исторические смыслы русского национализма. 2-е изд. М.: АСТ: Астрель, 2011; Соловей Валерий. Россия накануне Смуты // Свободная мысль – XXI. 2004. № 12. С. 38–48; Он же. Смысл, логика и форма русских революций. М.: АИРО-XXI, 2007; Он же. Перспектива революции // Свободная мысль. 2007. № 10. С. 67–80; Он же. Завершилась ли в России «великая капиталистическая революция»? // Вестник МГИМО-Университета. 2009. № 6 (9). С. 180–187 и др.

2

См.: Соловей В.Д. «Цветные революции» и Россия // Сравнительная политика. 2011. № 1 (3). С. 33–43; Он же. Цветные революции и России // Демократия в российском зеркале: монография / редакторы-составители А.М. Мигранян, А. Пшеворский. М.: МГИМО-Университет, 2013. 519 с. С. 144–164; Solovei Valery. Color Revolutions and Russia // Democracy in a Russian Mirror / Ed. by Adam Przeworski. Cambridge University Press, 2015. P. 78–93.

3

Цит. по: Голдстоун Джек А. Революции. Очень краткое введение. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015. С. 89.

4

Stone Lawrence. Theories of Revolution // World Politics. 1966.№ 18(2). P.159.

5

Laqueur Walter. Revolution // International Encyclopedia of the Social Sciences / David L.Sills (ed.). New York: The Macmillan Company and The Free Press, 1968. Vol. 13. P. 501.

6

Голдстоун Джек. К теории революции четвертого поколения // Логос. 2006. № 5(56). С. 61.

7

Голдстоун Джек А. Революции. С.15.

8

Там же. С. 17–18.

9

Там же. С. 18.

10

Там же. С. 19.

11

Там же. С. 20.

12

Там же. С. 22.

13

Там же. С. 57–58.

14

Там же. С. 58.

15

Там же. С. 59.

16

Путин: демократию, революцию и идеологию нельзя экспортировать [Интервью американскому телеканалу «Фокс Ньюс»] // РИА Новости. URL: http://ria.ru/politics/20050918/41430599.html (режим доступа: 2016. 7 февраля).

17

Комсомольская правда. 2012. 18 декабря. URL: http://www.kp.ru/daily/26003/2929408/ (режим доступа: 2015. 19 июля).

18

Патрушев: Россия справится с очередной попыткой «цветной революции». 2015. 5 марта. URL: http://russian.rt.com/inotv/2015-03-05/Patrushev-Rossiya-spravitsya-s-ocherednoj (режим доступа: 2015. 19 июля).

19

За дестабилизацией Украины скрывается попытка радикального ослабления России: Секретарь Совбеза РФ Николай Патрушев о главных угрозах для безопасности России // Коммерсант. ru 2015. 22 июня. URL: http://www.kommersant.ru/doc/2752250 (режим доступа: 2015. 30 августа).

20

«Чекисты сканировали мысли Мадлен Олбрайт» [Интервью с Борисом Ратниковым] // Российская газета – Неделя. 2006. 22 декабря URL: http://www.rg.ru/2006/12/22/gosbezopasnostj-podsoznanie.html (режим доступа: 2015. 31 августа).

21

Петров Иван. ФСКН: спайсы используют для организации «цветных революций» // Российская газета. 2015. 21 апреля. URL: http://www.rg.ru/2015/04/21/spays-site.html (режим доступа: 2015. 31 августа).

22

Нагорных Ирина, Сафронов Иван. Минобороны подключается к борьбе с «цветными революциями» // Коммерсант. 2015. 24 июня. С.3. URL: http://www.kommersant.ru/Doc/2753508 (режим доступа: 2015. 1 сентября).

23

Новосибирские генетики ищут противоядие от «цветных революций» // Regnum: Информационное агентство. 2015. 4 июля. URL: http://www.regnum.ru/news/innovatio/1939714.html (режим доступа: 2015. 1 сентября).

24

Патрушев: Россия справится с очередной попыткой «цветной революции». 2015. 5 марта. URL: http://russian.rt.com/inotv/2015-03-05/Patrushev-Rossiya-spravitsya-s-ocherednoj (режим доступа: 2015. 19 июля).

25

Ленин В.И. Доклад о революции 1905 года // Полн. собр. соч. 5-е изд. М., 1973. Т. 30. С.328.

26

См.: Голдстоун Джек. К теории революции четвертого поколения // Логос. 2006. № 5 (56). С. 102.

27

Голдстоун Джек А. Революции. С. 37.

28

Там же.

29

Там же. С. 38–41.

30

Там же. С. 31.

31

Там же. С. 32.

32

Там же. С. 34.

33

Там же. С. 35.

34

Там же.

35

Шарп Джин. От диктатуры к демократии: Концептуальные основы освобождения. [Б. м.] Институт им. Альберта Эйнштейна, США, [Б. г.]. С.37. URL: http://www.aeinstein.org/wp-content/uploads/2013/10/FDTD_Russian.pdf (режим доступа: 2015. 20 сентября).

36

См.: The New Times. 2012. 10 декабря. URL: http://trueinform.ru/modules.php?file=article&name=News&sid=10311 (режим доступа: 2015. 21 сентября).

37

Голдстоун Джек А. Революции. С. 35.

38

Интервью министра иностранных дел России С.В. Лаврова венесуэльскому государственному телевидению, Москва, 2.10.15. URL: http://www.mid.ru/press_service/minister_speeches/-/asset_publisher/7OvQR5KJWVmR/content/id/1825673 (режим доступа: 2015. 10 октября).

39

Памфилова: включение НКО в список «иностранных агентов» иногда спорно. URL: http://ria.ru/society/20150506/1062931113.html (режим доступа: 2015. 10 октября).

40

Подробнее об этом см. 7-ю главу книги: Соловей В.Д. Кровь и почва русской истории. М.: Русский мир, 2008.

41

Голдстоун Джек А. Революции. С. 23.

42

Механизм возникновения революций через выборы, в том числе применительно к «цветным» революциям, проанализирован в ряде работ западных исследователей: Fearon James. Self-Enforcing Democracy. Paper presented at the 2006 Annual Meetings of the American Political Science Association, Philadelphia, PA, 2006. August 31-September 3; Tucker Joshua. Enough! Electoral Fraud, Collective Action Problems, and Post-Communist Colored Revolutions // Perspective on Politics. 2007. № 5; Weingast Barry. Political Foundations of Democracy and the Rule of Law // American Political Science Review. 1997. № 91.

43

См. об этом в: Голдстоун Джек. К теории революции четвертого поколения. С. 93.

44

Там же.

45

Подробнее об этой тактике см.: Соловей Валерий. Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования. М.: Издательство «Э», 2015. С. 187–196.

46

Из мемуарной литературы, пожалуй, наиболее известна книга Александра Коржакова (Коржаков Александр. Борис Ельцин: от рассвета до заката. М.: Интербук, 1997).

47

Петрова Антонина. «Дмитрий Медведев говорил о фальсификации выборов Бориса Ельцина»: Уверено большинство участников встречи с президентом // Коммерсант. 2012. 22 февраля. URL: htpp://www.kommersant.ru/doc/ 1878853 (режим доступа: 2016. 17 января).

48

Волков Александр. Лев Рохлин. История одного убийства. М.: Алгоритм, 2012. С. 57.

49

Андрей Веселов. «Мы должны были арестовать президента» // Русский репортер. 2011. 19 июля. № 28 (206). URL: http://rusrep.ru/article/2011/07/19/rokhlin (режим доступа: 2016. 30 января).

50

Путин: демократию, революцию и идеологию нельзя экспортировать [Интервью американскому телеканалу «Фокс Ньюс»] // РИА Новости. URL: http://ria.ru/politics/20050918/41430599.html (режим доступа: 2016. 7 февраля).

51

См.: Значительное количество россиян поддерживают резолюцию митинга на Болотной: Думу следует переизбрать // NEWSru.com. 2011. 22 декабря. URL: http://newsru.com/russia/22dec2011/quarter.html (режим доступа: 2016. 23 февраля).

52

Глава «ВКонтакте» показал спецслужбам собачий язык // Lenta.ru. 2011. 9 декабря. URL: http://lenta.ru/news/2011/12/08/mrdurov/ (режим доступа: 2016. 24 февраля); Прокуратура вызвала на допрос главу «ВКонтакте» Дурова, отказавшего ФСБ закрыть группы против ЕР // Газета. Ru. URL: http://www.gazeta.ru/news/lastnews/2011/12/09/n_2129114.shtml (режим доступа: 2016. 24 февраля).

53

См.: The New Times. 2012. 10 декабря. URL: http://trueinform.ru/modules.php?file=article&name=News&sid=10311 (режим доступа: 2016. 27 февраля).

54

Шарп Джин. От диктатуры к демократии: Концептуальные основы освобождения. [Б. м.] Институт им. Альберта Эйнштейна, США, [Б.г.]. С.37. URL: http://www.aeinstein.org/wp-content/uploads/2013/10/FDTD_Russian.pdf (режим доступа: 2016. 27 февраля).

55

См.: Значительное количество россиян поддерживают резолюцию митинга на Болотной: Думу следует переизбрать // NEWSru.com. 2011. 22 декабря. URL: http://newsru.com/russia/22dec2011/quarter.html (режим доступа: 2016. 23 февраля).

56

См.: там же.

57

См.: Митинги «За честные выборы»: есть ли у них будущее // Пресс-выпуск 1983 /ВЦИОМ. 2012. 22 марта. URL: http://wciom.ru/index.php?id=236&uid=112619 (режим доступа: 2016. 7 марта).

58

Голдстоун Джек А. Революции. С. 44.

59

Две трети россиян посоветовали власти начать переговоры с протестующими //Lenta.Ru. 2012.7 июня. URL: http://lenta.ru/news/2012/06/07/evaluation/ (режим доступа: 2016. 13 марта).

60

Там же.

61

Марш миллионов-3 в Москве опять призвал к реформам //BBC. Русская служба. URL: http://www.bbc.com/russian/russia/2012/09/120915_march_millions_moscow.shtml (режим доступа: 2016. 22 марта).

62

Подробнее о трансфере см.: Соловей Валерий. Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования. М.: 2015. С. 215–219.

63

См.: Значительное количество россиян поддерживают резолюцию митинга на Болотной: Думу следует переизбрать // NEWSru.com. 2011. 22 декабря. URL: http://newsru.com/russia/22dec2011/quarter.html (режим доступа: 2016. 23 февраля).

64

Подробнее о манипулировании посредством повестки дня см.: Соловей Валерий. Абсолютное оружие. С. 89–97.

65

Подробнее об этом см.: Соловей Валерий. Указ. соч. С. 136–140.

66

См.: Дергачев Владимир, Тельманов Денис. Половина Навального: Левада-центр исследовал отношение россиян к Алексею Навальному // Газета. ru. 2015. 5 февраля. URL: http://www.gazeta.ru/politics/2015/02/04_a_6400481.shtml (режим доступа: 2016. 5 апреля).

67

Там же.

68

Еще три «экстремистские» статьи относятся к собственно действиям (или хотя бы попытке оных), а не к словам. Это 282.1 («Организация экстремистского сообщества»), 282.2 («Организация деятельности экстремистской организации»), 282.3 («Финансирование экстремистской деятельности») УК РФ.

69

См.: Гельман В. Политика страха: как российский режим противостоит своим противникам // Контрапункт. 2015. № 3 (сентябрь). URL: http://www.counter-point.org/64-2/ (режим доступа: 2016. 3 мая).

70

См.: Памфилова: включение НКО в список «иностранных агентов» иногда спорно // РИА Новости. 2015. 6 мая. URL: http://ria.ru/society/20150506/1062931113.html (режим доступа: 2015. 10 октября).

71

Перечень иностранных и международных неправительственных организаций, деятельность которых признана нежелательной на территории Российской Федерации // Официальный сайт Министерства юстиции РФ. URL: http://minjust.ru/activity/nko/unwanted (режим доступа: 2016. 9 апреля).

72

См., например: Башлыкова Наталья. Совет Федерации обновит патриотический стоп-лист // Известия. 2015. 27 октября. URL: http://izvestia.ru/news/594027 (режим доступа: 2016. 11 апреля).

73

Etling Bruse. Russia, Ukraine, and the West: Social Media Sentiment in the Euromaidan Protests // Research Publication № 2014-13. 2014 / The Berkman Center for Internet and Society at Harvard University. 2014. September 25. P.9 (PDF). URL: http://cyber.law.harvard.edu/publications/2014/euromaidan (режим доступа: 2016. 25 апреля).

74

Грин Сэмуэль А., Робертсон Грэм Б. Способность к протесту сохраняется // Контрапункт. 2016. № 3 (апрель). С. 15 (PDF). URL: http://www.counter-point.org/greene_robertson_3/ (режим доступа: 2016. 2 мая).

75

Подробнее см.: Bastos Marko T., Mercea Dan and Charpentier Arthur. Tents, Tweets, and Events: The Interplay Beetween Ongoing Protests and Social Media // Journal of Communication. 2015. Vol. 65, issue 2 (April). P. 320–350. URL: http://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/jcom.12145/abstract (PDF) (режим доступа: 2016. 7 мая).

76

Ghonim Whael. Revolution 2.0: the Power of the People Is Greater Than the People in Power: A Memoir. Houghton Mifflin Harcourt, 2012. P. 231.

77

Юзбекова Ирина, Дорохов Роман. Мессенджер выпускника мехмата МГУ стал инструментом протеста в Гонконге: Манифестанты в Гонконге нашли замену мобильной связи // РБК. 2014. 30 сентября. URL: http://www.rbc.ru/technology_and_media/30/09/2014/542a70d8cbb20f3bd7068c7a (режим доступа: 2016. 7 мая).

78

Подробнее об упадке идеологий см.: Гончаров В.Э. Современное политическое консультирование. СПб.: ИВЭСЭП, Знание, 2007. С. 59–78.

79

Этот и последующий параграфы представляют собой отредактированные фрагменты из моей предшествующей книги. См.: Соловей Валерий. Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования. М.: ЭКСМО, 2015. С. 249–272.

80

Ghonim Whael. Op. cit. P. 87.

81

Vargas Jose Antonio. Spring Awakening. How an Egyptian Revolution Began on Facebook // The New York Times. 2012. February 17. Available from: http://www.nytimes.com/2012/02/19/books/review/how-an-egyptian-revolution-began-on-facebook.html (Accessed July 5, 2015.)

82

Public Discourse in the Russian Blogosphere: Mapping RuNet Politics and Mobilization / Berkman Center for Internet & Society at Harvard University, 2011.

83

Грин Сэмуэль А., Робертсон Грэм Б. Указ. соч. С. 5.

84

См.: Соловей Валерий. Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования. М., 2015. С. 280–287.

85

Там же. С. 274–280.

86

Глава Совета безопасности рассказал об угрозе Интернета для суверенитета. URL: https://tvrain.ru/news/suverenitet-409922/ (режим доступа: 2016. 9 июня).


home | my bookshelf | | Революtion! Основы революционной борьбы в современную эпоху |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу