Book: Мадам Осень



Мадам Осень

Инна Бачинская

Мадам Осень


Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

К тому ведется:

Что отдаете, то и вернется.

То, что посеешь — то и пожнешь,

Ложью пробьется ваша же ложь.

Каждый поступок имеет значение;

Только прощая, получишь прощенье.

Вы отдаете — вам отдают,

Вы предаете — вас предают,

Вы обижаете — вас обижают,

Вы уважаете — вас уважают…

Жизнь — бумеранг…

Олег Гаврилюк. Жизнь — бумеранг

Пролог

…Мужчина отпер дверь и посторонился, пропуская гостью. Та вошла, встала посреди прихожей; вздрогнула, поймав свое отражение в высоком зеркале: настороженные глаза, каштановые волосы до плеч, длинное синее платье, сверкающие камешки в ушах, нитка жемчуга на шее. Круглая шляпка из блестящей материи.

— Будь как дома, — сказал мужчина. — Раздевайся! Слышь, как тебя зовут? Александра? А я — Николай! Будем знакомы. Очень приятно. А то, смотрю, сидит одна, пьет сок, скучает! Расслабься, чего ты? Садись! Я сейчас пошарюсь в серванте, вроде коньячок где-то был. Ох, и навернем сейчас! А ты часто там бываешь? Никогда тебя раньше не видел…

* * *

…Поздно. За стойкой уютного полупустого бара четверо. Двое старых приятелей, уже изрядно принявших и громогласных, хлопают друг друга по плечу: «А помнишь? А помнишь, как ты? А они! А ты опять!» И радостное ржание.

Одинокая женщина средних лет в открытом черном платье, с сигаретой в тонких пальцах; в ушах поблескивают камешки… настоящие, как определил опытный бармен Эрик Гунн, тонкий и длинный молодой человек в белой рубашке и черной бабочке. Задумчиво сузив глаза, она созерцает сизую струйку, штопором тянущуюся к потолку; перед ней низкий бокал-тюльпан с коньяком; она затягивается, выпускает дым, берет бокал нарочито неторопливым движением — длинные лиловые ногти стукаются о стекло, — отпивает чуть, ставит на место, задумчиво созерцает сизую струйку. Она как будто повторяет некий ритуал: затяжка, дым, протянула руку и взяла бокал, цокнула ногтем, глоток коньяку, неслышно поставила на стойку, убрала руку, потусторонний созерцающий взгляд. Она сидит удивительно ровно, движения ее тщательны и скупы, она напоминает куклу-автомат.

Эрик мельком поглядывает в ее сторону, прикидывая, хватит с нее или можно добавить. Решил, что до кондиции можно добавить слегонца, а потом вызвать такси и попросить стюарда Рому помочь ей сползти с высокого табурета, бережно проводить к машине и назвать адрес водителю. Она хорошая клиентка, не жадная, не скандальная, не стреляет бессовестным взглядом, больше молчит, не пристает с вопросами — курит, пьет и думает о чем-то… а может, ни о чем. Иногда ему кажется, что она даже не осознает, где находится, и не узнает его, Эрика. Иногда ему кажется, что она не в себе, слегка ку-ку, и он поглядывает на нее, спрашивая себя, что «варится» в ее голове и что значит сосредоточенный взгляд «в себя», полное молчание и вообще, зачем она здесь — принять можно и дома в более комфортных условиях. Возможно, ей нужна компания, думал Эрик, эффект присутствия, не хочется сидеть дома одной, а телевизор надоел. Он пытался разговорить ее или познакомить с кем-нибудь… есть такие дамочки, которые ищут знакомств, но она смотрела на него бессмысленным взглядом внезапно разбуженного человека, и он отступился. Видно, что тетка не бедная, следит за собой, одинокая… Такая одинокая, что скулы сводит! Потому и сидит здесь, чтобы хоть какие-то голоса, смех и живые люди, музыка… какая-никакая бормочет едва слышно, джаз в основном, а не склеп собственной квартиры… в шикарном доме, надо заметить, — Вовик, водитель, рассказывал. И коньячок элитный. А может, обожглась и поставила крест.

Эрик прозвал ее Мадам Осень… Эрик был романтиком, воспитанным на старом французском кино и старых шлягерах. Или Мадам. Или просто Осень.

Был и четвертый, чужак, здоровенный краснорожий мужик. Эрик раньше его не видел, похоже, случайно забрел, возможно, приезжий. Этот пил вискарь. Допив, выбрасывал указательный палец, требуя еще. После третьего стакана подсел к Мадам, уставился в упор, ухмыльнулся. Эрик повел взглядом, кивнул Сереже, секьюрити, давая понять, что, возможно, придется вмешаться. Сережа подошел ближе.

— Даме повторить! — приказал краснорожий. — Дима! — Он протянул руку.

Мадам Осень, помедлив, протянула в ответ свою. Он тряхнул ее руку, чокнулся и залпом выпил. Крякнул, взглянул шальными глазами:

— Давай, давай! До дна!

Она выпила.

— Тебя как зовут? — Он положил руку на ее колено. Эрик напрягся.

— Софья. — Она смотрела на него внимательно, без улыбки, словно ждала каких-то особенных слов.

Эрик подумал, что она соврала.

— Софья? — обрадовался мужик. — Сонечка, значит. А я Дима. Будем знакомы!

Он снова полез жать ей руку; тряхнул, поднес к губам, поцеловал. Она улыбнулась. Эрик удивился — уж очень они были разными… все было разное, статус, уровень… «конь и трепетная лань». Вот и пойми их после этого. «Они» — женщины.

А тот уже нес что-то об их красивом городе… приехал на пару дней… в гостинице… один, аж непривычно, любит, чтобы люди вокруг, потому как человек компанейский… а она красивая женщина, порода чувствуется…

— Может, посидим у меня? — спросил. — Поговорим, познакомимся… поближе. — Он блудливо ухмыльнулся.

Мадам Осень кивнула, к изумлению Эрика. Мужик поднялся, помог ей встать, бросил на стойку несколько бумажек. Подмигнул:

— Привет, шеф!

Они ушли. Эрик проводил их взглядом…

Глава 1. Семья за завтраком

Тут нарисована жена

ее глядеть мое призванье…

В зеленой кофточке стоит

подобно мудрой жене

держит стальное перо

заложив пальцем книгу.

Даниил Хармс


Хозяин дома, высокий худощавый мужчина с седой головой, в «серебристом» возрасте, когда больше думают о душе, чем о теле… то есть предполагается, что думают, наряженный в клетчатый фартук, крутится по кухне, расставляет тарелки, чашки, сует в тостер хлеб. Первой появляется из своей спальни дочь Лара, высокая, бледная, бесцветная молодая женщина с волосами, собранными в конский хвост; в джинсах и черной футболке.

— Привет, папочка! — Она прижимается головой к плечу отца, тот целует ее в лоб.

— Как спала, девочка?

— Хорошо. А ты?

— Прекрасно. Просидел за компьютером до трех, дописал главу и с чистой совестью отправился спать.

— Кого убил?

— Никого пока, в процессе. Сначала антураж, потом убийства. Нужно дать читателю все карты в руки, пусть попробует вычислить, кто есть кто. Ты сегодня с утра?

— С утра. Мама дома?

— Еще не вставала. Юрик в ванной. Что тебе? Мюсли или бутерброд?

— Только кофе! Утром не хочется.

— Хоть чуть-чуть, Ларочка! По-моему, ты похудела, совсем прозрачная стала. Может, влюбилась?

— Не влюбилась. Не в кого, папочка.

— Может, оладушек? С клубничным джемом?

Лара рассмеялась.

— Упаси бог! — Она налила себе кофе.

— Сахар? — Отец подтолкнул к ней сахарницу.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Спасибо, я без.

— Может, пообедаем сегодня?

— С удовольствием! Можно в «Детинце», в час.

— Подкинуть на булавки?

— Не надо, папочка. У меня есть. Спасибо.

— Всем привет! — Молодой человек с мокрыми волосами и румяным лицом появился на пороге. — А мне кофе? Ларка, ты чего смурная? Кошмары замучили?

— В нашей семье один кошмар на всех, — сказала Лара. — Не будем показывать пальцем.

— Я не кошмар, я тут единственный нормальный, — заявил молодой человек. — Маман вечно в командировках и публичная… э-э-э… особа, отец весь в своих убийствах, только и думает, как бы замочить побольше народу, ты, Ларка… ты бы хоть иногда смотрелась в зеркало! Выскочишь из-за угла — кондратий хватит.

— Садись, сынок, ешь, — сказал седоголовый мужчина. — И помни, жевать нужно молча, а то случится несварение желудка, а там и до язвы недалеко. Мюсли? Тост?

— И мюсли, и тост… а где варенье?

— Сытое брюхо к ученью глухо, — заметила Лара.

— Мое не глухо, будь спок. А вот ты, девушка, по виду так просто академик, одни кости, и не красишься. А тебе ведь замуж выходить. Кто тебя возьмет с такой постной физией?

— Юра, ешь! — прикрикнул отец.

— А чего, я за правду. Ты приводил издательского айтишника, знакомил, поил, кормил, а он, скотина, не польстился. А одноклассник Жора, придурок придурком, а ведь сбежал! Никто не повелся.

— Не надоело? — резко сказала Лара. — Сколько можно? Что ты вообще обо мне знаешь? Ты, неуч! Если бы не мама, ты бы вылетел из бурсы вперед ногами!

— Дети, перестаньте!

— Ой, что там о тебе знать? Тайна, блин! На тебя достаточно посмотреть и все про тебя ясно.

— Юра!

— Что — Юра! От нее же скулы сводит… серая мышь! Посмотри на нее! Она не живет, она существует. Ни шмоток приличных, ни друзей… зато красный диплом. На фиг кому твой красный диплом?! Сейчас в библиотеку с улицы берут, до смерти рады, потому что работать некому. Кто сейчас туда ходит… одни пенсы и бомжи, вчерашний день. Ты сама вчерашний день, целочка ты наша. Мать пыталась пристроить в редакцию…

— Не твое дело! — закричала Лара, бросая на стол салфетку. — Ты, ничтожество! Только и можешь деньги тянуть с родителей и шляться по кабакам! Ты когда домой явился? В три?

— Завидно? — фыркнул брат.

— Лара! — прикрикнул отец. — Перестань.

— Пусть говорит. Вообще, тебе хахаль нужен, Ларка, у тебя на роже написано, что тебя надо трахнуть!

— Скотина! — Лара вскочила и выбежала из кухни.

— Тебе обязательно портить нам настроение с утра?

— А я чего… я за правду. Ей мужик нужен, может, и характер получше станет. Ей же слова нельзя сказать… так и кидается. Чисто тигра. Ты же сам понимаешь… Хотя, — Юра отхлебнул из чашки, — это она после твоих книжек с принцессами. Их уже нет, повывелись как класс, остались одни стервы. Оглянись вокруг! Разве что в твоих книжках.

Сын жевал, увлеченно говорил, нес что-то совсем уж запредельное, и Сунгур уже в который раз подумал с сожалением, что сын с каждым днем становится хамовитее и наглее. Сунгур Кирилл Вениаминович — так его звали — был писателем. Сначала журналистом, много лет назад, а потом стал писателем. На волне перестройки написал книгу о мафии, за ней последовал ряд острых публикаций, он прославился, был любим народом и нарасхват. Народ, охая и ахая, жадно внимал чернухе, занимал очередь за свежим номером газеты, вопрос «а вы читали?», задаваемый шепотом, с горящими глазами, звучал чаще, чем приветствие. Публичные выступления, зарубежные поездки, семинары молодых журналистов… дни былой славы. Потом наступило время, когда разоблачениями и чернухой уже никого нельзя было удивить, все как-то сразу устали, хлеб насущный стал даваться с трудом — не до того стало, и звезда его постепенно закатилась… постепенно и сразу. Звездным мигом, апогеем, стала женитьба на ослепительной красавице, выпускнице журфака, которой он покровительствовал. Разница в возрасте почти не сказывалась… молоденькие женщины любят успешных, популярных, убеленных сединами — поначалу, пока не войдут в силу. А когда войдут, начинают понимать, что Акела — старый беззубый волк, который промахивается чаще, чем попадает в цель, а вокруг полно молодых и сильных волков. Наступило время хищников. Он был хорошим мужем… так ему казалось. Любил приемную дочку Ларочку… у молодой жены было приданое — двухлетняя малышка, брошенная на бабушку, к которой жена была вполне равнодушна. Потом родился долгожданный сын Юрий. Потом начались проблемы. Он стал пасовать перед ней, а она, сильная, жестокая, смелая, шла по головам… Автор хотел сказать «по трупам»: она шла по трупам, фигурально выражаясь, разумеется, но не посмел — уж очень образ идущего по трупам… не того-с. Не наш случай. Она была прекрасной журналисткой и бойцом, бесстрашно лезла в такие дыры, куда опытные «гиены пера» соваться не решались. Ее даже пытались взорвать, пару лет назад заложили какую-то дрянь в машину… к счастью, неудачно и никто не пострадал, а вокруг нее воссиял ореол мученицы, этакой Жанны д’Арк, воина света. Она перехватила мужнину эстафету, и чем меньше говорили о нем, тем больше знали ее — Алену Сунгур. А он стал писать детективы… мужские, где было много оружия, стрельбы, камуфляжа и трупов, настоящей мужской работы и мужского пота, а женщины были беспомощными и слабыми — такими он их видел или представлял себе, или по которым тосковал, как многие не особенно уверенные в себе мужчины. Свой взлет со временем он воспринимал скорее как случайность, так как не был человеком публичным, а падение — закономерным. Мои года — мое богатство… спорное утверждение. Самыми счастливыми часами его жизни были ночные часы у компьютера, когда он сочинял приключения частного детектива Александра Волкова, наделяя его своим характером, своими мыслями и воззрениями, а также добавляя то, чем никогда не обладал, но тайно восхищался: кулаки, дерзкую силу, готовность сцепиться в драке за правое дело против сильных мира; а еще у героя были высокие скулы, стальной взгляд серых глаз, желваки, упрямый подбородок и короткая военная стрижка; а еще был он небогат, часто дрался, как уже упоминалось, в результате чего был украшен боевыми шрамами; а женщины его были нежными и слабыми, как снова-таки упоминалось ранее, и с ними постоянно что-нибудь случалось, знаете, как это бывает — метили в героя, а пострадала невинная жертва. Подруги Александра Волкова… кстати, прозвище ему было, разумеется, Одинокий Волк, погибали с завидным постоянством, если позволительно так выразиться, ибо весь опыт литературы подобного жанра говорит о том, что частный детектив или агент под номером ноль-ноль с чем-то там должен быть одиноким… профессия предполагает одиночество, так как не должно быть у него слабых мест. А женщина, семья, дети — это страх и слабость. Имея на руках семью, дважды подумаешь, лезть в пекло или ну его, всех не спасешь, а жизнь одна. На то он и Одинокий Волк, что одинок, извините за тавтологию. Одинокий Одинокий Волк. И читательницам приятно. Подруги его были списаны с Лары, которой он пытался найти хорошего парня, но, увы. Они были добры, скромны, не бегали по танцулькам и ресторанам, одним словом, были из тех, кто утешит, погладит по голове, накормит, снимет сапоги, — женщинами воина. И вообще, сидит дома и ждет. Хранительницами очага. Но это понимаешь в «серебристом» возрасте, когда и зубов поменьше, и когти поистерлись, да и то лишь по одной-единственной причине — сил поймать молодую волчицу уже нет. А молодой волк хочет сильную подругу, и наплевать ему, что красотки-волчицы неверны, коварны и жестоки, и уж разумеется, не будут вытирать нос и кормить с ложечки… в случае чего. Любовь или сексуальное партнерство — часто драка за влияние, перетягивание каната, кто кого, гипертрофированное чувство собственности, равноправием тут и не пахнет, а если и существует, то скорее всего это равнодушие или расчет: хочешь в лидеры? Да ради бога! Флаг в руки. Ты лидер, ты кормилец, ты самый-рассамый! Правда, иногда склоняют голову с готовностью и радостью, принимая безоговорочно лидерство партнера… бывает и так.

— Какие-то кислые бабы у твоего Волчары, — говорил Юрий, который книги отца не читал… так, просматривал иногда от нечего делать, чтобы поиздеваться. — Драйва нет… да я бы на его месте менял их каждый день! Нехилый лоб, с пушкой, дерется будь здоров, кулаки — во! — а от его баб с души воротит. Зануды, ни рыба ни мясо… это даже хорошо, что их то пристрелят, то взорвут… даже приятно.

У Юрия были совершенно другие подруги, такие же нахальные, глупые и безбашенные, как он сам, и книг Сунгура они тоже не читали. Молодое поколение сегодня книг не читает — некогда: Интернет, переписка, селфи, секс… просто удивительно, что технологическая революция произошла буквально за несколько лет, буквально на глазах и стала окончательным водоразделом между отцами и детьми. Техногенная революция-катастрофа, называет ее Сунгур. Он еще любит повторять, что его поколение было последним читающим поколением. Книги его читают, свой круг читателей-почитателей у него есть — Сунгур иногда заглядывает на литературные форумы посмотреть, что про него написали. Он относит себя к писателям крутого детективного жанра, но без сцен излишнего насилия и кровожадности, в его книгах присутствуют рассуждения о жизни и смыслах, непонятости и горечи одиночества. Читательницам, как правило, нравится: Одинокий Волк — настоящий мужчина, таких уже не осталось, последний романтик, защитник, надежа и опора, читаешь, и сердце замирает, так и хочется сказать: да не лезь ты туда, дурачок, там же засада, не верь этой… заложит, а твой дружок давно продал тебя с потрохами, и за тобой уже охотятся. Мужчины же ироничны и недовольны. Мужчины фыркают и острят: и сюжет отстой, они бы замутили намного круче, и описание батальных сцен не в дугу, опять отстой, автор в этом ни уха ни рыла, а любовь… тьфу! Одинокий Волк — хищник, автор же заставляет его жрать траву, а где секс? Где, спрашивается, мощный зубодробительный опасный для жизни секс, от которого темнеет в глазах и звенит в ушах? С шикарными яркими стервами в автомобиле на скорости под триста по извилистой горной дороге… иначе на хрен вообще писать детективы?



Сунгур дает себе слово не заглядывать и не читать, но рука так и тянется к пистолету… в смысле, к читательским откликам, вокс попули вокс деи, так сказать. Обратная связь называется… а как же? И получает дозу… как бы это поточнее? Если поточнее, ушат холодной воды, цветы, благодарности и плевки. И что примечательно, неприятие ранит и не забывается, и добрые слова приятны, но они как плеть, которой не перешибить обуха.

Из семьи писателя одна Лара читает его книги, они даже обсуждают сюжеты, и Лара, бывает, подсказывает идейку-другую. Жена Алена… Алена книги мужа не читает, полагая его писания не творчеством, а хобби; для нее же существует только журналистика — здесь и сейчас! Сорвать завесу, заорать на весь мир «держи вора», взять интервью у первого лица в городе и спросить… просто вмазать: на какие шиши вилла и автомобильный парк. Или у личности из преступного мира, прячущей лицо за маской. Бывало и такое. Она звезда популярного интернет-издания под непритязательным названием «Обълом» — с твердым знаком в центре, который там ни к селу ни к городу с точки зрения Сунгура — как седло на корове. И главное, все сходит с рук. Сунгур только ежится, просматривая ее материалы, испытывая восхищение и, пожалуй, зависть, особенно ясно понимая, что его поезд, пожалуй, ушел, и придуманный и надуманный Одинокий Волк — все, что ему осталось. Понимая скорее как реалист, чем с горечью. И еще понимая, что удержать жену в случае чего ему нечем. Тем более спят они давно в отдельных спальнях, и между ними отношения скорее умеренно приятельские, чем супружеские. Он подтрунивает, она отвечает, вместе принимают гостей в дни рождения и на Новый год, приличия соблюдаются, до драк не доходит. В нем мудрость, в ней полное отсутствие интереса и своя жизнь. И оба делают вид, что так и надо. Делают вид… правила игры такие в их супружеской жизни сегодня.

— Отец, подкинь от щедрот, — говорит сын, и Сунгур вздрагивает. Юрий смотрит, улыбаясь, уже в дверях, уже на ходу. — У Мухи день рождения.

Муха — подруга Юрия, сиюминутная. Сунгур называет ее Муха на лабутенах. Выкрашена, полугола, с надутыми губами, с ногтями-ножницами, как у этого… из фильма, так и щелкают. Абсолютно замечательный сленг — Сунгур пытается запомнить ееотпадныесловечки, потому что такое запросто не выдумаешь, а потом вставить в роман. Глупа и невежественна. Но все это вкупе составляет такой восхитительный букет свежести, юности и наивности — от нее даже пахнет свежескошенной травой, — что пробивает на вздох: эх, где, черт побери, мои восемнадцать, двадцать пять, сорок… и так далее, и даже вышибает умозрительную слезу. Мы были не такие, думает с сожалением Сунгур, и непонятно, о чем сожалеет: то ли о том, что эти раскованнее и свободнее, чем они в свое время, то ли о том, что невежественны и глупы, и кто, спрашивается, будет строить эту жизнь дальше? Кто подставит под нее надежное плечо?

Он достает из буфета заначку, отсчитывает несколько купюр, протягивает сыну.

— Когда вернешься? — спрашивает.

Сын пожимает плечами, ухмыляется и исчезает. Через минуту оглушительно хлопает входная дверь. Даже не сказал спасибо, паршивец.

Сунгур наблюдает в окно, как сын вприпрыжку пересекает двор и исчезает. До завтра, скорее всего. Через полчаса уйдет Лара. Потом спустится Алена. Она вернулась в два, он еще сидел за компьютером. Не заглядывая к мужу, ушла к себе. Он слышал, как она ходит наверху, принимает душ…

Что, по-вашему, должен сделать муж, чья жена явилась в два ночи? Это зависит от того, кто в доме хозяин…

— Папочка, я улетаю! — Лара целует отца. — В час встречаемся, не забудь.

— Хорошего дня, девочка! — Он прижимает ее к себе. — Осторожнее переходи улицу. До встречи.

И Лара улетает. А Сунгур думает, что дочке действительно надо бы поярче одеваться, что ли… и подкраситься не мешает, и стрижку или прическу тоже вместо школьного хвостика на затылке. Прав Юрий. О матери дочь не спросила…

В их семье определились два лагеря, как, возможно, уже понял читатель, не то чтобы враждующих, а, скажем, противоположных по содержанию. Один — Сунгур и Лара, мягкая оппозиция, выражаясь политическим сленгом, другой — партия жестких прагматиков, Алена и Юрий. Алена обожает сына, они одной крови; она не замечает ни его хамства, ни лени — мужчина должен перебеситься. Сунгур иногда думает, что приемная дочка ему ближе, чем родной сын, и взаимопонимание у них полное. А вот с матерью у нее отношения натянутые, Лара раздражает Алену своей… безликостью, как она это называет. Монашка, говорит Алена. Даже то, что Лара закончила литфак с красным дипломом, служит поводом для насмешек: зубрилка, которой все равно, что зубрить. Чем интереснее личность, тем хуже она училась в школе, любит повторять Алена. В итоге из двоечников получаются успешные менеджеры, банкиры и генералы, а отличники превращаются в офисный планктон с копеечным содержанием. Или библиотекарей. Иногда в припадке альтруизма, вспомнив, что дочке давно пора замуж, Алена протаскивает ее по бутикам и заставляет купить одежду и косметику; одежда навсегда остается висеть в шкафу, а косметика мертвым капиталом лежит в шкатулке на туалетном столике, так как пользоваться всеми этими тенями и красками Лара не умеет. Я не понимаю ее, жалуется Алена мужу, неужели ей не хочется одеться? Ходит как бомж, прости господи, она же молодая девка! Я в ее возрасте… Она в ее возрасте была другой. Жадной до жизни, неразборчивой в знакомствах, готовой тусоваться ночь напролет и ни от чего не отказываться. Быть безудержной, одним словом. И любовники… отдельная тема! И ребеночка родила без мужа. Большому кораблю, думает Сунгур… Большому кораблю большое плавание. Кому много дано, с того много спросится. Не дураки придумали. А ему остается делать вид, что все нормально в датском королевстве. Старший снисходительный товарищ. Сунгур вздыхает…

Он наливает себе кофе, доливает коньяку. Семья накормлена, можно расслабиться. Отец-кормилец. Он слышит, как спускается из своей спальни жена — третья сверху ступенька трещит под ее ногой. Она появляется в дверях кухни — роскошная, крупная, с чуть припухшими после сна глазами и губами, с копной нечесаных светлых волос, в ярко-красном коротком халатике, открывающем круглые красивые коленки.

— Доброе утро! — говорит Алена хрипловатым голосом. — А мне кофе?

— Доброе, — отвечает Сунгур. — Садись. Как спала?

— Отлично! — отвечает жена, отпивает кофе и стонет от наслаждения. — Никто не варит кофе как ты, Кирка, честное слово! Кофе просто шедевральный!

И на том спасибо.

— Ты поздно вернулась… — говорит он, не то утвердительно, не то вопросительно. Приличия надо соблюдать: ты вернулась поздно, я заметил и не стану делать вид, что спал, а ты изволь объясниться… соври что-нибудь, ты же у нас мастерица. Называется правила игры.

— Ага, собрались ребята, посидели в «Сове». Я думала, ты уже спишь, не хотела беспокоить.

Думала, ты спишь, потому не отметилась, не пришла пожелать доброй ночи — что ж, объяснение как объяснение, не хуже всякого другого, приличия соблюдены.

Они, улыбаясь, смотрят друг на дружку — старые добрые друзья. Вдруг тренькает мобильник жены. Она выхватывает телефон из кармана. Взглядывает на экран. Вскакивает, бросает: «Это по работе!» — и выбегает из кухни. Возвращается через десять минут, говорит, пытаясь погасить сияние глаз:

— Ну, ничего без меня не могут, безрукие!

— Избаловала ты их, — роняет с изрядной долей иронии Сунгур, прекрасно понимая, кто звонил. Ирония — оружие пораженцев, сказал кто-то. Пораженец и есть.

— Да уж! — хмыкает жена. — Юрка бывает дома хоть изредка? — переводит разговор. — Когда он вернулся?

— Изредка бывает. Около трех, кажется, — говорит Сунгур. Он старается не пялиться на жену, но не может удержаться… Он женился на Алене по страстной любви, и восхищение женой с годами не прошло и не поблекло, она по-прежнему желанна, прекрасна… она — чудо, вроде метеора — горит ярко, сжигая все вокруг, сжигая, согревая и освещая, и он благодарен, что может греться в ее тепле… хотя бы греться. Старый беззубый Акела…

Некий психиатр в тэвэ рассуждал о браках немолодых мужчин с молодыми женщинами. Вы себе не представляете, говорил он, и голос слегка дрожал от распирающих его чувств, молодая женщина… это вибрации, энергия, взрыв, полет! Мужчина молодеет рядом с молодой подругой, плечи распрямляются, даже седина исчезает… и хронические болячки и давление! Все исчезает. Он силен, бодр, активен… гм… в этом самом смысле, бегает по дискотекам, танцует до упаду, он снова молод, он обманул время и счастлив. И продолжается это удовольствие около двух лет, подсчитали ученые. Два года или почти два года активной жизни, а потом… А что потом? А потом подруга по-прежнему хочет дискотек и поездок, он же, увы, сдулся, ему бы полежать после обеда с газеткой, а вечером перед телевизором, а отпуск на любимой даче, где можно ходить в трусах, и в спортзале давно не был. И снова печень, и давление, и плешь на затылке… Как-то так. Природу не обманешь, к сожалению.

Иногда он испытывал желание ударить ее, закричать в ее бесстыжие глаза: я знаю, где ты была и с кем, дрянь, шлюха! Ненавижу! А что дальше? Он отдавал себе отчет, что она сильнее и может ударить больнее, что он навсегда останется… как бы это поделикатнее — побежденным, на лопатках. Слабаком, другими словами. А еще она ведь может собрать чемодан, образно выражаясь, и поминай как звали. Так что спасибо и на том. Правда, наверняка он ничего не знал… так, лишь предполагал. Ни имен, ни явок.

Красавица и чудовище, иногда думал он…

Жена пьет кофе, намазывает вареньем тост, рассказывает о газетных новостях, смеется. Сунгур почти не слушает, смотрит на ее оживленное лицо… хороша! и представляет себе того счастливца, с кем она была вчера. Вспоминает, как они любили друг дружку… давно, сто лет назад. Ее словечки, гортанный смех, ее привычки, жадность и смелость… все это свежо в памяти, отпечаталось навеки. Останется с ним до конца. Иногда он сравнивал себя со зрителем в кино… Вам не приходит в голову, что наша память как старый фильм — сидишь и смотришь, и понимаешь, что ты зритель уже, а не участник. А фильм — черно-белый.

О дочери Алена не спросила…

Глава 2. Пятно на безупречной репутации

Горничная Люба проинформировала дежурного администратора Гошу о том, что на номере тридцать шесть уже вторые сутки висит «не беспокоить». Клиент уплатил за пять дней, осталось еще два, потому никто не хватился. Надо бы проверить, не случилось ли чего.

Гоша, небольшой изящный мужчина, в сопровождении Любы и дежурной по этажу Светы подошел к двери тридцать шестого и постучал. За дверью было тихо. Гоша постучал сильнее. С тем же результатом. «Открывай!» — по-командирски приказал Гоша, отступая. Люба сунула карточку-отмычку в щель; дверь распахнулась. Гоша заглянул в полутемную прихожую — на стене горел слабый желтоватый рожок светильника. Из-за Гошиного плеча выглядывали девушки Люба и Света.

Гоша сделал шаг и словно споткнулся, издав хриплый звук — среднее между кашлем и всхлипом. Люба пискнула и зажала рот рукой. Света охнула, схватилась за сердце и прислонилась к стене.

Постоялец лежал на спине, заняв все пространство неширокого коридора. Здоровый толстый мужик, неподвижный, с разбросанными руками и запрокинутой головой; полураспахнутый белый махровый халат в бурых пятнах, торчащее из груди орудие убийства — ножницы. Неяркие блики света на кольцах белого металла…

…На происшествие прибыл майор Мельник, дельный опер, серьезный до мрачности — казалось, его лицо было вытесано из камня: жесткая складка между густыми бровями, жесткие складки от крупного носа к уголкам жесткого рта. Добавьте сюда мощный разворот плеч и тяжелую поступь, и манеру смотретьтакимвзглядом, что у любого, даже невинного как младенец, появлялось желание закричать: «Это не я! Честное слово! Я больше не буду!»

— Пятно на репутации отеля, — трагически заламывал руки Гоша, человек нервный, холерического темперамента. — Никогда ничего подобного! «Лошадь» уже бьет копытом, заняли весь холл! Выбросят в вечерних новостях, шакалы!

«Вечерняя лошадь» была самой крутой городской газетой быстрого реагирования, собирающей слухи и сплетни, и подвизался там известный и всеядный журналистский авторитет Лео Глюк, спец по криминалу, летающим тарелкам, околокультурным событиям и тайным подземным пещерам. Именно он, культовый Лео Глюк, бил в холле копытом на пару с папарацци Костиком. Звали журналиста на самом деле Алексей Генрихович Добродеев, и был это большой толстощекий шумный и очень подвижный человек с голубыми широко открытыми любопытными глазами, оптимист, везде чувствующий себя как дома, готовый сию минуту бежать, действовать и информировать общественность. За эту готовность и оптимизм по жизни в журналистских кругах была у него кличка Пионер; среди узкого круга еще Лоботомик. С майором Мельником они были старыми добрыми знакомыми. Полчаса назад Добродееву позвонил его старый информант, портье Толик по прозвищу Аллегараж. «Давай к нам, пахнет жареным», — конспиративно прошипел Толик, и журналист, захватив Костика, помчался как на пожар.

— Привет, майор! — поздоровался Леша Добродеев с майором Мельником. — Что случилось? Убийство? Давай по кофейку.

Майор Мельник кивнул, и они подошли к кофейному автомату.

— А может, пивка? — спросил журналист.

— В другой раз, Леша. У меня четыре с половиной минуты, — он поднес к глазам руку с часами. Называть точное время, причем самое странное, было одной из его особенностей. Он никогда не говорил, допустим, вернусь через десять минут, уходя перекусить в буфет, а называл точное время: вернусь через восемь с половиной минут, и возвращался точно в назначенный срок. Коллеги специально проверяли, на спор, и кто сомневался, тот проигрывал. Причем это не было извращенным юмором или приколом — майор Мельник действительно так чувствовал: три с половиной минуты, одиннадцать минут, пятнадцать с половиной. А с чувством юмора… черт его знает, обладал ли майор чувством юмора! Не факт, и к делу не относится.

— Убийство? — приступил к делу Добродеев, наследуя телеграфный стиль майора.

— Похоже, — сдержанно ответил тот.

— Огнестрел? Ножевое?

— Ножницами, Леша.

— Чем?! — поразился Добродеев. — Как это?

— Ножницами. Жертву убили ударом ножниц в область сердца. Лисица считает, он жил примерно минуты полторы после удара… но это, сам понимаешь, навскидку.

Лисица был опытнейшим городским судмедэкспертом, небольшим седоголовым человеком, пребывающим в неизменно прекрасном расположении духа, и все знали: если Лисица выносил вердикт насчет того, чем, когда, через какое время наступила смерть, то так оно, скорее всего, и было.

— Невероятно! — не мог прийти в себя журналист. — Кто он такой?

— Приезжий из Зареченска, по торговым делам. Смерть предположительно наступила позавчера вечером, примерно около двенадцати.

— Что уже есть?

— У него в тот вечер была женщина, ее видел дежурный.

— Женщина? Что за женщина? Из ночных бабочек?

— Нет, этих он знает. Женщина средних лет, хорошо одетая, в темном плаще. Они пришли вместе в начале одиннадцатого, жертва подошла к стойке за ключом. Женщина ожидала около лифта. Вроде видели ее уходящей, около двенадцати. Это дает нам возможность установить время убийства. — Он подумал и прибавил, будучи человеком любящим точность: — Возможно, дает. Все, Леша, нужно идти. Бывай.

— Как его зовут? — на всякий случай, особенно не надеясь, спросил Добродеев.

Майор иронически хмыкнул.

— Спасибо, майор, пиво за мной, — сказал Добродеев.

Они пожали друг другу руки, и майор Мельник, печатая шаг, двинул к лифту. Перекур закончился, труба зовет, работы непочатый край. А Добродеев машинально взглянул на часы и убедился, что беседа длилась ровно четыре с половиной минуты; взял еще один стаканчик кофе и кивнул Костику. Тот подошел.

— Мужика зарезали ножницами, — сообщил Добродеев.

— Как? — удивился Костик. — Ножницами? Уже знают кто?

— У него была женщина, — сказал Добродеев.

— Женщина? — еще больше удивился Костик. — Ножницами?

— А чем надо, по-твоему?

— Ну, не знаю… ножом. Может, жена?

— Не похоже. Потусуйся тут, поснимай, потом разберемся. До встречи!

С этими словами Добродеев побежал к выходу, выскочил на улицу, схоронился за углом и достал мобильный телефон…

Глава 3. Чрезвычайное заседание Клуба толстых и красивых любителей пива

— Привет, Леша! — обрадовался Митрич, хозяин бара «Тутси», он же бармен, завидев на пороге заведения любимого клиента, журналиста Лешу Добродеева. — Давненько тебя не было! Как жизнь?

— Путем, Митрич! Сам как?

— А что нам сделается, тянем помаленьку, — сказал Митрич. — Говорят, убийство в «Братиславе»?



— Так точно, Митрич, убийство.

— Кто, известно?

— Как всегда, Митрич, шерше ля фам!

— Женщина? — поразился Митрич. — Ножом? Или из пистолета?

— Ты не поверишь, Митрич, ножницами! — Добродеев понизил голос и оглянулся.

— Ножницами?! — Митрич был потрясен. — Как это — ножницами? Ты сам видел?

— Пока нет, но не теряю надежды. Мельник дал показания.

— Мельник… ага. А Олег придет?

— Сейчас прибудет.

— Уж вы, ребята, постарайтесь, — попросил Митрич. — Я не очень верю нашей полиции, хотя майора уважаю.

— Постараемся, Митрич, будь спок.

Добродеев поместился за «отрядным» столиком в углу и принялся ждать. Митрич принес ему литровую кружку пива и соленые орешки, присел рядом. Ему не терпелось узнать детали.

— А эта женщина… о ней что-нибудь известно?

— Почти ничего, — Добродеев отставил кружку. — Она не из этих… — Он многозначительно приподнял бровь и пошевелил пальцами. — Средних лет, хорошо одета. Жертва из Зареченска — командированный. Познакомился, привел к себе и поплатился.

— Случайное знакомство, получается, — глубокомысленно заметил Митрич. — Недаром говорят: случайные знакомства до добра не доводят. А может, и не случайное. Может, они были знакомы давно, если она его… Или грабеж… Мельник не сказал? Может, у него были деньги?

— На данном этапе следствия Мельник молчит как рыба. Поверишь, с трудом удалось вырвать из него пару слов…

— Понятно, — кивнул Митрич. — Ой, Олег пришел!

Они с волнением наблюдали, как новый гость, Олег Христофорович Монахов, пересекал зал; Добродеев встал, приветствуя друга; Митрич, кажется, прослезился — наблюдалась в нем в последнее время какая-то странная сентиментальность.

Олег Христофорович… да ладно, к черту официоз! Друзья называли его Монах или Христофорыч, и был это человек необыкновенный во всех отношениях. Причем необыкновенность начиналась сразу же, с первого взгляда на него: был Монах большим, как слон, при этом бородатым, длинноволосым и толстым; на груди его на цепочке висит монетка-мандала из непальского буддийского монастыря, а на правой кисти завязана синяя шерстяная ниточка от сглаза. Вся его фигура, от хвостика волос на макушке до громадных лохматых унтов или матерчатых китайских тапочек с драконами, излучает такую мощную ауру покоя и надежности, что окружающие немедленно забывают о всяких невзгодах, понимая, что все их невзгоды не что иное, как мелочь, не стоящая внимания. Им хочется взять его за большую теплую руку и почувствовать мощное биение жизненных токов, а бабульки начинают истово креститься, и он, не чинясь, осеняет их дружеским взмахом. К слову, когда он практиковал как экстрасенс, от желающих отбоя не было.

Был Монах женат трижды, всякий раз на красивейших женщинах, включая приму местного драматического театра; окончил факультет психологии столичного университета и физмат местного политеха; остался на кафедре, защитился, засел за докторскую. Потом бросил, что не мешало ему представляться доктором физико-математических наук. И все без напряга, легко, играючи. Он вообще легкий человек, несмотря на внушительные размеры. С женами разводился тоже легко, оставаясь с ними в самых дружеских отношениях. Связи не терял, забегал на огонек, даже оставался ночевать иногда, под настроение. Увлекался психологией, экстрасенсорикой, эзотерикой и оккультизмом. Почитал себя волхвом. Он не боялся жить, бросаясь в жизнь, как в прорубь, и легко менял среду обитания. В один прекрасный момент он бросил все к чертовой матери и подался в народ. Потом вернулся, потом снова все бросил. Ему было скучно на одном месте, его гнали в дорогу любопытство, нетерпение и стремление заглянуть за горизонт.

Анжелика, супруга друга детства Жорика, говорила, что у него шило в одном месте. Очень образно. Жорик мнение супруги полностью разделял.

Монах бродил по Сибири с дикой бригадой шишкобоев, находя общий язык с беглыми преступниками, ворами и пьяницами, с самым последним человеческим отребьем. Собирал целебные корни, всякие грибы, от которых спишь, как младенец, ягоды и травы. Записывал рецепты народных медицинских и шаманских снадобий, а также заговоров и приговоров. Жил в палатке или под развесистой елкой, купался в проруби. Однажды зимовал в землянке неизвестно где, отбившись от стаи и потеряв тропу. Но выжил, даже зубов не потерял при кровоточащих деснах. Был при этом невероятно толст, как уже было отмечено, дружелюбен, и всякому новому человеку казалось, что они знакомы не одну сотню лет. Сердца стремились ему навстречу, будь то замшелое сердце местного колдуна, открывавшего ему свои древние секреты, или ненавистного кулака-единоличника в каком-нибудь богом забытом месте, в глухой тайге, куда так и не дошли ни советская власть, ни дикий капитализм, который, придерживая собак, пускал его на ночь, кормил и поил, как брата. Он, который и маме родной пожалел бы куска хлеба.

А еще он любит всякие красивые афоризмы, вроде: «Ситуацией владеет тот, кто работает над ее овладением»; «Цель оправдывает средства»; «Главное — не попадаться под ноги бегущим» и «Когда события принимают крутой оборот, все смываются».

Этот набор нехитрых истин — его жизненное кредо. Олег, как было уже упомянуто, почитал себя волхвом и был как бы над моралью. Химера совести его также особенно не обременяла. Но справедливости ради нужно заметить, что при случае он мог поделиться последним куском или отдать с себя последнюю рубашку. Он испытывал любопытство к жизни и к людям, а также нетерпеливое желание знать, что будет завтра и что происходит в других местах. Отсюда проистекала его любовь к перемене мест.

Кроме того, он был абсолютно уверен, что человек не заканчивается с земной жизнью, а существует после смерти в другом формате. Он сомневался, правда, что память отдельно взятого индивидуума сохранится в новом формате, но мысль, что рано или поздно он узнает наверняка, постоянно присутствовала на заднем плане его размышлений. Существует порядок вещей, считал он, и все на свете подчиняется этому порядку. Такова конечная справедливость мироздания.

О себе он говорит с приличествующей скромностью: «Я же не Господь Бог и не ясновидящий, я всего-навсего скромный бродячий волхв с детективными способностями. Возможно, где-то гений…» Волхв и гений… однако! Добродеев, например, не то чтобы не верил, а, скорее, сомневался, что не мешало ему тем не менее считать Монаха необыкновенным человеком. Жорик тоже считал, что есть в Монахе нечто этакое… тут он шевелил пальцами и задумчиво смотрел в потолок. Невыразимое. Анжелика, его жена, ничего такого не считала, так как экстрасенсы в битвах на экране были совсем другие, а в Монахе и тайны не чувствовалось, и мистики маловато — не забирает. Лежит себе на диване, никого не трогает, любит покушать, а чуть припечет солнышко и полезет трава, срывается с места и только его и видели.

Почему с «детективными способностями», спросите вы, при чем тут детективные способности? А при том, что удалось Монаху распутать парочку интересных детективных загадок, было дело. А началось все с сайта, который Монах открыл в один прекрасный момент в припадке любви к ближнему. Вернулся после скитаний по медвежьим углам, соскучился и воспылал. Сайт назывался «Бюро случайных находок. Вопросы и ответы». В предисловии Монах сказал следующее:

«Здравствуйте, друзья! Меня зовут Олег Монахов. Я психолог, математик, мыслитель и путешественник. За свою долгую и пеструю жизнь я встречался с разными людьми, попадал в критические ситуации, иногда прощался с жизнью — было и такое… И сейчас я с уверенностью говорю вам: я могу помочь! У меня есть ответы на многие вопросы — приходите и спрашивайте. Попробуем разобраться в ваших проблемах вместе. Запомните: нет безвыходных ситуаций. Вернее, есть, но их мало. Иногда кажется, что все! Тупик, конец, безнадега! Вы растерянны, вам страшно и хочется убежать… Но проблемы придется решать, от них никуда не денешься. Давайте сделаем это вместе.

Запомните… Нет, зарубите себе на носу: жизнь всегда продолжается!»

И тут же была помещена его фотография: большой толстый бородатый человек в голубой рубахе навыпуск, похожий на добродушного медведя, сложив руки на груди, прищурясь, смотрит на зрителя.

Друг детства Жорик тотчас окрестил сайт «скорой помощью» и заявил, что тому недостает драйва и красок.

Справедливости ради необходимо заметить, что желающих получить ответ на критический вопрос случилось кот наплакал — видимо, народ теперь пошел беззаботный и беспроблемный… ну и слава богу. А может, и правда маловато драйва и красок… не вставляет.

Таким необычным человеком был Олег Монахов по прозвищу Монах, друг Добродеева и Митрича.

История знакомства и последующей дружбы Монаха и Леши Добродеева была весьма примечательна. Они познакомились, расследуя убийство девушек по вызову. Да, да, однажды случилось и такое в нашем старинном спокойном городе…[1]

Тогда-то они и подружились, влезли в решение загадки с головой и основали Детективный клуб толстых и красивых любителей пива, а явочной квартирой стал известный в городе бар «Тутси» — с его слегка ностальгической обстановкой, джазом и романсами в исполнении непрофессиональной певицы, скромной и приятной молодой женщины. Где хозяином и барменом трудился известный уже читателю Митрич.

А еще здесь подают фирменные бутерброды с копченой колбасой и маринованным огурчиком, которые проглатываются целиком вместе с собственным языком под классное пивко примерно полутора десятков сортов…

Добродеев и Монах обнялись. Митрич стоял рядом и сентиментально вздыхал, предчувствуя скорую разлуку. Кончается лето, на дворе август, а там и зима не за горами, а там и весна, а значит, подастся вскоре Монах с громадным рюкзаком за плечами в дальние странствия. Митрич был как умная Эльза из старой доброй немецкой сказки — начинал переживать задолго до…

— Ты уже у себя? — спросил Добродеев, когда они уселись, а Митрич умчался за пивом и бутербродами.

— У Жорика. У меня пока ремонт.

— Жорик говорил, что закончили! — удивился Добродеев. — Видел его на днях.

— Ну, мебели еще нет, кастрюль всяких… — неопределенно сказал Монах и огладил бороду.

— В чем дело, Христофорыч? Ты же мечтал переселиться, они же тебя достали, сам говорил.

Монах задумался. Квартиру он прикупил еще год назад, но пока не съехал от друга детства Жорика, у которого квартировал между побегами.

… — Живой! А я думал, тебя уже схарчили аборигены!

Такими радостными словами встречал друга Жорик, когда Олег вваливался к нему как-нибудь поутру или на ночь глядя, грязный, обросший пестрой патлатой бородой, с неподъемным рюкзаком за плечами после долгого отсутствия. Друзья обнимались, замирали на долгую минуту, после чего Олег отправлялся в ванную, долго плескался в горячей воде, выливая на себя полбутылки шампуня, подстригал и расчесывал бороду, стриг ногти и выходил оттуда уже новым человеком. Они сидели чуть не всю ночь, пили водку, закусывали хлебом, салом и яичницей и общались.

Они дружили еще со школы, как было уже сказано, — дерганый, кипящий энергией и идеями, расхристанный Георгий-Жорик и благодушный толстый и солидный Олег Монахов. За общие шалости попадало, как правило, одному Жорику. Планида у них была такая по жизни. Уже тогда в нем проклевывался математический гений, а также и лидер. Он всегда был другой. И девочки за ним бегали, и учителя его любили, и конфликтные подростковые ситуации он улаживал, когда стенка шла на стенку. И не били его никогда, и драки его миновали… Эх, юность!

— Понимаешь, Леша, не привык я к пустым стенам, — сказал после паузы Монах. — В лесу могу один, в горах тоже могу, а в квартире не могу. И святое семейство у меня вроде как уже во где! — Он рубанул краем ладони по горлу. — Сильно достало — и вечный ор, и зверье под ноги лезет, и неадекватный хомяк Шарик… представляешь, спит на обеденном столе! И всем по барабану. Мечтал, что съеду, и планы были насчет интерьера… ну, чтобы никаких обоев, терпеть не могу обои, никаких ковров, люблю белые стены… как в монастыре, минимум мебели, здоровенный диван или даже тахта… балконная дверь открыта и зимой, и летом, чтоб снег залетал, еще здоровенный стеклянный стол под компьютер, это обязательно, а теперь тяну… сам не знаю почему. Уже совсем было собрался, а Анжелика в рев, я и остался.

— Жениться бы тебе, — заметил Добродеев с интонациями профессиональной свахи.

— Думаешь?

— Черт его знает!

— То-то и оно, — вздохнул Монах. — Кстати, что там за история с убийством в «Братиславе»?

Добродеев хмыкнул, оценив ассоциацию между женитьбой и убийством, и сказал:

— Убит мужчина, приезжий, ударили ножницами в грудь. Пока больше ничего. В вечер убийства у него была женщина. Предполагают, что это она его…

— Ножницами? Однако. Крупная?

— Кто?

— Женщина. Чтобы убить ножницами, нужна немалая сила, Леша. Это даже не нож. Ее видели, как я понял?

— Видели, как она пришла с ним, а потом ушла одна. Свидетель говорит, невысокая, среднего возраста, в темном плаще, у них впервые. Во всяком случае, никто ее раньше не видел или не запомнил. В смысле, не из профессионалок. Я общался с Мельником, ну ты же знаешь, из него клещами не вырвешь…

— Знаю. Все такой же серьезный?

— Еще хуже — мрачный! С возрастом недостатки усугубляются, как тебе известно.

— Не факт, — сказал Монах. — Можно впасть в детство и начать наконец радоваться жизни.

— Интересная мысль, — покивал Добродеев. — Какие планы?

Монах некоторое время испытующе рассматривал журналиста. Потом спросил:

— Думаешь, стоит?

— Думаю, стоит, — твердо ответил Добродеев. — Кто, как не мы?

— Ну да, ну да, — хмыкнул Монах. — Надо подумать, Леша. Я бы поговорил со служащими «Братиславы». Ты с ними как?

— Нормально. Поговорим. Еще?

— Надо бы осмотреть номер, где проживала жертва. Я понимаю, он опечатан, но… надо. Кроме того, хотелось бы взглянуть на записи видеокамеры, таинственная женщина могла засветиться в кадре, но я думаю, майор их изъял. Значит, описание женщины и осмотр помещения. Сможешь?

Добродеев кивнул озабоченно.

— В нашем деле, Леша, главное ракурс и нестандартность мышления, потому что в действительности все не так, как на самом деле, — назидательно сказал Монах и припал к кружке.

Добродеев снова кивнул и последовал его примеру…

Глава 4. Прием и междусобойчик

Нет такого пустого писателя, который не нашел бы себе читателя.

Закон конгруэнтности


Прием — громко сказано. Так, скромная встреча с читателями-почитателями в книжном магазине «Книжный червь», или ласкательно «Червячок», переживающем не лучшие времена, увы. Ходят упорные слухи, что не сегодня завтра его прикроют, так как книги в наше время становятся предметом роскоши, не всем доступной. Но это завтра, а не сейчас и не сегодня.

Сунгур сидит за небольшим столиком, по левую руку стопка его книг, в том числе предпоследний роман «Колокольный звон» и совсем последний, с пылу с жару — «Опрокинутые небеса». Рядом Лара, ее рука на плече отца. Обещалась быть Алена; Юрий сказал, что занят. Из официальных лиц присутствуют главный редактор издательства «Арт нуво» Савелий Зотов в черном костюме с галстуком; его заместитель, молчаливый мужчина средних лет с уклончивым взглядом и длинными волосами, собранными в жидкий хвостик, Валерий Абрамов; директор «Книжного червя» Коля Рыбченко, толстый краснощекий мужчина с усами, а также известный читателю журналист Леша Добродеев — все, кроме Абрамова, близкие друзья писателя. За ближайшим стеллажом притулился Монах, внимательно разглядывающий книги. Писателя он никогда раньше не встречал; пригласил его на встречу Леша Добродеев, сказал, Сунгур — интересный дядька, тебе понравится. Вроде Лени Громова, спросил Монах. Нет, совершенно в другом стиле, нормальный мужик, не выпендрежный. Леня — иезуит и сексуально озабоченный, этот попроще[2].

Савелий Зотов представил писателя, рассказал о дружбе и сотрудничестве с ним и о том, какая честь издавать его замечательные романы, зовущие к свету и гуманизму, несмотря на убийства и кровь. «Можно даже о таких вещах писать… э-э-э… тепло и задушевно», — завершил свой спич Савелий под аплодисменты читателей. Он — никудышный оратор, все знают, хотя редактор первоклассный. Вот и сейчас он говорил, не отводя взгляда от бумажки, которую сжимал в руке. Закончив, с облегчением перевел дух, утерся носовым платком и долго тряс писательскую руку. Они даже обнялись и некоторое время хлопали друг друга по спине. Лара встретилась взглядом с отцом и кивнула ободряюще. Валерий Абрамов смотрел на патрона исподлобья, и было непонятно, что у него на уме; первая мысль — ничего хорошего.

Сунгур наконец оторвался от редактора и сказал:

— Спасибо! Спасибо всем, кто пришел! Я пишу книги для вас и, поверьте, с волнением шел на встречу. Я общаюсь с читателями в соцсетях, но сегодня мы с вами поговорим, глядя друг другу в глаза. Ваши мысли невероятно ценны, и я непременно учту их в своей работе.

Аплодисменты были ему ответом. Читателей меж тем добавилось. Атмосфера былаволнительная, как любят говорить представители массмедиа. Все стояли кружком вокруг импровизированной кафедры-столика; Сунгур, высокий и худой, казался Дон Кихотом, а сияющий Рыбченко рядом смотрелся Санчо Пансой. Взгляд у него был слегка несфокусированный — Коля человек пьющий, что общеизвестно, но головы при этом не теряющий. Он также известен креативностью, и «Червячок» на плаву благодаря исключительно его усилиям: праздники рисунка, литературные конкурсы, викторины… все это было прекрасно, но собирало все меньше народу. В наше время диктуют технологии, как известно.

— Можно задавать вопросы, — сказал Рыбченко басом и повел рукой. — Прошу вас, не стесняйтесь, Кирилл Вениаминович с удовольствием ответит. Правда, Кирилл Вениаминович?

— Совершенно верно, я с удовольствием отвечу на ваши вопросы. Для меня честь ответить на ваши вопросы и обсудить с вами мои книги. Связь с читателями — то, что удерживает писателя в реальной жизни и помогает ему понимать проблемы народа.

Ваши вопросы, наши ответы… снова вопросы. Понимать проблемы и чаяния народные… Получилось пафосно и не совсем уместно — не политический митинг, чай. Сунгур внутренне поморщился и вспомнил из классиков: все ораторы как один сбивались на международное положение, хотя речь шла о запуске трамвая. Ты еще помяни борьбу с коррупцией, попенял он себе. Лара снова сжала его плечо: поняла и приободрила.

Подняла руку дама в шляпе с красными маками. Сунгур внутренне поежился и улыбнулся.

— Почему мало о любви? — строго спросила дама. — Почему вы их всех убиваете? Почему в каждом романе у Александра Волкова новая девушка?

— А вам надо, чтобы семья и дети? — вмешалась соседка, романтическая девушка средних лет. — Тогда никакой романтики.

— И в постели все время… и так один блуд по телевизору!

— Неправда! Хорошие девушки!

— А мне, наоборот, не нравятся, никакой романтики! Домашние клуши!

— Ваш Александр Волков настоящий мужчина! Таких уже не осталось! Ни одного!

— Откуда вы так хорошо понимаете женщин?

— Его же все время бьют! Он же весь переломанный! Аж сердце замирает!

— До самого конца не могу понять, кто убийца! Так закручено, так закручено, ужас!

— Видно, что вы охотник, — встревает старик в панамке. — А ваш герой — реальное лицо или вымышленное?

— Дайте сказать писателю! — вмешался усатый Коля Рыбченко. — Прошу вас, Кирилл Вениаминович!

— Спасибо за вопросы! Прекрасные вопросы. Попробую ответить. Мой герой лицо… — Сунгур делает паузу. Тишина такая, что, пролети муха, подумают, что летит реактивный самолет. — …лицо реальное!

Стон восторга.

— Да, да, я описал своего друга… к сожалению, он погиб несколько лет назад. Он был таким же бескомпромиссным, честным и прямым, как мой герой. Когда я пишу книгу, я, по сути, описываю своего друга — его внешность, словечки, жесты. Даже его шутки. Жизнь у моего героя полная риска, каждую минуту его могут убить, засада может ожидать… ничего уж тут не поделаешь. А его девушки… — Сунгур развел руками. — Наверное, такими и должны быть девушки солдата.

Монах за стеллажом ухмыльнулся. Леша Добродеев держал в вытянутой руке мобильный телефон, лицо у него было вдохновенное — он работал. Монах получал истинное удовольствие, слушая вопросы и рассматривая лица; он нисколько не жалел, что поддался на уговоры журналиста. Ему понравился заикающийся главный редактор — простой честный дядька, в меру наивный и не сволочь. А вот его заместитель — та еще штучка и рано или поздно подсидит шефа: вон, скалит зубы, слушая корявый спич начальника. Рассматривая писателя, который ему скорее понравился, чем не понравился, Монах голову готов был дать на отсечение, что частный сыщик из его романов не кто иной, как он сам. В смысле, насчет друга все вранье, потому что описывал Сунгур себя воображаемого: и внешность, и подтянутость, и мускулы, и готовность к драке… А что же от Сунгура настоящего? Голова, мысли, мироощущение и мировосприятие. Если вчитаться, то бросается в глаза некая синтетичность образа и, пожалуй, несочетаемость: персонаж, с готовностью лезущий в драку, в синяках и боевых шрамах — далеко не мыслитель, не правда ли? Но, с другой стороны, постоянные драки с плохими парнями заставляют задуматься о несовершенстве мира и смыслах. То есть, или сопьешься, или станешь мыслителем. Или писателем — если язык подвешен правильно. Да и вообще, любой роман в той или иной степени — автобиография сочинителя.

— Я хочу рассказать вам про жизнь моего отца, — заявила дама в шляпе. — Получится замечательный роман, я уже давно собиралась. Вы даже не представляете себе… — Она закатила глаза.

— А вы напишите мне в «Фейсбук», — нашелся Сунгур, внутренне содрогаясь, вспоминая соседку по даче, — той почему-то казалось, что история ее семьи достойна описания, и Сунгур именно тот человек, которому она может доверить сокровенное. Алена открыто издевалась, а Лара поила соседку чаем и сочувствовала отцу. Однажды она сказала: представь себе, что она тоже пишет романы и приходит к нам почитать вслух. «Представляешь?» — спросила она. Сунгур рассмеялся…

…Получилось в итоге очень мило. Как говорят, встреча прошла на высоком организационном уровне… так, кажется? Писатель улыбался направо и налево, надписывал книги, желал всех благ, жал руки и похлопывал по плечу; расписывался залихватским росчерком. Лара переводила сияющий взгляд с отца на благодарных читателей. Алена так и не пришла.

А потом самые близкие собрались на междусобойчик в кабинете Коли Рыбченко, и он, оживленный, суетился, рассаживая дорогих гостей кого на диван, кого на подоконник, и доставал из книжного шкафа рюмки и стаканы, а из холодильника водку, шампанское и холодные закуски и расставлял на письменном столе.

Присутствовали, как уже было отмечено, близкие друзья писателя: Савелий Зотов с худосочным и неприятным на вид заместителем Валерием Абрамовым; Леша Добродеев и Монах, которого он представил всем как близкого друга, известного экстрасенса и неутомимого путешественника, и Монах сделал вид, что смутился. Лара взглянула с интересом, Сунгур — испытующе, они обменялись рукопожатием, и Монах сказал, что у него есть книжка писателя, и он обязательно ее прочитает, причем начнет сегодня же. Раньше, к сожалению, не получилось из-за разъездов. Насчет книжки — вранье, книжки у него не было, но он очень рассчитывал на Анжелику, которая любила детективы. Кроме того, предпоследнюю, «Колокольный звон», он даже купил и подсунул Сунгуру для автографа. Савелий Зотов, похоже, был занят своими мыслями и не услышал, заместитель сардонически ухмыльнулся; Коля Рыбченко, принимающая сторона, озабоченно кивнул — здесь гостям всегда рады. Монах взял рюмку водки, наколол на пластиковую вилку кусок ветчины и схоронился за книжным шкафом, изображая из себя наблюдателя.

Тут был еще один персонаж, держался скромно рядом с Ларой. Она подвела его к отцу и, покраснев, сказала, что это Ростислав и они друзья. Сунгур внимательно взглянул на молодого человека и пожал протянутую руку. Парень был видный — высокий, с приятным серьезным лицом. Лара рядом с ним смотрелась плоско и бесцветно.

— Рад, рад, — сказал Сунгур. — Вы тоже по библиотечному делу? — спросил, хотя так не думал.

Парень улыбнулся:

— Я автомеханик.

— А где же вы, так сказать, пересеклись?

— На улице, — сказала Лара, рассмеявшись. — Представляешь? Столкнулись лбами и познакомились. — Она сияла и переводила взгляд с отца на парня. Ей страшно хотелось, чтобы они понравились друг другу.

— Понятно, — сказал Сунгур, хотя не очень понял.

— За нашего классика! — закричал Коля Рыбченко, которому не терпелось выпить. — За нашего дорогого Кирюшу! До дна!

И пошло-поехало. Взлетела в потолок пробка от шампанского — Лара и Ростислав от водки отказались. Лара пригубила шампанского и сейчас, чуть пьяная и оживленная, держала Ростислава за руку. Монах задержал на ней взгляд и подумал, что ей бы косметику поярче и какую-нибудь кофточку с вырезом поглубже, а то монашка монашкой. Он выпил уже три рюмки водки, ходил туда-сюда — к столу и обратно за шкаф, — исправно жевал копченое мясо, прикидывая, когда можно будет свалить. Поглядывал на часы, переводил взгляд на Добродеева, который, увлекшись, говорил уже третий спич. Хлебом не корми, подумал Монах. Ну, трепач!

В дверь громко постучали, и на пороге появилась шикарная блондинка в белом платье. Коля Рыбченко встретил ее появление радостным ревом. Подскочил, поцеловал ручку. Это была Алена Сунгур.

— Кирюша, извини, не смогла раньше! Как прошла встреча? Хвалили или ругали? — Голос у нее был звучный, приятного низкого тембра; казалось, она не говорила, а выпевала слова и фразы.

Монах перестал жевать и уставился на Алену во все глаза. Кое-что о ней он уже знал от Добродеева: сильная личность, первоклассная журналистка, красотка, каких мало, причем с мозгами; намного моложе мужа, а Сунгур хоть и известный писатель, но рога как у лося. Тут Добродеев хихикнул и добавил, что очень любит и уважает писателя, но… тут он развел руками, словно намекал на близкое знакомство с Аленой. Монах не поверил и тоже ухмыльнулся. Добродеев уже целовал ручку новой гостье; Сунгур приобнял жену, прижался губами к виску. Ругали, конечно, сказал.

— Юрки не было? Обещался, паршивец.

— Очень хвалили, — сказал, краснея, Савелий Зотов. — Здравствуй, Алена.

— Савушка, родной! — пропела Алена, обнимая смущенного Савелия, расцеловывая его в обе щеки. — Леша! Ребята! Если бы вы знали, как я рада вас видеть! А это у нас кто? — Она уставилась на Монаха, и тот, как Добродеев минутой раньше, подобрал живот и расправил плечи. Втянул воздух и почувствовал сильный сладкий запах ее духов.

— Мой друг-экстрасенс, Олег Монахов, — вылез Добродеев. — Очень рекомендую!

— В каком смысле? — подумал Монах.

— Экстрасенс? Не может быть! — Алена схватила Монаха за руку. — А погадать по руке сможете?

Она, улыбаясь, уставилась на него дерзкими голубыми глазами. Монах, к своему изумлению, почувствовал, что краснеет, у него даже слегка зачесалось между лопатками, что случалось в минуты волнений.

— Это нам запросто, — сказал он, напирая на «о» и расчесывая бороду пятерней. — Сейчас изволите?

— Не при людях, мой дорогой! — громким драматическим шепотом заявила Алена, наклоняясь к Монаху. — Я позвоню!

Коля Рыбченко спросил, широко улыбаясь:

— Аленка, шампанского?

— Водки! — выпалила Алена.

Заместителя редактора она словно не заметила. Тот, неопределенно улыбаясь, не сводил с нее взгляда. Сунгур со смешанным чувством ревности и гордости наблюдал за женой. Привыкший раскладывать по полочкам окружающий мир и людей, он давно уже определил для себя три «публичных» типа поведения жены. Первый — рубаха-парень, свой человек, какое, к черту, шампанское, водка, кусок хлеба и «поехали, ребята!». Второй — независимая, смелая, ироничная баба с мозгами, профи с нахальными вопросами. Третий: вамп! Обольстительная улыбка, манера смотреть в глаза чуть исподлобья и брать за руку, иногда «крутить пуговицу» на пиджаке, против чего не устоит самый жестоковыйный, плюс голос сирены, низкий сипловатый шепоток, нога на ногу, обнажив красивую ляжку; отсюда же манера красивым движением отбрасывать пышную белую гриву и теребить мочку уха. Львица! Еще макияж — яркий во всех типажах. Плюс сладкий тяжелый парфюм — как завершающий штрих. Был и четвертый тип, непубличный — утренний, домашний, без макияжа, в расхристанном красном халатике до пупа, с припухшими губами и глазами, с круглыми коленками… и этот был самым желанным. И все четыре были страшно далеки от него… увы.

Алена лихо опрокинула рюмку, скривилась, замахала рукой, схватила с услужливо подсунутой тарелки кусок мяса. Схватила рукой, проигнорировав протянутую вилку. Рубаха-парень, свой в доску, к черту условности! И словно только сейчас увидела дочь.

— Ларка, ты? Давно не виделись! А это?.. — Она взглянула на парня, стоявшего рядом с дочкой, — в глазах плясали черти и бровка играла.

— Это мой знакомый…

— Твой знакомый? — перебила Алена. — А я ни сном ни духом? Ну, здравствуй, знакомый! А зовут-то тебя как?

Она, ухмыляясь, смотрела на парня. Тот поклонился и сказал:

— Ростислав. Рад знакомству, много слышал о вас.

— Представляю себе! — фыркнула Алена. — А ты вообще кто? Чем занимаешься, Ростислав?

— Автомеханик.

— Правда? — обрадовалась Алена. — Подгоню тачку, посмотришь! Визитка есть?

Ростислав кивнул и зашарил по карманам.

— Нам пора, — вдруг сказала Лара, мрачнея.

— Куда это?

Лара растерялась, не зная, что сказать.

— Мы собирались в гости к моим друзьям, — сказал парень.

Соврал, понял Монах. Ему казалось, что он в театре, и он получал громадное удовольствие, наблюдая местную литературную тусовку. Он даже забыл, что еще недавно собирался свалить.

Радостный и пьяноватый Коля Рыбченко опять разливал водку; Савелий Зотов прикидывал, прилично ли распрощаться, и лицо у него было озабоченное и слегка несчастное — казалось, у него болят зубы, и в нем можно было читать как в открытой книге; Валерий Абрамов ни с кем в разговоры не вступал, только зыркал исподлобья, скалил зубы и пил водку стакан за стаканом, не закусывая — похоже, завидует писателю, решил Монах, — или паршивый характер; Добродеев с красными пятнами на скулах, подобравшись поближе, восторженно вибрировал, не сводя взгляда с Алены. Сунгур же… в его глазах был шквал эмоций. Он смотрел то на жену, то на дочку, растерянную, смущенную, и Монах в который раз уже подумал, что из ярких независимых сильных женщин получаются плохие жены, что лучше уж такая, как Лара, бесцветная и безликая. Но это понимает умудренный жизненным опытом экстрасенс и путешественник, а нормальный мужик протянет ручки к Алене, а потом будет всю жизнь удивляться, почему пол не метен, вечно жрать хочется и какая-то сволочь, фигурально выражаясь, все время звонит и молча сопит в трубку.

Кроме того, в семье писателя отчетливо определились два лагеря, что видно невооруженным взглядом даже стороннему наблюдателю…

* * *

…Глубокая ночь. Стук дождя в подоконник, порывы ветра и ветка, скребущая о стену дома; запах мокрой земли из сада. В овале света от настольной лампы — лист бумаги и руки человека, худые пальцы сжимают шариковую ручку. Человек пишет, с силой нажимая на ручку, иногда рвет бумагу. Поминутно заглядывает в книгу, лежащую слева. Переворачивает страницу за страницей. Исписанный лист откладывает на край стола, там уже целая стопка. Он работает как автомат: ноют застывшие спина и плечи; он не чувствует, как отяжелела поясница и затекла шея; он переводит взгляд с книжной страницы на белый лист, лежащий перед ним, да иногда смахивает упавшие на глаза пряди. И только когда за окном определяются серые утренние сумерки, он отрывается от своего занятия, распрямляет спину, шевелит плечами, поднимает над головой руки, растирает каменную шею. Удовлетворенно смотрит на исписанные листы. Ночь кончается, кончается и его работа…

Глава 5. Гостиница

Ах, гостиница моя, ты гостиница,

На кровать присяду я, ты подвинешься.

Занавесишься ресниц занавескою.

Я на час тебе жених, ты невестою…

Юрий Кукин. Гостиница

Монах, большой, как слон, в рубахе навыпуск и в китайских матерчатых тапочках с драконами, слегка раскачиваясь на ходу, не торопясь подходил к «Братиславе», самой крутой городской гостинице. На плацу перед входом рдела круглая клумба с красно-оранжевыми каннами, ее окружали несколько дизайнерских скамеек с узорными боковинами и ножками в виде львиных лап. На одной из них сидел некто с виду бомж и держал в руке бумажный стаканчик — делал вид, что пьет кофе, понял Монах. Он пошарил по карманам, выгреб мелочь и, проходя мимо, бросил в стаканчик. Бомж пробормотал что-то вслед, Монах, не оборачиваясь, величественно отмахнулся: не стоит, мол, благодарности.

Леша Добродеев уже танцевал в нетерпении перед входом. Завидев Монаха, он замахал руками и закричал:

— Привет, Христофорыч! Гоша и барышня на точке, сейчас все провернем.

Монах степенно подошел, сказал:

— Добро, Леша. День-то какой, а? Прохладно, ветерок. Похоже, жара спала.

— День? Ветерок? — удивился Добродеев. — Не заметил. Пошли, Христофорыч. Гоша сопротивлялся, но я его уломал.

— Небось стихи пишет, — предположил Монах. — Обещал напечатать?

— Нет, он спец по патиссонам.

— Патиссонам? — удивился Монах. — Это вроде летающих тарелок? Ну и?.. Ты собираешься купить у него рассаду?

— Нет, я напишу о гигантском овоще по имени «Братислава», у нас скоро день города и конкурс, Гоша мечтает победить. Он у нас известный юннат и селекционер.

— Понятно. Кстати, о писателях. Мне твой писатель понравился… как его? Сунгур?

— Сунгур. А жена? — хихикнул Добродеев.

— Жена… — Монах вздохнул. — Жена хороша. Хотя красивая женщина с мозгами — взрывоопасная смесь. Да и характерец термоядерный. Опасная личность.

— А то! — Добродеев снова хихикнул.

— У вас что-то было? — спросил Монах — ему было интересно, соврет Добродеев или нет.

— Ну-у… — протянул Добродеев, как бы колеблясь и давая понять, что было, но он, как человек порядочный… и так далее.

— Понятно, — хмыкнул Монах, с ходу просекший добродеевское вранье.

— Да ладно, — сказал Добродеев. — Ну, не было, но, сам понимаешь, будь я понастойчивее…

— Понимаю. Хорошо, что я не женат, а ты, Лео, скользкий тип.

…Их ожидали. Хрупкий небольшой суетливый Гоша и большая степенная горничная Люба. Девушка отперла дверь тридцать шестого номера.

— Мы никого не заселяем, прокуратура не разрешает. Забрали его вещи, бутылку от шампанского, стаканы. Слава богу, хоть не опечатали, а то и так слухов полно. Кстати, спасибо за статью, Леша, — говорил Гоша.

— Я же деликатно, — сказал Добродеев. — Без живописных деталей. Я же понимаю.

Гоша щелкнул кнопкой. Вспыхнул свет. Они сгрудились на пороге.

— Вот здесь он лежал, — прошептал Гоша и потыкал пальцем в пол. — До сих пор, как вспомню, прямо волосы дыбом. Спать перестал, поверите? Головой к окну, в махровом халате, а на халате черные пятна. Вот здесь и здесь! — Он похлопал себя по груди.

— Можно войти? — спросил Монах.

— Только осторожно. Люба, можешь идти, я сам закрою. Никому, поняла?

Девушка молча исчезла.

— Что-нибудь уже известно о нем? — спросил Монах, обегая взглядом комнату. Вид комнаты был зловещ и неряшлив: здесь не убирали с того самого дня, кровать не заправлена, на полу валялась одежда; штора была полузадернута, отчего в помещении царил неприятный полумрак. Монах подошел к окну, выглянул и увидел давешнего бомжа.

— Там у вас беспризорник, — сказал, поворачиваясь к Гоше.

— Где? — Гоша тоже выглянул. — Этот? Это не беспризорник, это Ларссон Андерс, живет у нас.

— Ларссон Андерс? — обрадовался Добродеев, отводя гардину. — Тот самый?

— Кто такой Ларссон Андерс? — разумеется, тотчас спросил Монах.

— Шведский миллионер, — сказал Гоша. — Доктор социологии. Строит собачий приют, защитник животных. Хороший, душевный человек, живет в люксе за триста евро в сутки. Вот только одевается как-то нестандартно, его все принимают за бомжа.

— У нас есть люкс за триста евро в сутки? — удивился Добродеев.

— Для шведа есть, — сказал Гоша. — К нему такие кадры ходят, ужас! Одна ведьма чего стоит.

— Ведьма? Настоящая?

— Самая настоящая, ветеринар по профессии. Зовут Саломея Филипповна Гурская, прямо переодетый мужик, рост под два метра. — Гоша поежился. — Как глянет, аж слабость в ногах. — Он рассказывал с удовольствием, жестикулируя, закатывая глаза, так как вообще любил поговорить.

— Я с ней знаком, — заметил Монах. — Интересная личность[3].

— У нее внук — президент клуба фэнтези «Руна», — заметил Добродеев.

— «Руна»? — переспросил Гоша. — Не слышал. И еще всякие активисты с приветом. Собираются у него в номере, если дождь, или на скамейке, если погода. Вон, сидит и ждет, пьет кофе из автомата.

— Кофе… — пробормотал Монах. — А я еще удивился, думал, показалось.

— Показалось? — не понял Добродеев.

— Он сказал: сенк ю!

— Тебе сказал? За что?

— За то, — загадочно ответил Монах. — Сказал и сказал. Гоша, вы не против, если мы тут немножко осмотримся? — обратился он к администратору.

— Только по-быстрому, ребята, а то, сами понимаете, вдруг приспичит кому из следаков…

— Кто ведет дело?

— Вроде Поярков… но это между нами, я вам ничего не говорил.

— Почему? Тайна следствия?

— От них лучше держаться подальше, — туманно пояснил Гоша. — Ладно, я пошел. Вернусь через десять минут. Вы тут поаккуратнее. Хватит?

— Хватит. Спасибо, Гоша. Как его звали, говоришь?

— Дмитрий Ильич Суровец, из Зареченска, бизнесмен, вроде торгует медаппаратурой. И главное, женщина приличная на вид! Куда мы катимся, уму непостижимо! — Гоша осуждающе покачал головой. — Ладно, ребята, я побежал. — Он махнул рукой и исчез. Монах и Добродеев остались одни.

— Итак, — деловито начал Монах, — что нам уже известно? Он привел к себе женщину, ее видела обслуга. Раз. Она оставалась с ним около полутора часов, потом ушла… предположительно, так как ее видели в холле около двенадцати. Средних лет, в темном плаще, не из «этих», то есть вполне приличная. Это два.

— Почему предположительно?

— Я не особенно доверяю свидетелям, — признался Монах. — Ты и я опишем увиденный факт по-разному, Леша. Ты как лирик и фантазер, я как физик. И уверяю тебя, никаких точек соприкосновения у наших описаний не будет. В смысле даже Поярков не сможет идентифицировать преступника по нашим описаниям как одного и того персонажа. Например, я расскажу следствию, что женщина, с которой жертва провела последние часы жизни, была ростом метр пятьдесят, весила примерно восемьдесят кэгэ, из себя рыжая, в сером плаще и на каблуках в четыре сантиметра. А ты… — Монах мельком взглянул на Добродеева, — …а ты расскажешь, что в ее лице было что-то демоническое, на голове шляпка с вуалью и пером, а из сумочки выглядывали большие ножницы… как-то так. Причем не забудешь про чулки со швом и одуряющий парфюм. И вот поэтому нам нужны вещдоки, Леша. Фильм, как я понимаю, изъяли, значит, нужна фотка жертвы.

— Зачем? Известны его имя и адрес…

— Интересно посмотреть, на всякий случай. Будем думать. Итак, подбивая бабки, что мы имеем на данный момент? Привел женщину, был жив-здоров, она ушла… кстати, он ее не проводил.

— Как он мог ее проводить, если был убит?

— Резонно. Теперь вопрос для людей с фантазией: зачем нормальная женщина носит в сумке большие ножницы?

— Чтобы защищаться от хулиганов.

— Резонно опять. Но почему ножницы, а не нож? Лично я бы на ее месте ходил с ножом. Кроме того, баллончики, говорят, эффективнее, тем более по вечерам женщины ходят с маленькой сумочкой. А у нее, видимо, была большая.

— Куда ты клонишь, Христофорыч?

— Куда я клоню… Похоже, она вышла на охоту, и убийство было неслучайным.

— Неслучайным? Ты хочешь сказать, что убийца носила ножницы в сумочке с целью кого-нибудь убить? — удивился Добродеев.

— Я готов рассмотреть твою версию, — сказал Монах, поднимая руки, словно сдавался. — Я либеральный демократ.

Журналист задумался.

— Кроме того, опять-таки возникает вопрос: зачем убивать ножницами? — продолжил Монах, не дождавшись ответа. — Какую роль тут играют ножницы? Какой в них месседж, извини за пошлость. Попросту — смысл. Зачем, Леша? Почему не нож?

— Возможно, они были знакомы раньше.

Монах приподнял бровь.

— Э-э-э… хорошо. Что-то их связывает, ты хочешь сказать, и это общее прошлое связано с ножницами. То есть она его выследила, сбегала домой за ножницами, познакомилась… возможно, он ее не узнал, привел к себе, а она его убила. Как тебе сюжетец?

— Ну-у-у… — протянул Добродеев. — Месть?

Монах пожал плечами.

— Кроме того, еще один интересный моментец, Леша. Даже два. Женщина ушла через полтора часа… то есть они провели вместе полтора часа, и жертва во время убийства был… была в неглиже. Обрати также внимание на кровать — простыни смяты, подушка на полу. То есть после интимной близости женщина оделась, сказала: не надо меня провожать, ах, какие пустяки! Жертва не стала спорить, одеваться тоже не почесалась и осталась в халате, а у двери женщина вытащила из сумки ножницы… Ты представляешь себе, сколько силы нужно, чтобы ударить ножницами человека? Здорового сильного мужика? И тут напрашивается следующий вопрос: зачем перед убийством с ним спать?

— Проблемы с головой? — предположил Добродеев. — Нимфоманка? Или он ее разочаровал?

Монах фыркнул.

— Возможно. Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет. Если бы все разочарованные женщинытакимобразом выражали недовольство, то, сам понимаешь…

Добродеев кивнул, что понимает, и вздохнул.

— Он проводил ее до двери, в халате, босой, возможно, предложил встретиться на другой день… И тут она раскрывает сумочку, вытаскивает ножницы и изо всей силы бьет его в грудь! Представляешь? Он и охнуть не успел, скорее всего. И кранты.

Монах цыкнул зубом. С минуту они молча смотрели друг на друга…

— Так, это, кажется, ванная.

Монах потянул за ручку двери. Стоя на пороге, они осмотрели маленькую ванную комнату. Голубая занавеска в душе, голубой коврик на полу, крем для бритья, несвежие полотенца…

— Вот так, живет человек, и нет человека… — вздохнул Добродеев. — На ровном месте.

— Не нужно знакомиться на улице, — назидательно сказал Монах.

— Он же командированный! Где еще знакомиться в чужом городе?

— Прекрасный вопрос, Леша. Зришь в корень.

Дверь приотворилась, и в комнату просунулась голова Гоши:

— Вы как, ребята? Успели?

— Спасибо, Гоша, успели.

— У меня вопрос, Гоша, — сказал Монах. — Ты видел, как они вошли в гостиницу?

— Видел мельком, я уже говорил Леше.

— Помнишь, какая у нее была сумка?

Гоша задумался.

— Средняя, — он показал руками размеры. — Через плечо. Майор тоже спрашивал. А ножницы, говорит, поместятся? А я… черт его знает! Вроде поместятся. С большими кольцами, в смысле, одно большое, другое поменьше. Такие в ателье, у меня тетка работает закройщицей — вот у них такие.

— Понятно. А ее лица ты не рассмотрел случайно?

— Лица? Ну… лицо как лицо. Я не присматривался. Если бы молодая, я бы присмотрелся, а так… — Он махнул рукой. — А потом, она все время стояла то боком, то спиной.

— Стрижка или длинные волосы? Блондинка? Рыжая?

— Длинные… кажется. По плечам, каштановые. Я же говорю, она не подходила к стойке, ждала около лифта. Невысокая, не особенно молодая…

— Как он вел себя?

— Этот? — Гоша дернул плечом и задумался. — Улыбался, все время оглядывался на нее. Схватил карточку, подбежал к ней… — Гоша вздохнул и покачал головой.

…В холле Монах купил в автомате бумажный стаканчик кофе.

— Ты пьешь эту дрянь? — удивился Добродеев. — Идем в кофейню, тут рядом.

— Я не себе, — загадочно ответил Монах.

На улице он подошел к скамейке, где все еще сидел шведский миллионер, и протянул ему стаканчик:

— Плиз!

Тот окинул Монаха внимательным взглядом, улыбнулся и взял. Теперь Монах рассмотрел шведа как следует. Приятное худощавое лицо, бесцветные волосы и карие глаза; лет сорока. Слегка поредевшая макушка. Одет… нестандартно, как выразился Гоша. Старые джинсы и линялая футболка; вьетнамки на босу ногу. Часы стоимостью с автомобиль среднего класса, Монах видел такие в телевизоре.

— Ты, друг, извини, — сказал Монах, присаживаясь рядом. — Глупо получилось.

— Ничего, — сказал швед. — Бывает. Спасибо. Хороший кофе. — Он привстал и протянул Монаху руку: — Ларссон Андерс. Очень приятно.

Он говорил чисто, с легким акцентом.

Монах тоже привстал.

— Олег Монахов. Мне тоже приятно. Это мой друг журналист Алексей Добродеев.

— Журналист? Репо́ртер? — оживился швед. — Нам надо журналистов. Мы боремся с собаками на улице. Ты из какой газеты?

Добродеев уселся с другой стороны и сказал:

— Я сотрудничаю со многими печатными изданиями.

— Я читал про убийство в газете «Вечерняя лошадь», — сказал Ларссон. — Это ты?

— Это я, — признался Добродеев.

— Это есть очень необыкновенно и странно убивать… с этими… — Он пошевелил пальцами. — С ножницами! Я не знал, что так возможно. Как говорится: век живи, век учись. Можешь написать про бедных собачек?

— В принципе могу, — сказал Добродеев. — В моем материале не было про ножницы.

— Тогда напиши! Про ножницы сказала горничная, очень хорошая девушка.

— Я подумаю, — сказал Добродеев. — Нам пора, рады были познакомиться.

— Можно телефончик? — сказал Ларссон. — Я позвоню.

Монах ухмыльнулся.

Добродеев продиктовал номер своего мобильника, и они откланялись.

— Придется написать про бедных собачек, — сказал Монах. — Ты пообещал.

— Иди к черту! Собак мне только не хватало для полного счастья. За что ты извинялся?

— Как любознательный и склонный к анализу член детективного клуба любителей пива, Лео, ты мог бы и сам догадаться. Подумай и…

— Ты бросил ему деньги в кофе! — расхохотался Добродеев. — Бросил?

— Бросил, а он сказал спасибо. Представляешь себя на его месте? Тебе какой-то жлоб бросает пятак в стаканчик с кофе, а ты ему говоришь… Вот мне по-человечески интересно, Леша, что бы ты сказал на его месте?

— Послал бы!

— И я послал бы. А Ларссон сказал спасибо — вот что значит европейское воспитание, Леша.

Глава 6. Разбор полетов

— Папочка, все прошло просто чудесно! — Лара обняла отца, поцеловала в щеку.

— Я не публичный человек, ты же знаешь, — сказал Сунгур, обнимая дочь. — Если бы Савелий не настоял… да и Коля Рыбченко.

— Они правы, папочка, читателя нужно любить.

— Ларочка, а этот парень, Ростислав… что он за человек?

— Нормальный человек, папочка. Хороший специалист, сказал, если что, пригоняй машину к нему. Очень полезное знакомство.

— Как я понимаю, не только полезное, так? Он тебе нравится?

— Нравится.

— Ты поосторожнее, девочка. Ты у меня такая ранимая…

— Папочка, ты же знаешь, я реалист и все про себя понимаю. Ранимая, книжное воспитание, восемнадцатый век… скучная, одним словом. Ты это имеешь в виду?

— Ты не скучная, ты умница и замечательный человек!

— Когда о женщине говорят, что она замечательный человек и умница, плохи ее дела. Я шучу, папочка! — воскликнула она, видя, что отец собирается возразить. — Мы с Ростиславом друзья, он мне нравится, что будет дальше… посмотрим. Я пригласила его на ужин, ты не против?

— Когда?

— Сегодня. Он сказал, что ты ему очень понравился, он никогда еще не видел живого писателя. Ну я и сказала, приходи. Посидим, я накрою на стол. Скажешь маме?

— Она еще не знает?

— Я ее не видела. Если она сможет, конечно. Если не сможет, посидим сами, ладно? Юрка не придет до утра… зачем вы ему позволяете? Совсем от рук отбился.

— Мама считает, пусть перебесится. Не обращай внимания. О чем вы с ним говорите?

— Обо всем. Ростислав много читает, знает стихи, интересуется астрономией. У него даже подзорная труба есть и много книг о космосе. Я хочу попросить его выступить у нас в библиотеке…

— Как вы познакомились?

— Он налетел на меня на Пятницкой, чуть не сбил с ног. Я же говорила. Долго извинялся, пошел провожать, пригласил в кафе.

— Он не женат? — не выдержал Сунгур, испытывая ревность и страх за Лару, такую неприспособленную и витающую в облаках, украдкой рассматривая ее, смущенную, раскрасневшуюся… и глазки сияют! Ростислав красив и самоуверен… зачем ему Лара? Это только в романах красивые и самоуверенные парни влюбляются в дурнушек, да еще и богатые, а в жизни… Правда, он не богач. Лара уже обожглась однажды, не хотелось бы повторения.

— Говорит, что нет. Папочка, не беспокойся за меня, я уже большая девочка. Все будет хорошо. Можно мне еще кофе? Твой кофе просто фантастика!

* * *

— Анжелика, ты случайно не знаешь писателя по имени Кирилл Сунгур? — обратился Монах к жене друга детства Жорика Шумейко. У него, как мы уже знаем, была своя квартира, но он под разными предлогами затягивал переезд, хотя, если честно, семейство Шумейко его уже достало. Монаху часто не хватало сил для рывка… такой он был человек. Идет в гору, идет, вот уже и до вершины совсем ничего, и всех обогнал, и вдруг махнет рукой: да гори оно все синим пламенем! Неинтересно. Плюнет и уляжется на травке, а потом и вовсе съедет к подножию. Правда, у Шумейко не травка, а старый раздолбанный диван с выпирающими пружинами, которые Монах называет секс-точками. Он лежит между диванными секс-точками, созерцает трещины на потолке и думает. И всякие интересные мысли приходят в голову. Диван мягкий, на пружинах, и на нем можно покачиваться, как в гамаке. Сейчас такие диваны уже не производят, а жаль.

Анжелика в кресле вязала очередной свитер дикой расцветки, губы ее шевелились, считая петли, а еще она все время поглядывала на экран телевизора — там показывали сериал про двух сестер, влюбленных в одного парня, причем одна из сестер — садистка, другая — вечная жертва… с розовыми соплями, как выразился Жорик. Опять ревет, говорит Жорик. Сто двадцать пятую серию подряд она ревет! Он сидел на диване перед журнальным столиком и складывал какой-то механизм, уже в третий раз, и всякий раз оставались лишние детали. Жорик долго их рассматривал, вздыхал и принимался разбирать содеянное; между делом он скептически комментировал происходящее на экране. Эта садюга опять задумала какую-то подлянку, говорил Жорик невнятно из-за винтиков, которые держал во рту. Ты только посмотри на ее довольную рожу! Не надоело, Анжелка? Не тошнит? У него получилось: «Посотри на юю вовольдую вожу».

— Ты бы помолчал, а то проглотишь, — сказала Анжелика. — И тогда точно не хватит. Как ты сказал, Олежка? Кирилл Сунгур? Конечно, знаю! Его все знают. Хороший писатель, но… — Она замялась.

— Но?.. — повторил Монах.

— Мужская проза, — важно сказала Анжелика. — Не для женщин.

— Ой, не могу! — отреагировал Жорик, роняя изо рта винтик.

— Это как? — спросил Монах.

— Ну, этот частный сыщик, Одинокий Волк — нормальный мужик, хороший, честный, но какой-то несчастный, у него по жизни все время невезуха. И вечно встревает в драки. Дерется, ломает челюсти, руки-ноги, весь избитый, в шрамах, то ранение, то контузия, весь перебинтованный, перестрелки… ужас! И с женщинами ему не везет, никакой романтики. Какие-то белые мыши всю дорогу.

— Может, серые? — уточнил Монах.

— Один фиг! — махнула рукой Анжелика.

— Наш программер вывесил у себя над столом постер, — хихикнул Жорик. — «Потерялась собака, хромая, без правого уха и хвоста, с диабетом, зовут Везунчик. Кто найдет, просьба позвонить», и телефон.

— Правда или прикол? — не поняла Анжелика.

— Хрен его знает! Он с вот такими тараканами! — Жорик развел руками. — Может, правда.

— А при чем тут Сунгур? — спросила Анжелика.

— Это насчет белых мышей, — сказал Жорик.

— А при чем тут…

— Включи мозги, Анжелка! Ты сказала, что у твоего частного сыщика не женщины, а белые мыши, ну я и вспомнил про собаку.

— А при чем собака к белым мышам? — спросила Анжелика. — Еще и с диабетом?

Жорик застонал.

— Кстати о собаках, — подал голос Монах, с интересом внимавший сюрреальному диалогу супругов. — Я познакомился сегодня с активистом по защите животных, шведским миллионером. Классный мужик! Строит собачий приют за городом. Зовут Ларссон Андерс. Леша Добродеев обещал написать про них статью.

— Старый? — спросила Анжелика.

— Лет сорока. И что интересно, похоже, не женат.

— Откуда ты знаешь?

— Одет странно. И кофе пьет из автомата.

— Я тоже одет странно, хотя женат, — сказал Жорик. — И чего? Вон Анжелка вяжет лиловый свитер, а спереди зеленые зигзаги, так что, я теперь тоже буду как шведский миллионер?

— А при чем тут Сунгур? — повторила Анжелика.

— Я был на встрече с писателем в книжном магазине, меня Леша привел. Писатель понравился. Кстати, купил тебе книжку, а Сунгур надписал.

— Ой, спасибо! — обрадовалась Анжелика. — Как называется?

— «Колокольный звон», из последних. Прочитаешь и расскажешь.

— Не знаю, не читал, — сказал Жорик. — Помнишь Леню Громова? Тоже писатель. Чего-то развелось их… куда ни плюнь, везде писатель. Леня… Где-то сейчас наш Леня?

— А его жену ты видел? — спросила Анжелика. — Алену Сунгур? Она журналистка. Ведет передачу, всякие интервью с бандюками, ну очень продвинутая женщина!

— Видел. Эффектная женщина. Дочь тоже видел, из себя никакая, но, видимо, умная, много читает. Не замужем.

— Откуда ты знаешь?

— Работает в библиотеке, читать ей по должности положено. Была с бойфрендом, значит, не замужем. У нас есть какие-нибудь его книжки? Просто по-человечески интересно про этого… как ты сказала? Одинокого Волка?

— Ага. Есть где-то, я поищу.

— Давай, поищи. — Монах закрыл глаза и поерзал, устраиваясь поудобнее. Пробормотал загадочно: — Небольшой талант нет смысла глубоко зарывать…

Глава 7. К истории жанра…

Бывают гениальные, но нечитаемые писатели. Гениальных, но нечитаемых журналистов не существует.

Парадокс читабельности Солдаткина

— Как, по-твоему, Леша, когда в истории человечества появился первый детективный роман? — обратился Монах к своему другу, журналисту Леше Добродееву.

Друзья уютно расположились за столиком бара «Тутси», который, как читателю уже известно, был явочной квартирой Детективного клуба толстых и красивых любителей пива. Распираемый любопытством Митрич, похожий на снулую рыбу, медленно плавающую в баре среди разноцветных бутылок, поглядывал на друзей, прикидывая, можно ли подойти и узнать последние криминальные новости, но не решался, видя их озабоченные лица, — пусть поговорят, потом…

— История Каина и Авеля, — не задумываясь, сказал Добродеев. — Вызванный на допрос, Каин сказал, что понятия не имеет, где брат, и вообще, он ему не сторож. Потом было много всего, но это начало.

— Согласен. А в художественной литературе?

Добродеев задумался.

— «Отелло»? «Макбет»?

— Это трагедии, Леша. Согласен, там есть детективный элемент, но это не детектив в общепринятом значении — сыщик, сыск, тайна.

— Шерлок Холмс?

— Это было потом. Самый первый детектив, к твоему сведению, — рассказ Эдгара По «Убийство на улице Морг», опубликованный в одна тысяча восемьсот сорок первом году. Хотя ряд спецов считает, что первым был роман некоего Чарлза Филикса «Тайна Ноттинг Хилла»; кто-то называет «Дело вдовы Леруж» Эмиля Габорио, а то еще «Лунный камень» Коллинза — все три вышли в шестидесятых. То есть почти двадцать с гаком лет детективная ниша пустовала, а если и были попытки написать детективный роман, то успехом они не увенчались и никто о них уже не помнит. А через двадцать лет вдруг лавина! И с тех пор пошло-поехало, по нарастающей. Любимый жанр, причем как интелей, так и широкой общественности.

— Я считаю, лидирует «Убийство на улице Морг», — сказал Добродеев. — Страшноватый рассказ, помню, читал еще мальчишкой, ночью, под одеялом с фонариком… аж волосы дыбом и спина мокрая! Габорио читал когда-то, «Лунный камень» все читали. Классика. Ну еще… в широком смысле Диккенс.

— Согласен. Представляешь, Леша, в одном ряду По, Коллинз, Честертон, Леня Громов, Сунгур и многие другие.

Добродеев фыркнул:

— Да уж!

— Интересен также образ сыщика, — заметил Монах, которому после пива хотелось болтать. — От мыслителя с серыми клеточками до агрессора, который доходит до истины, набивая шишки, и общее у всех — охотничий инстинкт и страсть совать нос в разные дырки. Причем есть стандартный набор красок и кисточек для создания образа. Сыщик-мыслитель-джентльмен в очках, в смокинге, с ученой степенью какого-нибудь Йеля или Гарварда, с одной стороны, и брутальный самец в потертых джинсах и старой футболке, выскакивающий из засады и бьющий морду плохому парню, — с другой. Между этими двумя всякие гениальные чудаки в разных носках с мозгами наперекосяк, гламурные шпионы вроде агента номер 007 и клоуны типа инспектора Клюзо. А то есть еще детективы-дамы… ну, это особая статья, сейчас не об этом. Возвращаясь к нашим баранам, Леша, определяем место в табели о рангах для героя нашего писателя. Одинокий Волк — простой хороший парень в потертых джинсах, защитник слабых, бьющий морду и получающий в морду. Кстати, я начал читать его роман «Всевидящее око», про букиниста-шантажиста, безобидного старичка-паучка. Неплохо, правда, немного занудно и для мужской прозы, я бы сказал, пресновато. Анжелика считает, что у Сунгура мужская проза.

— Лично мне нравится. Ему бы только добавить красок в героинь, — заметил Добродеев.

— У тебя, Леша, одни амуры на уме, — попенял Монах. — Писатель пишет своих героев с окружающих, сам знаешь. Если покопаться в героях, найдешь и его самого, и его друзей, а все главные героини — это Лара, которую он считает жертвой, тем самым признавая, что она неинтересная, некрасивая и невезучая. Или, наоборот, его супруга… в смысле, стерва.

— Не замечал, — сказал Добродеев. — Знаю их давно, Лару тоже… Алена, конечно, другая, но я хочу сказать, что…

— И я о том же! — перебил Монах. — Не замечал, потому что она незаметная. А ее бойфренд… не хочу каркать, но парня, скорее всего, интересует знакомство с писателем. Есть персонажи, которым нравится тереться около известных людей… ну, там, прихвастнуть знакомством, взять автограф, выпить на брудершафт, потусоваться у них дома.

— Она славная и милая девушка, и я не понимаю, почему у нее не может быть такого друга…

— Конечно, милая, не спорю. Но… — Монах махнул рукой. — Ладно, Леша, проехали. Мой принцип — о женщинах как о покойниках: или хорошо, или ничего. Кстати, ты про собак еще не написал?

— Пока нет. Швед звонит, спрашивает…

— Не тяни, ты личность в городе известная, ты набат. Ты никогда не задумывался о том, какой мощный воспитательный момент присутствует в твоих статьях?

— Как-то ты, Христофорыч, сгущаешь, — словно бы засмущался Добродеев.

— Нисколько! Например, когда ты написал про пещеры под городом, где спрятан клад, и в них еще после этого заблудился какой-то недоделанный спелеолог-любитель, весь город, как один, бросился на поиски клада. Или про летающие тарелки… все вдруг поверили в чудо. (Не знающему удержу перу Добродеева принадлежал резонансный материал о девушке, зачавшей от пришельца, о чем долго еще судачили в городе.) Да мало ли! Среди нашей набившей оскомину рутины вдруг расцветает волшебный цветок чуда. И это все ты, Леша, это все продукт твоего воображения. — Монах постучал себя костяшками пальцев по лбу. — Тебя читают, тебя рвут из рук, тебе верят. Не всякого писателя поставишь рядом. Так что придется писать про собачек, тема серьезная. А когда мы закончим дело убийцы с ножницами, ты напишешь о нем роман. Хватит пробавляться статейками в «Лошади», ты вырос из коротких штанишек, Леша, я в тебя верю.

— Да ладно тебе, — вроде бы снова смутился Добродеев. — Про собак я напишу, швед уже задолбал, звонит и звонит… времени ему не жалко! Про убийцу с ножницами… даже не знаю. Ее еще найти надо.

— Вычислим и найдем, я в нас верю, и не надо нездорового скептицизма. Сейчас я тебе кое-что покажу и докажу. — Монах достал из кожаной папки увесистую книгу; Добродеев вытянул шею, пытаясь рассмотреть название. — Сейчас мы устроимсортес Библикае[4], Леша. По ножницам.

— Чего устроим? — не понял Добродеев.

— «Сортес библикае», да будет тебе известно, в переводе с латыни значит «Библейский суд». В средние века, когда народ был наивный и доверчивый, существовал интересный судейский обычай: брался произвольный отрывок из Библии, истолковывался должным образом каким-нибудь высоким церковным лицом, и вершился суд. В результате обвиняемого отпускали на волю или сажали на кол. У нас не Библия, поэтому наш суд всего-навсего «книжный», но трудности все те же — правильно истолковать, и тут мнения могут расходиться. Но не будем забегать наперед. Итак, берем книгу, желательно классику. — Он показал Добродееву книгу — это был второй том сказок Андерсена; Добродеев глазам своим не поверил. — Вот тебе карандаш, — Монах протянул Добродееву карандаш. — Закрой глаза и ткни карандашом. Посмотрим, что получится.

— Ты серьезно? — спросил обалдевший Добродеев. — Я помню, сто лет назад девочки из класса так гадали на любовь. Это ты как волхв?

— Ну! Я все делаю, как волхв. Я живу как волхв. Закрывай глаза, Лео, поехали!

Добродеев закрыл глаза, спрашивая себя, какого черта он пляшет под дудку Монаха, подозревая, что тот тренирует на нем свое нестандартное чувство юмора.

— Давай! — скомандовал Монах; он раскрыл книгу и подтолкнул к Добродееву. — Ткнул!

— А кто будет толковать? — запоздало спросил Добродеев.

— Обсудим и придем к консенсусу. Раз, два, три! Пошел!

Добродеев ткнул карандашом и открыл глаза.

— Отлично, Леша. — Монах потянул книгу к себе. — Читаем.«Блуждающие огоньки в городе! — ответил сказочник, — прочитал Монах с выражением. — Слышать-то я слышал, но что же мне, по-вашему, делать? Меня забросают грязью, если я скажу людям: «Берегитесь, вон идет блуждающий огонек в почетном мундире!» — Они ходят и в юбках, — сказала болотница. — Блуждающие огоньки могут принимать на себя всякие личины и являться во всех местах». — Он закончил читать и поднял глаза на Добродеева.

— Это Андерсен? — удивился журналист. — Не припоминаю! Что такое «болотница»?

— Он самый. Сказка «Блуждающие огоньки в городе», страница триста пятнадцать. Болотница? Наверное, болотная нечисть, кикимора. История про сказочника, который искал сказку, а болотница рассказала ему о блуждающих огоньках, которые похлеще любой сказки.

— И что это значит? — спросил Добродеев, недоверчиво присматриваясь к Монаху.

— Напряги фантазию, Леша, свяжи это с нашей убийцей и скажи первое, что придет тебе в голову. Ты человек творческий, не раздумывай, а просто скажи. Выпали.

— Ну… если принять преступницу… иносказательно за блуждающий огонек, то она… — Добродеев запнулся. Монах смотрел с любопытством. — …то она маскируется, рассеяна по всему городу, неуловима, неузнаваема, проявляется по ночам… как-то так.

— Блестяще, Леша! И еще одно, самое главное!

— Что?

— Она будет блуждать, в смысле, преступница, пока мы ее не остановим, причем принимать разные личины, то в юбке, то в мундире.

— В мундире?

— Образно. В смысле, маскировка. В смысле, не бросается в глаза, незаметна. Блуждающий огонь… А вот интересно… Планшет есть? А ну загляни. То есть я себе примерно представляю, как физик — болото, гниение органики, наличие фосфора… Нашел? Читай, что говорят в народе.

— Сейчас. Ага, вот. «Блуждающие, болотные, бесовские огни — редкие природные явления… по ночам на болотах и кладбищах, — скороговоркой зачастил Добродеев. — Непонятноетаинственное… суеверия, ужас… Враждебны, несут погибель, заманивают в топь… на высоте приподнятой руки, шарообразной формы или как пламя свечи, за что их называют «свеча покойника». Цвет белый, голубоватый или зеленоватый… дыма нет». — Он поднял глаза на Монаха.

— Жуткое зрелище, Леша, — сказал тот, покачав головой. — Жутчайшее! Ты идешь себе спокойно по кладбищу, расслабился, думаешь о приятном, ночь, тишина, луна, ни ветерка, возможно, где-то воет собака или волк-оборотень, и вдруг прямо на тебя летит зеленый бесовский огонь… прямо в лицо! И ни звука! Тишина гробовая. Представляешь? Запросто можно свихнуться. Ты стоишь как вкопанный, не можешь пошевелиться, не можешь увернуться, чувствуешь, что превратился в столб, волосы дыбом, и острым молоточком по темечку:«Свеча покойника, свеча покойника, свеча покойника!» И понимание, что все! Хана! И вся жизнь перед глазами огненным колесом…

— Не надо шляться по кладбищу ночью, — перебил Добродеев. — Дальше что?

— Дальше… И что самое главное, Леша, не-от-вра-ти-мо. Понял? В разных личинах и неотвратимо. Вот что есть паршиво. — Монах скорбно поджал губы. — Это не конец, Леша, эта кладбищенская свечка ударит еще раз, она уже занесла руку для удара, и понимают это только двое во всем городе…

Они помолчали. Добродеев считал выкладки Монаха притянутыми за уши, так как он, хоть и писал о неопознанных летающих объектах, был по жизни скорее реалистом, чем фантазером, правда, его часто заносило. Но, с другой стороны, Монах нередко удивлял его своими дурацкими ассоциациями и прозрениями… оракул, извините за выражение! И что самое удивительное — как правило, попадал в точку. Так что черт его знает. В юбке или в мундире неотвратимая свеча покойника… И что бы это значило? Добродеев поежился, почувствовав, как неприятный мистический холодок пробежал у него между лопатками, и мыслишка мелькнула: пусть Мельник и Поярков сами разбираются с этой свечкой, а он, Добродеев, займется… э-э-э… да хоть уличными собаками! Именно, собаками. И сразу же ему показалось, что окружающий мир потускнел и растерял половину своих красок. Свеча покойника растаяла, и перед мысленным взором Добродеева появилась свора уличных собак. И ушла тайна…

— Ладно, не будем бежать впереди телеги, — сказал Монах и огладил бороду. — Кроме того, еще не вечер, не грусти, Леша. Фотографию жертвы достал?

— Достал, — встрепенулся Добродеев. — В наше время технологии решают все. У него есть собственный сайт. Вот! — Добродеев вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги.

Некоторое время Монах с любопытством рассматривал фотографию предпринимателя Суровца. Потом сказал:

— Ад рем, Леша. Теперь за дело. Но… есть некий деликатный нюанс. Нюансик. — Он поднял указательный палец. — Надо подумать еще раз и, пока не поздно, соскочить. Дело дурно пахнет, и неизвестно, что на выходе. Может, ну его на фиг? Спокойная жизнь дороже. — Он смотрел на Добродеева взглядом старшего товарища — добрым проницательным и печальным.

«Чертов провокатор!» — подумал Добродеев и сказал твердо:

— Нет, Христофорыч, мы идем до конца. Кто, как не мы? — Он хотел добавить: «Ну а собаки потом», но удержался — не до собак!

Монах кивнул удовлетворенно и потянулся за кружкой.

Глава 8. Начало

Посмотрите: это дом –

С крышей, дверью и окном,

И с крылечком, и с трубой,

Цвет у дома — голубой.

Заходите смело в дом!

— Приглашаете? Войдем!

Николай Голь

Они хорошо сидели в тот вечер — Сунгур, Лара и Ростислав, который оказался интересным собеседником, много читал, знал все фильмы культовых режиссеров… одним словом, ему было что сказать; держался скромно, не перебивал, не употреблял сленга. Кроме того, чувствовались в нем некая скованность и некий трепет перед великим писателем, и это щекотало самолюбие Сунгура. Оба напоминали снисходительного учителя и почтительного ученика.

— Ростик тоже пишет, — похвасталась Лара.

— Громко сказано, так, от нечего делать, — улыбнулся парень.

— Папа, ты должен почитать, — сказала Лара. — Ростик стесняется показать… даже мне не хочет, говорит, сыро.

«Не хочет и не надо», — подумал Сунгур и сказал:

— Конечно, почту за честь. Приносите, Ростислав.

— Спасибо, — обрадовался парень. — Я не решался попросить.

Лара сияла, переводя взгляд с отца на Ростислава. Он время от времени брал ее руку, она вспыхивала, а Сунгура, подозрительного в силу профессии и жизненного опыта, а также возрастного пессимизма, не оставляло чувство некоторой натужности застолья, хотя, в чем она заключается, он сказать затруднялся. А может, в нем говорила банальная ревность. Парень был стоящий — воспитанный, красивый, хорошо устроенный, да еще и пишущий… Сунгур сравнивал его с Юрием и неприметно вздыхал, искренне считая сына неудачником. Он уже прикидывал, а не сделать ли Ростислава героем следующего романа… вот только кем — жертвой или преступником? Он ухмыльнулся и подумал, что стал рассматривать всех окружающих в качестве потенциальных персонажей.

Они пили красное вино, разговаривали, и Сунгур в какой-то момент почувствовал, что его отпустило — исчезла подозрительность и напряженность, он стал охотно шутить и смеяться. Лара меняла тарелки, иногда они сталкивались взглядом, и она улыбалась. Он давно не видел ее такой оживленной и невольно почувствовал благодарность к этому парню.

А потом пришла Алена и все испортила. Она влетела как метеор, шумная, яркая, оживленная; расхохоталась при виде Ростислава:

— Какие люди! А мне никто ни словечка! Ну, семейка! Представляете, Ростик, с кем живу!

Она наклонилась и звонко поцеловала парня в щеку. Тот вспыхнул. Лара смотрела в тарелку, и Сунгура кольнула жалость к ней и досада… черт, так хорошо было! Принесла нелегкая… Дальше было предсказуемо, дальше был театр одной актрисы. Алена откровенно кокетничала, много смеялась, рассказывала о своей новой программе, бурно жестикулировала. Лара молчала, Сунгур изредка ронял слово-другое. Ростислав старательно избегал смотреть на Алену… Слишком старательно, как показалось Сунгуру. Впрочем, никто из них ни на кого не смотрел, в гостиной повисло тяжелое облако неловкости и недосказанности. Он разливал вино, Алена лихо чокалась со всеми и хохотала. Лара лишь пригубливала, мрачнея. Ростислав больше не брал ее за руку, отметил Сунгур. Ему хотелось прижать к себе Лару и сказать:

— Глупенькая, не обращай внимания! Ты же ее знаешь, она при любом мужике… вибрирует, забей!

Их трио разваливалось на глазах, они были уже разобщены. Хмурая Лара, смущенный Ростислав, раздосадованный Сунгур. И только Алена ничего не замечала… а может, привыкшая царить и царствовать, лишь делала вид, что не замечает, а на самом деле их молчание и неприятие лишь добавляли ей драйва. Но, как бы ни был Сунгур раздосадован, он не мог не признать: хороша! Что там хороша… ослепительна! Это понимали и Ростислав, и Лара. Дочке нечего было противопоставить этой… этой… тигрице! И это они тоже понимали.

Когда ситуация достигла точки замерзания, Ростислав поднялся и стал благодарить за прекрасный вечер. Алена, пьяноватая уже, схватила его за руку и закричала:

— Не пущу! Детское время!

— Нужно выспаться, — сказал Ростислав, — мой рабочий день начинается в шесть утра.

Они ушли вместе; Сунгур и Алена остались вдвоем.

— Что, не ждали? — вызывающе спросила Алена. — А я взяла и пришла. На что вы вообще рассчитываете? Красивый неглупый парень и наша золушка! — Она ухмыльнулась. — Ты действительно думаешь, что между ними может что-то быть? Не смеши меня, Кирка!

— Лучше бы ты не приходила, — сказал Сунгур.

— Я и не собиралась, так получилось. И главное, мне ни словечка! Конспираторы хреновы!

— Нужно чаще бывать дома, тогда будешь в курсе.

— Ага, конечно! Юрки еще нет?

— Кажется, нет.

— Совсем пацан от рук отбился! Тебя как отца это, похоже, мало трогает.

— С чего вдруг это стало трогать тебя? — парировал Сунгур.

— Кирка, не начинай. Ты на глазах превращаешься в старого зануду. Давай выпьем за Ларку! — Она подставила бокал, и Сунгур налил ей вина. — Засиделась в девках наша Ларка, я в ее годы… помнишь? — Алена расхохоталась. — Дура! Хоть бы в зеркало иногда смотрелась.

Они слышали, как хлопнула входная дверь. Спустя минуту снова хлопнула дверь, уже тише — Лара, не заходя в гостиную, ушла к себе.

— Зачем ты так, — уронил Сунгур. — Тебе ее совсем не жалко?

— Жалость развращает, пусть закаляется. У нее есть все — образование, дом, родители не последние люди. Ну почему она такая серая? Какого черта, а?

Сунгур когда-то многое отдал бы, чтобы узнать, кто был отцом Лары и что там у них произошло, но оба старательно избегали этой темы. Когда-то он попытался, но Алена твердо сказала «нет!». Иногда он думал, что Алена мстит дочери за тот неудачный роман…

— Устала, — сказала Алена, зевая. — Пойду. Ты еще посидишь?

— Нужно убрать со стола. — Сунгур сложил в свои слова весь сарказм, на какой был способен.

— Спокойной ночи! — Она легко коснулась губами его лба, и он ощутил запах ее кожи и волос…

* * *

— С чего начнем? — деловито спросил Добродеев.

— Список составил? Давай определимся. — Монах взял листок, протянутый Добродеевым. — Что тут у нас… Ночной бар «Монмартр», кафе-бар «Старый город», бары «Братислава» и «Золотое руно», это те, что поблизости от гостиницы. Ясно. Вот с них и начнем.

— Я уверен, Мельник и Поярков вывернули их наизнанку, — заметил Добродеев.

— Если бы они нашли женщину, ты знал бы о задержании, Леша. А раз ты ничего не знаешь, то они никого не нашли.

— Если они никого не нашли, значит, ее в этих барах не видели, — сказал Добродеев.

— А вот тут я с тобой в корне не согласен. Ее могли видеть, но сказать не пожелали, а поскольку мы с тобой не Мельник и Поярков, то нам скажут. Сравнил! Какие-то никому не известные Мельник и Поярков и культовый борзописец Добродеев! Свидетель дает те или иные показания в зависимости от того, кто спрашивает, мы это обсуждали неоднократно. Спросили Мельник и Поярков — получили один результат… помнишь, как твой друг администратор Гоша сказал, что не хочет с ними связываться? То-то и оно, с ними никто не хочет связываться. Теперь спросим мы. Вернее, спросишь ты. Покажешь фотку Суровца и спросишь, с кем его видели. А я, как опытныйфизиогномист, знакомый с языком мимики и жестов, понаблюдаю за выражением морды лица и жестами свидетеля и в случае чего просеку дезу, понял? После чего возьмем свидетеля за жабры и… Ты известная публичная фигура, Леша, тебе скажут. Начнем с «Монмартра»… красивое название, как тоска по несбывшемуся.

И они отправились в ночной бар «Монмартр». Ностальгический старый шансон, Дассен, Легран, Азнавур, полумрак, искрящийся разноцветным стеклом бар…

Монах уселся на табурете поодаль, Добродеев наклонился к бармену и вытащил из папки распечатку с фотографией. Молодой толстый парень в очках, похожий на ученого-физика, в белой рубашке и бабочке, взглянул и покачал головой. Добродеев, похоже, настаивал. Монах сверлил взглядом бармена. Тот взял листок в руки, присмотрелся и снова покачал головой. Монах не заметил ничего подозрительного и кивнул Добродееву. Похоже, Суровца здесь не видели. Добродеев спросил, кто работал в… Он назвал вечер убийства. Парень наморщил лоб и сказал, что в тот вечер была его смена. Он даже не поинтересовался, кто изображен на фотографии, и его равнодушие свидетельствовало в его пользу — он действительно не видел Суровца.

Они выпили по рюмке коньяку и отправились в следующий по списку бар. Это был «Старый город». Сцена повторилась: Добродеев вызывал огонь на себя, Монах в засаде наблюдал. С тем же результатом. Плюс пара рюмок коньяку.

«Золотое руно» — облом. Очередное поражение запили коньяком.

— Может, он снял ее на улице, — сказал Добродеев. — Может, они встретились в ресторане.

— Они познакомились в баре, Леша, — твердо сказал Монах. — В ресторан так поздно не ходят, дело было в баре, у меня нюх. Причем поблизости.

— Сказки Андерсена с собой? — фыркнул Добродеев. — Мне показалось, я видел в углу болотницу, она пила пиво.

— Очень смешно, — сказал Монах. — Ха-ха. Мы сейчас ловим широким тралом, а потому все в строчку…

— Чего? — не понял Добродеев. — Чем-чем?

— Загребаем широко, понимаешь? Нам нужен маленький намек, понимаешь? Тень! Нам нужна… эта… тень! Пинок в пятую точку в нужном направлении, и мы оседлаем волну, понял, Лео? У меня чувство… э-э-э… понимаешь? Потому и гребем все подряд, понял? И как только… он появится, мы хватаем его за хвост, понял? Что там дальше по списку?

Добродеев уловил общий смысл сказанного, или ему казалось, что уловил. Он не стал уточнять и только сказал:

— «Братислава». Бар «Братислава».

— Бар «Братислава»? — удивился Монах. — Оч-ч-чень хорошо! Идем в «Братиславу». А чего это у них все подряд называется «Братислава»? И гостиница, и бар? Фантазии не хватило? Ладно, не наше дело. — Он махнул рукой. — Запомни, Лео, самое темное место всегда под светильником.

— Сказал кто?

— Омар Хайям. Восточная мудрость. Вперед, журналист! — И Монах потопал в сияющий неоном бар «Братислава».

К приятному удивлению Добродеева, здешний бармен оказался его добрым знакомым, и звали его Эрик Гунн. Монах, стараясь держаться прямо, индифферентно устроился в конце стойки и, маскируясь под обычного посетителя, заказал коньяк. Краем глаза он следил за Добродеевым и тощим барменом, похожим на молодую щучку. Журналист протянул Эрику листок, тот взял, и тут Монах сделал стойку! Нюх подсказал ему, что Суровца тут знают. Было видно, что Эрик колеблется, не зная, сказать ли — ему страх как не хотелось встревать неизвестно куда.

— Эрик, ты меня знаешь, — гудел Добродеев, наклоняясь над стойкой. — У меня готов отличный материалец, нужны кое-какие живописные детали, но, честное слово, никаких имен, я же не дурак, понимаю. Ты его видел?

— Майор-оперативник приходил, спрашивал, — неопределенно сказал Эрик и повел взглядом по полупустому залу. — Значит, это его в гостинице… — Он кивнул на фотографию.

Добродеев кивнул и тоже оглянулся.

— Он был здесь, — сдался Эрик. — В тот самый вечер, я его запомнил. Зовут Дима.

— С кем он был?

— Один. — Эрик посмотрел на потолок, он разрывался между желанием выложить информацию и осторожностью. Монах уже собирался подключиться к процессу, но тут Эрик решился и сказал: — Сначала…

— А потом? — тут же спросил Добродеев.

— А потом он ушел.

— С кем?

— С женщиной.

«Бинго!» — подумал Монах и одним глотком опрокинул рюмку.

— Что за женщина? — спросил Добродеев.

— Бывает тут иногда… не очень молодая, хорошо одетая, в ушах бриллианты. Он к ней подкатился… я еще думал вызвать охрану — он уже был теплый, да и рылом не вышел, но она была не против. Вот и пойми их после этого.

— Они ушли вместе?

— Вместе. Но это пустой номер, Леша, она не могла его убить, не тот контингент. Можешь мне поверить, у меня глаз-алмаз.

— Как ее зовут?

— Понятия не имею. Говорю же, приходит иногда, сидит, пьет коньяк, думает.

— С тех пор была?

— Не видел, вроде нет. А как его?..

— Ножницами, — прошептал Добродеев.

— Чем? — поразился Эрик. — Ножницами? Большими?

— Средними, а что?

— Это не она!

— Почему?

— Ну как тебе… не похоже! Да и зачем? И сумочка небольшая…

— Эрик, дай мне знать, если она появится, лады?

Монах все-таки вмешался. Он сполз с табурета, не забыв прихватить свою пустую рюмку, подошел и сказал:

— Привет, Эрик! У меня тоже вопросик. Как она добиралась домой, не помнишь? Пешком или на такси? Можно повторить? — Он кивнул на рюмку.

— Мой друг-экстрасенс, — представил его Добродеев. — Олег Монахов. Работаем вместе.

— Я точно не знаю… — Эрик отвел глаза. Монах подтолкнул Добродеева локтем.

— Эрик! — воззвал Добродеев.

— Ее Вова возит, таксист.

— Фамилия? — строго спросил Добродеев.

— Лучкин.

— Понятно. Вова Лучкин. Спасибо, Эрик.

— А тебе это точно для статьи надо?

— Понимаешь, Эрик, — задушевно сказал Монах, — не совсем для статьи. Я так и знал, что у тебя нюх. Нас попросили… только это между нами, лады? Нас попросили найти убийцу. Попросили серьезные люди, потому что у нас репутация. Я — экстрасенс и… э-э-э… психолог. Алексей… — Монах повел рукой в сторону Добродеева, — …ты его знаешь как журналиста, но он еще и член эзотерического Детективного клуба, мы оба члены… но имей в виду, это не для прессы, — он погрозил Эрику пальцем. — Это не первое наше дело. Мы не… это самое… светимся, но серьезные люди знают, где нас найти. Стоит мне посмотреть на человека, как я сразу просекаю, в смысле, вижу… — Монах запнулся. — И ты сейчас будешь моими глазами!

Добродеев, моргая, смотрел на Монаха, прикидывая, куда того несет.

— Смотри на меня, Эрик! — повысил голос Монах. — Расскажи мне об этой женщине! Расскажи, как ты ее чувствуешь! Я очень доверяю твоему внутреннему чутью, потому что бармены прекрасные знатоки человеческой природы и философы, согласен?

Зачарованный Эрик кивнул.

— Я тебя слушаю, Эрик. Смотри мне в глаза и говори!

Монах вытащил из кармана серебряную монетку, завертел в пальцах. Эрик, раскрыв рот, уставился на монетку.

— Она красивая, — начал он утробным и каким-то потусторонним голосом; Добродеев поежился. — Лет сорока пяти или больше… одинокая… всегда молчит и пьет коньяк… три или четыре рюмки… что-то в ней такое, что к ней никто не подходит… никогда. Правда, девчонок помоложе полно, но не только. А такие, постарше и с деньгами, иногда просят познакомить с кем-нибудь, а она никогда. Это дама, в ней класс… может, вдова министра или генерала… имя Мадам Осень… Мадам Осень… я называю ее Мадам Осень…

— А настоящее имя? — не удержался Добродеев.

Монах чертыхнулся и уронил монету. Эрик пришел в себя и перевел взгляд на журналиста:

— Чье?

— Женщины!

— Не знаю, я не спрашивал.

— Стихи пишешь? — спросил Добродеев.

— Уже нет, когда-то писал по молодости…

— Хорошо, Эрик. А теперь набери Вову Лучкина, поговорить надо. — Монах протянул бармену руку, тот протянул в ответ свою, и они обменялись крепким рукопожатием. — Спасибо, друг!

— Вот видишь, — сказал Монах Добродееву на улице, где они ожидали таксиста, — мы щелкнули твоего Эрика как собака блоху, а ты заладил: Мельник, Мельник! Кто он такой против нас, твой Мельник?

Вова Лучкин оказался невысоким — метр с кепкой — мужичонкой, который смотрел подозрительно и отвечал, крепко подумав, тем самым нарушая имидж классического разговорчивого таксиста.

— Ну, помню, — сказал он, подумав. — Брал несколько раз, возил до арки на проспекте, в арку не заезжал. Этого не помню, — он вернул Добродееву фотографию Суровца. — В последний раз… — Он задумался. — Вроде две недели назад, с тех пор не видел.

— Значит, из бара эти двое ушли пешком, — глубокомысленно сказал Добродеев, когда они распрощались с таксистом.

— Конечно, пешком, до гостиницы рукой подать. Они пошли в гостиницу, было начало одиннадцатого, спустя полтора часа Мадам Осень ушла из его номера одна. Кстати, Лео, ты обратил внимание, что и бар и гостиница называются «Братислава»?

— Конечно, обратил, подумал еще, какое роковое совпадение! Она ушла, а он остался лежать на полу с ножницами в груди…

— Мадам Осень… — повторил Монах и задумался. — Красиво.

Несомненно, это был след, правда, нечеткий и размытый. Упомянутая арка на проспекте Мира вела во двор, окруженный четырьмя пятиэтажками, и Мадам Осень могла проживать в любой из них. Хотя ее не могли не знать, и найти ее всего лишь дело времени. Что-то подсказывало Монаху, что таких женщин, как Мадам Осень, на свете раз-два и обчелся.

— Пошли, примем за успех клуба, — предложил он — ему не хотелось домой. — Заодно поговорим. Митрич обрадуется…

— Хотел бы я на нее посмотреть, — сказал Монах, когда они сидели за своим столиком в «Тутси». — На Мадам Осень.

— Одинокая, разочарованная, без иллюзий, без семьи… Зачем она его убила?

Монах пожал плечами.

— Я думаю, она мстила в его лице всем мужчинам, — сказал Добродеев. — Возможно, ее часто обманывали, возможно, Суровец показался ей настоящим, а потом она поняла, что это не то, и…

— …и достала ножницы, которые у нее всегда с собой. Ты сам стихи не пишешь?

— У тебя есть другое объяснение?

— Вообще никакого. Не вижу пока. Надо бы поговорить с ней. И еще раз с администратором Гошей. Сдавать ее Мельнику мы пока не будем, пусть отстоится, лады? Успеется.

Добродееву хотелось сказать: а если она еще кого-нибудь достанет… ножницами, но он промолчал, только кивнул.

— Мадам Осень… очень образно, — сказал Монах. — По пивку? С фирмовым закусоном? — Он призывно махнул Митричу.

— Хорошо сидим, — сказал Добродеев, отставляя пустую кружку, и откусил от фирменного бутерброда с копченой колбасой и маринованным огурчиком. — Думаешь, прорыв, Христофорыч?

— Думаю, прорыв. Она это или не она, в любом случае она… свидетель, — туманно сказал Монах. — В юбке или в мундире…

— И как это понимать?

— Черт его знает! Она точно в юбке… в смысле, в платье, то есть я хочу сказать… женщина!

— Ищи женщину, — глубокомысленно заявил Добродеев. — Всегда одно и то же.

— Ага, ты еще скажи, Лео, что от них все зло. Позиция слабака, не догоню, хоть согреюсь… в смысле… скажу гадость. Нет, Лео, женщина это… — Монах пошевелил в воздухе пальцами… — это чудо! Кроме того, всякая женщина в то же время человек… Представь себе на секунду жизнь без женщин! Представил?

Добродеев нахмурился.

— То-то и оно! Сильный мужчина видит в ней не зло, а… — Монах запнулся. — Равноценного партнера! И не надо их недооценивать, понял? Они и коня на скаку, и ножницами в случае чего. А что подсказывает тебе твое репортерское чутье?

Добродеев задумался. Потом сказал:

— А если она еще кого-нибудь ножницами?

Глава 9. Взрыв

Секретарша Люда, новенькая, закричала в трубку:

— К вам тут пришли! Говорит, по делу!

— Кто? — спросил главный редактор Савелий Зотов, морщась от ее пронзительного голоса, но ответа не услышал — девушка уже повесила трубку. Прежняя секретарша, серьезная немолодая дама Лидия Арнольдовна, ушла в отпуск, и ему временно прислали Людочку. Девушка была приятная, правда, Савелий, не будучи романтиком, не понимал, как можно все время жевать резинку, краситься такими убойными красками и носить такие короткие юбки. Кроме того, Людочка путала бумажки и забывала докладывать о звонках и совещаниях. Всякий раз при взгляде на нее Савелий морщился, как будто у него болели зубы, и утешал себя тем, что это ненадолго: еще две недели, десять дней, одна неделя… Почему ее взяли на работу в столь ответственное место, возможно, спросит читатель. Как-то так получилось — не то других не оказалось под рукой, не то кто-то из своих попросил пристроить. Савелий не знал. Он согласился, избалованный Лидией Арнольдовной, полагая, что работа несложная и нужно очень постараться, чтобы накосячить, а потому любой… любая справится. Увы, оказалось, что он не прав, и теперь он с нетерпением ожидал возвращения Лидии Арнольдовны.

Дверь отворилась, и вошел небольшой невзрачный человек с ускользающим взглядом, в нем было что-то настолько жалкое, что Савелий почувствовал неловкость. Он улыбнулся, чтобы подбодрить посетителя, и сказал:

— Я вас слушаю. Что у вас?

Он вспомнил, что имя этого человека Александр… кажется, он работает у них корректором около двух лет, но отчество и фамилия посетителя выветрились из головы Савелия начисто, и он подумал: «Черт, неудобно! Ну, Людмила!»

— Садитесь, пожалуйста! — Он улыбнулся, чтобы подбодрить посетителя, и повторил: — Я вас слушаю. Что у вас?

Человек присел на край стула; он по-прежнему смотрел куда-то в сторону, избегая взгляда начальника.

— Извините, — пробормотал он. — Тут такое дело… — Лицо у него стало мученическим. — Понимаете…

Дверь вдруг распахнулась, и Савелий вздрогнул. Сунгур закричал с порога:

— Савушка, здравствуй, дружище! Есть разговор. Я не вовремя? — спросил он, взглянув на посетителя.

— Хорошо, что пришел, Кирилл. Ты мне нужен. Вы не могли бы подождать? — Савелий кивнул человеку.

Тот, мучительно покраснев, неловко поднялся…

Сунгур застрял у него на пару часов: они обсудили его последний роман, поговорили «за жизнь», писатель поделился творческими планами. Под занавес Савелий вытащил из тумбы письменного стола бутылку виски и они «приняли» по чуть-чуть — за творчество, вдохновение, плодотворные идеи и удачные сюжеты. Савелий был трезвенником и спиртное держал исключительно для гостей. Сунгур лихо опрокидывал, Савелий лишь пригубливал, но в конце концов опьянел, в отличие от писателя, который был ни в одном глазу. Ни в тот, ни на следующий день Савелий не вспомнил о странном посетителе, которого спугнул Сунгур…

* * *

…Сунгур закрыл глаза, пережидая резь под веками, откинулся на спинку кресла. Была глубокая ночь, тишина оглушала. Светился экран с текстом нового романа. Ему показалось, что открылась входная дверь, и он взглянул на часы. Четверть второго. Вернулся Юрий, понял Сунгур. Поздненько гуляет, надо бы поговорить. Сын бесшумно поднялся к себе — лишь скрипнула ступенька, третья сверху. Обычно Юрий хлопает дверью, громко топает, а тут вдруг такая деликатность. Нашкодил, паршивец?

Кажется, он задремал в своем кресле, краешком сознания понимая, что нужно встать, принять душ и упасть в постель, иначе заснуть не удастся вовсе; ему даже приснился сон… читатель знает такие зыбкие неглубокие сны, когда придумываешь и подталкиваешь на ходу сюжет, словно кино смотришь, и любой звук, скрип, телефонный звонок немедленно органично вплетается в ткань сна и получается в итоге интересный сюжет, вот только улетучивается он мгновенно, стоит открыть глаза.

Сунгур открыл глаза, словно его толкнули… что? Звук? Треск половицы? Едва слышный шорох и… смех? Он прислушался. В доме было тихо, видимо, показалось. Он поднялся, постоял немного, привыкая к ощущению неохотно распрямляющегося позвоночника, и уже в который раз подумал, что нужно двигаться — фитнес, прогулки, зарядка, то, се… велосипед! Ухмыльнулся. Он был счастлив, сидя перед компьютером, а рядом чай, или кофе, или рюмочка чего-нибудь покрепче. Наступает момент, когда радостей жизни остается совсем мало, и тогда человек становится мудрецом. Он часто думал, что мудрость — это, конечно, жизненный опыт, а еще, и это главное, — угасание желаний и страстей. Ты делаешься как бы «над», смотришь трезвым и мудрым взглядом на человеческую суету и человеческий муравейник, не испытывая ни гнева, ни страстей, ни ненависти, ни любви, ни ревности…

Он вышел из кабинета, постоял немного в коридоре, прислушиваясь, и начал подниматься по лестнице, стараясь ступать бесшумно. В доме стояла полутьма — за окном на крыльце горел фонарь, — и он видел неясно ступеньки, перила и белые стены. Он переступил через третью верхнюю ступеньку, затаившись, чтобы не скрипнуть, скорее инстинктивно, чем осознанно, подошел к двери жениной спальни и приложил ухо. Никогда ничего подобного он себе не позволял, он был выше этого; он знал, что у жены были любовники, что их супружество давно лишь имитация: она — полная жизни, ненасытная и страстная, а он… мудрец, убеленный сединами, смирившийся, убеждающий себя, что все это суета сует, что он выше… а что ему еще оставалось? И никакие силы мироздания не в силах изменить этот расклад.

Он услышал шепот, сдавленный смех, шорох, легкий скрип кровати, и кровь бросилась ему в голову. Алена была в спальне не одна. Он сжал кулаки, испытывая такую испепеляющую ненависть, что перехватило дыхание; оперся плечом о стену — ему показалось, он падает. Он разрывался от желания распахнуть дверь, закричать, обругать последними словами посмевших осквернить его дом, искалечить, убить то хрупкое, что у него еще оставалось…

…Он просидел в кресле в гостиной целую вечность, как ему показалось — он хотел увидеть счастливого соперника; он сидел в собственном доме, хоронясь, как тать, в полутьме, сцепив до боли кулаки, превратившись в каменную статую. Сидел, сгорая на медленном огне отчаяния, ненависти и гнева, придумывая кару отступникам, представляя самца, который не постеснялся прийти в дом к любовнице… при живом муже! Он подыхал от страстного желания увидеть его и узнать: кто?

Терпение его было вознаграждено в конце концов — он увидел его. Сначала легкий шум наверху — открылась дверь спальни, легкая возня, сдавленный смех и шепот; луч фонарика — света они не зажигали. Бесшумные шаги на лестнице — они переступили скрипящую третью сверху ступеньку; прощание, шепот, звук поцелуя, как ему показалось; потом открылась входная дверь, потом закрылась; легкие шаги на крыльце, вот он сбежал по ступенькам…

Он рассмотрел мужчину и узнал его. Это был Ростислав.

* * *

— Олежка, а чего я скажу! — закричала выскочившая в прихожую Анжелика, заслышав звук ключа в замочной скважине.

Монах испуганно отшатнулся и прикрылся рукой:

— Господи, напугала! Ты чего не спишь?

— Тебя жду! Сейчас я тебя убью!

— Что случилось? — пробормотал Монах, пытаясь вспомнить, чего он такого намутил. На всякий случай сказал: — Это не я, по чесноку. Может, Жорик?

— При чем тут Жорик? Вот, книжка Сунгура, та, что ты принес, последняя! «Колокольный звон»! В ней героиня убивает любовника ножницами! Представляешь? Читаю и глазам своим не верю! Вот!

Монах схватил книгу и уставился на Анжелику, соображая. Потом вытащил из кармана мобильный телефон. Заорал:

— Лео, ты уже дома? Отбой, меняем планы. Жду тебя у Митрича! Прямо сейчас! Немедленно!

Сунув книжку под мышку, он выскочил из прихожей.

— Куда? — запоздало закричала Анжелика. — Ночь на улице!

Но Монах уже, топая как слон, несся вниз по лестнице.

… — Вот! — он протянул книгу Добродееву. — «Колокольный звон». Из «Червяка»! С автографом автора. Пришлось купить, подарил Анжелике.

— Что это? Снова книжный суд… как его?

— Нет, Леша, это последний роман Сунгура, в нем героиня убивает любовника ножницами. Анжелика нарыла.

— Что?!

— Страница двадцать девять. Женщина убила любовника. Я просмотрел на ходу, банально до оскомины — он ее бросил, она его убила. Ножницами. В выборе орудия убийства тайный смысл — она была моделью, он дизайнером, оба имели отношение к ножницам — ссора имела место в ателье. А потом стала косить всех подряд, типа слетела с катушек и тронулась умом. Ножницами. В смысле, стала мстить этим козлам, снимая их по барам и ресторанам. Опера́ метались по городу, как слепые котята, бары и рестораны опустели, всюду царили паника и ужас. В конце концов ее вычислил Одинокий Волк. Там потрясающая финальная сцена, где она плачет у него на груди и рассказывает свою биографию, а он борется с собой — заложить ее или отпустить с богом.

— И что? — спросил Добродеев с любопытством. — Отпустил?

— Не успел. Дело было на мосту, она вдруг перепрыгнула через парапет и упала в реку. С тех пор ее никто никогда больше не видел.

Долгую минуту они смотрели друг на друга.

— Я так и знал, что добром это не кончится, — сказал Добродеев. — Если бы хоть не ножницами…

— Ты думаешь, это не случайное совпадение?

— Какие уж тут случайности! — скорбно покачал головой журналист. — Я боюсь, Христофорыч, что…

— Ты думаешь?

— А ты?

Монах задумался, пропустил сквозь пальцы бороду; потом сказал:

— Не хотелось бы каркать, но, как все фаталисты, я верю в закон парных случаев. Значит, жди теперь или землетрясения, или извержения вулкана… в смысле эха первых ножниц… как-то так.

— Эха первых ножниц… — повторил журналист, словно смакуя. — Или бумеранг!

— Ну… вполне, — не стал спорить Монах. — Причем в юбке или мундире.

Беседа членов Детективного клуба могла бы показаться стороннему слушателю несколько бессмысленной и сюрреальной, но не следует сбрасывать со счетов трудный вечер, плавно перетекший в ночь, и количества выпитого для пользы дела алкоголя. Главное — они друг друга понимали вполне.

— Что будем делать? — спросил Добродеев.

— Будем думать. Чего-то я проголодался, Леша. По бутербродику?

* * *

…Чуть скрипнула дверь. Алена, вырванная из некрепкого еще сна, рассмеялась и прошептала:

— Вернулся? Не боишься? Иди сюда!

Черная фигура, издав невнятный звук, метнулась к кровати, выдернула подушку из-под ее головы, прижала к лицу. Женщина извивалась, пытаясь сбросить нападавшего, но тот был сильнее…

Глава 10. Опустевший дом

Рыцарь без возвышенной мечты,

рыцарь без любви к Прекрасной Даме,

для чего по замку бродишь ты,

для чего сражаешься с врагами,

рыцарь без возвышенной мечты?

Роман Минаев. Злой рыцарь.

Лара ушла утром, не заглянув к отцу. Сунгур, сгорбившись, сидел на кухне, перед ним стояла чашка кофе… Лара сказала как-то, что папочка любит ирландский кофе; это какой, удивился Сунгур. Это с коньяком, пояснила Лара, фифти-фифти — обычный, увеличение дозы коньяка по желанию — ирландский-плюс. Перед ним стояла чашка ирландского-плюс, где кофе было мало, а коньяка много, и оттого цвет у напитка был неприятного бурого оттенка. Он смотрел в окно и отпивал из чашки, чувствуя как никогда, что жизнь его закончилась. Он слышал, как хлопнула входная дверь — ушла Лара. Ушла, не пожелав ему доброго утра, не рассказав о планах на день… Знает? Видела? У влюбленных чутье, они чувствуют измену уже тогда, когда на горизонте появилась лишь легкая тучка. После памятного ужина, втроем, а потом вчетвером, Лара словно закрылась. Сунгур раз или два пытался завести разговор о ее отношениях с Ростиславом, но дочь разговора не поддержала, отделавшись краткой фразой, что у них все хорошо.

Он просидел так всю ночь, до самого утра. Задремал, а когда открыл глаза, за окном было утро; на столе стояла полупустая бутылка коньяку. Он поднялся, включил кофеварку. Его мир, такой шаткий и хрупкий, державшийся вопреки реальности, рассыпался как карточный домик, и теперь в его жизни начиналась новая полоса. Он знал, что никогда не забудет, как шел вверх по лестнице, как старательно переступил через скрипучую ступеньку, испытывая стыд и унижение за то, что собирался сделать, за то, что оказался в состоянии униженного и жалкого, зная, что будет стоять как шпион под дверью ее спальни, прислушиваясь, разрываясь от ненависти и ревности… Он помнит, как у него мелькнула мысль не лезть в эту грязь, оставить все, как есть, и продолжать делать вид, что все нормально в датском королевстве… сочинять книги, пересекаться с женой за завтраком, радоваться общению с Ларой. Он понимал, что это все может рухнуть в одночасье, и не мог остановиться — старательно засовывал голову в петлю.

Жалел ли он о том, что произошло? Он не знал. Где-то глубоко внутри он понимал, что так и должна была закончиться безнадежная история их союза, — это было лишь делом времени. Он испытывал пустоту и… странное дело — облегчение: все вдруг заняло свои места, и мир вокруг приобрел пронзительную четкость: стал черно-белым, холодным и беспощадным.

Он вспоминал, как впервые увидел Алену среди студентов семинара для молодых журналистов, он — известный, снисходительный, мэтр, учил их азам ремесла, отвечал на вопросы, охотно смеялся, опьяняясь их почтением, наивностью и свежестью. Она подняла руку, он кивнул; она, улыбаясь дерзко, задала вопрос. Тогда ему показалось, что их там только двое…

История их любви банальна до оскомины… Банален до оскомины ее финал. Акела прыгнул и не промахнулся, сжал стальной хваткой. Или все-таки промахнулся? Но не тогда, а много позже?

…Он сидел над опустевшей чашкой с остатками кофейной гущи, словно над осколками собственной жизни, чувствуя себя старым, больным и ничтожным. Жалел ли он о чем-нибудь? Нет, он ни о чем не жалел. Просто знал, что жизненный путь его приближается к закату. Он вдруг представил себе, как заходит в храм… там пусто, холодно и сумрачно, над головой купол с окнами-бойницами — через них падают и пронизывают пространство длинные мечи света; покупает желтоватую восковую свечку, затепляет от других, втыкает в песок. Смотрит, как живые огоньки трепещут на легком сквознячке, ощущает кожей лица их слабое и нежное тепло. Он усмехнулся угрюмо, ему показалось забавным, что он, неверующий и вполне равнодушный к религии человек, вдруг подумал о храме. Значит, пришло время, сказал он себе. Время разбрасывать и время собирать…прости, Боже, прегрешения наша, вольная и невольная…Он не помнил, как там дальше, слова эти в свое время поразили его спокойным достоинством и пронзительной скорбью…

Глава 11. Детективы, вперед!

— Ночью у меня нарисовалась одна нехилая мыслишка, — сказал Монах Добродееву на следующее утро после вечернего пробега по барам и посиделок в «Тутси». — Можно твой мобильник?

Они снова сбежались, разумеется, в «Тутси», у гостеприимного добряка Митрича; к ним уже спешил сам хозяин заведения с дребезжащей тележкой: божественный запах кофе, аккуратные канапе с колбасой и маринованным огурчиком, крошечный кувшинчик со сливками и сахарница…

Монах невольно сглотнул.

— Я всю ночь не спал, — пожаловался Добродеев, — все думал про роман с ножницами. Только уснул, как тут ты…

— Леша, вот она! — Монах протянул Добродееву мобильный телефон. — Слева, около стенда.

Добродеев всмотрелся. Около стенда с книгами стояла женщина — среднего возраста, в черном платье, с прямыми каштановыми волосами по плечам. Он не помнил ее, он не обратил на нее внимания, а аппаратик запомнил — женщина присутствовала на встрече с писателем.

— Откуда такая уверенность? — спросил он.

— Поверь моему чутью, Леша. Это она. Мадам Осень. Посмотри на ее лицо… она смотрит на Сунгура, в лице ее тайна, она трепещет, она вспоминает, что сделала…

— Не заметил особого трепета, — пробормотал Добродеев, — вид сонный. И потом, «Колокольный звон» представили только на встрече, она не могла прочитать его раньше.

— Могла, Леша. Коля Рыбченко упомянул в разговоре с Сунгуром, что этот роман предпоследний, я случайно подслушал, стоял рядом. А представили его вместе с последним, «Опрокинутые небеса», чтобы еще раз напомнить читателю.

— Ну… не знаю. Допустим. Получается, она убила мужчину после ночи любви… в смысле после свидания, а потом пришла к Сунгуру, который подсказал ей идею с ножницами, и, спрятавшись за стеллаж, смотрела на него, и в глазах ее была тайна. Ты думаешь, их что-то связывает?

— Кого с кем? Мадам Осень с жертвой или с писателем?

— С писателем!

— Необязательно. Связь может быть односторонней, просто поклонница таланта, что-то он в ней пробуждает своими книгами, поднимает муть со дна души… Понимаешь, мы потянули за кончик нити из клубка, и теперь песчаный замок рушится… уже посыпались первые струйки… теперь все в строчку. Мы можем стоять в стороне и наблюдать. Сначала Эрик из бара, потом Анжелика с книгой и ножницами, теперь всплыла встреча с писателем, дальше больше, и вот она, роковая женщина, Мадам Осень, на блюдечке с голубой каемочкой. Все, лед тронулся, господа присяжные… и так далее, как сказал некогда некий великий комбинатор. Понимаешь, Леша, если ножницы не случайность, то она просто должна была присутствовать в «Червяке», она читает его книги, она подглядывает за ним, она живет его книгами, они близки ей по духу, они напоминают ей собственную жизнь. Они заставили ее переступить черту наконец… Теперь можно умыть руки и ждать, пока по реке проплывет очередной труп… но мы не будем стоять в стороне! Мы будем действовать.

— Хочешь взломать ее квартиру?

— Взломать ее квартиру? — Монах был потрясен, даже борода встала торчком. — За кого ты нас принимаешь, Лео? Мы что, уголовники? Тем более ее квартиру еще нужно вычислить. Имя тоже, кстати. Нет, у меня в запасе есть совершенно другая нехилая мыслишка. Ученые считают, обнаружить все черные дыры невозможно, но мы постараемся. Слушай и внимай!

— Это одно и то же, — заметил Добродеев.

— Не важно! Сейчас не об этом. Пора действовать, Леша. Допивай кофе, и вперед!

…Директор «Книжного червя» Коля Рыбченко был не один, к нему на огонек забежал заместитель главного редактора издательства «Арт нуво» Валерий Абрамов. Мужчины пили кофе с коньяком и общались. Появление Монаха и Добродеева гостеприимный Коля встретил радостным гоготом, обнял гостей, пожал руки и полез в книжный шкаф за стаканами. Абрамов сдержанно кивнул.

— Что празднуем? — спросил Добродеев.

— Новую книгу Сунгура «Башня смерти», только получили.

— Ты уже читал?

— А как же! — всплеснул руками Коля. — Всю ночь, товар надо знать в лицо!

— Как?

— Отлично! — вскричал директор магазина с энтузиазмом. — Просто отлично! Кирилл растет, каждый новый роман — шедевр. Мы дали объявление, ждем покупателей. Во время встречи тоже объявили, вообще-то рассчитывали, что успеем получить и представить эту тоже, но не получилось. В последнее время с продажами негусто, сами знаете, эти чертовы электронные пираты… — Он махнул рукой и взял бутылку.

— В мое время шедеврами были романы Стаута, Холмса, Честертона, — иронически усмехнулся замредактора. — Мельчает жанр.

— Ты не прав, Валера, Сунгур неплохой автор! — с жаром возразил Рыбченко. — Его читают.

— Вот именно, Коля, неплохой, а ты сразу — шедевр! Как мы резво ярлыки-то лепим, любо-дорого посмотреть. Не успел напечататься — уже шедевр. Конечно, читают. Не просто читают, кормятся, лузгают как семечки или картофельные чипсы. В общественном транспорте. Вот ты скажи, хоть один из твоих знакомых читает приличную литературу? Классику? Нет, не читает, потому что думать надо, усилия делать, соображать, что автор хотел сказать да что он имел в виду, да и текст сложный, много…букафф! — Последнее слово он произнес с издевкой. — Только не надо про то, что детективы тоже литература. Я не спорю, но нельзя же все время жрать чипсы в «Макдоналдсе»! Иногда хочется пообедать в хорошем ресторане на белой скатерти, извини за избитость.

— Новые времена, новые песни, — сказал Коля примирительно. — Ты чего такой сердитый с утречка?

— Я всегда такой, жизнь достала.

— Валера тоже пишет, — сказал Коля. — Исторические романы.

— Тоже! — фыркнул Абрамов. — Ты знаешь, сколько нужно собрать материала, чтобы написать достойный исторический роман? Это тебе не приключения Одинокого Шакала буровить по штуке в месяц! Читаешь, и на каждом шагу ляпы, хоть бы с ментами консультировались, криминальщики дешевые!

— Но ведь читатели не менты, — резонно заметил Рыбченко. — Детектив воспитывает в читателе чувство справедливости и неотвратимости наказания…

Абрамов издевательски захлопал в ладоши:

— Это из какой методички?

— Ладно, Валера, давай за твою книгу! — рассмеялся Рыбченко. — Закончишь, напечатаешь, устроим презентацию… чин-чинарем!

— И фейерверк! — встрял Добродеев. — Я тоже начинал несколько раз, но все что-нибудь мешает. Сунгур хороший мужик, и книги на уровне, мне нравятся.

— И женка хорошая, — сказал Рыбченко, — посмотришь и душа радуется. Повезло Кириллу.

Похоже, радовался один Рыбченко, остальные промолчали. Монах ухмыльнулся, вспомнив намеки Добродеева. Он поймал усмешку Абрамова, больше похожую на оскал.

Они выпили за исторический роман Валеры Абрамова, потом за удачную книжную торговлю, потом за литературное творчество в целом.

— Тут у нас назрел вопрос, — приступил к делу Добродеев, поймав взгляд Монаха. — Нужно установить некую личность. — Он достал мобильный телефон. — Вот! Кто-нибудь ее видел, господа?

Рассмотрев женщину в углу, Коля пожал плечами: не заметил. Валерий наморщил лоб и сказал, что, кажется, помнит ее. Она стояла молча и вопросов не задавала. Просто стояла и смотрела. А что?

— Так, просто интересно, — стал напускать туману Добродеев, — все задавали вопросы, особенно та, в шляпе с красными цветами, отбоя не было, а эта молчала. А я пишу статейку про местных литераторов, упомяну о встрече с Сунгуром, ну, там вопросы, обстановка, кто что сказал. Просматривал записи и наткнулся на нее, кто такая, думаю, не заметил, может, ребята заметили, надо спросить.

Монах поморщился: Добродеев переигрывал.

— Может, случайный персонаж, выбирала пособие по вязанию, а тут мероприятие, — сказал Коля. — Она и осталась от нечего делать.

— Может. Все может быть, Коля. Женщины — они такие непредсказуемые, сам знаешь.

— Кстати, что там по убийству в «Братиславе»? Читали твой материал, Леша — отличный материал. А что сейчас? Не в курсе? Его поймали?

— Не все расскажешь, Коля, — загадочно сказал Добродеев, тем самым намекая, что ему известно нечто, но, сами понимаете: тайна следствия, все такое…

— Это только в детективном романе ловят убийцу, — иронически скривился Абрамов. — Хотите пари, что он отделается легким испугом? Да и то не факт. Леша, разбей! — Он схватил руку Рыбченко, и Добродеев шлепнул по их рукам ладонью. — А на что? — спросил он запоздало.

— На хороший коньячок, — сказал Рыбченко. — Поймают! Там такие монстры! У меня брат работает в райотделе, иногда делится.

— Им только бомжей по свалкам ловить, — сказал Абрамов. — Не поймают. Он умнее их всех, вместе взятых. Ловить надо по свежим следам, с каждым днем вероятность поимки падает вдвое. Вот так-то, господа хорошие. Им бы Сунгура привлечь, он сразу ее вычислит, — добавил ядовито.

— Ее? — переспросил Рыбченко. — Ты хочешь сказать, что убийца женщина? Откуда ты знаешь?

— Весь город в курсе, полно слухов, а ты, Коля, как спящая красавица в своем «Червяке». У того мужика в номере была женщина, привел с улицы, а через два дня открыли, а постоялец уже остыл. Они забрали все видеозаписи, опечатали номер, допросили обслугу, а только где ж теперь ее искать? Не найдут. Он не дурак, в смысле, убийца… она. Возможно, она. И мотив неясен. Нет мотива — нет убийцы. Немотивированные, значит, нераскрываемые.

— Необычное орудие убийства, — заметил Монах.

— В смысле? — спросил Рыбченко. — Как она его? Яд?

— Ножницами!

— Как?! — поразился директор магазина. — Ножницами? Невероятно! Куда мы идем!

— На встрече с писателем был представлен роман «Колокольный звон», — сказал Монах. — Читали?

— Нет, разумеется, — сказал Абрамов.

— «Колокольный звон»… О господи! — ахнул Рыбченко. — Там же девушка убила любовника ножницами! Что же это получается… убийца — читатель Сунгура?

— Почему тебя это так удивляет? — сказал Добродеев. — Убийца же не в вакууме варится, читает книги и газеты, тэвэ смотрит. Каждый из нас — чей-нибудь читатель. Прочитал и убил.

— Прочитал и убил? Леша, ты так говоришь об этом… А если бы все читали, а потом убивали?

Абрамов ухмыльнулся.

— Почему все, — сказал Добродеев. — Не все.

Подъем таял, оптимизм Коли Рыбченко испарялся на глазах, Абрамов стал еще угрюмее. Монах пихнул Добродеева локтем, и тот послушно поднялся. После долгого прощания, пожимания рук и благодарственных слов члены клуба откланялись.

— Пустой номер, — сказал Добродеев.

— Результат с отрицательным знаком тоже результат, — назидательно сказал Монах. — Вычеркиваем и идем по списку дальше.

— Куда?

— Сейчас обсудим, Леша. У меня между делом проклюнулась еще одна нехилая мыслишка. Кстати, Коля Рыбченко мне понравился.

— У него пятеро детей, представляешь? И что самое удивительное, всегда в балансе, всегда улыбается… такой человек. Его все любят. Вот ты, например, сильно улыбался бы, если бы у тебя было пятеро по лавкам? То-то, — сказал, не дождавшись ответа. — А Валера Абрамов, наоборот, злой, у них с боссом непонятки, мне говорили, тот не хочет печатать его романы, вот его и корежит. Кроме того, жена ушла… давно уже. Он пытался знакомиться с женщинами, а они шарахаются, слишком умный и желчи много. Я уверен, у него и книги такие же злые, потому и на Сунгура катит. Ревнует и завидует. Его только Коля Рыбченко и выдерживает.

— Злой мужик, согласен. Вот за что я люблю небольшие городки, так это за то, что все про всех все знают, и убийцу поймают по той же причине, и Мадам Осень вычислим исходя из того же, — сказал Монах. — Кстати, сбрось мне ее фотку на всякий случай. А вот по-человечески интересно, что говорят о нас, Леша. Хотя, что говорят о тебе, я могу себе представить. Золотое перо, любимец публики, всемирно известный уфолог… А обо мне не говорят ничего, меня забыли. Студенты выросли и разъехались, друзья разбежались, женщины… — Монах вздохнул. — Иногда лучше не знать, что говорят о тебе женщины.

— Зато ты был женат три раза, — заметил Добродеев.

— Вот именно! И вообще, люди чаще недовольны друг другом, чем довольны, что говорит о завышенных ожиданиях и фрустрации в итоге… как-то так. Ладно, Леша, еще не вечер, мы еще заработаем на хорошую эпитафию.

Добродеев фыркнул:

— Да ты оптимист, Христофорыч! Что там с твоей мыслишкой?

— Есть вещи, которые даже безголовым приходят в голову, Леша. Надо только выключить мобильник, сесть и подумать. Ножницы — это ориентир. Нужно составить список убийств, имевших место в городе за последние два-три года. Это твоя часть задания, а потом вступлю я. Тебе и карты в руки, Леша, ты ведешь криминальные хроники. Никакой бытовухи, никаких пьяных драк, только «глухари» и «висяки»… немотивированные, как сказал Абрамов. Те, что зависли и пошли в архив. Кстати, Рыбченко сказал интересную фразу… — Монах запнулся.

— Какую?

— Черт его знает! Пытаюсь вспомнить… что-то дельное, и не могу. Голова никудышная стала, надо бы попить травки.

— По теме?

— Что-то о криминальных романах.

— Да мы все говорили фразы о криминальных романах!

— Именно! Когда говорит толпа, молчит резон.

— Сам придумал?

— Ну. Давай сядем, и ты быстренько набросаешь.

— Сейчас?

— Сию минуту, Леша, время не ждет. Тут в парке есть славное летнее кафе, там и осядем. Я не настаиваю на полноте информации, давай по памяти, навскидку. Мне нужна всего-навсего тенденция. Сделаешь?

Добродеев кивнул, и они пошли в парк.

…Монах рассматривал золотые купола соборов, пил пиво и наслаждался прекрасным летним днем. Добродеев сосредоточенно черкал в блокноте, время от времени отхлебывал из бокала; прекрасного летнего дня он не замечал вовсе.

— Все! — сказал он через полчаса примерно и протянул Монаху вырванный из блокнота листок. Там значилось восемь убийств.

Монах пробормотал: «Интересно, интересно… прямо ужас как!» — и углубился в чтение…

Глава 12. Девушка из библиотеки

Городская библиотека, где работала Лара Сунгур, располагалась на тихой и зеленой тупиковой улочке, недалеко от площади. Они вошли в пустой прохладный вестибюль, где пахло старыми газетами, и доложили дежурному, что пришли к Ларисе Кирилловне Сунгур по личному делу.

— Из газеты, — добавил Добродеев, доставая журналистское удостоверение.

Дежурный, старичок-стручок, окинул их подозрительным взглядом и сказал:

— На выдаче! Прямо по коридору, потом направо.

— Я знаю, — сказал Добродеев. — Приходилось бывать.

Зал абонемента был пуст; около стенда, спиной к ним, возилась тонкая невысокая женщина. Она обернулась, когда они вошли. Это была Лара.

— Добрый день, Ларочка, — поздоровался Добродеев. — Принимай гостей!

Лара вспыхнула:

— Леша! Добрый день!

— А это мой друг-экстрасенс Олег Монахов.

— Я помню, вы были на встрече. Я не знала, что вы экстрасенс… Настоящий?

— Леша шутит, — вмешался Монах, втягивая живот. — Какой там экстрасенс! Скромный маг и волшебник к вашим услугам, Лара. Рад служить.

Он рассматривал Лару, отмечая бледность ее ненакрашенного лица, бесцветные волосы, скромную блузку с наглухо застегнутым воротом, и мысленно сравнивал ее с ослепительной Аленой Сунгур. А еще говорят, что яблоко от яблони…

— Ларочка, нам нужна консультация, — сказал Добродеев. — Можно умыкнуть вас у читателей на полчасика? Нашей жизни ничего не угрожает?

Девушка попыталась улыбнуться, улыбка ее напоминала мучительную гримасу.

— Ничего, читатели у нас смирные. Да и нет сейчас никого. Пойдемте.

Она позвала какую-то Машу, на зов выскочила девчушка лет семнадцати; Лара кивнула: побудь, мол, за старшего, я на минуту. Повернулась к ним, сказала: «Прошу вас!» — и пошла из зала. Гости переглянулись и двинули следом. Она привела их в свой кабинет, уселась за письменный стол и сказала:

— Я вас слушаю, господа.

Было видно, что мысли ее витают где-то далеко. Руки Лары были неспокойны, перебирали какие-то бумажки на столе; а еще она поминутно проверяла пуговку на блузке и облизывала сухие губы.

— Хотите кофе? — Она подняла на них глаза.

Они только что пили кофе в парковом кафе — и пиво, и кофе; Добродеев, приятно улыбаясь, уже собирался отказаться, но Монах опередил его и сказал:

— С удовольствием, Ларочка!

Они наблюдали, как девушка возится с чашками и электрическим чайником, достает из тумбы письменного стола банку растворимого кофе. Добродеев поморщился, он слыл гурманом и растворимый кофе не потреблял, равно как и кофе из автоматов. Монах был демократичен в своих гастрономических пристрастиях, не делал из еды культа и кушал все подряд. Он отметил, что Лара просыпала кофе…

— Сахар? — спросила девушка.

— Мне три ложки, — сказал Монах.

— Я без, — сказал Добродеев.

Они пили кофе: Лара едва пригубила и отставила чашку; Добродеев не пил, просто держал в руках, соблюдая приличия; один Монах пил с удовольствием, он вообще старался от всего в жизни получать удовольствие — с удовольствием кушал, что дают, пил, что случалось, с удовольствием гулял в ведро и в дождь и лежал, раздумывая о смысле жизни, в палатке под развесистым кедром или на бугристом диване в доме Шумейко, рассматривая трещины на потолке. Жизнь слишком коротка для недовольства, считал он.

Добродеев спросил о Сунгуре, и Лара сказала, что все в порядке, все здоровы, отец работает. Наступила пауза; Лара вопросительно взглянула на гостей.

— Мы по делу, Ларочка, — сказал Добродеев, с облегчением отставляя чашку с нетронутым кофе. — Я тут задумал обзорное эссе о литературе, и нам нужна твоя помощь.

Лара кивнула.

— Твоя помощь, как знатока детективного жанра, в частности, как знатока романов отца… надеюсь, ты их все читала?

Это была шутка. Лара бледно улыбнулась и сказала:

— Не только читала, мы часто вместе обсуждаем сюжеты…

— Прекрасно! — с энтузиазмом воскликнул Добродеев. — У меня тут список самых разнообразных убийств, имевших место в разные времена в разных местах, включая романы разных писателей. Я зачитаю, а ты скажешь, что было в книгах отца, идет?

— Понимаете, Лара, разнообразие рано или поздно исчерпывается, и ничего нового выдумать уже нельзя. Это вкратце смысл опуса, — вмешался Монах. — Как говорят, ничто не ново под луной, все уже было когда-то.

— Прямо инструкция к действию, — усмехнулась Лара.

Она пыталась шутить, но даже невооруженным взглядом было заметно, как ей плохо. Монах бросал на нее испытующие взгляды, вспоминая, как увидел ее впервые несколько дней назад на памятной встрече, где она была с парнем… как его? Ростислав, кажется. Она была оживленной, смеялась, держала его за руку… а потом пришла Алена… прилетела как метеор, и все вспыхнуло ей навстречу, а Лара сразу померкла. Та Лара и Лара, сидящая сейчас перед ними, были разительно не похожи, они были двумя разными женщинами. Монах еще тогда подумал, что Ростислав… как бы это поделикатнее… птица не ее полета и герой не ее романа и что их связывает, одному богу известно. Бесцветная дурнушка Лара и красавец Ростислав! Хотя случается, случается… жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, что только диву даешься: да кто ж это там сверху намутил такое? А теперь наблюдает, посмеиваясь в бороду. А вот ей, похоже, не до смеха. Поссорились? Разбежались? Глазки блестят, держит себя в руках, если бы не они, выплакалась бы всласть… за стеллажами, среди книг, в родной стихии. И кофе просыпала… руки дрожат. Им хорошо, выплакалась — и свободна, подумал Монах. И с отцом дружит, вместе обсуждают сюжеты. Писатель обсуждает сюжеты не с женой, а с дочкой, негласная оппозиция: стареющий писатель и скромная соратница-дочь против ослепительной мамаши… и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто берет верх. Сильный и бессовестный всегда сверху. Он вспомнил, как Алена откровенно заигрывала с Ростиславом… та еще штучка! И похоже, перца добавляло то, что он парень дочки… ее это забавляло. И кто бы устоял? Не это ли причина… Он взглянул на печальное лицо Лары…

— Не инструкция, а скорее маленькая подручная энциклопедия, — самодовольно сказал Добродеев. — Малюсенькая такая! — Он показал на пальцах, какая именно.

— Для «Вечерней лошади»?

— Для нее, родимой. Поможешь? Ты же перечитала все книги отца.

— Если смогу… — Лара пожала плечами.

— Тогда поехали! Тут у меня список всяких убийств, я читаю, а ты говоришь, где было подобное убийство.

— В романах отца? — уточнила девушка.

— В романах отца. — Он надел очки. — Слушай. Итак, убийство мужчины, орудие керамическая ваза, закрытая комната. — Он поднял на нее глаза. — Было?

— Кажется, было. Сейчас… Роман «Остывший пепел». Закрытая комната, тело нашли через три дня, орудие убийства хрустальная ваза, убийца — брошенная любовница.

— Прекрасно! — обрадовался Добродеев. — Идем дальше. Жертва — мужчина, упал с балкона, возможно, был сброшен.

Лара покачала головой.

— Не припоминаю. Нет, балкона не было.

— Прекрасно. Далее. Отравление газом, возможно, самоубийство.

— Не было.

— Яд, коньяк, таинственный посетитель!

— Было. Таинственная посетительница. Месть. Роман «Западня».

— Отлично! Номер пять. Жертва — женщина средних лет, одинокая, орудие убийства — нож, убита в собственной квартире… Много крови, — добавил для колорита.

— Нет вроде… нет! Не было.

Добродеев дочитал список до конца, но других аналогий между жизнью и романами выявлено не было.

— Спасибо, Ларочка, ты даже не представляешь себе, как ты нам помогла! И время уделила, и кофейку налила, спасибо! — соловьем разливался Добродеев.

— Не за что, была рада помочь. — Она встала, давая понять, что пора прощаться.

— У нас просьба, — сказал Монах, которому показалось, что на ее лице появилось облегчение. — Можно взять все книги вашего отца за… последние три-четыре года? Сколько их?

— За три-четыре года… — Она задумалась. — Наверное, восемь или десять. Вам все?

— Все, Лара. На пару дней, если можно.

— Можно. Подождите, я принесу.

Лара вышла, они остались одни.

— Ты собираешься их все читать?

— Я системный аналитик, — сказал Монах. — Я за анализ и систему. Хотя бы просмотрю. Никогда не полагаюсь на информацию, полученную от свидетеля. Тем более от женщины. Поделим по-братски и просмотрим. Не боись, Лео! Два попадания уже есть… даже три с «Братиславой»! Мы на верном пути. Сейчас главное — не упустить ни одной детали. Помнишь, где кроется враг рода человеческого? То-то.

Спустя полчаса они, нагруженные книгами, покинули пределы библиотеки. Долго прощались с Ларой на крыльце; Добродеев расцеловал ее в обе щеки, Монах с чувством пожал руку и пообещал, что все будет хорошо. На лице девушки рисовались досада и нетерпение.

Распрощавшись наконец, они перешли через дорогу, пересекли площадь и взяли курс на явочную квартиру к Митричу.

— И перекусить не грех, — заметил Монах. — Нам предстоит мозговой штурм, Лео.

— Неплохо бы кофейку, — сказал Добродеев. — Приличного!

— Само собой, — согласился Монах.

… — Итак, что мы нарыли? — вопросил Монах спустя полчаса, оторвавшись от бокала с пивом.

— Три совпадения между городскими «глухарями» за последние три года и книгами Сунгура, — доложил Добродеев. — Убийца или убийцы засветились в романах «Остывший пепел»: закрытая комната, тело нашли через три дня, орудие убийства — керамическая ваза; в романе — все то же, только ваза хрустальная; там же убийца — брошенная любовница. В жизни убийца не найден, то есть железный «глухарь», дело было год назад. Вполне узнаваемые детали: ваза, время обнаружения тела, закрытая квартира, то есть замки не взломаны. Это раз.

— Хорошо, Леша. Дальше.

— Роман «Западня». В жизни — яд, коньяк, таинственный посетитель или посетительница, два года назад.

— В романе таинственная посетительница, яд в коньяке, месть за поруганную честь, — закончил Монах. — Снова узнаваемые детали. И третье, суперузнаваемое, совершенное буквально на наших глазах — две недели назад, двадцать седьмого июля, отель «Братислава», орудие убийства ножницы, роман «Колокольный звон». Пока не «глухарь», но к тому идет… если, конечно, не подсуетится Клуб любителей пива. И какой мы делаем вывод, Леша? Случайность, как я понимаю, исключается?

Они смотрели друг на друга.

— Почему же никто до сих пор не заметил? — сказал Добродеев.

— Вспомнил! — вскричал Монах. — Вспомнил! Опера́детективов не читают! — сказал Коля Рыбченко. А может, Абрамов… Неважно. Очень ценное замечание — как нельзя лучше отвечает на твой вопрос. Поярков детективов не читает, Мельник, похоже, вообще ничего не читает, а в итоге «глухари» и «висяки». И еще некий момент… Моментик! Заметь, Леша, есть некая закономерность во всех убийствах… я имею в виду, в романах.

— Какая?

— Подумай. — Монах сделал загадочное лицо.

Добродеев посмотрел на потолок, подумал и сказал:

— Все убийцы женщины!

— Именно! Все убийцы в романах женщины. А в жизни — черт его знает по причине «глухарей». Никто не знает. В одном случае, правда, убийцу предположительно видели… нашу Мадам Осень — и в «Братиславе», и на встрече с писателем. На случайное совпадение не тянет, каким-то боком она тут лепится.

— Ты думаешь, это она везде? Или убийц три?

— Хороший вопрос, Леша. Трудно сказать. Пока ясно лишь одно: некто читает романы Сунгура, а потом действует согласно сюжету. Три случая из восьми не случайность. Некий имитатор, выражаясь сленгом криминальных романов, повторяет книжные убийства.

— А мотив, Христофорыч? Общего мотива просто не может быть, убийства связывают только сюжеты!

— Согласен. Убийца сначала читает, а потом зачем-то убивает… хобби такое. Сунгур?

— Сунгур… что? Убивает? Христофорыч, ты чего! Впрочем… э-э-э… — Добродеев снова посмотрел на потолок. — Если бы он убивал до написания романа, в смысле, обкатывал убийство в реальности, а потом по горячим следам изображал… — Он запнулся и воскликнул: — Фу, хрень какая-то получается! Ты действительно думаешь, что это он? А как же Мадам Осень?

Монах пожал плечами.

— Хрень — не хрень… Мадам Осень нужно искать, причем немедленно, фотка у нас есть, вычислить ее — пара пустяков… я думаю. Тогда кое-что прояснится. А насчет автора-убийцы сюжет не новый, Леша, все уже было. Да, да, мне Сунгур тоже нравится, — сказал он, заметив, что Добродеев собирается возразить. — Вряд ли, конечно, но чем черт не шутит. Ладно, прибегнем к старому, испытанному приему! — Он достал из папки, которую всегда таскал с собой, второй том Андерсена и объявил:

— Сортес библикае!

— Опять суд божий? — фыркнул Добродеев. — Опять сказки?

— Суд книжный. Ты напрасно недооцениваешь силу художественного слова, Лео, тебе ли, как литератору, не знать. Вот карандаш, закрыл глаза, ткнул!

Добродеев повиновался, ухмыляясь, полагая затею Монаха вполне ребяческой.

— Так, что тут у нас… — Монах потянул книгу к себе. — Читаем!«Захочу — вознесу, захочу — растопчу! — бахвалился писаришка. — Сам черт мне не брат! Я, если хотите, маленький господь бог, а подумать, так и не такой уж и маленький!»— Он поднял взгляд на журналиста. — Сказка о писаре, который вздумал переплюнуть всех других писарей, стал писать несусветную околесицу… одним словом, возомнил о себе. Попадание в десятку! А ты не верил.

— Ну и что это значит, по-твоему?

— По-моему, Лео, это значит, что мы попали в масть. Литератор, возомнивший, что он бог и ему все дозволено. Подумай сам, что это значит.

Он не успел закончить, так как отвратительно взвыл добродеевский мобильный телефон; оба вздрогнули.

— Это из редакции, коллега, — сказал Добродеев, прикрыв трубку. — Привет, Саня! — По мере того, как он слушал, на лице его скользила такая мощная гамма чувств, что Монах почуял недоброе. — Что?! — вскричал Добродеев. — Когда? Кто? Где? — сыпал он вопросами, и у Монаха даже уши шевелились от напряжения — он подался вперед, стараясь расслышать хоть словечко, но тщетно. Добродеев наконец отложил телефон и сказал потрясенно:

— Убита Алена Сунгур, ночью, дома, в собственной спальне! Сунгур вызвал полицию… утром. Это же… Не верю! Не может быть! Что же это такое, а, Христофорыч? — заикаясь, лепетал журналист.

— Когда события принимают крутой оборот, все смываются, — загадочно произнес Монах. — Вот тебе и закон парных случаев, Лео. Этот паршивый законишко всегда начеку, ждет за углом!

Глава 13. Допрос

— Кирилл Вениаминович, давайте еще раз по порядку. Не волнуйтесь, постарайтесь вспомнить, хорошенько подумайте. Значит, вы утверждаете, что ночью никого не видели и ничего не слышали? Так?

Следователь Поярков Петр Митрофанович, маленький, круглый, с сонным выражением лица, смотрел на Сунгура через толстые линзы очков. Вид у него был простоватый, фразы он выстраивал тяжело, говорил медленно, при этом крутил в коротких пальчиках ручку или футляр от очков. В результате у подследственного появлялось впечатление, что Поярков — тюфяк, что было абсолютно неверно, — он был одним из самых умных и дельных работников прокуратуры.

— Да, я был дома всю ночь, работал до часу… кажется, после чего пошел на кухню, сделал себе кофе, потом пошел спать. В доме кроме меня находилась дочь Лариса и, как оказалось, жена. Я не слышал, когда она вернулась.

— То есть она вернулась после того, как вы легли, после часу. У вас с женой общая спальня?

— Нет, я сплю в кабинете внизу, на первом этаже, там же, где работаю. Алена спала на втором. Дело в том, что у меня бессонница, я часто встаю ночью, варю кофе, работаю. Мне удобнее на первом. Комната дочери тоже на первом, сына — на втором, рядом со спальней жены. Юрий не ночевал дома, у него своя жизнь. Он уже несколько дней живет у друзей. С ним это случается. Лара была дома, мы поужинали вместе, и она ушла к себе. Во сколько? Около десяти или одиннадцати, наверное. Мы засиделись, разговаривали.

— Вы сказали, что ваша жена вернулась домой после часу ночи, так?

— Да. Видимо, да, я не слышал, когда она вернулась.

— Она всегда возвращалась так поздно?

— Нет. Вчера у них был, кажется, корпоратив, точно не знаю, Алена упоминала накануне.

— То есть вы легли около часу, и вам сразу удалось уснуть? И вы не слышали, как она вернулась?

— Я принял снотворное.

— Какое, если не секрет?

Сунгур сообщил название препарата. Поярков кивнул.

— И вы утверждаете, что утром обнаружили входную дверь незапертой, я правильно понял?

— Вы правильно поняли. Я поднялся в семь, принял душ, сварил кофе. Лара уже ушла, я не видел ее.

— То есть входную дверь, уходя, возможно, не заперла ваша дочь?

— Получается так. Возможно, забыла. У нас спокойный район, иногда дети забывают запереть дверь, до сих пор обходилось.

— А ваш сын… Юрий, кажется, живет с вами?

— С нами. Но, как я уже сказал, у него своя жизнь, он иногда не ночует дома.

— В прошлую ночь он тоже не ночевал дома?

— Да, он не ночевал дома. Я его не видел.

— То есть получается, что ночью дома были вы, ваша жена, которая вернулась поздно, и ваша дочь. И больше никого?

— Что вы имеете в виду? — Голос у Сунгура стал неприятно-резким. — Я же сказал!

— Да, да, сказали, верно. Расскажите, что было утром.

— Я поднялся в семь, принял душ… — повторил Сунгур. — Около восьми сварил на кухне кофе. Ждал, что придет Лара, но она уже ушла.

— Когда же она успела? Ее работа начинается… когда?

— Она работает в городской библиотеке, ее работа начинается в девять. Обычно она уходит из дома в половине девятого, но иногда приходится уйти раньше, например, когда нужно подготовить какое-нибудь мероприятие.

— И она ушла, ничего вам не сказав?

— Возможно, я был в душе, а она спешила.

— Что было потом?

— Я приготовил завтрак и пошел будить жену.

— Что вы приготовили, если не секрет?

— Разогрел молоко и насыпал в тарелку овсяные хлопья. И кофе. Алена утром почти ничего не ест. Пошел наверх, постучал…

— Дверь была закрыта?

— Да.

— Но не заперта?

— Двери в нашем доме не запираются.

— Понятно. Продолжайте.

— Я постучал, но мне никто не ответил. Я постучал сильнее, а потом вошел. Сначала я думал, что жена спит, лицо было закрыто простыней. Подошел к кровати, потрогал за плечо… и понял, что она… — Сунгур замолчал, голос ему изменил.

— Вы ничего не трогали в спальне?

Сунгур усмехнулся угрюмо:

— Не трогал, я знаком с процедурой.

Поярков позволил себе тоже улыбнуться.

— Да, конечно. Возможно, какие-то вещи находились не на привычных местах?

Сунгур пожал плечами:

— Не заметил ничего необычного, все как всегда. Да я и не приглядывался.

Поярков подумал, что Сунгур, должно быть, не часто бывал в спальне жены. Лицо у писателя было угрюмым и, как показалось ему, постаревшим. Хотя они не были знакомы лично, книг его он не читал и вблизи писателя никогда не видел. У жены были книги Сунгура, и она даже пыталась подсунуть их мужу, но Поярков не повелся — силовики не читают детективов. Ему и на новости часто не хватало времени, какие детективы! Несерьезный жанр.

Сунгур говорил не все, не то чтобы врал, но явно недоговаривал, ответы его были гладки и уклончивы, и Пояркову казалось, что они оба — персонажи одной из книжек писателя, классический подозреваемый и классический следователь. Следователь сверлит подозреваемого проницательным взглядом… взглядом майора Пронина. Поярков усмехнулся, вспомнив читанные в далеком детстве книжки о приключениях майора Пронина. Подозреваемый отвечает обтекаемо, скупо, без эмоций. Во-во, без эмоций! А что он должен, по-твоему, делать, спросил он себя? Биться в истерике? Заламывать руки? Немолодой, умный, с богатым жизненным опытом… Пишет детективы — значит, знает процедуру и сумеет замести следы в случае чего. Ему было ясно, что супруги жили параллельными жизнями, не пересекаясь, и у Алены Сунгур, несомненно, были друзья-мужчины. Знал он этот контингент, журналистскую братию, которая ради красного словца полезет к черту в глотку, знал и о богемных нравах… Поярков был пуританином в полном смысле слова, всю жизнь прожил с одной женой, которая была его ровесницей — они вместе учились в школе, — не пил, не ходил по ресторанам, по мере возможности не прогибался под начальством и не брал взяток.

Общеизвестно, что при убийстве жены подозреваемым номер один становится муж, тем более ситуация в семье Сунгуров была взрывоопасной: разные спальни, частые командировки и поздние приходы Алены домой… Сунгур даже не знал, дома ли она! Если действительно не знал. Поярков рассматривал писателя с любопытством и, пожалуй, с сочувствием, спрашивая себя: а он смог бы так? Чужой человек рядом… Чужие люди — главный аргумент в пользу невиновности Сунгура. Не было мотива — не вчера началось, устоялось, уравновесилось, оба принимали все, как есть. Поярков многое повидал и ничему не удивлялся, он знал, что людей зачастую держит вместе не любовь, а привычка, лень, общие деньги, дети, удобство, статус… мало ли. Так и здесь, Кирилл Сунгур и Алена Сунгур, звездная пара. Паршивое дело, думал Поярков, ох, какое паршивое! Сунгур привирает — ничего не знает, не видел, не слышал. И входная дверь была отперта, что он обнаружил около десяти утра, после ухода дочери, интересно, что скажет Лариса Сунгур… Лара. Если дверь была заперта… что же это получается? В доме трое: муж, жена, дочь. Сын — под вопросом. Жена убита. Вопрос: кто? Это даже не высшая математика…

— Вы не заметили, все ли на месте в спальне вашей жены? Ничего не пропало? — спросил он.

Сунгур пожал плечами:

— Я не смотрел. Кажется, в ящике секретера были деньги и украшения…

Ни денег, ни украшений в спальне Алены Сунгур они не нашли.

В гостиную спустился судмед Лисица, кивнул Пояркову. Подтянулся Мельник, неуклюжий, большой, мрачный более обычного, хотя, казалось бы, куда более. Взглянул на Пояркова, мотнул головой — пойдем, поговорим. Поярков извинился и вышел.

— Ну что? — спросил он в коридоре.

— Кое-что есть. Он показал, что до часу ночи работал, а потом ушел к себе. Файл, с которым он работал, книга «Черная тень», был закрыт в три утра, то есть в три он еще работал и мог слышать, когда пришла жена. Возможно, ожидал, дождался, стал выяснять отношения. Не сдержался и… Лисица говорит, ее задушили подушкой, там остались следы косметики, смерть наступила около трех утра. Час ночи или три — большая разница.

— Понятно. Спасибо, майор.

Поярков вернулся в гостиную. Сунгур взглянул вопросительно.

— Когда возвращается ваша дочь?

— В семь.

— Как я понял, вы ее сегодня не видели?

— Не видел.

— То есть то, что она ушла на работу, не увидевшись с вами, в порядке вещей? — Поярков зашел на третий круг.

— Случается, — сказал Сунгур. — Зависит от работы.

— Но вам она не сказала накануне, что уйдет утром пораньше?

— Не помню. В этом не было необходимости, у нас свободное посещение… — Он пытался шутить. — Все взрослые, у каждого своя жизнь.

Сунгур долбил в одну точку: у каждого своя жизнь: хотят — ночуют дома, не хотят — не ночуют; приходят поздно, уходят рано, никаких вопросов, никаких претензий. Он выбрал правильную систему защиты: никаких претензий, никто ни на кого не давит, никто никому не мешает. Поярков примерно так и понимал: устоялось, утряслось, жена приходит под утро, муж смотрит сквозь пальцы, и никакого мотива для убийства. Он давно смирился, пишет свои книжки, попивает коньячок… в разумных пределах, общается с друзьями, сидит в сети. О такой жизни можно только мечтать, думал Поярков, не резон ломать… если не произошло чего-то из рук вон выходящего. Чего-то. Чего?

— Можно кофейку? — внезапно сказал Поярков. — На кухне.

Сунгур поднялся. Они видели друг друга насквозь: следователь, у которого пересохло в горле, простой дядька без подходов, доверчивый, свой, и подозреваемый — искренний, честно отвечающий на вопросы, скорбящий… в меру скорбящий. Два отличных парня, оказавшиеся по разные стороны баррикад. Всякие психологические приемчики, обсосанные в кино и криминальных романах, тут не годились.

Они пили кофе.

— Может, перекусить? — спросил Сунгур. — Есть сыр, хлеб…

— Спасибо, только кофе. Кирилл Вениаминович, что вы думаете об убийстве вашей жены? — Поярков смотрел на Сунгура через толстые линзы очков, глаза в глаза, и ждал ответа. Очки были неуклюжие, старомодные, и он был похож в них на безобидного старичка-боровичка. Но хватка у него была волчья.

Сунгур молчал, помешивал в чашке с кофе.

— Не знаю, — сказал наконец. — Теряюсь в догадках.

— Вы знакомы с темой, вы писатель… криминальный, так сказать. Что случилось? Как убийца попал в дом? Замки в целости и сохранности. Окна закрыты. Как? Объясните, как писатель, представьте себе подобную ситуацию в романе.

— Роман придумывает автор, — не сразу ответил Сунгур. — Роман — плод его фантазии, а настоящее убийство — творчество убийцы, одно и другое — как параллельные прямые. Говорят, люди вроде вас не читают детективов, потому что они знают, какэто происходит в реальности, а писатель сочиняет, исходя из своих представлений, а еще фантазии. Если бы я описывал подобную ситуацию, я бы предположил присутствие убийцы, который пришел извне. Но это, разумеется, при условии, что убийца не член семьи… не муж.

Поярков кивнул. Они оба понимали все правильно.

Они услышали громкие голоса, в доме наметилось движение, и в кухню ворвалась Лара.

— Папочка, что случилось? — Она переводила взгляд с отца на Пояркова; голос срывался, на скулах рдели красные точки, руки были сжаты в кулаки.

— Мама… умерла, — сказал Сунгур после паузы. — Это следователь, там люди из прокуратуры делают обыск.

— Как умерла… — Лара опустилась на свободный стул. — Почему? Отец…

— Они считают, что это произошло утром, около трех…

Этим «они» Сунгур провел черту между ними. С одной стороны он и Лара, с другой… они.

— Что случилось?

— Мама была убита.

— Убита?! Но… как убита? Почему? Кто? — бессвязно повторяла девушка, переводя взгляд с одного на другого. — Почему обыск?

— Пока рано говорить, кто, — сказал Поярков. — Если вы не против, я хотел бы поговорить с вами.

— Да, да, пожалуйста… — Лара растерянно взглянула на отца, словно спрашивала: что?

Поярков кашлянул, и Сунгур поднялся; словно подбадривая, положил руку на плечо дочери, сжал.

Ничего нового Поярков от Лары не узнал. Спала, ничего не слышала. Ужинала с отцом, мамы еще не было, она часто приходит поздно. Когда она вернулась вчера, Лара не слышала; встала рано и ушла до завтрака, надо было подготовить книжную выставку. Говорила ли отцу, что уйдет пораньше? Она не помнила, кажется, нет, просто не придала значения, они друг перед другом не отчитываются, вон, брат вообще дома не ночует. Лара, как и Сунгур, упирала на то, что все члены семьи независимы, не требуют отчета, не выясняют отношений… кто когда приходит или уходит… не важно, у них так принято. Она волновалась, доказывая, что они так привыкли, никаких обид или претензий, каждый за себя… Поярков понял, что она защищает отца, пытаясь убедить его, что у того не было мотива для убийства. Она напоминала ему птицу, трепыхающую крыльями перед мордой лисы, уводя ее от гнезда. Лисой был он, следователь Поярков. Он вспомнил судмеда Лисицу и усмехнулся — собрание лис! Он видел Лару насквозь — наивную, далекую от жизни девочку из благополучной семьи, выросшую среди книг и воспитанную на книгах. Из того, что она говорила, он понял, что смерть матери не вызвала у нее потрясения, что она предана отцу, изо всех сил его защищает, несмотря ни на что, понимая в то же время, что… больше некому. И все равно защищает и пытается убедить его, Пояркова, в отсутствии мотива. Ее взволнованное лицо, сжатые кулаки, бессвязная речь, то, как она доказывала, что у них так принято, мама сама по себе, отец и она, Лара… тоже, многое рассказало ему о семье Сунгуров, и он невольно снова посочувствовал писателю.

— Утром, когда вы уходили на работу, входная дверь была заперта? — спросил он.

Перебитая на полуслове, она уставилась на него, стараясь сообразить, в чем подвох; в ее глазах был страх.

— Конечно, заперта! Папа всегда сам проверяет, он работает допоздна, до двух или трех утра, а потом обязательно проверяет…

«Что и требовалось доказать», — подумал Поярков.

Глава 14. Дедуктивные рассуждения в свете последних новостей

— Что нового, Леша? — спросил Монах. — Что уже есть? Ты в курсе?

Друзья сидели в парке на круговой скамейке с ажурной спинкой под сенью старого разлапистого вяза. Было жарко и очень тихо, птицы молчали, народу не было. Иногда гудел кораблик внизу на реке, да с легким шелестом сыпались с дерева рядом крохотные черные ягоды, похожие на вишни. Они разбивались о плитку аллеи, разбрызгивая чернильный сок. Монах пил кофе из бумажного стаканчика, Добродеев ел эскимо.

— Город гудит, Христофорыч, я даю материал об Алене… Черт! Капает! — Добродеев принялся старательно вытирать живот салфеткой. — Уже известно, что она была задушена ночью в собственной спальне, около трех утра…

— Задушена… как?

— Подушкой. В доме кроме нее находились Сунгур и Лара. Ни он, ни Лара ничего не слышали. Сын дома не ночевал. Кажется, пропали деньги и золото.

— Кто ее обнаружил?

— Сунгур. Пришел к ней утром звать на завтрак. У них разные спальни.

Долгую минуту они смотрели друг на друга. Наконец Монах сказал:

— Паршивое дело, Леша. Общеизвестно, что в убийстве жены или мужа повинна вторая половина. Статистика — восемьдесят процентов, цифра убойная. И что примечательно, примерно такая же статистика по убийцам, которые сообщают в полицию об убийстве.

— Читал, в курсе, но очень сомневаюсь. Какой идиот будет звонить в полицию и сообщать об убийстве, если он и есть убийца?

— Статистика, Леша, вещь упрямая.

— Но зачем? Я бы на его месте обошел место преступления десятой дорогой! Зачем лезть на сцену и попадать в поле зрения?

— Не согласен, Леша. Это тот самый пресловутый синдром вора, который кричит: «Держи вора». Кроме того, говорят, преступники возвращаются на место преступления, что-то их беспокоит, а сообщение об убийстве событие примерно того же порядка. Кроме того, он уже знает, что скажет следователю, чтобы подтолкнуть следствие в сторону от себя. А еще он хочет находиться поблизости, быть в курсе, полагая, что так будет меньше оснований его заподозрить. Правда, в нашем случае обнаружить тело Алены Сунгур было просто некому, кроме мужа. Сын не ночевал дома, дочь к ней вряд ли зашла бы, не те у них отношения. Ждать, пока обнаружит труп кто-нибудь другой… домработница, если у них есть домработница, забежавшая подруга или с работы позвонят и спросят, где она… не всякий выдержал бы. Представь себе, что ты сидишь за компьютером, пишешь роман, зная, что в спальне находится труп убитой тобой жены…

— Если он не убийца, то не знал.

— Не знал, — кивнул Монах. — Если он не убийца. Если

— А мотив? — спросил после паузы Добродеев.

— Сколько угодно, на все вкусы. Если исходить из того, что убийца — Сунгур, то мотивом может быть профессиональная зависть: ее звезда в зените, а он пишет осточертевшие детективы. Раз. Понимаю, мотив хилый, но тем не менее загребаем широко, чтобы ничего не пропустить. Гребем дальше. Красотка жена, ее друг… надеюсь, ты не сомневаешься, что у нее был друг? и ревнивый муж — классический треугольник. Это два. И три: зашел пожелать спокойной ночи, попытался настоять на своих правах как супруг, а она отказала в резкой форме, он не выдержал и…

— Как Сомс Форсайт, — заметил Добродеев. — Пришел и настоял, а бедная Ирэн сцепила зубы и…

— Вот именно! Только Алена не бедная Ирэн. Как, по-твоему, что она ему сказала?

— Расхохоталась в лицо!

— Ага. А еще сказала что-нибудь вроде: старый козел, убери свои грязные копыта! И тогда Сунгур… Любой мужик обиделся бы. Ты бы обиделся, я тоже… возможно.

— Возможно?

— Возможно. Потому что не нужно лезть с копытами, зная наперед, что будет. Разные спальни, Леша, не располагают к интимной близости. Любой мало-мальски наблюдательный мужик всегда знает, когда его хотят. Согласен?

Добродеев неопределенно кивнул.

— Идем дальше. Ежели не он, то мотивом может быть журналистское расследование, она была бесстрашной и совалась в самое пекло, ты сам рассказывал. Тут поле непаханое, мы туда даже не полезем. А с другой стороны, месть за разоблачение, как правило, более публична, что ли. Не в собственном доме и не в собственной спальне.

— Сунгура не задержали, — невпопад заметил Добродеев.

— Он известная фигура, рубить сплеча они не будут. Сейчас займутся ее дневниками, телефонами, поговорят с коллегами, друзьями, выявят любовника… возможно. Что касается Сунгура… а куда он денется? Писатель под колпаком. Да и невыезд подписал, я уверен.

— Идиотская история, — сказал Добродеев.

— Убийство всегда идиотская история, Леша.

— А убийство в «Братиславе»?

— Никакой связи. Параллельные прямые.

— То есть ты уверен, что убийство Алены не связано с убийством Суровца?

— Каким боком? В первом Сунгур фигура случайная, неформальный идейный вдохновитель, так сказать, во втором — пока неизвестно. Хотя… — Он запнулся.

— Ты думаешь…

— Леша, будем реалистами. Это даже не бином Ньютона, а задачка для первого класса. Дано: в доме трое — жена, муж и дочь. Все. Входная дверь заперта. Муж бодрствует чуть не до утра, пишет детективный роман. В итоге ночью жена убита, и никто ничего не слышал, не видел и, само собой, не совершал. Я не думаю, я… — Монах задумался на секунду. — Я… скажем так: я бы очень удивился, если бы оказалось, что это не он… в свете сказанного выше. Тем более в семье бушуют шекспировские страсти и полно подводных камней.

— Ты думаешь, они лгут?

— Я не думаю, я знаю. Они лгут, Леша. Лжет Сунгур, лжет Лара. Я не знаю, виновны ли они в убийстве, не уверен пока, но я знаю, что оба лгут.

— Как-то ты, Христофорыч… — Добродеев поежился. — Откуда такая уверенность?

— Потому что лгут почти все, а когда припрет, то все поголовно. А тут форс-мажор, Леша, тут не лгать — себе дороже. Они просто обязаны лгать. Что не говорит об их виновности. Просто лгут. Очень человеческая черта.

— Что делаем?

— Сунгура пока оставим на съедение правоохранительным органам, а сами займемся убийцей с ножницами, то есть будем искать под фонарем, как советуют умные люди. Пойдем параллельным курсом, Леша. Почему-то я уверен, что они еще не сцапали Мадам Осень, так что нам карты в руки. Представляешь, Леша, мы находим убийцу с ножницами, и ты звонишь Пояркову и говоришь… или лучше в сауне: «Кстати, уважаемый Петр Митрофанович, а ведь мы с другом совершенно случайно вышли на убийцу из «Братиславы»! На ту, что с ножницами. Интересно? Тогда вот вам ее адресочек, дорогой Петр Митрофанович». И статейку тиснешь… кстати, ты о собаках написал?

— Нет пока, ну совсем нет времени… черт! Швед звонит каждый день, хоть мобильник выключай. Настырный тип… как-то не по-европейски, скоро под домом будет дежурить.

— Писать все равно придется.

— Да я понимаю… — Добродеев вздохнул и задумался.

— Что ты знаешь про Алену Сунгур? — вдруг спросил Монах.

— В каком смысле?

— В прямом. Слухи и сплетни в вашей журналистской среде; с кем романы, имена в студию; возможно, соперницы. И еще: я бы не удивился, если бы они собирались разводиться.

— Были слухи насчет любовников, имена… ничего конкретного. Насчет развода не слышал. У Сунгура была первая жена, детей не было, развод был бескровный. По-моему, она его бросила и уехала за границу. Его в начале девяностых на руках носили, он первым начал журналистские расследования, материалы зачитывали до дыр. Тогда же он встретил Алену, она еще училась, он вел у них семинары. У нее уже была Лара…

— Лара приемная дочь Сунгура? — удивился Монах. — Ты не говорил.

— Не придавал значения. Они поженились, когда ей было года два или три.

— А кто отец?

Добродеев пожал плечами:

— Ты же ее видел… Алену. Многие крутились. Не знаю, кто, да и какая теперь разница? Она ему неродная, а отношения… ты сам видел на встрече — отец, папочка, глазки сияют… а сын, говорят, шустрый, в Алену, и с отцом не контачит. Грехи молодости, — вздохнул Добродеев, — волочатся по жизни, как репейник на собачьем хвосте. А кто без греха? — вопросил он философически.

— Аз есмь, — сказал Монах. — Безгрешен, и детей у меня нет, а жаль…

* * *

Сунгур услышал, как хлопнула дверь внизу, и понял, что пришел сын. Юрий не появлялся в доме после смерти матери, и Сунгур обзвонил всех известных ему приятелей сына, пытаясь его разыскать.

Он вышел из кабинета и окликнул Юрия, но ответа не получил. Сын возился у себя в комнате; Сунгур, открыв дверь, стал на пороге.

— Где ты был?

Не самый удачный вопрос, но ничего лучше он не придумал. Юрий промолчал, делая вид, что не замечает отца. Он вываливал из шкафа свои вещи, отбирал нужное и запихивал в большую спортивную сумку.

— Ты куда-то собираешься?

И снова сын промолчал, не глядя на отца.

— Юра, ты знаешь, что мама… — Сунгур замолчал.

Юрий отшвырнул свитер, который держал в руках, и закричал:

— Знаю! Все знают! На меня смотрят как на дьявола! Пальцем тычут! Убийцы!

— Что ты несешь? Кто убийцы?

— Ты убийца! Все знают! Ты! Я тебя ненавижу! Ты и твоя белая крыса! Ненавижу вас! — Лицо Юрия было перекошено ненавистью, он выплевывал страшные слова в лицо отцу, кулаки его были сжаты.

— Замолчи! Дурак! Мальчишка!

— Убийца! Давай, заткни мне рот! — Юрий, оскалившись, подскочил к отцу, и Сунгур, не сдержавшись, влепил ему оплеуху. Юрий бросился на отца, замолотил кулаками в грудь: — Чтоб ты сдох!

Сунгур молча отпихивал от себя сына, не желая драться. Он почувствовал запашок алкоголя от Юрия и заметил, что в углу валялась пустая бутылка из-под виски. Сын не унимался, пытаясь ударить отца ногой. Тогда Сунгур, не отдавая себе отчета, не сумев сдержаться, в ярости ударил сына, ударил, понимая краем сознания, что совершает ошибку, о которой горько пожалеет. Смерть Алены, допросы, дурное любопытство соседей, предательство Ростислава, жалость к Ларе, растерянность, боль, чувство тупика и безвыходности бросились ему в голову, и он ослеп от гнева.

Юрий упал на тахту, закрыл лицо руками и зарыдал. Сунгур, ненавидя себя и раскаиваясь, сел рядом, положил руку на плечо сына. Тот сбросил его руку резким движением.

— Мама хотела уйти! — выкрикнул Юрий; голос был тонкий, мальчишеский, какой-то петушиный. — Ты не давал ей развода! Ты лузер! Твои гребаные книжки никому на фиг не нужны!

— Мама никогда не просила меня о разводе, — сказал Сунгур.

— Она сама мне говорила! Ты писал ей письма!

— Какие письма? — спросил безмерно удивленный Сунгур.

— Письма с угрозами! Думаешь, никто не знает? Мама была… ее все любили! А тебя уже никто не помнит, и книжек твоих никто не читает, одни старухи! Ты… ты… все! Ненавижу! Оставайся со своей крысой!

— Юрий, ты взрослый человек, давай поговорим…

— Я не буду с тобой говорить!

Юрий вскочил с дивана, подхватил с пола сумку.

— Подожди! — Сунгур попытался схватить сына за руку; тот вывернулся и выскочил из комнаты, ударившись плечом о косяк; выругался. Сунгур остался один; спустя секунду хлопнула входная дверь, и он вздрогнул.

Присел на тахту рядом с вываленной грудой одежды, уперся локтями в колени, обхватил голову руками и задумался. Вспоминал, как принес новорожденного сына домой… тогда он был просто сын, они еще не выбрали ему имя. Крохотный, выпростанный из пеленок, он слабо шевелился, поводя кулачками, пытаясь засунуть их в рот, растопыривая пальчики на ногах, рассматривая родителей невидящими сизыми глазами…

— Как жук лапками, — сказала Алена. — Ларка была побольше!

Лара, забытый ребенок, ревнуя, стояла рядом, и лицо у нее было такое… Он обнял девочку, притянул к себе, прижался щекой к теплой макушке, шепнул:

— Будем воспитывать его вместе, ладно? — Он почувствовал, как она кивнула. — Выбери ему имя, — сказал он, и Лара прошептала: — Юрик!

Фамильное гнездо, местами угловатое и жесткое, неуклюжее, но теплое и, как ему казалось, надежное. Все-таки надежное… несмотря ни на что. Долгие посиделки на кухне, разговоры обо всем; он готовил ужин, обсуждал с Ларой сюжет очередного романа, приходила Алена, и все сразу летело вверх тормашками; они пили красное вино, любимое Алены «Каберне», начинался хохот, шпильки, подколки, дразнилки. Иногда подтягивался Юрий, определялись команды, два на два, они цапались, помирая со смеху; играли в карты — в подкидного дурака, Алена «мухлевала», заливаясь хохотом, она не могла не «мухлевать»…

Сунгур стоял над сброшенным на землю и растоптанным фамильным гнездом, чувствуя сердцем ледяной ветер; разор, пустота, неизвестность… и не склеить, и не поправить уже.

Он тяжело поднялся и побрел в кухню. Налил в чашку остывший кофе, плеснул коньяку. Потянулся за мобильным телефоном, набрал номер Лары. Спросил: когда ты придешь, я приготовлю ужин…

— Я приду поздно, — сказала Лара. — У нас тут… день рождения. Не беспокойся.

И тишина, отбой. Коротко, сухо; она никак не обратилась к нему, не сказала «отец»… Сунгур понял, что она соврала и нет никакого дня рождения, ей просто не хочется домой. Чего доброго, тоже соберет чемодан… Поговорить бы по душам о том, что она видела в ту ночь… если видела. Не получалось. Вчера дом был полон служивых людей, а когда они ушли, Сунгур, чувствуя себя выпотрошенным заживо, взял бутылку коньяку из буфета и ушел к себе, совершенно забыв о Ларе. Сегодня утром они не виделись — Лара выскользнула из дома, когда он еще спал. Похоже, она избегает его. Почему?

Видела, решил Сунгур. Все видела… бедная девочка!

Глава 15. В поисках осени

…Настоящий интеллигент — человек, много думающий о том, что его совершенно не касается.

Популярный афоризм.

— Средних лет, невысокая, красиво одетая, — втолковывал Монах дворнику, здоровенному нетрезвому мужику в оранжевой куртке. — Волосы до плеч, — он похлопал себя по плечу. — Вот она! — Он показал мужику фотографию женщины у стеллажа. — Живет где-то здесь, не знаешь?

Мужик с готовностью отставил метлу, взял мобильник, присмотрелся; почесал в затылке.

— Ну, есть тут одна, у нее еще на квартире четыре малолетки-пэтэушницы… богатая, лахудра, крашеная, одних шуб три штуки, и то ей грязно, то листья нападали, убил бы!

— Не похоже вроде, — сказал Монах. — У этой волосы каштановые, живет одна, — сказал наугад.

— Точно, не она. Похожа на твою… но не она. Не-е-е, не она. — Он задумался, пожевал губами. — Ленка разве, из ресторана? Разведенка! Да у нее кажный день новый хахаль. И волос короткий, белый. Помоложе твоей будет. Обратно не она.

— А еще? — настаивал Монах. — Она пошла через арку, значит, живет где-то здесь. Посмотри еще!

— Тут вона еще одна арка, — дворник махнул рукой, — можно выйти наскрозь, необязательно у нас.

— Такси привозит ее сюда, она идет в эту арку, — повторил Монах.

— Так туда и не проехать, улица уже полгода перекрыта, раскурочили, начали ремонт и бросили. Туда только через нас. А тамошних никого не знаю.

— Сколько там домов?

— Ну, смотри, тут у нас четыре, а там… вроде тоже четыре будет, пятиэтажки. Народу прорва. А зачем она тебе?

— Дружбан влюбился, познакомились в баре, он ее сюда привозил, а телефончик потерял, — выдал Монах домашнюю заготовку.

— Баб вообще много, — заметил дворник, намекая тем самым, что не стоит так убиваться.

— У кого еще спросить, не подскажешь?

— Ну… есть тут старые жильцы, конечно, по тридцать лет сидят, дак и новых же полно! За всеми не усмотришь, так что извини, братан.

— Тебя как зовут? — спросил Монах.

— Миша.

— А меня Олег, будем знакомы! Очень приятно, — Монах протянул Мише руку. — Слышь, Мишаня, я оставлю тебе телефончик… а вдруг! Мало ли. Как увидишь ее… у ней сережки такие маленькие блестящие, ходит в черном, и волосы до плеч, — так сразу отзвонись, лады? За мной не пропадет. Портрет запомнил? А это я! — Он протянул дворнику визитку; тот взял, рассмотрел и спрятал в карман.

— Ну что, нашел? — спросил Добродеев Монаха спустя пару часов, когда они сбежались к Митричу перекусить.

— Не нашел, Леша. Но удочку забросил. Что в баре?

— Эрик говорит, ее с тех пор не было, Христофорыч. Я думаю, она больше не придет, так как знает, что ее видели с жертвой. Зато был… знаешь кто?

— Сунгур?

— Откуда? — поразился Добродеев.

— Элементарно, Леша. Все наши разговоры в последнее время вертятся вокруг Сунгура, и если ты спрашиваешь с видом заговорщика, а знаешь, кто бывает в баре «Братислава», то ежу понятно, что речь идет о писателе. И что?

— Он там напивается уже третий вечер подряд. Эрик говорит, совсем плохой.

— Ты хочешь сказать, что его мучает совесть?

— Знаешь, вся журналистская братия считает, что это он Алену… причем женщины его оправдывают.

Монах кивнул.

— Понятно. Общеизвестно, что женщины добрее нас. — Добродеев ухмыльнулся. — А где, интересно, дети?

— Дети? — озадачился Добродеев. — Сын, наверное, в институте, Лара на работе… а что?

— Ничего, просто спросил… — неопределенно сказал Монах. — В смысле, в доме никого?

— Христофорыч, я не хочу это даже обсуждать! — твердо сказал Добродеев.

— И в мыслях не было, успокойся, Лео. А до скольких он там сидит?

— До двенадцати… или до часу. Имей в виду, я пас.

— Конечно, я прекрасно тебя понимаю, — сказал Монах. — Зачем нам лишние проблемы.

Некоторое время они молча жевали.

— Шведа не встречал? — спросил Монах. — Как дела в приюте? Как собачки?

— В процессе. Ты действительно собираешься… Христофорыч, что ты собираешься сделать?

— Я? Ничего. Просто спросил, до скольких он там сидит. Не вижу криминала.

— А что нам это даст? — спросил Добродеев после паузы.

— Ну… — Монах почесал темя. — Помнишь про случайные находки? Никогда не знаешь, что всплывет. И еще крутится у меня одна мыслишка, Леша…

— А дети?

— Что-то мне подсказывает, что сына нет, а Лара… — Он пожал плечами. — Кстати, надо бы выразить ей соболезнование. Ты со мной?

— С тобой. Когда?

— Прямо сейчас. Закончим и двинем.

…Лара, казалось, превратилась в собственную тень — бледная, невесомая, не поднимающая глаз. Она пряталась в своем кабинете, а на крошечном диванчике сидел Ростислав — крупный, красивый, уверенный в себе парень.

— Ларочка, девочка моя! — загудел Добродеев, напирая на девушку изрядным животом, пытаясь обнять. — Как ты? — Ему удалось прижать ее к себе и чмокнуть в макушку.

Монах обменялся рукопожатием с Ростиславом. Спросил:

— Как жизнь?

Ростислав ответил: «Нормально» — и взглянул на Лару.

— Слава богу, Кирилл не один, все-таки семья есть семья, и поддержка в такое трудное время, — разливался Добродеев, удерживая Ларину руку. — Такая трагедия, уму непостижимо! Весь город в трауре! Вы должны держаться вместе, и только тогда…

— Лара живет у меня, — сказал Ростислав.

— У тебя? — поперхнулся Добродеев.

— Мы решили, что так будет лучше.

«Лучше? Для кого?» — подумал Монах, рассматривая бледную Лару с опущенными глазами.

Все молчали; пауза, казалось, давила.

— Кофе? Чай? — спросила Лара, по-прежнему не поднимая глаз.

— Мы на ходу, Ларочка. Забежали выразить, так сказать, и пожелать… — Он запнулся, не сообразив, что тут можно пожелать. — Хорошо, что ты не одна в такое сложное время, я за тебя спокоен. Ростислав, береги Ларочку!

Ростислав промолчал.

Добродеев был не прочь еще покалякать, но Монах тронул его за локоть. Лара вышла их проводить; было видно, как ей плохо.

— Что отец? — спросил Монах.

Лара пожала плечами.

— Может, не следовало уходить из дома?

Она не ответила — им показалось, в ее молчании был вызов…

— Она уверена, что Сунгур убил мать, — сказал Добродеев, когда они, попрощавшись, шли к площади. — Ежу понятно. Если даже она… плохи у писателя дела.

— А ты что думаешь?

— Черт его знает! Люди иногда совершают дикие поступки… Ты, как волхв, должен знать.

— Как по-твоему, зачем он убивает? — вдруг спросил Монах. — Или она. Зачем она это делает? Она читает книги Сунгура, а потом убивает. — Он достал из кармана листок. — Смотри, Леша. Роман «Остывший пепел»: жертва — мужчина, закрытая комната, орудие убийства — хрустальная ваза; в жизни — керамическая. В романе убийца — брошенная любовница, мотив — месть. В жизни убийца не найден, «глухарь».

Следующий роман «Западня»: яд, коньяк, таинственная незнакомка, мотив — месть за поруганную честь. В жизни та же атрибутика; убийца не найден. Снова «глухарь».

Идем дальше. Роман «Колокольный звон», убийство ножницами. Мотив — месть любовнику. В жизни — убийство в «Братиславе». Единственное, где убийца засветилась. То есть мы имеем представление о том, как она выглядит.

— И что?

— Все убийства в «совпавших» романах — месть бывшему любовнику, все убийцы — женщины. Помнишь, ты как-то спросил: «Сколько их? Три? Или одна?» Или их много и они не подозревают друг о друге? Причем я вполне допускаю, что мы не выловили все совпадения, Леша. Я допускаю, что, если прочесать «глухари» частым гребнем, мы выловим еще что-нибудь из романа… ну да не в том суть. А суть в том, что мы взглянули на «зависшие» убийства под совершенно новым углом. Мы связали их с Сунгуром. И тут возникает вопрос: сколько убийц? Что говорят твой жизненный опыт, фантазия и инстинкты?

— Один… в смысле одна, — сказал после непродолжительной паузы Добродеев. — Убийца одна. Не верю, что их много. Не вижу. Слишком много совпадений… в смысле, если их много. Одна. А ты? Что думаешь ты, как волхв и экстрасенс?

— То же самое. И еще, Леша. Если убийца одна… или один — не будем исключать того, что это все-таки мужчина, то общего мотива нет. Мотив в книгах — месть за то, что ее бросили, так? Наша версия: она читает книги, вспоминает собственную историю и убивает бывших любовников. Так вот, я не представляю себе, что в жизни ее… гипотетическуюее! бросила такая прорва любовников, во-первых, а во-вторых, ну, бросили, ну и что? По-моему, хилый мотив для убийства. Один раз возможно, спонтанно, в состоянии аффекта, но три… а может, и больше — это уже перебор. Кроме того, в первый раз, допускаю — трагедия, а потом привыкла. Жертвы никак с ней не связаны, Леша, они случайны. Она выбирает тех, кого легче достать, и главное в убийствах — действовать по книгам Сунгура, чем-то они ее цепляют. Получается, она отождествляет себя с брошенной убийцей из книги и таким же способом убивает первого попавшегося. Сейчас наша главная задача найти Мадам Осень, она ключ к убийствам. И на данном этапе, я думаю, мы должны…

— Я не понимаю, Христофорыч, — перебил Монаха Добродеев, — «книжные» убийства и убийство Алены… какая связь? Как-то странно все крутится вокруг Сунгура! Думаешь, случайность?

Перебитый, Монах застыл с открытым ртом, уставившись на Добродеева.

— Ты хочешь сказать, Леша, что должна быть книга с убийством, аналогичным убийству Алены, так? Или… что?

Добродеев кивнул, хотя и сам не знал хорошенько, что хочет сказать.

— Интересная мысль, причем не лишенная здравого смысла. И тут напрашивается вопрос, Леша: что бы все это значило? Какое отношение Сунгур имеет к убийствам? Другими словами, каким он к ним боком — оставляем пока за скобками авторство — и почему все крутится вокруг него, как ты сказал. Может, он ее бросил когда-то и она мстит? Он был женат до Алены, может, первая жена?

— А почему только сейчас? Они женаты с Аленой больше двадцати лет… двадцать пять! Где она была раньше?

— Возможно, она недавно вернулась из-за границы, наткнулась на его книги, вспомнила старые обиды… вполне. Как одна из версий.

Долгую минуту они рассматривали друг друга, словно видели впервые.

— Ни хрена не понимаю, — сказал наконец Добродеев. — Какая-то фигня получается! У него этих книг штук тридцать, почему именно эти?

— Да по одной-единственной причине: именно в них убийцы — женщины. Ты был прав: ищите женщину, а я не внял — слишком просто! Выпустил из виду золотое правило: самое доступное объяснение бьет в десятку. И не надо накручивать. И мотив всюду один и тот же — месть. Ревность, любовь, месть, все в кучу. Надо бы разузнать о его первой жене. А то, что романов тридцать… а ты уверен, что она не пойдет по списку? Выловит все сюжеты, где убийцы женщины, и — вперед!

— Тогда получается, что Алену убила женщина, первая жена Сунгура, или брошенная любовница. Лично я за вторую версию. Первой жены никогда не видел и ничего о ней не слышал. Скорее, любовница. Хотя какая любовница… Алена бы не позволила! Не верю, что у него была любовница.

Монах молчал загадочно, запустив пятерню в бороду, выпятив трубочкой губы, уставившись в землю. Потом сказал:

— Опера́, как мы знаем, не читают детективов, нервов не хватает… и то им не то, и это, и автор ни хрена не в теме. Значит, надо подсказать Пояркову, заметить между прочим что-нибудь вроде: «Ах, как забавно, в одном из романов Сунгура любовница убивает изменника ножницами! Какое вопиющее совпадение!» Пусть они тоже покопают. Представляешь, Леша, вся прокуратура кинется читать детективные романы. Они же головой двинутся! Ну, а мы тем временем… Кстати, адрес Сунгура имеется?

— Сказки с собой? — иронически спросил Добродеев.

Монах хлопнул себя ладошкой по лбу, воскликнул: «Кстати!» — и вытащил из папки книгу. Сказал назидательно:

— Весь мир вертится вокруг печатного слова, Леша. Несмотря на сеть, зомбоящик, мобильники, все равно все вертится вокруг живого печатного слова. Карандаш есть? Или ручка? Давай! — Он подсунул книгу Добродееву. Тот ухмыльнулся, закрыл глаза и ткнул.

— Читаем! — объявил Монах. — «Прошло несколько лет; и вот она встретила на улице своего прежнего жениха. Он выглядел так плохо, что она не могла пройти мимо…» — Монах поднял глаза от книги. — Сказка называется: «Скрыто — не забыто», страница триста шестьдесят пять. Как тебе попадание?

— Не может быть, — сказал Добродеев. — Покажи! — Он потянул книгу к себе.

— Может! А ты не верил! Книга — убойная сила, Леша. Мадам Осень… предположим, что убийца наша — Мадам Осень… гипотетически. Она мстит Сунгуру или бывшим женихам… сомнительно, конечно, но черт ее знает! Если помнишь, первая цитата была про светлячков, которые и в юбке, и в мундире; вторая — про писаришку, возомнившего о себе, и, наконец, последняя, про женщину и бывшего жениха. Если слепить все вместе, то получится следующая картинка: убийца действует под разными личинами; он же — возомнивший о себе графоман и женщина, случайно встретившая старого жениха. Все!

— И что на выходе?

— Надо думать. Но, согласись, все в масть.

Добродеев поднял бровь:

— То есть ты хочешь сказать, что у убийцы две личины? Писатель и брошенная женщина? Мундир и юбка? Писатель возомнил о себе, а она мстит за то, что ее бросили. Что дальше?

— Что дальше… Это говорит о том, что мы на верном пути, Лео. Мадам Осень почти у нас в руках, а писатель никуда не денется. Во всяком случае, нам есть от чего оттолкнуться.

Глава 16. Разоренное гнездо. Скорбная церемония

Семья писателя до недавнего времени проживала в красивом двухэтажном доме под красной черепичной крышей. Кто там остался после трагедии — одному богу известно. То есть про Лару известно, что она ушла к жениху. Сын Юра и раньше не баловал родителей своим присутствием. Алены уже нет…

Калитка, к их удивлению, оказалась незапертой, перелезать через забор не пришлось.

— Смотри и запоминай, — сказал Монах. — Вернемся вечером. Если калитка будет заперта, можно перелезть вон там, — он указал на груду кирпича под забором. — Пошли!

Они потоптались на крыльце, Монах подергал за дверную ручку. Дверь была заперта.

— Камеры нет, это хорошо.

Монах надавил на кнопку звонка. Они услышали, как в глубине дома раздался печальный высокий звук, напоминающий крик кукушки: «Куа, куа, куа»…

Добродеев оглянулся.

— Не боись, Лео, если нам откроют, скажем, что пришли выразить соболезнования. Чисто по-человечески.

Но им не открыли. Дом был пуст, по-видимому. Монах присел на корточки и стал рассматривать замок. Поднялся, закряхтев, и бросил:

— Пошли, Леша.

У калитки он оглянулся:

— Смотри, Леша, окна на втором этаже — это спальня…

— Откуда ты знаешь?

— Там темные шторы, а внизу на двух — прозрачные, это гостиная. А где, интересно, кабинет? Как я подозреваю, Сунгур во время убийства жены находился в кабинете.

— Почему?

— Если бы он находился в спальне, он бы заметил убийцу, — ухмыльнулся Монах.

— Может, у них разные спальни, — сказал Добродеев.

— Однозначно, можешь мне поверить. Помнится, мы это обсуждали. Пошли посмотрим с той стороны.

Он потопал обратно. Добродеев после некоторого колебания пошел следом.

— Это кабинет, — объявил Монах, зайдя за угол. — Жалюзи! В своей квартире я всюду повешу жалюзи, терпеть не могу тряпок. Если он сидел на первом этаже, да еще и на другой стороне дома, а она находилась в спальне… Монах задумался.

— А это кухня, видишь, занавеска в цветочек, — заметил Добродеев.

— Ага, кухня. Как он проник в дом?

— Кто?

— Убийца. Гипотетический убийца, Леша. Убийца извне. Рассмотрим все версии. Убийца проник в дом… каким-то образом… как? Открыл входную дверь…

— А ключ?

— Ключ… допустим, у него был ключ. Не спрашивай откуда, я пока не знаю. Предварительно он обошел дом вокруг и увидел, что в кабинете горит свет…

— Или не горит!

— Или не горит. Нигде не горит. Он вошел, включил фонарик…

— На крыльце фонарь! Когда он горит, я думаю, в доме можно ориентироваться.

— Допустим. Я думаю, он бывал в доме раньше и знал, где спальня Алены. Официально или неофициально…

— В смысле? — не понял Добродеев.

— В прямом. Когда мужа не было дома. Давай порассуждаем, чисто гипотетически. Он вошел и стал подниматься по лестнице; потом подошел к двери спальни и приложил ухо. Потом бесшумно нажал на ручку и вошел… И знаешь, что странно, Леша? Что никто ровным счетом ничего не слышал! В доме трое, ночь, тишина, каждый звук слышен отчетливо как набат, лестница, я уверен, скрипит… мне еще не попадалась лестница, которая не скрипела бы, и ничего!

— И Лара ушла к жениху, — подсказал Добродеев.

— И Лара ушла из дома… почему-то. Конечно, Лара — завидная невеста, особенно если оба родителя сошли со сцены…

— Ты думаешь?

— Поставь себя на место Ростислава, Леша. Ты бы обратил на нее внимание? Польстился бы, извини за пошлость? Оглянись вокруг, Лео! Это же цветник! Одна лучше другой. Часто думаю: когда состарюсь, усядусь на лавочке под домом и буду смотреть на женщин: головой туда-сюда, туда-сюда и никакого тебе остеохондроза. И не надо петь про золотой характер и золотое сердце. Она мне нравится, хорошая девушка, но… сам понимаешь.

— Ты циник, Христофорыч. А если у них любовь?

— Я реалист, Лео. Ростислав не ее герой, убей, не поверю. Я за интеллектуальное равенство, а он парень мастеровой, значит, у него свой интерес. Но! — Он поднял указательный палец: — На своей точке зрения не настаиваю, сейчас не об этом, у нас другие темы на повестке. Вечером позвоним Эрику, убедимся, что Сунгур на точке, и устроим следственный эксперимент.

Добродеев промолчал, от души надеясь, что до следственного эксперимента не дойдет, и в то же время разрываясь от любопытства.

Устроить следственный эксперимент им не удалось — в тот вечер Сунгур в баре «Братислава» так и не появился, и соваться в дом не стоило. Добродеев через каждые двадцать минут звонил Эрику и спрашивал: «Какие новости? Есть?» «Пока нету», — отвечал Эрик. Пароль и отзыв. Заговорщики сидели у Митрича, накачиваясь пивом.

— Черт! — реагировал Монах. — Чует мое сердце, пролетаем мы, Лео, как… э-э-э… фанера. Придется отложить до завтра. А я настроился… драйв, адреналинчик, то, се!

— Завтра похороны.

— Я помню. Вряд ли он захочет сидеть дома в такой день… в смысле, вечером. Как сказал один тип из ирландского анекдота, у которого умерла жена: «Ладно, так и быть, пойду за гробом в черном костюме, но так и знайте, день для меня будет окончательно испорчен». Не будет Сунгур сидеть вечером дома. Мы пойдем попрощаться с Аленой, а заодно посмотрим, как они между собой… в смысле, члены семьи. Ты не представляешь себе, Лео, как много может сказать мимолетный взгляд! Какие страсти скрываются в гримасах и ухмылках, особенно у тебя за спиной… да и вообще, интересно, кто почтит присутствием. Во всех криминальных романах убийца является на погребение. Между прочим, всегда удивлялся, какого черта, если он не полный идиот или не родственник, которому полагается присутствовать. Мы тоже не будем нарушать традицию, Лео, отдадим долг… все-таки она была незаурядной женщиной. За Алену! Пьем, не чокаясь!

Они выпили…

* * *

…Гражданская панихида имела место в фойе драматического театра, и уже издали был виден поток людей с цветами. Парковка была забита; у входа в театр — заторы, секьюрити тщательно проверяли входящих.

Они вошли в фойе, устланное красными дорожками; едва слышно играла траурная музыка. Народ выстраивался в длинную очередь, чтобы пройти мимо полированного гроба красного дерева, стоящего на задрапированном красным постаменте. На столике рядом высилась гора цветов, преобладали белые лилии; их густой одуряющий запах висел в воздухе тяжелым облаком, смешиваясь с запахом горящих свечей и толпы. Шарканье шагов, приглушенные голоса, покашливание… медленное круговое движение, на лицах приличествующая моменту скорбь и умеренное любопытство.

Алена… спокойное бледное лицо, подкрашенное визажистом, закрытые глаза, зубчатая тень ресниц на щеках; красные и белые каллы поверх кружевного покрывала; бледные руки сложены на груди, в застывших переплетенных пальцах торчит тонкая, чуть кривоватая темно-желтая восковая свечка — дергается от театральных сквознячков сине-красный огонек.

Покой, холод, вечность…

Люди от прессы, вспышки блицев. Временами бесшумно пробегают служители и о чем-то докладывают распорядителю, полному мужчине с торжественно-скорбным лицом, — прощальная церемония строго регламентирована.

У изголовья гроба — Сунгур, седоголовый, осунувшийся, мгновенно постаревший; было видно, как ему тяжело пожимать руки и выслушивать соболезнования. А также выдерживать любопытные взгляды. Рядом — Коля Рыбченко, утирающий слезы носовым платком; за ним — Савелий Зотов с несчастно-озабоченным лицом и Валерий Абрамов с опущенными глазами; дальше — заплаканная Лара в черной кружевной косынке и Ростислав — он поддерживает ее за локоть; еще дальше — Юрий с угрюмым лицом и странного вида худенькая девушка с разноцветными торчащими волосами и глупым личиком, она жует резинку и глазеет по сторонам. Эти двое — единственные на печальной церемонии, кто не в черном. Юрий — в синем свитере и джинсах, девушка — в полосатом серо-черном с высоким воротом, не то платье, не то длинном свитере.

— Леша, снимай все подряд, — прошипел Монах на ухо Добродееву. — Потом разберемся. Кто на кого смотрит, кто к кому обращается, кто к кому подошел или, наоборот, кто и как смотрит на Сунгура и детей, как дети смотрят на отца. Нам нужно все! Обрати внимание на одиноких женщин в возрастной категории писателя; если повезет — нарисуется Мадам Осень, смотри не пропусти. Ты заметил, что дети стоят поодаль? У них общее горе, но они отдельно от отца, сами по себе. Народ уверен, что убийца — Сунгур, но до сих пор держался в рамках и выжидал, а теперь городские сплетники пойдут вразнос. А когда узнают, что Лара ушла из дома… — Монах махнул рукой. — Щелкай все подряд, Лео!

Монах вздрогнул, когда тяжелая рука легла ему на плечо и чей-то густой бас произнес:

— Олег Христофорович, вы тут по делу, как ищейка на охоте, или попрощаться?

Монах резко обернулся и увидел перед собой исполинского роста женщину в черном. Смуглое лицо ее обрамляли смоляные с сединой космы, на плечи была наброшена черная шелковая косынка. Она смотрела на него глубоко сидящими черными глазами, шевелила мощными бровями и ухмылялась. Над верхней губой ее явственно выделялись усы.

— Саломея Филипповна! — вскричал Монах шепотом. — Сколько лет, сколько зим! Здравствуйте! Рад, несмотря на печальные обстоятельства. Разрешите представить, мой друг, журналист Алексей Добродеев.

— Очень рад! — щелкнул каблуками Добродеев. — Много слышал о вас и даже имел честь тиснуть материальчик про вашего внука.

— Про Никитку? Помню, как же, как же, долго смеялась — какой же он колдун? Это скорее я ведьма, а Никитка безобидный. А то нагнал туч: и колдун, и чернокнижник, и масон… мама дорогая! Никитка очень гордился — он у меня как дитя малое. А вы, значит, в засаде? В книжках убийца всегда является на похороны и можно вызнать кто. Иногда работает.

— Вы ее знали? — спросил Монах.

— Знала. Она приходила за травками, проблемы со здоровьем. Яркая женщина, как комета. Умная и жестокая. Такие долго не живут… вот если б дура и добрее, то жила бы до сих пор. Многих обидела. Царствие ей небесное. — Саломея Филипповна размашисто перекрестилась.

— Я не знал ее лично, — заметил Монах. — Видел однажды. Подозревают мужа, лично я думаю, что он ни при чем. Он мне нравится… — Монах поймал удивленный взгляд Добродеева. — Мне кажется, это не семейное преступление, убийца не имеет к ним отношения.

— Не семейное… — повторила старуха. — Ошибаешься, Олег Христофорович, убийца имеет близкое отношение к семье. Это еще не конец, вожак будет защищать своего щенка до конца.

— Он здесь? — наугад выпалил Монах.

Она ухмыльнулась, рассматривая его в упор. Потом сказала:

— Возможно. Будешь фотки смотреть, замечай, кто с кем, понял? Мне пора, а то живность дома передерется. А ты заходи, не забывай старуху. И ты тоже, — обратилась она к Добродееву. — Угощу своей наливкой на травах… вон он знает! — Она кивнула на Монаха. — Бывайте, господа! Удачной охоты.

Она повернулась и пошла от них — им показалось, толпа раздавалась перед ней, как море.

— Ну и особь! — сказал Добродеев. — Мороз по коже! Никита про нее рассказывал, что она ведьма и любого видит насквозь, но я не внял, а ведь про нее впору роман писать. Обязательно напишу.

— Понятно. Ты слышал, что она сказала? Что убийца связан с семьей и он, возможно, сейчас здесь. — Монах повел взглядом по непрерывному потоку скорбящих.

— И если бы Алена была глупее и добрее, она не стала бы жертвой убийцы. И что она многих обидела. Получается, что добрые дураки дольше живут?

— Однозначно, Леша. Добрые дураки живут дольше и счастливее умных и злых… они и смеются больше, а смех, сам знаешь, продлевает жизнь. Классика. Правда, с ними не так интересно, как с умными и злыми. Народная мудрость неоднократно высказывалась по теме. Насчет обиженных… по-моему, самый обиженный тут Сунгур! Общественность его уже осудила… он сейчас как зверь в клетке: все смотрят, суют палки сквозь прутья, бросают камешки, замечают и толкуют любое движение, выражение лица, жест, взгляд, даже то, что дети стоят отдельно… все! И он прекрасно это понимает, стоит как у позорного столба, и родные детишки бросили. Ему не позавидуешь. Анжелика пересказала мне слухи из магазина, оказывается, он на свободе только до похорон, а потом его сразу повяжут, прямо во время поминок. Глас народа — глас божий, все замерли в ожидании. Вот так, Лео. — Монах прищелкнул языком. — Ладно, поживем — увидим. Ты, главное, не отвлекайся, работай. Считается, что камера замечает больше, чем человеческий глаз.

— Знаю, а почему?

— Потому что машина — не отвлекается, ничего не чувствует и захватывает панораму.

— Ты ей веришь? — спросил Добродеев, он был возбужден, и ему хотелось болтать. — При чем здесь вожак и щенки?

— А что такого, собственно, она сказала? Мы и сами знаем, что убийца не с улицы, а у жертвы был сложный характер. Насчет вожака… Сунгур любит Лару, он будет оберегать ее от любых потрясений… как-то так.

— Она сказала, что убийца присутствует, — напомнил Добродеев. — И это еще не конец.

— Мы тоже присутствуем, Лео. А конец будет тогда, когда поймают убийцу. Я не знаю, что она хотела сказать, она как «книжный суд», нужно толковать. Работай, Леша, не отвлекайся.

— Это Сунгур!

Монах не ответил…

Глава 17. Влюбленные

Холодна ль, словно льдинка,

Как весна ль весела,

ты волшебной картинкой

предо мною была.

Р. Минаев. Холодна ль, словно льдинка

— Я хочу домой! — резко сказала Лара. — Устала, едва держусь на ногах… все эти взгляды, соболезнования… не могу больше!

— Подойди к отцу, попрощайся и скажи, что уходишь.

— Да, да, я подойду.

Она пробралась к отцу, тронула за локоть. Сунгур обернулся:

— Ларочка!

— Отец, мы не останемся на поминки, не обидишься? Страшно устала…

— Конечно, иди, я сам. Как ты? Бледная, похудела… в порядке?

— Нормально. Ты как?

Сунгур улыбнулся:

— В порядке. Ты бы вернулась домой, девочка…

— Мы с Ростиславом собираемся пожениться… говорят, через сорок дней можно.

— Ларочка, подумай хорошенько, не спеши.

— Я люблю Ростислава, и он любит меня, — твердо сказала Лара. — И мы поженимся. — Она прижалась к отцу, и он поцеловал ее в макушку. — Я позвоню!

Подошедший Ростислав сказал:

— Примите мои соболезнования, Кирилл Вениаминович. За Лару не беспокойтесь, я ее в обиду не дам.

Сунгур не ответил. Они ушли. Сунгур смотрел им вслед, и на лице его застыло выражение угрюмой решимости.

Ростислав открыл дверцу машины, синей «Тойоты», и Лара уже собиралась сесть, как к ним подошли главный редактор «Арт нуво» Савелий Зотов и его заместитель Валерий Абрамов.

— Ларочка, я хочу сказать… — Савелий запнулся, он был не мастер говорить. — Позволь выразить тебе наши соболезнования… мне и Валерию… Такая трагедия, такое горе… твоя мама была такая женщина! Необыкновенная! Это большая утрата, и мы все… скорбим… — Савелий неуклюже обнял Лару, пугаясь собственной смелости.

Лариса с каменным лицом выдержала объятия, пробормотав:

— Спасибо, Савелий.

Валерий Абрамов положил ей на плечо руку, сочувствуя, и тут же убрал.

— Лара, если вам что-нибудь нужно, я всегда помогу… не стесняйтесь, пожалуйста, я ваш друг. Мы все ваши друзья…

— Спасибо, — сказала Лара, и было видно, как ей хочется закончить тягостную сцену. — Спасибо большое!

Ростислав помог ей усесться в машину, захлопнул дверцу; Савелий помахал рукой, и Лара помахала в ответ.

— Сейчас пошлет ей воздушный поцелуй, — сказал Монах Добродееву — оба наблюдали за сценой издалека. — Этот Савелий… странноватый тип.

— Савелий Зотов — прекрасный человек, щепетильный, порядочный, умница. Замечательный муж и отец. Насколько мне известно, они дружат семьями… дружили. Я думаю, он был влюблен в Алену.

— А второй тоже дружил и был влюблен? Ты заметил, как он пытался обнять Лару?

— Валера Абрамов? Понятия не имею. По-моему, он ни с кем не дружит. Насчет любви тоже не уверен… Пытался обнять? Не заметил. Савелий светился, когда Алена появлялась, а этому по барабану. Он мне никогда не нравился, некомпанейский тип. Человек в себе.

— Ты тоже светился и вибрировал, — заметил Монах.

Добродеев лишь вздохнул в ответ.

— А эти двое не производят впечатления счастливых любовников.

— Не усложняй, Христофорыч. Лара в трауре, ей трудно, смерть всегда трагедия, а тут убийство и отец в подозреваемых. Бедняга, досталось ей.

— Досталось, — согласился Монах.

* * *

— Устала? — спросил Ростислав.

— Устала. Толпа всегда меня пугала, еще с детства. А тут пришлось быть в центре, все пялятся как на… ярмарочных клоунов. — Она поежилась. — Слава богу, все позади, и жизнь снова войдет в свою колею. — Замечание было странным для убитой горем дочери…

— Может, все-таки следовало остаться на поминки? — спросил он.

— Нет. — Ее «нет» прозвучало жестко и убедительно.

— Отец остался один… Юрий тоже ушел, я видел.

— Отец сильный, справится. А Юрий… — Она пожала плечами. — Он всегда был чужим. Он был близок только с мамой.

— А ты с ней не была близка? — спросил Ростислав, не отрывая глаз от дороги.

— Хочешь поговорить об этом? — с вызовом спросила Лара. — У нее и без меня хватало…близких, — сказала с нажимом.

— Лара, что с тобой?

— Ничего. Устала. Сейчас выпью чего-нибудь и лягу. У нас есть вино?

— Есть коньяк.

— Можно коньяк. Ты извини меня, столько всего свалилось…

Ростислав взял ее руку, поднес к губам.

— Я понимаю. Мне Кирилла Вениаминовича жалко, он очень сдал.

— Ты добрый человек, Ростислав, — со странной интонацией произнесла Лара. — Не переживай, отца трудно сломать. Время лучший врач.

— Лара, а ты не думаешь… — Ростислав запнулся.

— Что? — Глаза ее недобро сузились.

— …что твой отец… только не сердись, об этом болтают все, кому не лень. Что он замешан в убийстве?

— Не говори ерунды! Отец ни при чем.

— Но ведь в доме никого, кроме вас, не было. Неужели ты ничего не слышала? Ты очень чутко спишь… ты всегда просыпаешься, когда я иду на кухню…

— Я ничего не слышала! — отчеканила Лара. — Мы это уже обсуждали, не начинай снова. — Она отвернулась от Ростислава и стала смотреть в окно.

— Извини, я не хотел тебя обидеть. Я думаю, через пару дней нужно будет навестить отца… согласна?

— Отца? Для тебя он Кирилл Вениаминович, а не отец. Останови машину!

— Лара, в чем дело? Я тебя обидел? Не дури!

— Я сказала, останови машину! — закричала Лара, дергая ручку.

Ростислав съехал на обочину, заглушил двигатель, повернулся к девушке:

— В чем дело?

— Я хочу выйти!

Он притянул ее к себе, резко ухватив за плечо. Она попыталась вырваться, но он не отпустил.

— Глупая! Я же люблю тебя… неужели ты не видишь? — Он прижимал ее к себе, не давая вырваться, успокаивал голосом, как строптивую зверушку: — Ну-ну, успокойся, все будет хорошо, мы вместе, мы любим друг друга, это главное! Я тебе обещаю, у нас все будет хорошо, ты мне веришь? — Он отодвинул ее от себя, заглянул в несчастные заплаканные глаза. — Веришь?

Лара кивнула…

Глава 18. Детективные рассуждения при полной луне

— Он в «Братиславе», — сказал Добродеев. — Сидит, пьет.

— Отлично! — с энтузиазмом воскликнул Монах. — Вперед, поручик, мы в игре, и нас ждут какие-то там дела. Не передумал?

— Нет, но… А если застукают?

— Скажем, дверь была не заперта, делов! Заехали выразить соболезнования, подумали, что негоже человеку оставаться одному в такой день… вечер, а дверь открыта, подумали: а вдруг ему стало плохо. По-моему, очень гуманный поступок. Главное, красиво съехать. И вообще, я его загипнотизирую, не боись.

— Вот только давай без ведьмовства, — буркнул Добродеев, весь в сомнениях.

Они сидели за столиком полупустого уличного кафе; пили пиво и ели соленые орешки. Вечер был фантастический — томный, мягкий, безмятежный; сладко благоухали белые и лиловые петуньи, густо растущие в длинных деревянных ящиках у них под ногами и свешивающиеся гирляндами из корзин на фонарных столбах прямо им на голову; иногда на столы, кружась, слетали нежные разноцветные лепестки. По небу неторопливо проплывали бестелесные розоватые облачка, и сияла большая яркая луна.

— План проникновения сейчас продумаем, — сказал Монах и повторил: — Главное, красиво съехать. Когда становится жарко, все… что? Правильно! Все смываются. Ты посмотри, Леша, какая сумасшедшая луна!

— Никто не поведется, Христофорыч, они же не дураки. Это полнолуние, я читал.

— Ты о ком? Кто не поведется?

— Да ладно, сам понимаешь. Поярков и компания.

— Значит, надо действовать аккуратно, чтобы не повязали. Ты, Лео, с Поярковым в бане паришься, тебе бояться нечего. Отмажешься, скажешь: бес попутал, то есть Монах! Захотелось встрять, начать свое журналистское расследование, душа горит и требует справедливости. На крайняк можно пойти на сотрудничество со следствием и подсунуть им Мадам Осень. Отобьемся. Но если ты сомневаешься, предлагаю еще раз обдумать ситуацию и подбить бабки. Похоже, мы имеем дело с лавиной…

— С лавиной?

— С лавиной. Убийства из книг Сунгура, причем убийство ножницами чуть ли не у нас под носом, убийство Алены Сунгур — конечно, лавина. Ты же понимаешь, что убийца… кем бы он ни был, в юбке или мундире, не остановится? Он вошел во вкус и жаждет крови. А мы у него на хвосте. Да он из шкуры вылезет, чтобы нас сбросить. То, что мы затеяли, Лео, опасно для здоровья, и если ты скажешь, что все, амба, у тебя семья, любимая теща, обязательства перед редакцией и обществом уфологов, я тебя пойму… все мы люди, все мы человеки. — Монах сделал скорбное лицо и покачал головой. — Тогда мне придется идти одному… решение остановить убийцу впечатано в мою карму, тут просто так не соскочишь, а потому, Леша, скажу тебе честно…

Монах отхлебывал пиво и говорил, говорил, говорил… Это было непривычно, и Добродеев понял, что другу тоже не по себе и весь его треп не что иное, как попытка взбодрить себя и доказать, что они должны, потому что кто, как не они. Кроме того, обоих распирало любопытство и азарт охотников и первопроходцев, а также вполне понятное желание вставить фитиля Мельнику и Пояркову.

— Ладно, Христофорыч, я же не отказываюсь, повяжут так повяжут, — сказал он примирительно. — Проведут душеспасительную беседу и отпустят.

— Может быть хуже, — перебил его Монах, — и я хочу, чтобы ты представлял себе все риски нашей затеи, а также последствия.

— Какие риски?

Монах расчесывал бороду пятерней и загадочно смотрел на журналиста.

— Мало ли… — сказал неопределенно. — Какие-нибудь.

— Ты сказал — «лавина», — вспомнил слегка обалдевший от потока слов Добродеев. — Значит, убийца все-таки один? И он жаждет крови?

— Он не может остановиться, Леша. Почему убийца продолжает убивать? Для первого убийства есть мотив. Для последующих зачастую мотив уже другой, хотя напрямую связанный с первым.

— Какой?

— Ну… возможно, устранение свидетелей. Мы с тобой когда-то это обсуждали. Убийца похож на зверя, он чувствует, что его ловят, он плохо спит, он все время оглядывается и прислушивается, он подозрителен, у него развивается мания преследования. Любое неосторожное движение, взгляд, слово, и он, спасаясь, наносит удар — ему кажется, его раскрыли. И так далее, до бесконечности — потому лавина. Убийства связаны, но мотив уже другой.

— Я что-то… — Добродеев запнулся. — И какой, по-твоему, тут главный мотив? Если убийца везде один и тот же персонаж, конечно.

— Мотив всегда чувство, Леша. Если не деньги, конечно. В нашем случае, возможно, страх, ненависть, ревность, месть, обида. Только формат разный — бывает спонтанное, кирпичом по голове, а бывает спланированное… вроде нашей Мадам Осень с ножницами. Как говорят коллеги майора Мельника — с заранее обдуманным намерением. Убийца носит в сумочке ножницы и выжидает удобного момента. Первые, как правило, раскрываемые, вторые… вспомни «глухари». Почему в народе так бешено популярны приключения частных сыщиков? Да по одной-единственной причине: менты не тянут по сравнению с каким-нибудь Одиноким Волком или Джеком Пуля-в-лоб. И лажануться им — раз плюнуть, у всех семьи и сварливые жены, и не ходят они по барам и стриптизам… скучная публика, одним словом. И детективных романов не читают.

— Подожди, Христофорыч, убийство в «Братиславе», этого… Суровца, по-твоему, было спланировано заранее? А как же романы Сунгура? Как я понимаю, или личный план убийцы, или убийство из романа.

— Убийство было спланировано заранее, и ножницы тоже были спланированы, и главное тут не жертва и не личный план убийцы, а роман, Леша. Как и в других «книжных» убийствах. Мотив — убить, как описано в книжке, а жертва, допускаю, дело десятое, вполне случайна — потому и раскрыть не могут. Даже ты мог подвернуться… при определенном везении.

— А ты?

— Запросто.

— И какое же тут чувство? Ненависть к автору или… что? Любопытство?

— Прекрасный вопрос, Леша. Годится все, пока мы не знаем наверняка. Ненависть, любопытство, зависть, соперничество. Всякая проблема при недостатке информации распадается на ряд равноценных — вроде калейдоскопа: повернул — и вылетает новая картинка. Сейчас главное — определить, сколько было убийц. Их может быть несколько, и у каждого… каждой свой мотив.

— А что подсказывает тебе твое внутреннее чувство? Ты же у нас волхв! — В свои слова журналист вложил изрядную долю сарказма.

— Если случайности повторяются, они теряют свою прелесть, Леша. Я не верю в совпадения, тут не надо быть волхвом, и если бы пришлось голосовать, я бы проголосовал заубийцу, а не убийц. Мы это тоже обсуждали. Непонятно, каким боком тут убийство Алены и связаны ли они… Саломея Филипповна сказала, что Алена была умная и злая, а если бы была глупее и добрее, то осталась бы жива. Другими словами, она нарывалась. И тут напрашивается вопрос: кого она обидела? Ты из ее мира, Леша. Профессиональную деятельность я оставляю за скобками, туда и лезть нечего, никто нам ничего не скажет. Кого она обидела в личных отношениях? Я много раз убеждался, что примитивная версия — самая правильная.

— Не надо к ведьме ходить! Сунгура! У него рога как у лося.

— Согласен. Но почему только сейчас? Рога за одну ночь не вырастают, что плавно подводит нас к вопросу: что же случилось той ночью? Что заставило писателя убить жену? Если исходить из того, что он убийца. Чисто гипотетически.

— Это мы тоже обсуждали. Обычная супружеская ссора, упреки, обвинения, оскорбления… все как у всех. Христофорыч, ну не лепятся эти убийства вместе! Не вижу как. Убийства по книжкам и убийство Алены. Первые совершает психопат… гипотетически. Про таких полно книг и фильмов, захотел потягаться с полицией, дразнит, язык высунул: а ну, поймай меня, если сможешь, да еще и письма с вырезанными буквами подбрасывает. Насмотрелся, начитался, наигрался, крышу перекосило и потянуло на подвиги. Вот тебе и мотив… как ты сказал? Соперничество! Соперничество с условным майором Мельником. А идейки натаскал из книжек, в данном случае — из Сунгура. Не суть, как ты говоришь, откуда. А вот убийство Алены вполне бытовое… бытовуха. Убийство в закрытой комнате, образно выражаясь, и ключ только у героя, что наводит…

— Ключ у двоих! — перебил Монах. — В доме находились два человека.

— Ты чего, Христофорыч! — воскликнул Добродеев. — Надеюсь, ты не думаешь, что Лара могла… Даже не смешно!

— Чувство, Леша. Чувство. В состоянии аффекта…

— В состоянии аффекта? И чего они не поделили, по-твоему?!

— Это вопрос. И ведьма Саломея Филипповна сказала, что убийца рядом и имеет отношение к семье, — заметил Монах.

— Там все рядом. Все скорбные гости были рядом. И многие имеют отношение к семье.

— И данный факт исключает версию о случайном убийце-грабителе.

— Не исключает! Случайный убийца-грабитель мог вполне прийти попрощаться с жертвой, мог ведь?

— Ты давишь меня паровым катком своей логики, Лео, — сказал Монах. — Сдаюсь! Количество правдоподобных версий для любого необъяснимого события зашкаливает, и я готов доказать любую. Например, что пожилая респектабельная Мадам Осень в бриллиантах начиталась, насмотрелась, заигралась и стала ходить с ножницами, чтобы вставить фитиля майору Мельнику. Как тебе?

— Ладно! — махнул рукой Добродеев. — Мы идем или как? Кстати, на что мы рассчитываем?

— На случайную находку, которая прольет свет. Вся история человечества состоит из случайных находок, проливающих свет. Если бы не было случайных находок, мы до сих пор ходили бы в шкурах и жили в пещере.

— Тогда вперед!

… — Если убийства связаны, то я вижу только одного исполнителя и один мотив, — сказал Добродеев, поворачиваясь к Монаху. — Знаешь, какой?

— Смотри на дорогу, Лео, а то врежемся. Какой мотив? Знаю, конечно.

— Какой?

— Убийца — женщина, мстящая лично Сунгуру. В этот мотив можно запихнуть «книжные» убийства и убийство Алены. Другого общего мотива я просто не вижу. Правильно? В «книжных» убийствах она доказывает, что переплюнула его, а он, дурак, недооценил ее и бросил, а Алена стала жертвой ее ревности и ненависти. Мадам Осень психологически очень вписывается. И одинока, и задумчива, и в бриллиантах.

— Примерно так, — разочарованно сказал Добродеев. — Как ты догадался? Мысли читаешь?

— Почитываю иногда, — скромно сказал Монах.

— Только иногда?

— Только иногда. Очень редко, потому что люди в основном мыслят скучно и однообразно… если вообще мыслят. Почитываю, чтобы не потерять сноровки. И этот общий мотив возвращает нас к классике насчет поиска дамских следов в любой имеющей место гадости, которую нельзя внятно объяснить. Попахивает мужским шовинизмом, я бы сказал: ищиее, и не промахнешься. А уж в юбке она или в мундире, с пером или ножницами — не суть важно. Не парься, Лео, мы ее отловим рано или поздно… или, на худой конец, сольем Пояркову.

Глава 19. Встречи в «Братиславе»

Сунгур сидел в углу и пил коньяк. Он чувствовал, как отпускает тупая боль в сердце и тяжесть в затылке. С каждой новой рюмкой голова словно освобождалась от тяжести и становилась пустой и невесомой — ни мыслей, ни ощущения непоправимости, ни страха, ни безнадежности. Ничего. Он испытывал комфорт, тепло и хотел спать. В зале стоял полумрак, играла едва слышно музыка, казавшаяся ему смутно знакомой. Народу было немного; голоса складывались в слабый гул и жужжание — и это тоже было приятно и расслабляло. Он не замечал, что улыбается… правда, улыбка его была похожа на гримасу. Страшный день наконец закончился. Память поставила блок на картины прощания: толпу, любопытно глазеющую, жуткие унылые звуки похоронной музыки, глубокую черную яму с длинными белыми перерезанными корешками по стенкам; бледное чужое лицо жены, которое он узнавал и не узнавал; горы цветов — их запах страшно и безнадежно смешивался с тошнотворным запахом кладбищенской земли. День закончился. Настала ночь. Часы отсчитывали расстояние от него до Алены, время не остановилось ни на миг, и между ними уже была пропасть. Вот и все, думал он. Вот и все. Она была…там, а он сидел в «Братиславе», пил коньяк и не спешил возвращаться в пустой дом. Их дом, куда она уже никогда не придет, куда не приведет чужого мужчину. Если бы его спросили, что он чувствует и не жалеет ли… он не знал бы, что сказать. Он действительно не знал, как относится к тому, что произошло, и единственной мыслью, повторяющейся с надоедливостью заезженной пластинки, была мысль о ружье, которое выстрелило. Раз есть ружье, значит, должно выстрелить. Их жизнь… с недомолвками, лживая, подлая… ни уважения, ни любви, ни тепла… ружье выстрелило, не могло не выстрелить… классика. А что дальше? Как жить дальше? Хотя от него теперь мало зависит, его захватила лавина, тащит, ломая кости и разрывая жилы, и не вырваться уже… Теперь за него будут решать другие… и его побеги в «Братиславу» — прощание. Прощание со старой жизнью, заключительный аккорд… Жалко детей, они не заслужили, это не их грязь и не их долги, а платить придется. Грехи родителей рушатся на головы детей, ломая их сиротские судьбы. Не заслужили, но платить будут… что там говорили мудрецы о винограде, который ели отцы, а оскомина у детей? Все уже было… Грустно.

Через пару столиков от него сидела женщина, тоже одна, тоже пила коньяк. Перед ней стояли две пустые рюмки; она отпивала из третьей. Кельнер протянул руку, чтобы убрать пустые рюмки, но она с улыбкой остановила его, сказав, что у нее свой счет. Она хотела спросить: а где тот парень, бармен — Эрик, кажется, — почему уже второй вечер его нет, но не успела — кельнер кивнул и отошел.

Это была уже знакомая читателю Мадам Осень.

Она пила и поглядывала на седого человека с коньяком. Лицо у него было сосредоточенное, он был погружен в себя, и ей показалось, что он вряд ли осознает, где находится. Наверное, ему кажется, что он на необитаемом острове, подумала она. И еще подумала, что ему плохо. Она рассматривала его издали, и ей казалось, что она знала его когда-то, в юности, в другой жизни, когда все было впереди, а сейчас оба сидели над осколками жизни… немолодые, одинокие, никому не нужные. Лицо его виделось словно в тумане. Можно, конечно, достать из сумочки очки и присмотреться, но ей было лень двигаться… да и так ли это важно? Знала, не знала… зато можно пофантазировать. Она усмехнулась, сообразив, что сидят они не над осколками жизни, а над рюмкой коньяку, причем она — над третьей… кажется… вот фантазия и взыграла. Пора домой баиньки. Вдруг дерзкое желание подойти к нему, усесться рядом, заглянуть в глаза и сказать: помнишь меня? Ты провожал меня домой… Как тебя зовут? Ты в какой школе учился? Она рассмеялась тихонько и скомандовала себе: давай! Она даже привстала, но тут случилось непредвиденное.

Седой человек вдруг поднялся, отшвырнув кресло, и, покачнувшись, устремился куда-то. Мадам Осень зачарованно следила за ним — ей показалось, он уходит. Решительно и бесповоротно. Вспомнил о неотложном деле и уходит. Но она ошиблась. Седой человек стремительно подошел к паре за столиком неподалеку, рывком поднял мужчину с кресла и ударил кулаком в лицо. Его спутница вскочила и закричала. А седой ударил еще раз и еще. Молодой человек сначала отталкивал нападавшего, а потом ответил. Лицо его было окровавлено, белый свитер испачкан кровью; посетители повскакивали с мест, женщины завизжали; к ним уже спешил здоровый амбал-секьюрити. Седой упал, закрывая лицо, и молодой остервенело ударил его ногой — раз, другой; его оттащили, и женщина, схватив его за руку, потянула прочь. Он поспешно уходил, утираясь, размазывая кровь по лицу, нагнув голову, ни на кого не глядя. Вокруг лежащего на полу собралась толпа. Секьюрити помог ему подняться и повел из зала. Мадам Осень побежала за ними. Она нырнула следом в мужской туалет, оттолкнула парня со словами: «Дайте я! Вызовите «Скорую»!»

— Не нужно «Скорую», — пробормотал мужчина. — Я в порядке.

Она пустила воду, сунула ему в руку носовой платок. Он смывал кровь, а она все сочилась из разбитого носа и губы, и он сглатывал кровь пополам с водой. Секьюрити, прислонившись спиной к косяку, наблюдал; лицо у него было сонное…

— Ребра целы? — спросила она, и мужчина взглянул бессмысленно, словно только сейчас заметил ее. Потрогал грудь, бока, пробормотал: — Вроде целы.

— За что вы его? — спросила она. — Что он вам сделал? Это ваш знакомый?

— Это жених моей дочери, — сказал мужчина.

— Женщина с ним — ваша дочь? — удивилась Мадам Осень.

— Нет, — ответил он коротко, запрокидывая голову, чтобы унять кровь.

— Сядьте! — скомандовала Мадам Осень. — Сейчас перестанет.

— Спасибо. — Он послушно уселся на банкетку, оперся спиной о стену, закрыл глаза.

— Вам плохо? — спросила она.

— Нормально. Спасибо, — повторил он. — Не беспокойтесь. Давно не дрался…

«И что теперь будет с вашей дочкой?» — хотела спросить Мадам Осень, но постеснялась. Ей было интересно, расскажет ли он, что видел ее жениха с другой женщиной… хотя, а в чем, собственно, трагедия? Почему мужчина не может посидеть в баре со своей… кем она там ему приходится. Что за домострой? А поговорить можно? А кофе выпить? Или сразу в морду? И ведь не мальчик! Она вдруг вспомнила, как два мальчика подрались из-за нее… когда-то еще в школе, в прошлой далекой жизни. У них были такие же разбитые окровавленные носы, директор школы учинил им разнос, их вышибли из школы на неделю, а ее перед всеми отчитала классная и приказала без родителей в школу не приходить. Она стояла пришибленная, несчастная, а все смеялись, особенно девочки. Она не понимала тогда, что они просто завидуют. А сейчас перед ней стоял с разбитым носом не мальчик, а вполне взрослый мужчина, седой, приличный на вид, и она вдруг подумала: а если это один из них? Из тех, кто дрался из-за нее? Она даже не помнила, как их зовут… Прищурившись, она пристально вглядывалась в его лицо, пытаясь «нащупать» знакомые черты, ее не покидало ощущение, что она его где-то видела, причем недавно. Очки ее лежали в сумочке, и окружающий мир казался ей слегка размытым, а мужчины — красивыми и мужественными…

— Вызвать такси? — спросил секьюрити, отлепившись от косяка.

Мужчина кивнул и поднялся. Сказал: «Спасибо», и они вышли. Ее окровавленный носовой платок остался лежать на банкетке нечистым комочком. Мадам Осень постояла, раздумывая, не пойти ли следом и убедиться, что все хорошо, или даже поехать с ним. Если бы он подал знак… какой угодно — взглядом, улыбкой, жестом, — она, не колеблясь, бросилась бы следом, но знака не было. Она постояла разочарованно и вернулась за свой столик. Допила коньяк и призывно махнула официанту, требуя еще…

Глава 20. Ночная эскапада

Они оставили машину за пару кварталов от дома Сунгура и дальше пошли пешком. Была полночь, погода как-то резко и вдруг переменилась — похоже, надвигался шторм. Шумели деревья, по небу неслись черные тучи. В их просветах выныривала и снова пряталась бледная луна — казалось, тучи висели неподвижно, а летел по небу круглый кораблик с надутыми парусами, гонимый ветром, рождая тревогу и предчувствие беды.

Монах шагал впереди, Добродеев — следом. Монах поглядывал на номера домов, чтобы не пропустить нужный — ночью все постройки выглядели одинаково. Вдруг он остановился и сказал:

— Здесь.

Добродеев от неожиданности налетел на Монаха и чертыхнулся. Они вошли через калитку в темный двор и осмотрелись. Черные провалы окон сказали им, что дом пуст. Над крыльцом раскачивался на цепи неяркий фонарь — световой овал, мотаясь туда-сюда, освещал поочередно то перила, то высокие стебли растений с синими кисточками соцветий по обе стороны от крыльца.

— Надо бы обойти вокруг, — сказал Добродеев, оглядываясь. Ему было не по себе, и он уже сожалел, что поддался порыву. Внутри зрело дурное предчувствие неудачи.

— Резонно, — согласился Монах. — Стой тут, я проверю.

— Давай вместе!

Монах промолчал, и они скрылись за домом. Через несколько минут они вынырнули уже с другой его стороны и поднялись на крыльцо.

— Посвети! — приказал Монах, копаясь в карманах. Найдя длинный инструмент, похожий на вязальную спицу, он прильнул к замку. Добродеев все время оглядывался, прислушиваясь к легкому царапающему звуку.

— Скоро? — спрашивал он нетерпеливо.

— Сейчас! Не дергай фонарем! Ни черта не видно.

Добродеев нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Готово! — Монах поднялся с корточек и осторожно нажал на дверную ручку. — Входи, Лео!

Добродеев оглянулся и осторожно переступил через порог дома Сунгура, мазнул лучом фонарика по стенам коридора.

— Сюда! — Монах открыл дверь в комнату. — Посвети, Леша. Это гостиная. А где лестница? — Он пощелкал фонариком. — Черт! Батарейка села. Иди вперед. Тут, кажется, еще одна дверь. Сюда!

…Это была довольно большая комната с толстым сине-красным ковром на полу, бежевым диваном с десятком разнокалиберных подушечек и такими же двумя креслами; на журнальном столе стояла низкая керамическая ваза с засохшими цветами и лежала книга с заложенной страницей. Монах наклонился, пытаясь рассмотреть название. Это был роман Сунгура «Колокольный звон». Монах открыл заложенную страницу и прочитал знакомые строки об убийстве ножницами известного дизайнера. Он присвистнул.

— Что? — испуганно спросил Добродеев, оглядываясь.

— Это Ларина комната, Леша. Она читала отцовский роман про убийство ножницами. К чему бы это, а?

— Ни к чему, Христофорыч, не нагнетай. Ей известны все его романы, про убийство в «Братиславе» гудит весь город, неудивительно, что она вспомнила. Уже все знают про ножницы.

Оба говорили шепотом. Ломаные тени их судорожно дергались по стенам, что добавляло в сцену динамизма и ощущения опасности. Добродеев все время оглядывался. Мысль, что Эрик позвонит, как только Сунгур оставит пределы бара, грела мало… забудет, замотается, заморочат голову капризные клиенты… мало ли! Тем более договор о сотрудничестве они заключили еще вчера утром, по телефону, а сегодня Эрик весь день недосягаем. Надеюсь, он не забыл и позвонит в случае чего… утешал себя Добродеев. Опасность предстала перед ним с устрашающей очевидностью. Позвони, позвони, позвони… шептал Добродеев пересохшими губами. Позвони!

— Ты что-то сказал? — спросил Монах.

— Нет… а что?

— Мне интересно, успела она поговорить с отцом или нет, — сказал Монах. — И рассказать ему про ножницы. И если успела, то интересно, что он думает про убийцу-имитатора. По-человечески интересно… в известной мере это признание, Леша. Автор должен испытывать гордость… как по-твоему? Или наоборот, чувство протеста? Если бы ты писал детективы, а какой-то псих стал бы повторять твои убийства… в смысле, из романа? Ты их выдумал, выстрадал, разбросал крысиный яд намеков, а эта сволочь идет по стопам твоего убийцы и тупо убивает, используя твои идеи. Я думаю, Сунгуру это не понравилось бы.

— Он уже не подозреваемый?

— Я говорю гипотетически. Подозреваемый. Они все подозреваемые. Кроме Алены. Двигаем дальше, Леша. Вон еще одна дверь.

Это был кабинет хозяина дома. Большой письменный стол, компьютер, серебряный стакан с ручками и карандашами, пара блокнотов, стопка бумаги, фотография в скромной деревянной рамке — счастливое семейство: Сунгур, Алена, прижавшаяся щекой к его плечу; он обнимает Лару, Лара — тощий некрасивый подросток; впереди маленький мальчик — сын Юра; все, кроме Юры, улыбаются, мальчик насуплен и недоволен. Монах взял фотографию, внимательно рассмотрел, поставил на место. Уселся в массивное кожаное кресло с брошенной на спинку домашней курткой, крутнулся вокруг своей оси; потянул дверцу тумбы, заглянул, удовлетворенно крякнул, увидев бутылку виски и стакан. Повертел в руках листок с наспех набросанными строчками.

— Что-нибудь интересное? — спросил Добродеев.

— Каракули… видимо, очередной сюжет. Злоключения Одинокого Волка. Я бы на его месте перестал сочинять, это становится опасным занятием. Здесь был обыск, Леша, ничего интересного мы не найдем. Пошли дальше. Ее спальня на втором этаже.

Он встал с кресла.

— Ты уверен?

— Да. Там темные гардины, мы это уже обсуждали. Сунгур спит в кабинете. — И предупреждая вопрос Добродеева, сказал: — Из-под дивана торчит край простыни, в ящик он складывает постель. На первом этаже еще кухня, если захочешь, потом сварим кофе.

— Какой кофе? — шепотом вскричал Добродеев. — Застукают!

— Как хочешь, Леша. А я бы выпил кофейку. Когда позвонит твой друг Эрик, у нас будет минут двадцать, чтобы смыться.

Добродеев только вздохнул, от души надеясь, что Монах прав и Эрик все-таки позвонит. Они стали осторожно подниматься по лестнице, Добродеев шел первым и светил фонариком. Ступенька на самом верху душераздирающе заскрипела, не заскрипела, а завизжала. Добродеев чертыхнулся. На площадке с перилами он подождал Монаха, который, сопя, поднимался вслед.

— Осторожно, третья скрипит! — прошипел. — Тут три двери!

— Открывай первую! — приказал Монах.

Они стали на пороге, и Добродеев вспомнил какую-то сказку про тайные комнаты, как герой шел и открывал все новые двери… про Синюю Бороду, кажется, а там труп очередной жены. Его окатила волна ужаса…

— Ты чего, Лео? — Монах тронул его за плечо, и Добродеев шарахнулся у него из-под руки, пробормотав: «Ничего… задумался…».

— Это я, Лео, здесь никого больше нет! Эй! — Монах помотал рукой перед носом Добродеева. — Черт! Без второго фонарика как без рук. Свети по стенам, дай панораму.

Добродеевский фонарик осветил книжные полки с беспорядочно наваленными книгами, письменный стол с кипами тетрадей и учебников; плетеную циновку на полу; боксерские перчатки и теннисные ракетки в углу; беспорядочную груду одежды на широкой тахте. Монах потянул носом — в комнате пахло несвежими носками. Комната Юрия.

Следующая комната — спальня Алены. Они постояли на пороге, не решаясь войти. Комната Синей Бороды, подумал Добродеев. Здесь ее… убили. Она спала, ей что-то снилось, убийца открыл дверь, прислушался к ее дыханию, подошел к кровати и…

— Здесь ее убили, — сказал страшным голосом Монах, и Добродеев вздрогнул. — Ее душа пребудет здесь еще сорок дней.

— Перестань!

— Она укажет нам на убийцу, Лео, нужно только правильно прочитать знаки.

— Не начинай, Христофорыч… — пробормотал Добродеев; ему было не по себе и больше всего на свете хотелось рвануть отсюда, протопать вниз по лестнице, выскочить из проклятого дома и…

— Я ее чувствую, — прошипел Монах. — Она здесь. — Добродеев сделал шаг назад. — Ладно, ладно, молчу!

Они рассматривали спальню Алены в неверном свете фонарика. Багровый мягкий ковер, королевское ложе рыжего дерева в стиле кантри — массивное, тяжелое, с грубоватыми завитушками, прочно стоявшее на лапах грифона; золотистое покрывало в красные и желтые цветы, такие же гардины. Трюмо в том же стиле с десятком-другим разноцветных склянок и бутылочек; секретер благородного золотисто-розового дерева со множеством ящичков — не то антик, не то под антик; пузатый комод, очень старый на вид, слегка облезший, с пасторальной сценой на выпуклом среднем ящике: пастушка в белом паричке и юбочке с фижмами и пастушок в шелковом камзоле и белых чулках. Красивая яркая комната… такой и должна быть спальня Алены. И пахло здесь приятно и немного печально — сухой травой и какими-то духами…

— Красиво, — сказал Монах. — Я бы не отказался в такой спальне… — Он хотел добавить: «С такой женщиной», — но, щадя чувства журналиста, заткнулся.

— Может, не надо? — прошептал Добродеев. — Как-то не по-людски… — Он поежился.

— Я понимаю, Леша. Мы осторожненько, — сказал Монах. — Уж раз мы здесь. Посвети!

Он открыл верхний ящик секретера. Там лежали какие-то бумажки, квитанции, записки, сколотые гигантской красной прищепкой; несколько шариковых ручек, записная книжка, две открытки, пара крупных банкнот, нитка мелких бирюзовых бус в пластиковом пакетике, маленький блестящий аппаратик, видимо, диктофон; степлер и с десяток разноцветных пластиковых скрепок.

— Что-нибудь видишь? — спросил Добродеев.

Монах пожал плечами и задвинул ящик. Выдвинул следующий. Там лежали фотографии и коричневый кожаный альбом с потемневшими серебряными застежками. Монах вытащил фотографии; Добродеев вытянул шею. Везде была Алена: одна на скамейке в парке, во время передачи, с микрофоном, раздающая автографы на встрече с почитателями, смеющаяся, строго-официальная, лукавая; с коллегами во время застолья, слегка подшофе, бесшабашная.

— Шикарная женщина, — вздохнул Добродеев. — Это последние фотографии.

— Шикарная.

Монах сложил фотографии на место, вытащил альбом, щелкнул застежками. Здесь были старые фотографии, в основном черно-белые. И везде была Алена. Совсем девчонка, в аудитории, на самом верху амфитеатра, радостная, рот до ушей, рядом — некрасивая подружка. Снова Алена — на субботнике, с лопатой, радостная, улыбающаяся; в кафе; в прыжке — на волейбольной площадке; с тремя мальчиками около пушек в парке; с молодыми людьми, видимо, одногруппниками — все хохочущие, радостные, кто-то приставил рожки девчушке в первом ряду. С Сунгуром — чуть смущенная, счастливая, гордая, а он снисходительный, улыбающийся… студентка и мэтр. Малышка, совсем крохотная — Лара; новорожденный — сын! Гордый отец с ребенком, рядом Алена с громадным букетом гладиолусов…

Добродеев вдруг издал шипящий звук и выключил фонарик; стало темно.

— Ты чего? — удивился Монах.

— Тс-с-с! Тише! — прошептал Добродеев. — Внизу кто-то есть!

Они затаили дыхание. Снизу явственно долетел звук открываемой двери.

— Сунгур! — Добродеев схватил Монаха за рукав. — Чертов Эрик!

— Тише! Это не Сунгур. Он не включил свет.

— Грабитель? Что делаем?

— Надо посмотреть на него, Леша.

— А если он вооружен?

— Подождем здесь. Действовать по обстоятельствам. Выключи мобильник!

Монах на ощупь сгреб несколько фотографий из альбома, сунул в карман куртки и осторожно задвинул ящик. Шагнул к полуоткрытой двери, темневшей в белой стене, и потянул за собой Добродеева.

В доме царила тишина, ни звука не долетало снизу. Они стояли по сторонам от двери как два неподвижных столба, стараясь не дышать. Добродеев вдруг прошипел:

— Идет!

Они услышали, как оглушительно заскрипела «звучащая» ступенька и раздался не то вздох, не то сдавленное проклятие, и наступила тишина — видимо, чужак приходил в себя. Затем раздались осторожные шаги, замершие у двери в спальню Алены, и снова наступила тишина — густая звенящая, она, казалось, ощущалась кожей. Добродеев почувствовал, как зашевелились на голове волосы, и невольно подумал: а каково Монаху с его львиной гривой и бородой.

— Пропускаем его в комнату! — Добродеев скорее почувствовал, чем услышал слова Монаха.

Скосив глаза, он увидел, как в спальню ворвался и заплясал на полу луч фонарика; полузакрытая дверь медленно отворялась; он почувствовал на лице легкое дуновение сквознячка, от волнения сглотнул и прислонился к стене, чувствуя, как сбегает по спине липкая холодная струйка. Сердце, готовое выпрыгнуть, колотилось в горле, и он все сглатывал, стараясь протолкнуть его обратно.

Человек шагнул в комнату, луч света пробежал по стенам. И в ту же секунду Монах бросился на него сзади. Человек, захрипев, согнулся, пытаясь сбросить Монаха, и тут вступил Добродеев; он прыгнул на них и сбил с ног, молотя руками во все стороны и, как ему казалось, мешая врагу вырваться. С пола доносились фырканье, сдавленные проклятия и стоны; фонарик упал и откатился — не погас, но светил уже где-то под кроватью. Драка продолжалась в полной темноте.

Все трое боролись самозабвенно; незнакомец остервенело пытался стряхнуть с себя Монаха; Добродеев вдруг вскрикнул и выругался — кто-то укусил его за палец.

— Ах, ты сволочь! Кусаться, да? — возопил Добродеев. — Убью!

— Черт! — зарычал Монах, выпуская из объятий незнакомца, — тот лягнул его в живот. Хотя, возможно, это была нога Добродеева.

Незнакомец, воспользовавшись заминкой, шмыгнул в двери и кубарем скатился по лестнице. И тут же снизу грянул выстрел — один, другой!

Монах и Добродеев замерли, прислушиваясь. От звука захлопнувшейся двери оба вздрогнули. Монах вскочил с пола и бросился к окну. За ним, кряхтя и хватаясь за спинку кровати, поднялся Добродеев. В дерганом свете фонаря они увидели, как с крыльца сбежал человек и помчался через двор. Он открыл калитку, вылетел со двора и припустил по улице. Звук захлопнувшейся калитки оказался им оглушительным.

— Леша, это женщина! — прошептал Монах.

— Женщина? Откуда ты знаешь?

— У нее длинные волосы! Я чуть не вырвал клок! И в юбке! Ты же видел!

— А стрелял кто? Она?

— Нет, Леша, я думаю, это вернулся Сунгур.

— Она меня укусила! — Добродеев подул на указательный палец. — Дрянь! Ну Эрик… засранец!

— Ты же отключился, забыл? Может, он звонил.

— Что делаем?

— Попытаемся остаться в живых. Тихо!

— Надо ждать, пока он уснет. Прикрой дверь!

— Он сейчас засядет за роман, Леша… настроение подходящее. Сейчас у него будет прилив вдохновения. Я бы на его месте так и сделал.

Но не тут-то было. Они услышали, как Сунгур поднимается по лестнице — скрипнула знакомая ступенька; шаги остановились у двери. Они слышали его тяжелое дыхание. Монах пережил мгновенное состояние дежавю, и в тот же момент дверь с грохотом распахнулась, и раздался выстрел! Пуля свистнула над их головами, тонко дзенькнуло стекло, и резко запахло пороховыми газами.

— Сдаемся!! — вне себя завопил Добродеев. — Кирилл, не стреляй! Это я, Добродеев!

— Добродеев?! — рявкнул Сунгур. — Леша? Какого хрена?

Монах щелкнул кнопкой, вспыхнул свет. Глазам их предстал писатель в расхристанной рубашке, с окровавленным лицом и дикими глазами. С пистолетом в руке.

— Добрый вечер, Кирилл Вениаминович, — поклонился Монах.

— Вы?! Какого хрена? — Изумленный Сунгур повернулся к Монаху. — Что вы тут делаете? Как вы сюда попали? Третий тоже с вами?

— Третья, — сказал Монах. — Она не с нами, она сама по себе. Это она вас так… — Он хотел сказать «отделала», но постеснялся.

Писатель машинально потрогал лицо.

— Нет, это я там… — Он дернул подбородком. — Третья? Женщина? Вы хотите сказать, это была женщина?

Никак подрался, решил Монах, а на вид не скажешь, что способен. Он понимал, что им повезло — Сунгур был пьян, и движения его были не полностью координированны; пистолет плясал в руке. Беглянке тоже повезло, кстати.

— Именно это я и хочу сказать! Это была женщина, — твердо заявил он, переводя дух, и подумал, что они, можно сказать, вытащили счастливый билет и избежали расстрела — женщина оказалась отвлекающим маневром и дымовой завесой; теперь их скромные персоны не вызовут у писателя вопиющего отторжения, обычно вызываемого грабителями.

— Пошли, поговорим, — жестко сказал Сунгур, засовывая пистолет за пояс на манер бывалого ковбоя. — Идите вперед!

«Прям тебе Одинокий Волк», — подумал Монах, выходя из спальни Алены вслед за Добродеевым. Он даже поднял руки вверх для колорита.

— Сюда! — приказал Сунгур. — В кабинет.

«Знаем!» — подумал Монах, подтолкнув коленом Добродеева — ему хотелось подбодрить друга.

— Вам бы умыться, Кирилл Вениаминович.

— А! — махнул рукой Сунгур. — Да! Сейчас! — Он вытащил из-за пояса пистолет и положил на стол. — Садитесь, я сейчас! — Он постоял секунду-другую сосредоточенно-бессмысленно рассматривая их, и вышел.

Монах и Добродеев переглянулись.

— Что это с ним? — прошептал Добродеев.

— Принял и подрался, — ответил Монах, вытянув шею, рассматривая пистолет. — Снимал стресс.

— Кирилл? Подрался? — засомневался Добродеев. — Я его давно знаю, он не способен…

— В жизни каждого мужчины наступает момент, Лео, когда приходится начистить морду плохому парню, — высокопарно сказал Монах. — Или он тебе, или ты ему. Третьего не дано, если ты мужчина. Сунгур оказался мужчиной… в чем, если честно, я очень сомневался, слушая его сюсюканье с дамской аудиторией, наблюдая его жену Алену, а также принимая во внимание твои слова о ветвистых писательских рогах. Но я ошибался, как видишь. Когда в его жизни наступил момент «икс», он нанес удар. Надеюсь, он его не убил. Ножницами, — добавил, не удержался.

— Тише! Услышит!

— Он занят, Лео, он смывает с себя кровь. Это спортивная «беретта». Классная штучка!

Добродеев протянул руку, собираясь взять пистолет, но Монах прошипел: «Не вздумай! Отпечатки!», и Добродеев руку отдернул.

Сунгур вернулся умытый, с влажными волосами; он также успел переодеться.

— Садитесь, господа! — Он повел рукой в сторону дивана. Незваные гости уселись. Сунгур сел в кресло напротив, выжидательно уставился на них и спросил: — Ну-с, будем говорить или будем запираться?

Глава 21. Посиделки за полночь в писательском доме

Положив в стиральную машину шесть носков, вынимаешь только пять.

Закон стиральной машины

— Ну-с, будем говорить или будем запираться? — повторил писатель, сверля их взглядом.

— С кем вы подрались, Кирилл Вениаминович? — спросил Монах.

Сунгур потрогал нос и сказал:

— С будущим зятем.

— С Ростиславом? — уточнил Добродеев.

— Что вы делали в моем доме? — Сунгур проигнорировал вопрос Добродеева.

— Понимаете, Кирилл Вениаминович, мы были сегодня в театре, — начал Монах. — Мы приносим вам свои глубочайшие соболезнования.

Сунгур кивнул.

— Я наблюдал за людьми, я смотрел на вас, я видел горы цветов, слышал скорбную музыку и горькие рыдания… и вдруг почувствовал, что могу понять, что произошло в вашем доме. Чувство как перед прыжком в бездну: смотришь вниз, каждая жилка дрожит, чувствуешь, что сейчас, сию минуту, в следующее мгновение ты сорвешься и полетишь! У меня иногда бывают такие состояния… назовите это как угодно — ясновидением, экстрасенсорикой, озарением… не важно! Я понял, что должен попасть в ваш дом и попытаться понять. Я понял, что смогу понять… — Монах слегка запутался и замолчал.

— Олег — волхв, — поспешил на выручку Добродеев.

— Откуда у вас ключ? — спросил Сунгур.

— Ключа не было, мы так, — сказал Добродеев после короткой заминки.

— Вы действительно волхв? — спросил Сунгур.

— Иногда, — сказал Монах. — Иногда на меня находит… находят озарения.

— И чем вас озарило в спальне моей жены?

— Мы не успели! — вскричал Монах. — Мы были в процессе постижения истины, как вдруг услышали, как открывается входная дверь! Мы подумали, что это вы. Но посколькуэтотне включил свет, мы поняли, что это не вы. Мы слышали, какэтотподнимается наверх, как скрипнула ступенька — третья сверху, кстати; как он стоит под дверью и дышит. Потом он вошел! — Монах закрыл глаза, заново переживая драматический момент. — И я прыгнул ему на спину! Сорвал вязаную шапочку, схватил за волосы и понял, что это женщина!

— Она меня укусила, — Добродеев показал палец.

— И лягалась будь здоров, — добавил Монах. — Очень энергичная особа.

— Ей удалось вырваться, она побежала вниз, и тут мы услышали выстрелы! Три! — добавил Добродеев.

— Я стрелял два раза, — заметил Сунгур.

— Или два, — не стал спорить Добродеев. — Мы подбежали к окну и видели, как она выскочила из дома и бросилась на улицу. Мы думали, что стреляла она… то есть я тогда еще не знал, что это женщина. А потом увидел — она в юбке! И в кого стреляла — непонятно. И тут вдруг снова слышим шаги. Это был ты, Кира, но тогда мы об этом не знали. Ну, думаю, да что же это за проходной двор какой-то! Притаился, сейчас я его достану, думаю. И тут новый выстрел — бах! Как бомба! Прямо над ухом. И стекло дзенькнуло. И появляешься ты с пистолетом. И свет! Слава богу, никто не пострадал. Откуда ты знал, что мы в спальне?

— Я не знал, я решил обойти дом — подумал: а что, если он не один? Вы уверены, что это была женщина?

— Уверены, Кирилл Вениаминович. Это была женщина. В юбке. Правда, непонятно, какого черта…

— Она меня укусила, — повторил Добродеев.

— Можно «Кирилл». — Сунгур поднялся с кресла и протянул Монаху руку. — Олег, если не ошибаюсь? Вы были в «Червяке».

— Олег Монахов. Очень приятно, — привстал Монах. — Был и даже купил вашу книгу «Колокольный звон».

— Ага. Первый раз встречаю женщину-грабителя, — заметил Сунгур. — Как-то нетипично.

Монах и Добродеев переглянулись.

— Женщина… Да она всюду, эта женщина, — неопределенно заметил Монах.

— Не понял, — удивился Сунгур. — Вы с ней знакомы?

— Не лично, — сказал Добродеев.

— Скорее, умозрительно, — добавил Монах.

— Можно детали?

— Помнишь убийство в «Братиславе»? — спросил Добродеев.

— Читал твой материал. Нашли, кто?

— Не нашли, подозревают женщину. Жертва привела… привел ее к себе в номер, а спустя два дня был найден убитым. Камера наблюдения зафиксировала обоих, когда они входили в гостиницу. Женщину ищут, но пока ничего. А знаешь, как его убили?

— Как?

— Ножницами, Кирилл. Жертву убили ножницами.

— Ножницами? — Сунгур откинулся на спинку кресла. — Но это же…

— Вот именно! Как в твоем романе «Колокольный звон». Там модель убила дизайнера ножницами… он ее бросил. Случайность? Трудно сказать. И тогда нам пришло в голову проанализировать нераскрытые убийства за последние два года и сравнить с твоими романами. Идея оказалась плодотворной, и мы выявили еще два схожих убийства. Роман «Остывший пепел» — там убийство вазой, и «Западня» — где жертву отравили ядом. И еще всякие узнаваемые детали. Три убийства — не случайность, Кирилл, сам понимаешь. Все три убийцы в романах — брошенные женщины.

— Подожди, Леша, ты хочешь сказать, что я брал сюжеты из местных криминальных хроник? Какая чушь! К твоему сведению…

— Нет, Кира. Это убийца убивал по твоим сюжетам. Он читал твои романы и потом повторял убийства. И никто ничего не заподозрил, убийца не найден, дела превратились в «глухари».

— Убийца повторял убийства из моих книг? А вы не заигрались в скаутов, ребята?

— Мы тоже сначала… э-э-э…

— Охренели! — подсказал Монах.

— Вот именно! Охренели! Проверили. Нет, все сходится. Мы назвали их «книжными» убийствами. Вообще-то тут интересна роль книг… не только твоих… а вообще. Если хочешь, мы распишем даты «глухарей» и известные детали. Тебе, как автору, будет интересно. Ни одно из этих убийств раскрыто не было, все — повисшие «глухари». Убийство Алены… мы не знаем, как оно связано с другими, но, согласись, подобное совпадение подозрительно.

— У меня нет романа с таким сюжетом, — сказал Сунгур.

— Но все равно все вертится вокруг тебя. Сегодня ночью какая-то женщина проникла в твой дом с неизвестной целью… Снова женщина. Зачем?

— Леша, покажи Кириллу Мадам Осень, — подсказал Монах.

Добродеев достал мобильный телефон.

— Смотри, Кира! Эта женщина была с жертвой в баре, с той, которую ножницами, а потом засветилась на твоей встрече в «Червяке». Посмотри — возможно, ты видел ее раньше. Мы думаем, что она причастна к «книжным» убийствам. Возможно, причастна.

— «Книжные» убийства… — обескураженно повторил Сунгур. — Галиматья какая-то! Ничего не понимаю…

— Посмотри!

Сунгур некоторое время рассматривал фотографию. Спросил:

— Почему Мадам Осень?

— Так назвал ее один бармен, она приходит и пьет коньяк, всегда одна. Приятная, хорошо одетая, с бриллиантовыми сережками. Средних лет… или чуть старше. Мадам Осень. Так он ее видит. А на самом деле — кровожадная убийца!

— Подожди, Леша. Говоришь, бар «Братислава»? Она была там сегодня… уже вчера… вечером, — Сунгур потрогал разбитую скулу. — Это не она, она бы не успела. Я ушел… мне вызвали такси, а она осталась.

— Она была в баре? — поразился Добродеев. — Мы ищем ее по всему городу, а она сидит в баре!

— Была. Точно она. В «Червяке» ее не помню… там их много было.

— Возможно, вы знали ее раньше? Не верю в совпадения! — сказал Монах. — То есть верю, но уж слишком тут натоптано. Она все время попадается нам под руку. Посмотрите внимательнее, Кирилл. Может, в молодости… Мы даже предположили, что причастна ваша первая жена.

— Зоя? — удивился Сунгур. — Она сейчас в Канаде. Мы расстались четверть века назад. Странная мысль.

— Ну, тогда обиженная подруга.

Сунгур рассматривал женщину на фотографии.

— Не припоминаю. — Он пожал плечами. — Вряд ли. Вы хотите сказать, что она мстит мне и убивает неизвестных мне людей… как в моих книгах? Это, по-вашему, месть? Я ведь даже не знал об убийствах! Какой смысл?

— Черт ее знает! Так получается. Посуди сам, Кира… — Добродеев развел руками.

— Дай список убийств! — потребовал Сунгур.

— У Лары в комнате ваш роман «Колокольный звон», открыт на странице двадцать девять, где описано убийство ножницами, — сказал Монах.

— Лара знала? — Сунгур был неприятно поражен. — Она мне ничего не сказала.

— Почему она ушла из дома? — спросил Добродеев.

— Не знаю. Она ушла к этому… — Он с трудом сдержался.

— Из-за чего вы с ним подрались?

— Он был в баре с другой женщиной! Он целовал ей руки! — Сунгур упорно не желал называть жениха дочки по имени. — Понимаете, они были не чужие. Они выглядели как любовники.

«А как же Лара?» — хотел спросить Добродеев, но Монах ткнул его локтем.

— Он мне сразу не понравился, — заметил он.

— Подонок! — с ненавистью произнес Сунгур. — Лара… она как ребенок. Доверчива, воспитана на книгах… Она не воспринимает грязи и подлости. Она другая.

— Кирилл, давайте поговорим откровенно, — сказал Монах. — Как друзья. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что мы ваши друзья? — Сунгур подумал и кивнул. — В ночь, когда была убита Алена, в доме были только вы трое, так?

— К чему вы клоните?

— Кирилл, мы же договорились. Ничего личного. Вы пишете криминальные романы, вы не можете не знать, что в убийстве жены подозревают в первую очередь мужа… тем более мотив у вас был. Давайте рассуждать логически! — поспешно добавил он, видя, как исказилось лицо Сунгура. — Без эмоций.

— Кирилл, мы не верим! — воскликнул Добродеев. — Тем более после визита этой… дамы. Она разгуливала тут как у себя дома. Она могла заявиться в ту самую ночь… удивительно, что ни ты, ни Лара ничего не слышали.

— Женщина? Из бара? Это не она, я же сказал.

— Не она, так другая, — сказал Монах. — Возможно, их две. Не суть. А суть в том, что этой ночью здесь была женщина. Женщина! И точка. Она лягнула меня в живот, а Лешу укусила.

Добродеев показал укушенный палец.

— Но кто она такая? — вскричал Сунгур. — Какого черта ей надо?

— Она пошла прямиком в спальню вашей жены, — сказал Монах. — Она предположительно знала, куда идти. Если бы мы ее поймали, дело об убийстве было бы закончено… скорее всего. Но мы ее упустили. Может, вы ее ранили? — спросил он с надеждой.

— Я ни в кого не стрелял! Я стрелял, чтобы спугнуть… от неожиданности. Дверь была открыта, пистолет лежит в прихожей в шкафу на верхней полке, в запертой деревянной коробке, я достал и тут вдруг слышу — кто-то спускается с лестницы. Я и выстрелил! В воздух. Пули в стене… Я никого не видел, было темно, а потом слышу — хлопнула входная дверь… она выскочила! Я следом, а она уже за воротами. Тогда я вернулся, думаю, проверю, может, в доме еще кто-нибудь. Никого я не ранил.

— Жаль. Я почти уверен, что вы ее знаете. Женщины из прошлого зачастую коварны, они ничего не прощают и не забывают. Кстати, в ваших книгах не было убийства женщины в собственной спальне при живом муже, который работал в кабинете?

— Не было, я же сказал. Что же нам делать?

— Я бы выпил после пережитого потрясения, — сказал Монах и почесал под бородой. — По капельке, для тонуса… если есть, конечно.

Добродеев ухмыльнулся, вспомнив, как Монах шарил по тумбам письменного стола. Сунгур достал бутылку виски, бросил: «Сейчас принесу стаканы!» и вышел из кабинета.

— Надо снять стресс, — сказал Монах, словно оправдывался. — И убрать заразу. Сильно прокусила?

Добродеев выставил палец, оба принялись его рассматривать.

— Не прокусила, — сказал Добродеев. — Но болит!

— Считай, повезло.

Вернулся Сунгур, поставил стаканы на письменный стол. Разлил виски. Взял свой стакан и сказал:

— Прошу вас, господа!

— За Алену, — сказал Монах. — Ваша жена была незаурядным человеком, Кирилл.

Они выпили.

— Может, перекусить? — спросил Сунгур. — Извините, не подумал.

— Можно, — сказал Монах. — Я вам сейчас яичницу… яйца есть? Фирменную. Нужен еще сыр и желательно зелень, любую.

Спустя полчаса они сидели в кухне и завтракали. За окном уже наметился мутный сероватый рассвет. Часы с кукушкой показывали четверть пятого.

— Скажешь Ларе, что видел жениха в баре? — спросил Добродеев.

— Не знаю. Она не поверит.

— Почему она ушла? — снова спросил Монах.

— Не знаю… — Было видно, что писатель колеблется. — Может, думает, что это я Алену… Все думают. На меня смотрели, как на монстра, я шкурой чувствовал.

— Кого вы видели в ту ночь? — Монах выстрелил наугад.

— В каком смысле? — Сунгур перестал жевать.

— В доме звучит каждая половица, вы сидели за компьютером допоздна, потом постелили себе здесь на диване… — Он поднял руку, предупреждая возможную реакцию Сунгура. — Я моделирую ситуацию… гипотетически. И тут вы услышали… что? Правду, Кирилл!

— У Алены в спальне кто-то был, — сказал после паузы Сунгур. Было видно, как он устал — синяки под глазами, жесткие морщинки в уголках рта, хриплый голос. Он был на пределе…

Добродеев мысленно ахнул и отвел глаза.

— Вы его видели? — спросил Монах.

— Видел.

— Это был Ростислав?

— Да. Откуда вы знаете?

— Элементарно. Я наблюдал вашу жену и Ростислава в книжном магазине, видел реакцию Лары… соперничество между матерью и дочерью — избитый сюжет. Тем более вы подрались. А ваша жена, как я понял, не упускала возможности уколоть дочь. Почему?

— Вы не подумайте, жена любила Лару, но… не одобряла ее манеры одеваться, вести себя, называла монашкой. Да, подрались. Знаете, когда я увидел его, у меня в глазах потемнело! С женщиной!

— Лара ваша приемная дочь?

— Да. Когда мы поженились, ей было два года.

— Ваша жена была раньше замужем?

— Нет. Лара жила с бабушкой, я настоял, чтобы забрать ее к нам.

— Кто ее отец?

— Понятия не имею. Я никогда не спрашивал.

— Как по-вашему, Лара видела Ростислава той ночью?

— Не знаю. Раз ушла к нему, наверное, не видела.

— Не факт, — ухмыльнулся Монах. — Может, потому и ушла.

— В каком смысле? Вы хотите сказать, что Лара могла… убить? Нет! Лара не способна, слышите, вы! Она… да что вы о ней знаете? Уж скорее я. Мотив был у меня. Она подозревает меня, потому и ушла.

— Мотив был у вас обоих. Это во-первых. А во-вторых, она могла уйти не потому, что подозревает вас, а потому, что видела Ростислава и знает, что вы тоже его видели. Ей стыдно, потому что она промолчала… ей стыдно перед вами. А бросить Ростислава не может… тем более теперь, когда Алены больше нет. Любовь — странная штука.

— Вы серьезно? — удивился Сунгур. — Никогда не понимал женщин. То есть вы не думаете, что она убила Алену? Это чудовищная мысль! Лара…

— Не думаю, — сказал Монах. — То есть, возможно, у нас и была подобная мысль, чисто визуально, как говорит жена моего друга Жорика, но теперь, когда у нас в руках, можно сказать, «ночная» женщина… вряд ли. Жаль, что это не Мадам Осень. Жаль. Одно могу сказать наверняка: женщина эта из вашего прошлого, тут все крутится вокруг вас. Ваши книги, ваша жена… Кстати! — Он хлопнул себя по лбу. — Я совершенно случайно прихватил фотографии из альбома вашей жены, стоял, рассматривал, а тут вдруг шаги. Я от неожиданности и сунул себе в карман. У меня к вам пара вопросов, Кирилл. — Монах достал из кармана куртки черно-белые фотографии. Почти на всех Алена была в окружении молодых людей; иногда в компании были девушки. — Ну, хотя бы вот эта. — Он выбрал одну из них. — Как я понимаю, это еще институтская. Вы кого-нибудь из них знаете? Посмотрите на девушек, кто-нибудь вам знаком?

— Мы познакомились, когда она была на третьем курсе. Я вел у них семинары. Некоторых помню в лицо, без имен, правда. Здесь никого не узнаю.

— Кто из них был ее другом, кто крутился рядом… не помните?

Сунгур покачал головой:

— Многие крутились. Вокруг Алены всегда кто-то крутился. Мужчины в основном.

— Возможно, были слухи или сплетни… уж извините. Возможно, скандалы?

— Никогда не интересовался сплетнями, — Сунгур пожал плечами. — Скандалы… были, наверное. Мне звонили иногда, говорили гадости про Алену, она получала подметные письма… Женщины ее не любили. Машину поцарапали однажды… — Он задумался. — Постойте! Сын, Юра, говорил что-то о письмах, которые я писал Алене. А я ни сном ни духом! И о том, что она хотела развестись, но из-за него осталась со мной. Я и понятия ни о чем не имел, она никогда не заговаривала о разводе.

— А что за письма?

— С угрозами… были и раньше. Эти письма меня беспокоили больше, чем Алену, — она только смеялась. Я не знаю, почему Юра решил, что письма писал я. Мне бы это и в голову не пришло… да и смысл?

— Как они приходили? По электронной почте? Эсэмэски?

— Понятия не имею.

— А можно спросить у Юры?

— Он ушел из дома. Я не знаю, где он. Он обвинил меня и Лару в убийстве Алены. Сказал, что Лара ее ненавидела, а я никогда не понимал. Мне всегда было трудно с ним, он был ближе с Аленой. Все ушли, и теперь дом пустой.

— А мы не могли бы поискать эти письма? — Монах пропустил пассаж про пустой дом мимо ушей, его заинтересовали письма с угрозами.

— Компьютер и мобильник Алены забрали… Не представляю, где еще искать.

— Юра мог видеть распечатку — не думаю, что он шарил в компьютере матери. Может, среди бумаг в секретере? Если бы нас не спугнули… Может, посмотрим еще?

— Пошли! — сказал Сунгур.

Добродеев вернулся с порога, сгреб бутылку и стаканы.

…Они сгрудились на пороге спальни Алены. Сунгур включил свет. Монах шагнул первым. Добродеев с грохотом поставил на тумбочку бутылку и стаканы.

— Я не думаю, что она оставила письма в компьютере, — сказал Монах. — Зачем портить себе настроение? Тем более компьютера все равно нет. Я все-таки думаю, что была распечатка… ваша жена — журналист, она должна была оставить компромат… на память хотя бы.

— Почему она думала, что письма писал я? — спросил Сунгур. Было видно, что эта мысль не дает ему покоя.

— Она так не думала, Кирилл, иначе высказалась бы вам в лицо. Она могла и вовсе не придать им значения, вы же сами говорили, что она смеялась над ними. Как я понимаю, у нее было много врагов. Ваш сын — глупый осиротевший мальчишка, он растерян, ищет виновных… не судите строго. Он вернется. Давайте подумаем лучше, куда можно спрятать листок бумаги?

— Среди других листков, — сказал Добродеев. — Давайте по чуть-чуть за удачу!

Они выпили стоя. Сунгур — с печальным и растерянным лицом; было заметно, что ему не по себе.

— Начнем с книг! — приказал Монах. — Леша, ты верхнюю полку, я следующую. Кирилл, вы — секретер.

— Никогда не шарил в ее бумагах… — пробормотал Сунгур. Он выдвинул верхний ящик секретера, стоял, не решаясь ни к чему прикоснуться.

Добродеев вдруг подумал, что последним впечатлением его семейной жизни был чужой мужчина в спальне жены, и мужчина этот был женихом дочери. Впервые Добродеев подумал, каково было Сунгуру с ослепительной красавицей Аленой…

— Ад рем! — скомандовал Монах. — За дело. Лео! Кирилл!

…Минут двадцать они увлеченно работали. Вдруг Монах сказал:

— Есть!

Он передал сложенный вчетверо листок Сунгуру; тот развернул. Добродеев заглянул ему через плечо и присвистнул.

На рисунке нарочито, вкривь и вкось, черными чернилами был изображен могильный холмик, и на черной плите было выведено угловатой готикой: «Спи спокойно, дорогая Аленка». Оттого, что рисунок напоминал детский, он казался еще более жутким.

— Господи! — вырвалось у Сунгура.

— Когда она это получила? — спросил Добродеев.

— Две недели назад, — сказал Монах. — В правом верхнем углу дата…

Глава 22. Интересное известие

Женщина, которую мы знаем как Мадам Осень, о чем она не подозревала ни в малейшей мере, сидела у могилы пожилой дамы, насколько мы можем судить по фарфоровому медальону с фотографией.

— Добрый день, мамочка, вот я и пришла, — говорила она, глядя на фотографию. — Я тебя не забываю. И Васеньку не забываю. Вся жизнь как один день. Недавно был яркий день, а теперь закат. И внуков я тебе не родила, все думали, успеем. Не успели. Я вернулась домой, а здесь все другое. И знакомых нет… раньше идешь по городу, вокруг знакомые лица, все улыбаются, здороваются, а сейчас я как пустое место — никто не смотрит, вокруг чужие люди. Бывшие подружки разъехались или стали бабушками… посидели раз или два в кафе, говорить не о чем и звонить не хочется. Вот так, мамочка… все проходит. Но это ничего, я много читаю, смотрю кино, сижу в парке. Сижу и смотрю на соборы. Около пушек фотографируются свадьбы, открывают шампанское, смеются, радуются… такой теперь обычай. Красивая молодежь… даже немного завидно.

Я принесла тебе георгины… Да-да, уже георгины, скоро осень. Обещают сухую и теплую. Сиреневые, твои любимые. А там и зима не за горами.

Она вздохнула и закрыла глаза. День был мягкий, безветренный; пахло увядшими цветами и влажной землей.

…Рассказав свои незатейливые новости и подремав слегка на скамейке, она поднялась и, читая имена на памятниках, медленно пошла по аллейке к выходу. Одно имя показалось ей знакомым, и она остановилась. Николай Ильич Семко… Неужели Колька Семко? Хулиган, который в третьем классе дергал ее за косички? Маленький вредный заморыш? С фотографии на нее смотрел солидный мужчина с тройным подбородком. Колька, надо же! Бедный Колька…

Растроганная, полная воспоминаний, она шла сквозь ряды женщин, торговавших цветами из пластика ярких химических расцветок…

…Она прошла через арку в свой двор и наткнулась на здоровенного мужика с метлой. Тот смотрел загадочно, опираясь на метлу, и она слегка замедлила шаг. Двор был пуст. Мужик явно присматривался к ней, и она прикидывала уже, а не нырнуть ли обратно в арку и не выскочить на улицу. И тут он сказал:

— Я, конечно, извиняюсь, дамочка, про вас на той неделе спрашивал мужчина. Говорит, с длинным волосом, не очень чтоб молодая из себя… живет тут у нас во дворе, и показал в телефоне. Я вас сразу узнал. Говорит, друг ищет.

— Какой друг? — пролепетала Мадам Осень, выхватив из путаной речи дворника последние слова.

— Ихний друг! Говорит, познакомился в баре и теперь ищет. Видный такой из себя, ага, с бородой.

— А что он сказал?

— Что друг вроде как влюбился и попросил найти. — Дворник ухмыльнулся, вокруг него витал явный душок алкоголя. — Вот он теперь и ходит по дворам, говорит, в арку она заходила, а я говорю, может, в том дворе, там ремонт дороги, так она сюда через арку напрямки, а потом к себе!

— Влюбился? — Мадам Осень вспыхнула и невольно поправила волосы. — А когда он приходил?

— Говорю ж, на той неделе. Я тут прибирался, а он спрашивает. Я вместо женки, она с внучком сидит на няньках, а я тут прибираю. Говорит, друг разыскивает. Такой солидный из себя… с бородой! Вроде батюшки. Может, я видал, спрашивает. А я говорю, не, не видал, а тут вы… смотрю, вроде из телефона. Точно, вы.

— А что он сказал?

— Говорю же: сказал, что друг влюбился. С бородой, ага.

— Он не оставил номер телефона?

— Вроде дал бумажку… счас! — Мужик стал рыться в карманах оранжевой куртки. — Была ж… Нету… от зараза!

— А что вы ему сказали?

— Сказал, не видел. Я тут всех знаю, тут жильцы по тридцать лет живут. Новых много, их не всех знаю, а старых всех. Вы ж тут недавно купили. А он говорит, вот тебе, говорит, телефон, позвони в случае чего. Выпал… карман оторвался, он и выпал. Да вы не переживайте, дамочка, когда он опять придет, я скажу, что вы тут… адресок только подскажите!

— Дом восемь, квартира тридцать два, — сказала Мадам Осень, волнуясь. — Большое спасибо! — Она открыла сумочку, достала кошелек. — Вот!

— Да я ничего… конечно! Спасибо! — обрадовался дворник. — Если придет, сам провожу. Вы не думайте! Да он опять придет, не переживайте. Такой солидный из себя, гладкий, друг, говорит. С бородой. А если чего надо починить или обои поклеить, я всегда тут… спросите Мишу.

Мадам Осень рассталась с дворником и отправилась домой. Она была взволнована, полна смутных надежд на перемены в жизни и предвкушения замечательных событий. Она раскраснелась, похорошела, и шаг ее стал пружинистым. Она вспыхнула при мысли, что это, возможно, Дима из «Братиславы», но потом подумала, что он даже не попытался проводить ее, она ушла одна. Он спросил ее телефон, но она увела разговор. Она не хотела оставлять ему свой телефон. Всякий раз, вспоминая о своем диком поступке, она вспыхивала. Как из кино, честное слово! Из дешевого сериала… Она помнит, как выскочила из его номера, слетела по лестнице, чувствуя, как горит лицо. Ей казалось, все, кто был в фойе, внимательно ее разглядывают и уже знают про нее… Она встретилась взглядом с женщиной, сидевшей на диванчике, в блестящей шляпке — та оторвалась от журнала и взглянула на нее, и было что-то в ее взгляде… Позор! Лицо женщины показалось ей знакомым, и она вспомнила, где видела ее раньше. Это была женщина из бара «Братислава», и разумеется, она видела, как Дима подцепил ее… как… как… не знаю кого! Случайный незнакомый мужчина! Вдвойне позор! У Мадам Осени горело не только лицо, а и уши, и спина, и даже коленки. Странная особа, между прочим. Мрачная, с недобрым взглядом… жуткая… б-р-р!

Дима… Это не Дима, он не знает, где ее искать. Неплохой человек, но примитивный… со своими глупыми анекдотами и дешевым шампанским. Не ее человек. А кто же тогда? Кто он, этот таинственный незнакомец с ее фотографией в телефоне? Дворник сказал, в баре… в каком баре? Она ходит только в «Братиславу»… И почему он сам не подошел? Непонятно…

Она взлетела к себе на третий этаж, ни разу не передохнув между этажами. Загремела ключами. Соседка, от нечего делать дежурившая за дверью, тут же высунула голову в разноцветных трубочках бигуди и выпалила:

— Ой, здрасте! Как погодка? Обещали дождь!

— Ну что вы! — радостно воскликнула Мадам Осень. — Прекрасная погода! Солнце, ветерок! Я была у мамочки, занесла цветы. Хотите чаю? Я купила пирожные.

Соседка набивалась в подруги, она терпеть ее не могла и побаивалась — та говорила про всех гадости, но сейчас ей хотелось участия и живую душу рядом.

— Я сейчас! Только сниму! — обрадовалась соседка, хватаясь за голову. — Я сварила варенье, у меня на даче кизила уродилось, не передать! У меня свой рецепт. Принесу!

…Они сидели на кухне, пили чай с пирожными и кизиловым вареньем. Мадам Осень с горящими щеками и ушами и соседка, чей рот не закрывался ни на минуту. А Мадам Осень вспоминала слова дворника о солидном мужчине с бородой, который искал ее, потому что в нее влюбился его друг… Ей хотелось рассказать про него соседке, и только усилием воли она сдерживала порыв. Соседка прихлебывала чай и со вкусом сплетничала. Она закатывала глаза, делала драматические паузы, откусывала от пирожного, шевелила усами на верхней губе и говорила, говорила… Мадам Осень едва слушала и все перебирала в памяти слова дворника. Она пыталась представить себе мужчину, который влюбился в нее и теперь ищет, послал друга…

«Какая глупость! — говорила себе, волнуясь, Мадам Осень. — Так не бывает… разве что в молодости. Какой друг? Господи! О чем вы? В моем возрасте… как девчонка, право слово! Фу, глупая! И фотография… А почему он сам не подошел? Постеснялся? Какие-то тайны… ничегошеньки не понимаю!»

— Хотите выпить? — вдруг спросила она. — У меня есть хорошее вино.

Соседка, потеряв нить очередного рассказа, замолчала, бессмысленно хлопая глазами.

— Мы немножко, — сказала Мадам Осень, словно оправдывалась. — У меня есть копченое мясо. Хотите?

…Они пили вино и ели мясо. Соседка жевала и продолжала говорить без продыху; Мадам Осень не слушала — она все пыталась представить себе таинственного мужчину. Она слегка опьянела и представляла его похожим то на вчерашнего драчуна с седой головой, то на покойного мужа Васеньку, то на Колю Семко с памятника, с тремя подбородками… то еще на кого-то, полузабытого, кого знала когда-то, — из далекого прошлого, чуть ли не из детства. Она улыбалась мечтательно, смотрела в окно, за которым был яркий летний день, и представляла себе, как он подойдет к ней и скажет… что-нибудь смешное и легкое, и она сразу его узнает и поймет, что это тот самый… Он сядет на скамейку рядом, и они будут молча смотреть на золотые купола соборов, а потом он скажет… «Какой прекрасный день! Я так долго вас искал…» И они посмотрят друг дружке в глаза… и он возьмет ее руку, поднесет к губам…

Соседка все говорила, но Мадам Осень не слушала, она смотрела мысленно увлекательное кино про встречу интересного незнакомца и приятной не очень молодой дамы, а вокруг прекрасный летний день, и осени совсем еще не чувствуется…

Глава 23. Бомба

— Христофорыч, они арестовали Сунгура! — закричал Добродеев в трубку. — Вчера!

— За что? — Монах протер глаза и посмотрел на часы. Было одиннадцать утра. Однако!

— За убийство Ростислава Глобы!

— Жениха? Он убил жениха Лары?

— Ранил, парень в реанимации.

— Как он его?

— Из пистолета! Два выстрела… уму непостижимо! Нельзя было оставлять его одного, это было ожидаемо. Надо было забрать «беретту»…

— Леша, убивает не оружие, а человек с помощью оружия, — сказал Монах. — Забери у него пистолет, он возьмет нож. Это не было ожидаемо, наоборот. Он обожает Лару, он готов был мириться с Ростиславом, хотя ненавидел его. Лара — все, что у него осталось. Не понимаю… Он был пьян?

— Какая разница! У него был обыск, конфисковали «беретту»… говорят, стреляли из нее.

— Экспертиза подтвердила, что выстрел произведен из «беретты»?

— Деталей не знаю. Раз арестовали, то докажут. Тем более он в ту ночь стрелял.

— Где это произошло?

— В мастерской Ростислава, около четырех дня позавчера. Свидетелей нет. Продавщица мороженого из будки через дорогу слышала два выстрела подряд без четверти четыре, но даже не поняла, что стреляли. Два выстрела, оба попадания в грудь. Ночью он тоже стрелял два раза, помнишь? Два выстрела подряд! И тут тоже два выстрела подряд. И знаешь, что самое идиотское в этом всем? Сунгур сам признался! То есть не буквально, конечно. Вчера его вызвали на очередную беседу, а он вывалил про драку с Ростиславом и о том, что тот был в ночь убийства в спальне Алены. Преподнес им мотив на блюдечке. Его тут же и повязали. Не понимаю… совесть заела?

— Хреново, — сказал Монах. — Кто ведет дело? Поярков?

— Поярков. Все уверены, что он убил жену, а теперь повесят еще и жениха дочери. Какой-то монстр! А если мы добавим сюда «книжные» убийства… Может, сбежимся?

— Давай. Через полчаса у Митрича.

… — Откуда ты знаешь? — спросил Монах.

— У меня там свои люди, Христофорыч. По-моему, писатель влетел. И алиби у него нет, говорит, был один, проспал весь день. Не хочется верить… но как-то все против него. И драка в баре… При обыске нашли входные отверстия от пуль из спортивного пистолета — два в гостиной, одно в спальне жены. То есть версия — накануне он в состоянии алкогольного опьянения стрелял в доме… гонял привидения, а позавчера днем стрелял в будущего зятя.

— Они знают, что у Сунгура ночью были гости?

— Понятия не имею! Как ты понимаешь, я не спрашивал. Даже если узнают, ну и что? В чем нас можно обвинить? Сунгур в убийстве жены не признался, но это и не важно, его придавят уликами. У него на руках остались частицы пороха… их сразу не смоешь, они держатся почти неделю. Получается, что писатель в невменяемом состоянии бегал по дому и стрелял… черти ему мерещились. Поговорят с детьми… Юрий расскажет про письма с угрозами, а во время обыска найдут картинку с могилой… Добавь сюда драку накануне между убийцей и жертвой и жертву в спальне Алены… что еще нужно? Правда, есть смягчающее обстоятельство — убийство жены в состоянии аффекта. Но тогда непонятно, почему он не убил обоих. — Добродеев перевел дух. Подумал и добавил: — А «книжные» убийства тут каким боком?

— Черт его знает! Сомнительно, конечно, что он смог отправиться на охоту после бурной ночи. Насколько я помню, мы допили початую бутылку, потом он вытащил еще одну, потом я приготовил яичницу, потом он вытащил опять… мы ее не допили, кстати. Потом мы положили его на диван и отбыли. Он уже ни на что не реагировал. Если мне не изменяет память, было девять пятнадцать утра. Неужели он оклемался настолько, что спустя пять или шесть часов пошел убивать жениха?

— А может, не оклемался, а может, наоборот, в состоянии грогги?

— Сомнительно. Понимаешь, Лео, вся эта убийственная карусель вокруг Сунгура… «книжные» убийства, письмо с «могильной» картинкой — по сути, убийца сообщил, что собирается убить Алену, женщина из «Братиславы», потом еще одна в доме писателя… причем кусается и дерется… какой-то винегрет! Не вижу логики, не вижу связи, не вижу четкой картинки. Но! Нутром чувствую наличие некой темной силы. Кроме того, в совпадения не верю. Сын Сунгура считает, что письма присылал отец… якобы мать ему рассказала. Не понимаю. Я должен подумать. — Он помолчал. Потом вспомнил: — Кстати, Лео, дай-ка мне фотки из театра. А вдруг!

— Что ты собираешься там увидеть?

— Не знаю. Что-нибудь, что подтолкнет мыслительный процесс и запустит цепную реакцию. Я отберу десяток-другой, а ты отпечатаешь у себя в редакции. Мне нужны большие фотки, скажем, двадцать на двадцать четыре. В твоем механизме черта с два чего рассмотришь. Мне нужны детали. Что-то носится в воздухе, Лео, мой длинный нос чует запах горелого.

Добродеев хмыкнул — нос у Монаха был скорее лепешкой и вовсе не длинный.

— Запах горелого? По-моему, это смрад пожарища, Христофорыч, куда уж больше.

— Горит будь здоров, согласен. Но, как бы это поточнее… конструкция с убийствами бесформенна, кривобока и косорыла, а крылья не соотносятся и не соединяются. А все вместе не лепится. Нам, Леша, нужен маленький толчок… совсем малюсенький пинок в нужном направлении. И тогда каждая деталь встанет на место и проявится картинка. И ножницы, и Мадам Осень, и та особь, что кусается, и драка в баре… все встанет на свои места. Я чувствую, все недаром, все имеет смысл. Саломея Филипповна могла сказать прямо, что убийца — Сунгур, а она напустила туману насчет того, что Алена была умная и жестокая…

— И что?

— А то, что она не знает, кто убийца. Даже она! Все крутится вокруг Сунгура — «книжные» убийства, Алена… Допускаю, что «книжный» убийца пошел дальше и прислал письмо Алене. И тут возникает вопрос: кто из них убил Алену? Тот, кто прислал «могильное» письмо, или Сунгур, потому что у него был убойный мотив? В убийстве Алены двое подозреваемых, Лео. А может, и больше.

— А ты не допускаешь, что Сунгур сам прислал ей это письмо? Он же писатель, фантазия работает…

— Зачем? Хотел ее запугать? Он прекрасно знал, что она не из тех, кого запугаешь. Какой смысл тогда? Да и зачем? Когда пришло письмо, он еще не знал, что Ростислав ее любовник, так что резона пугать ее не было. А другие ее любовники не особенно его беспокоили, как я понимаю, он к ним привык. Ключ к его вспышке — Ростислав! Алена принимала жениха дочери у себя в спальне, я уверен, это добавляло ей кайфа. То есть она была убита, возможно, именно поэтому, и тогда убийца — Сунгур, а мотив — ревность и обида за дочку. Возможно, он стоял под дверью ее спальни и подслушивал…

— А почему он не убил обоих? Оставил Ростислава для Лары?

— Мысль интересная, Леша. Не знаю. Гнусная ситуация. А если… — Монах закрыл глаза и задумался. Потом сказал: — Леша, помнишь, мы решили, что убийца всюду один, и мотив — месть Сунгуру. Сюда вписываются и «книжные» убийства, и убийство Алены…

— Покушение на Ростислава не вписывается!

— Вписывается, Лео. Сначала он пробует силы, совершая убийства из книг… не знаю, зачем и что он при этом испытывает. Затем он убивает Алену, затем пытается убить Ростислава. Убив Ростислава, он… илионаподставляет Сунгура — тому уже не выпутаться: драка, конфликт между ними, то, что Лара ушла из дома… все это камни на его ногах — он тонет. Убийца лишил его всего: славы, семьи, свободы. Может, это и было изначальным замыслом?

— У него есть Лара, — заметил Добродеев.

— Ты хочешь сказать, что она в опасности?

— Исходя из твоих слов…

— Нет, Леша, Ларе ничего не угрожает.

— Почему?

— Потому что Сунгур арестован. Убийство Алены и попытка убить Ростислава прекрасно укладываются в схему: мотив, возможность, орудие убийства. Ему не отвертеться. «Книжные» убийства можно также повесить на него, если доказать, что у него проблемы с психикой. Сейчас, когда он в кутузке, убийства прекратятся. Они больше не имеют смысла. Единственное, что заставляет усомниться в его виновности, — «ночная» женщина. И тут странность, Леша. Большая странность!

— В чем?

— Какого черта она была в юбке?

— В юбке? По-твоему, ей надо было надеть мундир? — хихикнул Добродеев.

Монах поднял бровь и некоторое время задумчиво рассматривал Добродеева.

— Что? — спросил тот, перестав смеяться.

Монах молчал.

— Слишком сложно, Христофорыч, — сказал Добродеев. — Ну, была женщина… мало ли! Какая-нибудь журналистка безбашенная, собирается делать материал. В юбке, без юбки… какая разница? Открыла дверь отмычкой… Кстати, а мы закрыли дверь, когда проникли внутрь? Может, мы оставили ее открытой. Лично я не помню.

— Ты прав, Леша. Я тоже не помню.

— Ростислава Сунгуру хватит с лихвой. Не забывай, что стреляли из его «беретты», тут и доказывать нечего. Напился, ночью бегал по дому, стрелял, а потом решил убить Ростислава. А женщина ни при чем.

— А как же «ищи женщину», Леша?

Добродеев пожал плечами.

— Чертова женщина, чертова «беретта»… э-э-э… надо бы проверить кое-что, Леша. Есть у меня одна нехилая мыслишка. Не против, если мы прогуляемся до мастерской Ростислава? Адресок есть?

— Есть. Но мастерская опечатана… что ты собираешься там увидеть?

— Не знаю. Осмотреться. Может, озарит.

…Спустя полчаса они стояли у закрытой гофрированной двери автомастерской.

— Внутрь не получится, — сказал Добродеев. — Разве что ночью.

— Пока не нужно. А где свидетельница? — Монах огляделся. — Вон киоск на той стороне у сквера. Пошли, Леша, поговорим.

Они перешли дорогу и направились к красочному стеклянному киоску, разрисованному яркими фигурками танцующих человечков в виде эскимо на палочке, конусами с разноцветными шариками мороженого и ягод; под стеклом в холодильном шкафу стояли судки с мороженым самых невообразимых цветов: малиновое, синее, зеленое, полосатое, как зебра, и голубое.

— Здравствуйте! — Монах приятно улыбнулся девушке в окошке. — Мне полосатое, два шарика!

— А мне вон то, синее, — сказал Добродеев. — Из чего оно?

— Тирамису и ежевичное!

— А правда, что у вас тут убийство было? — приступил к сбору информации Монах, принимая от девушки рожок с полосатыми шариками.

— Правда! В мою смену! Ужас! — воскликнула девушка. — Ростик всегда покупал у меня мороженое… такой хороший человек! Говорят, в реанимации.

— А вы его видели?

— Кого?

— Убийцу с пистолетом.

— Не видела, — с сожалением сказала девушка. — У меня один мужчина покупал клубничное и вдруг говорит: — Кажется, стреляют!

— Он тоже никого не видел?

— Нет вроде… Точно, не видел! Он бы сказал.

— А где стреляли?

— Ну, так в гараже! Он же Ростика в гараже убил! В смысле, ранил. Говорят, известный человек. Но из гаража вроде никто не выходил… мы не видели.

Монах достал из кармана серебряную монетку.

— Как вас зовут?

— Лена.

— Очень приятно, Леночка. Смотрите сюда!

Он поднял руку с монеткой и быстро завертел ее в пальцах. Девушка как зачарованная смотрела на мелькающий серебряный кружок.

— Откуда стреляли, Лена?

Лицо девушки было бессмысленным, глаза прикованы к монетке, рот приоткрылся. Добродеев подумал, что она не понимает, о чем ее спрашивают.

— Оттуда… — вдруг сказал Лена, неопределенно взмахнув рукой.

— Из гаража?

— Нет. Оттуда… из парка.

Добродеев невольно посмотрел на кусты сирени в сквере рядом с киоском.

— Какие были выстрелы? Громкие или не громкие?

— Не громкие… из парка… оттуда… — Она снова махнула рукой. — Оттуда…

— Молодец! — Монах сунул монетку в карман и щелкнул пальцами.

— Хотите еще? — спросила Лена, просыпаясь. — У меня все берут фисташковое. Очень хорошее.

— Давайте фисташковое.

Он принял от девушки рожок с зеленым шариком, протянул Добродееву.

— Кушай, Лео! Заслужил.

Они еще раз прошлись мимо опечатанной мастерской. Добродеев сунул рожок с мороженым в урну и спросил:

— И что это доказывает? О чем твоя нехилая мыслишка? Иногда трудно понять, откуда идет звук… тем более середина дня, машины, люди…

— Мы подвесили свидетельские показания этой барышни, Лео. Звук выстрела донесся не из мастерской… тем более оттуда никто не выходил. Ладно, ладно…мог! Звук выстреламогдонестись не из мастерской, а из парка через дорогу. Я не утверждаю, Леша, я говорю: мог. Если так, то убийца не входил в мастерскую… да и не видел его никто. И еще… средь бела дня зайти в мастерскую и расстрелять человека… зачем? Если ты хоть немного думающий человек, можно выбрать более подходящее время. Или способ. Таким образом, напрашивается версия, что стреляли из сквера. Там и кустики подходящие, и по улице ходить не надо.

— Но оттуда нельзя стрелять из пистолета! Далеко!

— Нельзя, ты прав.

— Ну и?.. Куда ты клонишь, Христофорыч?

— А если стреляли не из «беретты»? Могли стрелять из любой винтовки… скажем, из винтовки, например, двести двадцать третьего калибра. Винтовки, Леша. И принести ее в чехле для удочек. А потому…

— Погоди, Христофорыч! — перебил Добродеев. — Ты чего? Экспертиза легко определяет, из чего стреляли. Пистолет и винтовку не спутаешь. Пистолетная пуля отличается от винтовочной, это тебе любой школьник скажет. Невозможно выстрелить пистолетной пулей из винтовки.

Монах рассматривал журналиста, почесывая бороду.

— В принципе невозможно, ты прав, Лео. Но, во-первых, нам неизвестно, что именно установила экспертиза. Во-вторых, невозможно, но если очень хочется, то возможно. — Он помотал пальцем перед носом журналиста. — В наше время возможно все. С помощью одного хитрого устройства можно. Сложновато, но можно. Серьезные охотники прекрасно знают, как это проделать.

— Я не охотник, — сказал Добродеев.

— Знаю. Поэтому не буду вдаваться в детали, уж поверь мне на слово. В итоге если глубоко не копать, то принимается версия о жертве, застреленной из пистолета, а на самом деле убийца сидел за кустами в сквере и стрелял из винтовки. Вот так, Леша, рассыпаются неопровержимые улики. Но это так, для информации… нам пока неизвестны выводы экспертизы.

— Как-то очень сложно, Христофорыч, — с сомнением произнес Добродеев.

— Сложно, но не невозможно. Наш убийца совершил несколько убийств, нигде не засветился… он далеко не глуп. Нам нужно подвесить возможные выводы экспертизы и посеять сомнения. Именно это мы и проделали.

— Ты думаешь, женщина могла до этого додуматься? И где прикажешь ее искать? По охотничьим клубам?

Монах пожал плечами:

— Во-первых, ты недооцениваешь женщин, Лео. Во-вторых, это не наша головная боль — это задачка для Пояркова. Мы с тобой — мозговой центр, он же Детективный клуб любителей пива, продуцирующий плодотворные идеи. А еще мы подвешиватели… О! — Он поднял указательный палец. — Детективный клуб любителей пива и подвешивателей официальных версий! А потому напросишься к Пояркову… соврешь, что потрясен его оперативностью, хваткой, интеллектом… чем угодно! Внешним видом, наконец! Похвали очки. Скажешь, что хочешь немедленно тиснуть материалец… не мне тебя учить. И произведешь классический вброс… как обычно. Желательно сегодня, так как надо спешить. Во-первых, расскажешь, что мы проникли в дом к Сунгуру… не забудь упомянуть, что претензий к нам потерпевший не имеет и что нас там чуть не убила неизвестная женщина… покажешь укушенный палец… и так далее. Правда, стреляла не она, а, наоборот, Сунгур. Не забудь про письмо с картинкой могилы. И самое главное — занесешь ему книги! Три романа с убийствами-«глухарями». Пусть поломают голову. Мы свою работу сделали, Лео. Почти. Еще намекнешь ему насчет винтовки. Я напишу, как называется деталь. Кстати… — Он вдруг замолчал.

— Что?

— По пивку бы… как смотришь? У Митрича. Чего-то эта… как ее?.. ти-ра-мису с фисташками в горле застряла! И покопаться бы надо в их прошлом…

— В чьем?

— До кого дотянемся. Начнем с фотографий из альбома Алены. С тебя фотки с церемонии. Сейчас я их по-быстрому просмотрю в твоем механизме и скажу, какие нужны. А ты сбрось их своему папарацци, пусть увеличит. Желательно на завтра. Сейчас мы перекусим, и ты сразу же звонишь Пояркову. Надо спешить, Лео. И еще одно: надо навестить Лару и предложить помощь.

— Бедная девочка, — вздохнул Добродеев. — Совсем одна осталась.

— Сможешь вечером?

Добродеев кивнул:

— Добро. Давай фотки, Леша.

Глава 24. Визит к безутешной Ларе

— Что сказал Поярков? — спросил Монах Добродеева, когда они сбежались вечером у «Золотого ключика», где самые вкусные чизкейки под названием «Вдохновение» — с вишенками и кудрявой шоколадной соломкой.

— Как по-твоему?

— Обрадовался? Мы же ему на блюдечке всех убийц!

— Во-первых, он спросил, как это нас угораздило взломать чужую дверь и шарить в чужом доме. Я и рта не успел раскрыть! Стою дурак дураком, глазами хлопаю. Потом сообразил, говорю, хотели выразить соболезнование, пришли и совершенно случайно проникли внутрь… типа увлеклись. Хозяин, говорю, претензий не имеет, наоборот, остался доволен. Тут же перевожу стрелки, кстати, говорю, мы нашли письма Алене с угрозами, а он спрашивает: «Там, где могила? И что вы об этом думаете как опытный акробат пера?» Лично я, говорю, думаю, что это была «черная метка», то есть объявление об убийстве. А спустя несколько дней ее убили. А еще, говорю, в доме была женщина, которая дерется и кусается. Показал палец. Он очень удивился, так как про женщину ничего не знал. Тут я ему выложил про убийства из романов нашего писателя и «глухари». Он так и сел! Но вида не подал, полон иронии, говорит: за что я вас, журналистов, люблю, так это за буйную фантазию. Он это и раньше говорил… когда нечем крыть, так сразу фантазия. Мол, мы тут все реалисты, дело делаем, город сдал, город принял, только факты и улики, а у вас, у журналистской братии, одни сплетни и домыслы на уме. Книги взял, тут же при мне просмотрел заложенные страницы с убийствами, тут же позвонил, потребовал принести дела. Аж в лице переменился!

— Отлично, Леша. Про «беретту» сказал?

— А как же! На десерт. А, кроме того, говорю, большие сомнения насчет орудия убийства. Да, да, мы в курсе, что мотив, что писатель подрался с жертвой, что жертва в ночь убийства Алены Сунгур была в ее спальне, что писатель владеет спортивной «береттой»… все в строчку, но! Не так все однозначно, дорогой Петр Митрофанович! И бац — все ему и выложил. Говорю: мы ничего не утверждаем, судите сами, могло так быть или не могло. Мой друг додумался… кстати, вы должны его помнить по делу бизнесмена Шепеля, зовут Олег Монахов! Экстрасенс, говорю, путешественник, психолог и вообще бывалый человек. Кроме того, охотник, разбирается в огнестрельном оружии[5]. И девушка с мороженым сказала, что стреляли не в мастерской, а из парка.

— Прекрасно, Леша, — сказал Монах. — А он что?

— Говорит, спасибо, но экспертиза сама разберется.

— Не удивился?

— Не удивился. Может, сами додумались, что стреляли не из «беретты»? А из чего тогда? И кто?

Добродеев пожал плечами.

— Ладно, Леша. Ставим птичку и приступаем к следующему пункту.

— Какому пункту?

— Идем к Ларе. Берем торт и цветы… адрес Ростислава есть?

— Она дома, Христофорыч. Они вызывали ее на допрос… Поярков сказал, она уже дома.

— Ага! Тем лучше. Вперед, Лео!

Они купили торт «Вдохновение» и цветы в крошечном цветочном киоске рядом с «Золотым ключиком» и отправились в дом писателя.

Им открыла Лара. В черном, с заплаканным лицом, еще более осунувшаяся и бледная, она казалась тенью.

— Ларочка, девочка моя! — запричитал Добродеев, прижимая девушку к толстому животу. — Как ты, родная?

Монах протянул Ларе цветы и сказал:

— Может, чайку? У нас с собой торт. А то жажда замучила.

Лара посторонилась, и они вошли.

— Можно на кухне, по-домашнему, — сказал Монах.

— Не надо официоза, — сказал Добродеев. — Свои люди. Посидим, поговорим…

— Спасибо… да, конечно. Ничего не могу делать… лежу, даже читать не могу. Что мне делать, Леша? Как жить дальше? Отец в тюрьме, мамы нет… Юра ушел из дома, я даже не знаю, где он… все рухнуло…

Она закрыла лицо руками и заплакала.

— Ларочка, душа моя, мы с тобой, — растроганно загудел Добродеев. — Твои друзья с тобой. Мы сделаем все, чтобы… — он запнулся, — …чтобы помочь, я говорил сегодня с Поярковым, у них сомнения в виновности Кирилла… честное слово!

Монах кашлянул.

— Правда? Поярков так сказал? — Она переводила взгляд с Добродеева на Монаха. — Он вызывал меня вчера… Мне было так страшно! Я не верю, что отец… Ростислава. Не верю! Папа не мог!

— Кстати, как там Ростислав?

Лара замялась…

— Ларочка, где у вас чай? — деловито вылез Монах. — Леша, доставай торт, Лара, давайте чашки! Будем пить чай.

— Может, коньяку? — спросила Лара.

— Можно и коньяку, — не стал возражать Монах. — Всем нам нужно хорошенько расслабиться.

Добродеев разлил коньяк в крошечные рюмочки и невольно вспомнил стаканы, из которых они пили с писателем…

Лара сделала глоток, страшно сморщилась. Добродеев заботливо пододвинул тарелку с куском торта:

— Ешь, Ларочка! Не переживай, все будет хорошо, моя девочка.

— Я виновата перед отцом… я его бросила! Я ушла к Ростиславу… он меня теперь презирает! — В голосе девушки было отчаяние. Она снова заплакала.

Добродеев открыл было рот, но Монах тронул его за локоть, и журналист рот закрыл.

— Понимаете, он знает, что я видела Ростислава в ту ночь… Я видела! Он был у мамы. И отец его видел. Мы оба знали, что они вместе… Это было страшно! Такое унижение… вы не представляете! А он как ни в чем не бывало позвал, и я ушла к нему. И ничего ему не сказала. Никогда себе не прощу! Он сказал, что нам лучше дистанцироваться от отца… пока не прояснится, потому что все думают, что это он маму, а я промолчала… Он сказал, что он не верит, но лучше мне уйти. И я ушла. Я бросила отца! Я даже на поминки не пошла, не хотела, чтобы он там сидел за одним столом с отцом… Все думают, что отец стрелял в Ростислава из-за меня. Понимаете, он остался один, наверное, пил, думал, вспоминал, во всем винил Ростислава… Это самое настоящее предательство. Я дрянь! Подлая! Я себя ненавижу! Я во всем виновата! — Она закрыла лицо руками и громко зарыдала.

Монах и Добродеев переглянулись. Монах потянулся за бутылкой.

— Ларочка, выпей, малышаня, — сказал Добродеев. — А потом поговорим. Давай, моя хорошая. Ну, ну, до дна! — Он заставил Лару выпить. Она закашлялась. Добродеев похлопал девушку по спине. — А теперь кусочек тортика! Вот так, умница.

— Как Ростислав? — спросил Монах.

— В реанимации! — сказала Лара резко. — Я бросилась туда, как только узнала, летела сломя голову, а там его женщина… здоровая толстая тетка! Оказывается, у них безумная любовь, но она не хотела разводиться, и Ростислав с горя стал встречаться со мной, но сейчас уже все в порядке, они с мужем подали на развод, хотя он ее преследует и уговаривает. Она сказала, что он хотел убить Ростислава, что у него три ружья… и ее тоже хотел убить, потому что безумно любит. Господи! Накрашенная, болтливая… как попугай. С неправильной речью… А я стояла и слушала… вместо того чтобы уйти! Лепетала что-то в свое оправдание… Идиотка! Дура! Ненавижу! Одна радость — это не папа. Я бы не пережила!

В голосе Лары звучали горечь и ирония, она, казалось, насмехалась над своей неудачной любовью; побелевшие пальцы были сцеплены в кулаки; на скулах выступили красные точки. Она била себя жесткими словами, желая искупить вину, наказывая за предательство, издеваясь над собой. Монах подумал, что впервые видит ее такой… эмоциональной, и еще подумал, что она похорошела. Перед ними сидела не привычная тихая дурнушка, а дочь Алены, выкрикивая обиды, полная иронии и гнева, готовая ударить или разрыдаться.

— И теперь я свободна! — Она засмеялась недобро. — Знаете, я даже рада, что так случилось… не в смысле, что его чуть не убили, а в смысле, что меня отодвинули. Я не смогла бы сама. Какое-то наваждение… шла, как крыса за дудочкой… Читала про такое в романах, никогда не верила, думала, что всегда можно остановиться, что я личность. Понимаете? Что это? Любовь?

Исповедь давалась ей с трудом; обычно закрытая, теперь же, разогретая алкоголем, она пустилась во все тяжкие в своих признаниях; ей уже не было стыдно. Монах подумал, что у ней нет друзей.

— Лара, я видел цветы в гостиной, — сказал он вдруг. — У вас кто-то был?

Она не сразу поняла, о чем он; смотрела бессмысленно, соображала.

— Приходили Савелий Зотов и Валера Абрамов, принесли цветы, какую-то еду, конфеты. Спрашивали, что нового. Знаете, я была так тронута… Савелия я знаю, он очень добрый и мягкий человек, а Валерий всегда казался мне каким-то злым… Мне всегда казалось, что он терпеть не может отца, маму, вечная ухмылка, недобрый взгляд, немытые длинные волосы. Я помню, как он меня рассматривал… как жука, как букашку… и вдруг цветы! Взял за руку, говорит, если что-нибудь нужно, готов помочь, не стесняйтесь… Просто удивительно, он был таким искренним… Мама говорила ему резкости, издевалась… Мы иногда сталкивались на разных встречах. Они учились вместе. Мама вообще была излишне резкой… Я часто удивлялась, почему папа терпит. Мы с ней были чужие, меня воспитывал папа, мы с ним много говорили, даже на родительские собрания ходил он, а не мама. Ей не нравилась моя работа, ей не нравилось, как я одеваюсь, даже книжки, которые я читала… Она больше любила Юру. Я не могу его найти, он со смерти мамы не появлялся. Обзвонила всех его друзей… никто ничего не знает. Он считает отца виновным… или меня. А отец… Я попросила Пояркова, я хочу повидаться с отцом, он обещал позвонить. И я думаю: а вдруг папа не захочет меня видеть? Что же мне теперь делать? — Она смотрела на них с надеждой и ожиданием.

— Глупенькая! — закричал Добродеев. — Кирилл будет рад тебя видеть. Кроме тебя, у него никого нет!

— Ты думаешь, Леша? — Порыв угас, она снова превратилась в маленькую испуганную девочку. — Он простит меня?

— Тебя не за что прощать, глупышка. Передашь привет от всех нас и скажешь, что мы не верим… понятно? Не верим и ждем.

— В доме в позапрошлую ночь была женщина, — сказал Монах.

Лара, казалось, не сразу поняла и переспросила:

— Женщина? У нас в доме была женщина? Как это… знакомая отца?

— Нет, чужая женщина. Проникла в дом… здесь никого не было.

— Не понимаю… зачем? Воровка? Отец знает? А вы откуда знаете?

— Совершенно случайно мы оказались в вашем доме и наткнулись на нее. Или вернее, она наткнулась на нас. И мы подрались.

Добродеев посмотрел на укушенный палец.

— Ночью?

— Ночью.

— А где был отец?

— В баре «Братислава»… последнее время он часто там бывает. В тот вечер произошла драка. Понимаете, Лара, убийство вашей мамы… мы хотели осмотреться. Я… как бы это поточнее… иногдаясновижу. То есть вижу картинку. Что-то происходит в мозгу, и вдруг… бац! — картинка перед глазами. Такое свойство характера… дар, как сейчас говорят. У меня даже сайт есть, «Бюро случайных находок» называется, загляните при случае. Хотя мой друг детства Жорик считает, что можно было бы поярче и нагнать мистики, а то не вставляет. Посмотрите, может, подскажете чего, как библиофил. Несколько раз это спасало мне жизнь… ясновидение, в смысле. И мы подумали… мой друг Леша Добродеев и я, мы подумали: если посетить место преступления, то может открыться… нечто. Истина. Мы не верим, что ваш отец замешан в убийствах… поверьте, тут много всякого накрутилось. Одним словом, нужно осмотреться. Мы проникли в дом, не успели подняться наверх, как вдруг шаги! В кромешной тьме. Кто-то идет по лестнице, фонариком светит. Мы так и сели. Поняли, что чужой — хозяин включил бы свет. Ладно, затаили дыхание, застыли, прижались к стене. Она входит, я пропускаю ее вперед и…

— Откуда вы знаете, что это была женщина? — спросила Лара.

— Во-первых, она укусила Лешу, а меня лягнула ногой. Как-то не по-мужски, согласитесь. И еще длинные волосы… я дернул, совершенно случайно во время драки, она крякнула. То есть не парик. А во-вторых, она бросилась бежать, выскочила из дома… мы видели, как она мчалась через двор… в юбке. Но это потом уже. А когда она слетела с лестницы, внизу грянули выстрелы. Мы думали, это она, но это был ваш отец. Он вернулся, услышал, что в доме кто-то есть… тем более входная дверь была открыта, достал пистолет и стал стрелять. К счастью, ни в кого не попал. Потом мы все вместе сидели и думали, кто она такая и что ей было нужно.

— И кто же она? — спросила Лара, на ее лице читалось недоверие.

— Мы не знаем. Есть, правда, одна мыслишка, но тут еще пахать и пахать. Диковатая мыслишка, но сами понимаете, в жизни чего только не случается.

— Если вы думаете, что она связана с отцом… нет! У него никогда никого не было, кроме мамы.

Монах хотел спросить: «А у мамы?», но сдержался — разве неясно?

— Он очень ее любил… понимаете? Закрывал глаза… — Лара запнулась. — На все.

— Лично я думаю, это была начинающая журналистка в погоне за сенсацией, ходила вокруг дома, заглядывала в окна, дернула за ручку двери, а там открыто, — сказал Добродеев. — Она и не упустила случая. Я бы на ее месте сделал то же самое.

— И кусаться тоже стал бы при случае? — фыркнул Монах. — Как начинающий профи?

— Если на тебя нападают внезапно… черт его знает! Может, и стал бы. Человек не знает, на что способен, пока не попадет в форс-мажор.

— Тут я с тобой полностью согласен, Лео. Слова не мальчика, но мужа. А посему давайте долбанем за освобождение нашего местного светила писателя Сунгура!

— Ой, я, по-моему, уже… — Лара рассмеялась и прикрыла рот ладошкой.

— Вот и хорошо! — обрадовался Добродеев, хватая бутылку. — Мы слегка!

— Торт какой-то слишком сладкий… — скривился Монах, вспомнив тирамису. — А чего-нибудь… этакого? — Он пошевелил пальцами.

— У меня есть копченое мясо! — Лара вскочила и покачнулась. Добродеев придержал ее за локоть. Лара снова рассмеялась.

— Мы сами! — заявил Добродеев и полез в холодильник.

…Они хорошо посидели в тот вечер. Лара уже не смотрелась такой несчастной и просила заходить почаще, не забывать. Гости долго топтались на крыльце и обещались в ближайшее время появиться снова.

— В следующий раз мы расскажем вам просортес библикае, — сказал Монах на прощание. — Вам, как книжному работнику, это будет крайне интересно.

Добродеев ухмыльнулся.

— Что такое сортес… как?

— Сортес библикае. В произвольном переводе — «книжный суд».

— Не слышала! А сейчас нельзя рассказать?

— Мудрая женщина Шехерезада никогда не рассказывала все сказки сразу, Ларочка. И мы не будем. Прощайте, дитя мое.

Монах втянул живот и поцеловал Лару в лоб. Добродеев расшаркался и расцеловал ей руки. Было темно; за калиткой им уже призывно светил зеленый гребешок такси. Они не без труда погрузились в экономных размеров экипаж, и тут вдруг к дому подлетел шикарный темно-серый «BMW», взвизгнул тормозами, и из него бодро выскочил Валерий Абрамов с букетом.

— Ах ты засранец! — эмоционально воскликнул Добродеев. — Ты только посмотри на этого сукина сына! Может, вернемся?

— Не будем пороть горячку, Лео. Нашей подопечной ничего не угрожает.

— Уверен?

— На все сто. Поехали, мой юный друг, — обратился Монах к средних лет водителю.

И они поехали. Причем Добродеев бубнил недовольно, ерзал и все время оглядывался, хотя, что он там пытался рассмотреть, одному богу было известно.

Они высадились на площади и дальше пошли пешком. Вечер был просто замечательный, и домой никому не хотелось.

— Что ему надо? — начал Добродеев о том, что его волновало.

— Он сочувствует нашей девушке, Лео, не бери в голову, — благодушно отозвался Монах. — Тебя должно радовать, что ее не оставляют одну в такую тяжелую минуту. Кстати, ты говорил, что Абрамов в разводе…

— Был в разводе. Ты что, думаешь, этот козел бьет клинья? — возмутился Добродеев. — Конечно, Лара осталась одна, дом, сбережения… завидная невеста. Ну, гад!

— Ей ничего не угрожает, Лео, расслабься. Посмотри на месяц и задумайся над тем, что мы, жалкие людишки, прожигаем свою недлинную жизнь в погоне за всякой фигней и вовсе не замечаем дармовых красот и щедрот природы. А ведь именно они делают нас великодушными и добрыми, а также мыслителями. Кстати, ты про собак написал?

— Нет еще! — с досадой отозвался Добродеев. — Тебе обязательно испортить человеку настроение?

— Упаси боже! Про собак беру обратно! — вскричал Монах и вскинул руки, сдаваясь. — Не будем про собак, пусть себе бегают. По пивку? — предложил.

* * *

…Спустя пару часов Монах вернулся домой. Осторожно отпер дверь и, стараясь ступать бесшумно, отправился в кухню — ему хотелось чаю. Крепкого, несладкого, здоровенную кружку. Посидеть спокойно без Добродеева, чей рот весь вечер не закрывался, — он то жалел Лару, то ругательски ругал Абрамова, и Монах наконец предположил, что журналист сам имеет виды на осиротевшую девушку, что неосторожно тому и высказал. Добродеев поперхнулся и долгую минуту молчал. Потом заметил с достоинством, что он знает Ларочку с младых ногтей и она ему как собственная дочь. Или сестра… младшая, а Валера ему никогда не нравился, что-то в нем скользкое… с ним только один Коля Рыбченко и дружит. И нечего тут с инсинуациями!

— Я пошутил, — поспешил Монах. — Конечно, как сестра. Мне она тоже как сестра. За Лару!

Он проскользнул в кухню, налил в чайник воды, разжег огонь. Достал металлическую банку с цейлонским чаем — собственным подарком — и зажмурился от предвкушения. Тишина, покой, беспрепятственное течение свободной мысли…

Но не тут-то было! В кухню ворвалась возбужденная Анжелика и заверещала:

— Олежка, где ты был? Тут такое творится! Ужас! Сунгура сегодня арестовали за убийство жены и жениха дочки! Он порешил его из пистолета!

— Я в курсе, — вздохнул Монах. — Это не он.

— А кто? — Анжелика вытаращила глаза. — Все говорят, что он! Сначала писал свои книжки, а потом крыша поехала и всех поубивал. Это такая реклама, такая реклама… ты себе не представляешь! Все книжки, даже старые на рынке, говорят, расхватали. Гребут все подряд. А кому теперь деньги? Жены нет… детям? А в тюрьме можно писать книжки? А чего, сиди себе спокойненько и пиши!

— Сядь, Анжелика, и послушай. Сунгур никого не убивал, это все трагическое стечение обстоятельств и дурной треп. Чаю хочешь?

— Чаю? На ночь не пью. Подожди, Олежка, а все говорят, что это он.

— В магазине говорят? — не удержался Монах.

— Ну! И в автобусе говорили.

— Не верь! Моя знакомая ведьма сказала, это не он. И я тоже нутром чую — не он это.

— Ведьма? Точно сказала? А кто тогда?

— Сказала, черный рыцарь, который скоро выйдет из тени. Даже…два! Возможно, один из них дама.

— Два черных рыцаря? — Анжелика была потрясена. — Дама? В смысле… женщина? Убийца — женщина?

— Не исключаю такой возможности.

— С ума сойти! — простонала Анжелика. — А ты их знаешь? Ты же ясновидящий!

— Думаю, знаю, но пока никому. Ни единой живой душе, поняла?

— Никому! — повторила Анжелика, прижимая руку к сердцу. Она была счастлива — раскраснелась, глазки сияли. — Свои или чужие?

— В каком смысле? — заинтересовался Монах.

— Ну… не знаю, просто спросила.

— Свои, Анжелика. Все свои.

— О господи! — простонала Анжелика. — Кто? Дочка?

— Тебе первой скажу, честное слово. А теперь иди спать, мне нужно подумать. Спокойной ночи, Анжелика.

Какое спать! Разве тут уснешь! — Анжелика схватила мобильный телефон и понеслась из кухни.

Никак звонить подружке, хмыкнул Монах.

Глава 25. Тени прошлого

Шум дыханья похож на морскую волну.

Я уйду от тебя в пустоту, в тишину,

В сладкий запах старинных сжигаемых трав…

Р. Минаев. В шум волны…

— Вот! — Добродеев протянул Монаху толстый коричневый конверт. — Как обещано.

Монах вытряхнул из конверта с полсотни цветных фотографий, разложил на столе.

— Отлично, Леша. Смотрим.

Они склонились над фотографиями.

— У гроба Сунгур, рядом Савелий Зотов, Коля Рыбченко и Абрамов, затем Лара и Ростислав…

— Проныра, — заметил Добродеев.

— Не отвлекайся. Дальше — сын Юра. Не рядом, а дальше. Дети не рядом, а порознь.

— Считают отца виновным в смерти матери.

— Смотри, полуотвернулся, склонился к своей странной девушке… Если помнишь, на поминки он не остался. Все кругом в черном, а он в джинсах и синем свитере. Бунтарь. А девушка в серо-черном полосатом… чем-то и волосы у нее… кажется, зеленые… или это тень от вазона?

— Молодежь не обращает внимания на традиции… какая разница?

— Я не осуждаю, Леша, просто резюмирую. Вон Саломея Филипповна, смотрит на… На кого это она смотрит? На Сунгура?

Добродеев присмотрелся.

— Не похоже. На Савелия?

— Нет, Леша. По-моему, на Абрамова. У него немытая голова, кстати, пряди до плеч, жидкие. — Монах не без самодовольства, купеческим жестом огладил собственную гриву, словно сравнивал. — Обрати внимание на выражение его личности.

— Выражение как выражение… а что?

— Похоже, у него болят зубы. Он не смотрит на гроб, отвернулся.

— Ну и что? Савелий тоже отвернулся. И Коля Рыбченко отвернулся, кажется, плачет. Он любил Алену…

— Савелий не отвернулся… смотри, здесь видно, что он смахивает слезы. А вот Абрамов отвернулся, и здесь снова отвернулся… точно, болят зубы. А здесь… улыбается?

— Нет, просто зевает.

— Зевает? Однако. И скорби не наблюдается… хотя бы ради приличия.

— Алена его терпеть не могла, всегда издевалась. Его никто не может терпеть. Он прекрасно знает, как к нему относятся.

— Ага. Снова Сунгур, весь ушел в себя, смотрит на лицо жены… действительно прощается, вспоминает радости и печали. Было всякого, как и в любой другой семейной жизни.

— Намного больше, уверяю тебя, — заметил Добродеев.

— Верю. Лара поодаль, с опущенной головой и, похоже, испытывает не столько скорбь, сколько смущение и недоумение. Посмотри на Ростислава. Лицо замкнутое, скучает, смотрит на потолок. Любовница в гробу, муж любовницы скорбит рядом, тут же дочь усопшей, она же его невеста. Высокие отношения. Я помню, он попытался взять ее за руку, она руку отняла. Они знают, что каждый из них знает… возможно, знает. Нам неизвестно, что именно на тот момент они знали. Даю голову на отсечение, Сунгур с удовольствием вцепился бы ему в глотку, а вместо того отдает в шкодливые и подлые ручонки горячо любимую дочь, бедняга… Это любовь, Леша. На что только не идут родители ради счастья своих глупых птенцов… и щенков. Опять Коля Рыбченко, опять плачет. Такой чувствительный, а на вид не скажешь, всегда рот до ушей. А куда это смотрит наша ведьма Саломея Филипповна? Вот она снова. На Лару? И как ты… э-э-э…вербализуешьвыражение ее выразительного лица, извини за тавтологию?

— Жалость, Христофорыч. Это жалость. Она ее жалеет. Смотри, как скривилась. Она соболезнует; не Сунгуру, а Ларе.

— А почему? Из-за матери или жениха? — с любопытством спросил Монах.

— Думаешь, она знает?

— Уверен. Она же ведьма, видит всех насквозь. Из-за жениха, Леша. Она соболезнует бедной Ларе из-за этого… прекрасного принца. — Монах хотел произнести словцо, созвучное «чудаку», но, как человек воспитанный, удержался.

— Мерзавец! — сказал Добродеев. — Нисколько его не жалко. Жалко только, что теперь Сунгуру крышка.

— Еще не вечер, Леша. Мы его отобьем. Приложим усилия, во всяком случае.

— Хорошо бы, — с сомнением произнес Добродеев.

— А вот она снова и снова смотрит на Абрамова. Тебе не кажется, что они знакомы? На ее лице неприятное выражение, как будто она что-то вспомнила… или силится вспомнить.

— У нее все время неприятное выражение, — сказал Добродеев. — Кстати, она приглашала нас в гости на наливку. Надо бы сходить.

— Сходим. Отобьем Сунгура и сходим.

Добродеев только вздохнул.

— Кстати, я не заметил на скорбной церемонии ни Пояркова, ни Мельника. А как же традиция? И Мадам Осень не пришла.

— Это устаревшая традиция, Лео, современные сыщики ею не пользуются. Насчет Мадам Осени не знаю. А сейчас предлагаю посмотреть старые фотки, которые я случайно прихватил из спальни Алены.

— А потом забыл отдать Сунгуру?

— Ну… он как-то не проявил к ним интереса, и я решил пока оставить их себе. Помнишь, он сказал, что никого не узнает и что вокруг Алены вечно крутились молодые люди?

— Помню. Я думаю, он просто не хотел их видеть, — заметил Добродеев.

— Не хотел. Он и так все знал. Эти парни и девушки учились вместе с Аленой, многие уехали, они нас не интересуют. А вот те, кто остался…

— А они при чем?

— Они владеют информацией. Как тебе должно быть известно, в зависимости от количества информации меняется угол зрения. Мы же ничего о ней не знаем. А Сунгур ничего и не хотел знать. Он даже не знает, кто отец Лары. Ему все равно. Я бы на его месте покопал. А ты?

Добродеев задумался. Потом сказал:

— Я — нет. Вдруг он крутится где-то рядом, и я все время ревновал бы и сравнивал его и себя. Лучше не знать.

— Резонно, Леша. Меньше информации, крепче сон. Насчет ревности… было полно других, к кому он мог ревновать.

— А тебе не приходит в голову, что Сунгур прекрасно знает, кто ее отец?

— Приходит, Леша. Город невелик, были подметные письма, телефонные звонки, доброжелатели… Еще как приходит!

— Он обожает Лару и ревнует, он должен бояться, что она узнает… или тот ее уведет.

— Видимо, он не чувствует опасности. О том, что Сунгур не родной ей, она знает, скорее всего. И если бы узнала, кто родной, ничего не изменилось бы — видимо, личность ее родного папаши настолько непрезентабельна, что не представляет ни малейшей опасности. Насчет ревности ты прав, Леша. Он, несомненно, ревновал Алену, но еще больше — приемную дочку. С сыном близости нет, они чужие… тем более сейчас. Лара — все, что у него есть. Стержень. Вообще, странноватая семья…

— Таких много, Христофорыч. Живут по инерции, лишь бы ничего не менять.

— Не понимаю. Менять легко, было бы желание. Нельзя подчиняться обстоятельствам. Лично я был женат три раза.

— Ты же волхв, — заметил ехидно Добродеев. — Ты же все время удираешь, то в тайгу, то в горы. Ты — волхв-одиночка. У Сунгура Одинокий Волк, а ты одинокий волхв. От своих женщин ты тоже удираешь.

— Бывало, — признал Монах. — Ба, а кто это у нас тут нарисовался? — воскликнул он вдруг, упирая палец в одну из старых фотографий. — Ну-ка, Лео, посмотри своим острым репортерским оком и скажи, тот ли это, на кого я думаю?

Добродеев взял фотографию, присмотрелся.

— Абрамов! С Аленой! Он был ее любовником! — выпалил. — Господи, и никто ни сном ни духом! Я… я ни сном ни духом! Я! Это ничтожество! Как она могла?!

— Дал маху, Лео. Насчет того, как она могла… философский вопрос. Кому дано их понять? Может, у него папа министр.

— Ты думаешь, он может оказаться отцом Лары?

— Посмотри на даты, Леша. Сколько лет нашей девочке?

— Двадцать пять… весной отмечали, я был у них.

— А что на фотке? То-то и оно.

— Ты думаешь, он знает?

— Знает. Потому и зачастил с цветочками. У него тоже никого нет.

— Да от него все бабы шарахаются! Ах ты… А тут бедная сиротка совсем одна… Сволочь! И что это нам дает, Христофорыч?

Монах вытянул губы трубочкой, почесал под бородой. Потом сказал:

— Ну… кое-что. Теперь мы понимаем, почему Алена гнобила его публично, она не могла ему простить… скажем, совместного бурного прошлого и совместного ребенка. Потому и Лару не любила. Возможно, спрашивала себя, как она могла с этим мозгляком… Алена была амазонкой или самкой богомола, если из мира фауны. Самка богомола после ночи любви откусывает супругу голову.

— Зачем?

— Черт ее знает! Откусывает — и все.

— Таких самок немерено, — заметил Добродеев. — А он что?

— Он… а что он! Он любовался издали на их прекрасную семейную жизнь, творческое содружество и завидовал смертной завистью. Он пуст, у него ничего и никого нет, книжек его не печатают, дочка воспитывается врагом и не имеет ни малейшего понятия о том, кто ее настоящий любимый папа. А годы идут, хочется тепла, семьи… Сейчас, Леша, настал его звездный час.

— Ты думаешь, у него получится?

— Посмотрим.

— Это он убил Алену! Больше некому.

— Пять минут назад ты был уверен, что это Сунгур.

— Количество информации меняет угол зрения… или как там ты говоришь. У него был мотив.

— Какой, если не секрет?

— Месть! Христофорыч, это была полнокровная, созревшая, выношенная месть. Старая, как мир.

— Полнокровная… выношенная… во как! Что значит — человек, привыкший к перу. Надеюсь, версия гипотетическая?

— Христофорыч, он вполне мог убить! Я не хотел сплетничать… — Добродеев сделал вид, что колеблется. Монах ухмыльнулся. — Говорили, он поднимал руку на своих женщин. Он на все способен. Она его бросила, он ее убил.

Монах подумал, что Добродеев до сих пор ревнует Алену к «этому ничтожеству» и вспоминает, что самому не обломилось.

— Долгонько ждал, — заметил он мирно.

— Месть — блюдо, которое должно остыть, — пафосно сказал Добродеев.

— Ну да, ну да… не забывай, что она мать его ребенка… все-таки.

— Кого это останавливало? — вопросил Добродеев. — Если обида и душа горит.

Монах вздохнул и задумался. Потом спросил:

— Ну и как он это проделал, по-твоему?

— Как! Пришел ночью и…

— Каким образом? У него был ключ? Откуда?

— Снял слепок, у него была возможность, они с Сунгуром пересекались. Пришел ночью, пробрался в спальню Алены…

— Пришел ночью, пробрался в спальню… куда как просто. А давай смоделируем ситуацию, Леша. Представь себе, что ты, снедаемый ненавистью, ревностью, завистью, влез ночью в дом своего главреда, который запорол твой звездный материал и женился на твоей любимой женщине, причем не имеешь ни малейшего понятия, где чья спальня, где кухня, а где гостиная. Влез, чтобы убить… причем не его, а ее.

— Он мог бывать у них раньше.

— Мог. Или не мог. Ночью дом другой, тем более — чужой. Ты шаришься там с фонариком, по закону подлости цепляешься за ножки стульев, роняешь вазу, спотыкаешься о ковер. Наконец, поднимаешься по лестнице и душераздирающе скрипишь третьей сверху ступенькой, а все в анабиозе и никто ничего не слышит?

— Ты как-то все утрируешь, Христофорыч.

— Я реалист, Леша. Это в романе так, а в жизни… Человек много бы чего набуровил от ненависти и ревности, но мешают всякие сложно решаемые или вовсе не решаемые детали. Мелочи подводят. Где взять ключ, где спальня, а если услышат… и в итоге: да пошло оно все! Спонтанно — да, можно врезать по сусалам, но если рассчитывать и планировать — пошло оно! А если невмоготу расквитаться, необязательно забираться в дом, есть более простые способы. Согласен?

— Допустим, — неохотно признал Добродеев. — Значит, кто?

— Значит, свой. С ключом. Кто прекрасно ориентируется в доме днем и ночью и знает про скрипучую ступеньку.

— В доме были двое… — сказал после паузы Добродеев и надолго замолчал.

Молчал и Монах, присматриваясь с ухмылкой к журналисту.

— Что? — спросил тот.

— Леша, ты ведь давно все понял! Ты человек с фантазией, ты пишешь про летающие тарелки, ты не боишься зубодробительных версий. Ты знаешь эту семью, как никто. Я не верю, что ты до сих пор ничего не понял. Ведь понял? Смотри мне в глаза!

— Это чудовищно, Олег! — простонал Добродеев. — Чудовищно! Я не верю! Отказываюсь верить…

— Сказать, как все было? Сын Юрий несколько ночей до убийства не ночевал дома, в ту ночь пришел стрельнуть деньжат. Ключ у него был, как ты понимаешь. Возможно, сначала обошел дом снаружи, убедился, что у матери темно, отец у себя, как обычно, за компьютером, в наушниках — работает или смотрит новости; Лара тоже у себя, слушает музыку. Он пошел в спальню матери, зная, что в секретере лежат деньги. С фонариком, не зажигая света. Он и раньше тянул оттуда, сколько мог. Но в тот раз все пошло не так. Алена вернулась, он услышал, как открылась входная дверь, и нырнул в свою комнату рядом со спальней матери. Он сидел там, пил водку или виски и прислушивался к звукам из-за стены. Как, по-твоему, что он испытывал при этом? Ревность? Ненависть? Гнев? Или ему было по фигу… он и раньше знал о ее любовниках. Но в тот раз она переступила черту, и в этом был вызов… им всем. Сколько он там сидел? Два часа? Три? Он слышал, как она проводила любовника, как вернулась к себе. Он увидел этого человека через окно и узнал его. Парень, ненамного старше его самого. Юрий, любимый мамин мальчик, любимая игрушка… а тут вдруг новый любимый мальчик! Вот тут и взыграло! Если бы хоть взрослый мужик, до которого ему не было дела…

Он выждал, пока она уснула — он знал о снотворном… тут я импровизирую, — пояснил Монах. — Гипотетически. Выждал и снова пошел к ней, злой, нетрезвый… он разбудил ее, и она его окликнула. Причем, допускаю, назвала именем любовника… спросонья. Тут я снова импровизирую… — Монах поскреб бороду. — Испуганный, слепой от ярости, юноша метнулся к ней, схватил подушку и…

После чего забрал все, понимая, что ей это уже не понадобится. Ни деньги не понадобятся, ни украшения. Возможно, подсознательно хотел намекнуть на грабителя… хотя вряд ли, иначе сымитировал бы взлом входной двери. — Он сделал паузу, потом добавил: — Дикси. Я сказал, Лео.

— Монах, о чем ты? — вытаращил глаза Добродеев. — Юрий убийца? Не верю!

— Он не убийца, Леша. Он — жертва. Глупый избалованный растерянный подросток… Он жертва за ту ложь, в которой они жили. Ложь, предательства, притворство… Но я не морализатор, упаси боже… куда мне, грешному. Жаль парня, попал не за свои грехи. Отсюда истерика, обвинения отца и Лары, даже письма! Он придумал, что Алена хотела развода, а письма писал отец. И на мать не смотрел… там, в театре, — отвернулся, стоял поодаль. Даже одежда! Все в черном, а он в джинсах и свитере. Это несогласие, Леша, мальчишеский протест, бунт. Не уверен, что раскаяние, и это есть страшно и противоестественно. А рядом тот, из-за которого все случилось… в его понимании.

— Ростислав!

— Ростислав.

— Так это он его… из «беретты»? — выдохнул Добродеев. — Господи!

— Не так все однозначно, Леша, — сказал Монах. — Помнишь, я сказал, что родители идут на все ради своих птенцов?

— Ну и?..

— Сунгур знает, кто убил Алену, Леша. Он все понял… он же пишет детективы. Потому и рассказал следователю, что у жены в ту ночь был любовник, тем самым предлагая следствию весомый мотив и себя в роли убийцы. Сначала смолчал, оберегая Лару, а потом сообразил и бросился защищать сына. Его пригласили на беседу, а он взял и все выложил… причем никто его за язык не тянул. Но Поярков не дурак, не поведется, я думаю. Тут все как дважды два, Леша. К Саломее Филипповне не ходи.

— А Ростислава кто? Мотив у Сунгура и у Юрия… месть, ревность… А кто тогда сидел в кустах с ружьем? — Добродеев был само недоумение.

— Лара же сказала, что в наличии ревнивый муж, у которого три ружья. Не надо усложнять, лично я ставлю на мужа. Сунгур не стал бы убивать его из-за Лары.

— Допустим. А «книжные убийства»? Кто?

— Кто! И почему? — хмыкнул Монах. — А «ночная» женщина… почему? Или зачем? И, разумеется, кто? И почему в юбке?

— Далась тебе эта юбка! — с досадой произнес Добродеев. — Ты меня совсем запутал, Христофорыч. Кто убил кого? «Книжные убийства» тоже Сунгур? Но ты же сказал, что мы его отобьем!

— Юбка здесь ключевой момент, Лео. Никогда не нужно недооценивать роль юбки. Я сказал, что мы сделаем все возможное, чтобы его отбить. До сих пор тебе ясно, Лео?

— Кажется, ясно, но… черт его знает!

— Согласен? Консенсус?

— Консенсус… — с сомнением произнес Добродеев. — Согласен. Гипотетически, — добавил на всякий случай. — А дальше что?

— Дальше? Будем думать. Просеем всех особ, приближенных к Сунгуру. Просмотрим еще раз фотки из «Червяка» и из театра… я думаю, что-нибудь да вылезет в конце концов. Не помешает хорошенько покопаться в «глухарях»… теперь, когда понятно, что они связаны с книгами. Но это уже не наши проблемы, Леша. Я бы сказал, что мой длинный нос чувствует в «книжных» убийствах сильный личный мотив. Сильнейший!

Добродеев хмыкнул при упоминании длинного носа — нос у Монаха, как мы уже знаем, был не длинный, а, наоборот, лепешкой.

— А ты уверен, что это не Сунгур? Неудачная семейная жизнь, проигрывал сильной супруге, самоутверждался… мало ли!

Монах пожал плечами и сказал:

— Он самоутверждается в своих романах, Леша, как и любой автор. Ему не нужно брать в руки орудие убийства… как у любого творческого человека, у него все в голове.

— Не скажи! Разные бывают творцы. Вот ты говоришь, Христофорыч, еще раз перебрать всех, кто рядом… — Добродееву хотелось болтать. — А ты не допускаешь, что «книжный» убийца — неизвестный нам персонаж, который нигде ни разу не засветился, и перебирай не перебирай… без толку. Какой-нибудь икс, который в тени. Женщина-икс. Мы установили, что все убийцы из книг — женщины. Ведь достаточно купить книги — и вперед! Мотив — повторить сюжет, и ни месть, ни ревность, ни зависть к автору тут не работают, а работает… черт знает что! Сходство биографий… а что? Мадам Осень прочитала книгу, а там все как у нее в молодости. Только тогда она никого не убила, обидчик ушел живым, вот она и решила… исправить.

— Ага, а потом зачала от пришельца, — заметил Монах.

— При чем тут пришельцы! — возмутился Добродеев. — И, главное, связать убийцу ни с чем и ни с кем нельзя. Логические связи не работают.

Журналист размахивал руками, выдвигал версии, одна другой фантастичнее. Монах же загадочно молчал, сидел задумчивый, вытягивал губы трубочкой, теребил бороду, смотрел мимо журналиста и, казалось, вовсе не слышал его слов.

— Леша, нам нужен темплан издательства! — сказал вдруг. — Как его? «Арт нуво»? За последние два года.

Перебитый Добродеев замолчал, озадаченно глядя на Монаха.

— Нехилая мыслишка нарисовалась, — объяснил Монах.

— Какая мыслишка, Христофорыч?

— Мыслишка носится в воздухе, равно как и мотив, Лео, но инерция мыслительных процессов иногда зашкаливает, к сожалению. Однако, как говорит народная мудрость, лучше поздно, чем вообще… как-то так.

— Это ты мне как волхв?

— Нет, Лео, это я тебе как член клуба подвешивателей официальных версий и любителей пива. Подъем, генералиссимус, нас ждут великие дела!

Глава 26. Раздумья и озарения

— Скажи мне, моя Анжелика, как спец по криминальной литературе, нет ли в романах Сунгура чего-нибудь про убийство писателя? — обратился Монах к жене своего друга детства Анжелике.

Оба уютно устроились на кухне, пили кофе и обсуждали текущие городские события. Причем кофе сварил Монах, потому что Анжелика, по его утверждению, как и все женщины, кофе варить не умеет. Анжелика, наоборот, считала, что кофе не умеет варить Монах, что и доводила до его сведения гримасами, ироническим фырканьем, даже кашлем, но, впрочем, вполне добродушно. Она вообще была добродушной женщиной, и все знакомые сходились во мнении, что Жорику крупно повезло. Жорик разделял мнение супруги насчет кофе и говорил: не понимаю, Монах, как ты можешь пить эту гадость? Сам он любил кофе, сваренный Анжеликой, куда сыпал сахару немерено и полбанки сливок, а еще лучше растворимый — возни меньше.

— Об убийстве писателя? — переспросила Анжелика и задумалась. — Не припоминаю. А что?

— Пока не знаю. А про убийство немолодого человека за грехи молодости? Возможно, убийца — женщина. Скажем, через тридцать лет.

— В смысле, он ее бросил, а она через тридцать лет его убила? — с сомнением произнесла Анжелика.

— Ну!

— Через тридцать лет? Ты чего, Олежка! Я не помню, что я делала вчера, а ты — через тридцать лет. Да за эти тридцать лет ее бросали столько раз… и она бросала, так что, теперь косить всех подряд? На старости лет? Вместо того чтобы гулять на пенсии и смотреть телевизор? С какого такого перепугу? Нет у него такого романа.

— Ладно, зайдем с другого боку. Нет ли в его романах убийства журналиста криминальных хроник?

— Это вроде Леши Добродеева? Его хотят убить?

— Пока нет. Просто спрашиваю. Или писем с угрозами? Было про письма?

— Полно! И не только у Сунгура. Сначала письма, потом убийства, чтобы операм было за что зацепиться. А как же! Закон жанра.

— Ах ты, моя умница! — умилился Монах. — Закон жанра!

— Ты скажи, что надо, Олежка. А то все вокруг да около. Прямо скажи.

— Ладно. Только имей в виду, это между нами, поняла? Есть ряд детективных романов с убийствами, и есть ряд реальных убийств, сходных с книжными.

— Подожди, Олежка. Это ты про ножницы? Ты хочешь сказать, что кто-то читает книжки, а потом убивает? — Анжелика взволнованно хлопала ресницами. — Знаю! Был такой сериал. Про маньяка. У нас в городе тоже маньяк?

— А если не маньяк? — спросил Монах.

— А кто тогда?

— А кто тогда? — повторил Монах. — И главное, зачем? Зачемончитает книги Сунгура, а потом убивает согласно инструкции?

Они смотрели друг на дружку.

— Я вспомнила! — воскликнула Анжелика. — В сериале убивал писатель! Вроде назло полиции, поймают или не поймают. Сунгур? — ахнула она, хватаясь за голову.

— Не знаю, Анжелика. Вряд ли. А женщины-убийцы в сериале не было? — настаивал Монах.

— Олежка, не говори глупости! Не будет женщина убивать. Ты чего?

— Обиженная, несчастная, преданная… — нагнетал Монах.

— Ой, только не надо! Преданная! — Анжелика фыркнула. — Пойдет, купит себе новое платье или губную помаду. И новую сумку. Тем более через тридцать лет. Даже не думай, Олежка, это не мы. В смысле, не женщины… не женщина. В книжках все маньяки мужики, я читала. А знаешь почему? Вам труднее переключиться, — важно сказала Анжелика. — Как втемяшится чего в башку… возьми Жорика. Клином не вышибешь! И этому втемяшилось, вот он и убивает.

— Что втемяшилось?

— Что! Что-то. Откуда я… Знаю! — вдруг закричала Анжелика. — Он сбил его машиной… в смысле, Сунгур. Тридцать лет назад! И вся его жизнь с тех пор кувырком. В инвалидном кресле, всеми брошенный…

— Убийца в инвалидном кресле?

— Нет, ну… может, его сын мстит за отца. Его лишили детства, отец инвалид, мать бросила… Месть!

— Месть, — повторил Монах. — Еще какие мысли?

— Ненависть!

— Месть и ненависть, хорошо. Еще?

— Восстановить справедливость! Наказать!

— Не пляшет, Анжелика. Разве можно наказать автора, повторяя убийства из его книжек? Он даже не знает об этом. Ни месть, ни ненависть не работают… не то, Анжелика. Думай еще. Должен быть мотив.

— А если бросить подозрение на писателя? Подкинуть орудие убийства… ножницы! Подставить, типа.

— Тогда нужно и письмо написать в прокуратуру, что так, мол, и так, пишет и убивает. Потому что никто ничего не заметит. Прокурорские не читают детективов, читатели не в курсе реальных убийств. Разрыв шаблона.

— А если он псих?

— Слишком просто, Анжелика. Вот ты мне скажи лучше, какое самое сильное человеческое чувство.

— Любовь!

— Еще.

— Ревность!

— Хорошо. Еще.

— Зависть! Обида! У нас одну девочку из техникума взяли сниматься в рекламе, если бы ты знал, Олежка, как мы ее ненавидели! Во дурехи! Все хотели быть артистками.

Взорвался Монахов мобильник, и оба вздрогнули.

— Ага, привет! — сказал Монах. — Мы тут с Анжеликой кофеи гоняем. Конечно, сейчас. Жди. Это Леша, — сказал Монах, прикрыв трубку. — Достал? Молодец! Бегу. — Он поднялся. — Спасибо за кофе, Анжелика. Ты давай думай дальше… а вдруг надумаешь чего. Только никому ни слова!

… — Вот! — Добродеев протянул Монаху несколько тонких брошюрок. — Взял у Савелия. И что?

— Список «книжных» убийств с собой?

Добродеев полез в папку.

— Теперь будем соображать, Леша.

Монах разложил листки на столе.

— Первое «книжное» убийство имело место два года назад, пятнадцатого мая. Жертва — мужчина, отравлен ядом в коньяке в собственной квартире. Роман — «Западня», тоже яд, жертва — мужчина. Некоторые узнаваемые детали. Мотив — месть бывшей возлюбленной. Роман издан в марте того же года, то есть за два месяца до убийства. В порядке.

Идем дальше. Год назад. Роман «Остывший пепел». Орудие убийства — хрустальная ваза, жертва — мужчина, вдовец, дело происходило в его квартире. Соседи видели выходящую от него женщину. Мотив в книге — месть бывшей любимой женщины. Согласно темплану, роман издан в феврале того же года, то есть за три месяца до убийства. Порядок.

Убийство номер три. Ножницами. Двадцать седьмого июля, почти месяц назад. Мотив неизвестен. Убийца — женщина… Мадам Осень, допустим. Аналогия: роман «Колокольный звон», издан в мае… В мае?

— В мае. То есть за два месяца до убийства, — сказал Добродеев. — Тоже порядок. Прочитал и убил.

— Черт! — сказал Монах. — А я-то думал… А ведь счастье было так близко!

— Куда ты клонишь?

— Куда… Ну-ка, звони Савелию, Леша, и спроси, как выдерживаются сроки в темпланах. Возможно, накладка. Я же помню, как Коля Рыбченко сказал, что они получили «Колокольный звон» незадолго до встречи с писателем. Кажется, помню… или мне кажется, что помню.

— И что?

— Спроси, когда он вышел. Согласно темплану в мае, а на самом деле?

Добродеев достал мобильный телефон. Савелий отозвался не сразу, и голос у него был неуверенный.

— Да, Леша, ага… хорошо, — сказал он невнятно. — Извини, аврал! Что?

— Савушка, предпоследний роман Сунгура, «Колокольный звон», он его надписывал публике в «Червяке», пятого августа… когда он вышел? В темплане стоит май, а на самом деле?

Некоторое время он прислушивался к бубнению Савелия, не сводя настороженного взгляда с Монаха. Тот от волнения раз за разом пропускал бороду сквозь пятерню.

— Спасибо, Савушка! — закричал наконец Добродеев. — Потом объясню. В порядке. Нормально. Ага, тебе тоже! До скорого!

— Ну? — не выдержал Монах.

— У них были технические проблемы, и «Колокольный звон» появился на два месяца позже, то есть за пару дней до исторической встречи в «Червяке», когда Коля Рыбченко рвал на себе волосы, так как уже пообещал его читателям.

— То есть за пару дней до пятого августа. В смысле, третьего. А убийство ножницами имело место двадцать седьмого июля, то есть почти за неделю. Бинго, Леша.

— Ты хочешь сказать, что убийца читал «Колокольный звон» до издания? В рукописи? — сообразил Добродеев.

— Именно, Лео. Именно это я и хочу сказать. И это сужает поиски «книжного» убийцы. Круг тех, кому доступны рукописи, ограничен. Нам нужно…

— А как же Мадам Осень? Она не могла читать рукопись.

— Похоже, не могла. Разве что кто-то из ее знакомых работает в издательстве и мог дать ей почитать… вряд ли, конечно, я думаю, у них с этим строго…

— Это Абрамов! — перебил Монаха Добродеев. — Этот чертов проныра и сукин сын Абрамов! Я знал! Я подозревал! Убийца! Лавры великого писателя не дают покоя… Его дурацкие романы никто не хочет печатать. Он же завидовал Сунгуру и ревновал Алену. И Лара его дочь… Я помню, как он смотрел на Сунгура в «Червяке». И на Алену. Еще удивлялся, чего он приперся, если ненавидит всех. Так и зыркал! И пил, не закусывая. Он всегда говорит о Сунгуре гадости…

— Он обо всех говорит гадости, — заметил Монах. — Правдолюб. Мне он тоже не нравится.

— Что будем делать, Христофорыч? Идем к Пояркову?

— И заложим Абрамова?

— Ты не веришь, что это Абрамов?

— Леша, мы же не в церкви, при чем тут вера? Допускаю, что он мог, неприятный тип, но… — Монах пожал плечами.

— Христофорыч, а давай вытащим его на допрос. Ты же волхв, ты его сразу… щелкнешь. Язык жестов, гримасы, ухмылки, всякое такое… он себя выдаст! Вывернем наизнанку. Только… — Добродеев запнулся. — Может отказаться.

Монах подумал и сказал:

— Добро, Леша. Вызывай. Он не откажется.

— Ты думаешь, придет? А мы его цап-царап за шкуру! — Добродеев потряс внушительным кулаком и радостно захохотал. — Куда? К Митричу? — И добавил: — А не придет, заставим!

— К Митричу. Звони, Лео. Он придет.

Глава 27. Допрос с пристрастием

Если Валерий Абрамов и удивился приглашению, то виду не подал. Сказал коротко: «Буду!»

Он опаздывал, и Добродеев снова ругал его всякими нехорошими словами. Монах был задумчив, молчал, теребил бороду. Оба пили пиво. Абрамов появился внезапно, как черт из табакерки. В белом костюме, в розовой рубахе, с тощим хвостиком немытых полуседых волос и привычной неприятной ухмылкой. Добродеев подумал злорадно, что их оппонент похож на жиголо предпенсионного возраста.

— Добрый вечер, господа, — сказал Абрамов. — Можно присесть?

— Добрый вечер, Валерий! Прошу! — Монах по-купечески повел рукой. — Спасибо, что откликнулись. Красивый костюм! Неужели юбилей? День рождения?

— Грешен, люблю красивую одежду, — сказал Абрамов, усаживаясь.

— Что вам предложить? Пиво? Коньяк?

— Я пью коньяк. Можно «Хеннесси». Надеюсь, у них есть «Хеннесси»?

Добродеев скорчил гримасу.

— У них есть все, — сказал Монах. — А нам с Лешей повторить по пивку. Пивка для рывка, как сказал один писатель. — Он призывно махнул Митричу.

— За встречу! — сказал Монах, поднимая кружку.

Они выпили.

— Я вас слушаю, — сказал Абрамов. — У вас ко мне дело?

— А вы не догадываетесь? — спросил Монах.

— Давайте не будем говорить загадками!

— Не будем, — мирно сказал Монах. — Будем говорить прямо и задавать прямые вопросы. Согласны?

Абрамов пожал плечами.

— Тогда вопрос первый. Что вы делали в спальне Алены Сунгур?

Добродеев только глаза вытаращил от неожиданности. Абрамов высокомерно ухмыльнулся:

— Как вы догадались?

— По юбке и длинным волосам.

— По юбке?

— Именно. Это был остроумный ход на тот случай, если вас заметят. Свидетели запомнят юбку. Помнишь, Леша, я сказал тебе, что юбка — сильная улика? Улика «наоборот»…

— Помню… — пробормотал обалдевший Добродеев.

— Женщина была бы в спортивных брюках, а мужчина, который хотел, чтобы его приняли за женщину, надел бы юбку. Кроме того, длинные волосы.

— Так это ты меня укусил? — пришел в себя Добродеев. — Тоже женская улика?

— Случайность. Ты сунул палец мне в рот, я и куснул. Я вас сразу узнал, господа. У тебя, Леша, вонючий парфюм. А вы меня чуть не придавили, — он взглянул на Монаха. — Вам нужно сесть на диету.

— Какой, на хрен, парфюм? Ты мне чуть палец не откусил! Какого хрена ты разгуливаешь по чужим спальням?

— Грубить некрасиво, — ухмыльнулся Абрамов.

— Ты меня еще будешь манерам учить! — завопил побагровевший Добродеев, вскакивая. — Я тебя сейчас научу манерам!

— Брэк! — сказал Монах. — Лео, угомонись. У нас к господину Абрамову несколько вопросов. Сядь. Так что вы там делали, господин Абрамов?

— Я должен отвечать?

— Должны.

— Иначе сдадим тебя, на хрен, Пояркову! — рявкнул Добродеев. — К нам у Сунгура претензий нет. А вот тебе придется объяснить, какого хрена ты там шлялся.

— Леша, остынь.

Абрамов молчал, раздумывая.

— Прощались с Аленой? — спросил Монах. — Старая любовь не ржавеет? Искали что-нибудь на память? Хотели вдохнуть воздух ее жилища?

Абрамов молчал.

— Валерий, мы вам не враги, — сказал Монах, пихая под столом Добродеева, призывая его к сдержанности. — Нам всем нужно поговорить. Мы знаем, что Лара ваша дочь.

Лицо Абрамова скривилось, и, к изумлению Добродеева и Монаха, он вдруг заплакал. Наблюдавший за встречей издалека Митрич прибежал с бутылкой воды. Добродеев налил воды в бокал и протянул Абрамову; Монах подтолкнул к нему салфетки. Абрамов всхлипывал и утирался салфеткой; пил воду, стуча зубами о край бокала.

— Все проходит, — сказал Монах.

— Что вам нужно? — спросил Абрамов. — Поиздеваться захотелось?

— Ну что ты! — вскричал эмоционально Добродеев. — Мы думали, это ты издеваешься!

— Может, расскажете? — сказал Монах. — Облегчите душу?

— Лара моя дочь, но я ничего не знал! Она росла без меня! Алена взяла академотпуск, я даже не знал, что у нее ребенок… у нас! Я любил ее, мы встречались, строили планы на будущее. Мы были счастливы, все нам завидовали, считали, что мы замечательная пара. Мы были одно целое, две половинки райского яблока. А потом появился Сунгур! Весь из себя, только вернулся из Штатов, нахватался… На семинарах сидел на столе, демократа из себя корчил. В кожаном пиджаке, весь в фирме́. Борода, очки-хамелеоны… Девчонки как с ума посходили… в рот заглядывали. Куда было мне, бедному студенту, до блестящего кумира! И за Аленой стал ухлестывать, аж слюни пускал. И увел. Я был как оплеванный, бросать институт хотел. Потом сцепил зубы и думаю: «Нет! Назло вам всем останусь!» Он смотрел на меня волком, ревновал. И даже потом… да все время! Я чувствовал, что он меня ненавидит. А на встрече у Коли Рыбченко меня как водой окатило: Лара копия моей мамы! Расспросил про нее Колю, он дружит с Сунгуром, сопоставил даты и понял, что она моя дочь. Я ходил около их дома, ждал Лару. Чем больше смотрел на нее, тем больше понимал, что мы не чужие. Сунгур забрал у меня не только Алену, он забрал у меня дочь! Великий писатель… сволочь! Я хотел поговорить с Аленой, подстерегал… однажды увидел ее с парнем Лары… Хотел, но не успел. Ее убили. Сунгур убил! Узнал про любовника и убил. Теперь посидит, не все коту масленица. Ту муру, которую он кропает, можно и в тюрьме, и тюремный опыт пригодится. А то и жена, и дети, и книги… все в масть. Известность, слава… Одним все, а другим — шиш. Он и жениха убил, этого шустряка, который и с Аленой, и с Ларой… Подлец!

Абрамов уже не плакал, говорил с чувством, раздувал ноздри, сверкал глазами, помогал себе энергичными взмахами руки, тряс головой. Голос у него был сиплый и неприятный, на влажный лоб упали несколько пегих прядок…

— Ростислав жив, он в реанимации, — заметил Добродеев.

— Сунгура сегодня выпустили, — сказал Монах. — Он не убивал жену. Ростислава тоже не он.

— Как не убивал? — опешил Абрамов. — А кто? Говорят, дома в ночь убийства были только он и Лара. Вы хотите сказать… Я вам не верю! Он на все способен. Он ревновал! Он подонок и графоман!

— Следствие не закончено, посмотрим. Тут другая проблема…

— Какая еще проблема? — подозрительно спросил Абрамов. — Я ничего не знаю!

— «Книжные» убийства! — выпалил Добродеев, чье сочувствие Абрамову испарялось на глазах. — В курсе?

— Какие еще «книжные» убийства? При чем тут я? Может, и зеленые человечки тоже я? — Он уже пришел в себя, утерся и был готов к драке.

— Какие, на хрен, зеленые человечки? — вспыхнул Добродеев. — Что за бред ты несешь?

— Это ты несешь бред! Глас народа! Всемирно известный уфолог! — Он издевательски захлопал в ладоши. Переход от слез к издевкам был мгновенным.

— Убийца!

— Подожди, Леша, — сказал Монах, придерживая журналиста за локоть. — Валерий, вы читаете книги Сунгура?

— Я? Эти, с позволения сказать, книги? Нет, разумеется. Я привык к высоким образцам…

— Бла-бла-бла! — издевательски пропел Добродеев. — И пишешь тоже высокие образцы. Коля говорил, отстой и рвотный порошок.

— Леша! Валерий! Мальчики!

Но мальчики не слышали. Еще минута, и они схватились бы врукопашную. Монах, недолго думая, выплеснул в лицо Добродееву и Абрамову воду из бокалов.

— Твою дивизию! — завопил Добродеев, захлебнувшись. — Христофорыч!

— Что вы себе позволяете? — вскочил Абрамов, утираясь и кашляя. — Совсем уже?

— Садитесь, ребята. Остыли? Солидные люди… стыдно, господа. Теперь поговорим. Валерий, «книжные» убийства действительно имеют место. Поясню вкратце. Некто читает книги Сунгура, затем убивает, следуя сюжету. Мы нашли три попадания. Последнее — роман «Колокольный звон», где любовница убивает неверного любовника ножницами. Двадцать седьмого июля в гостинице «Братислава» произошло убийство, жертва — мужчина, подозревается женщина, орудие убийства — ножницы. Есть ряд деталей, совпадающих с романом.

— Подождите, вы хотите сказать, что какой-то псих читает Сунгура, а потом убивает? — удивился Абрамов. — К вашему сведению, меня это нисколько не удивляет. Я всегда подозревал, что это не литература. Это наркотик. И сериалы эти тупые… Вместо того чтобы читать…

— …высокие образцы вроде твоих исторических романов! — перебил Добродеев.

— Леша! — Монах сжал плечо Добродеева. — Нам нужна помощь, Валерий.

— А что я могу? Это не я… ножницами. Или вы надеетесь, что я… как это называется на криминальном сленге — расколюсь? — Он ухмыльнулся.

— Нет, Валерий, мы знаем, что это не ваших рук дело, — терпеливо объяснил Монах. Добродеев негодующе фыркнул.

— Что тогда?

— Путем сопоставлений… разных сопоставлений, мы пришли к выводу, что убийства совершает человек, имеющий доступ к рукописям Сунгура, а таких, согласитесь, немного. Домашний круг и сотрудники издательства.

— Вот вы куда гнете! Дальше что?

— Вы не могли бы сообщить нам имена лиц, которые имеют возможность прочитать романы в рукописи? Редакторы, корректоры… не знаю, кто еще. Всех. Можете?

— Могу, — неохотно сказал Абрамов. — Но я слышал, что убийство в «Братиславе» совершила женщина.

— Ночью в спальне Алены тоже была женщина, — ехидно сказал Добродеев.

Абрамов сделал вид, что не расслышал. Монах достал из папки лист бумаги и ручку.

— Пожалуйста, Валерий.

Абрамов небрежно черкал имена потенциальных подозреваемых, Монах и Добродеев молча наблюдали.

— Вот! Только имейте в виду, лично я их не читал.

Монах пробежал глазами имена, передал листок Добродееву. Всего там стояло четыре имени: Зотов, В. Абрамов, Н.Я. Крутая, Дронов.

— Савелия Зотова вы знаете, не мне судить, убивает он или не убивает, — Абрамов ухмыльнулся. — Я, как уже упомянул, эту литературу не читаю принципиально. Корректору Неониле Яковлевне Крутой шестьдесят семь, не думаю. Второй корректор, Дронов, уволился… вряд ли. Особого интеллекта на лице не наблюдается, кроме того, он все время слушает…

— Слушает?

— Слушает. Что — не знаю! Все время в наушниках… может, музыку. Такое впечатление, что отгораживается от всех… странная личность.

— Как долго он у вас работал?

— Года два, кажется.

— Почему уволился?

— Не интересовался.

— Сколько ему лет?

— Лет сорок — пятьдесят. Плюгавый и лысый. Я видел его всего несколько раз.

— Понятно. Валерий, я хочу, чтобы вы взглянули на эти фотографии, возможно, кого-нибудь узнаете. Это студенты вашего вуза, нас интересуют те, кто остался в городе. — Монах разложил перед Абрамовым старые фотографии. — Вы помните этих людей?

Абрамов потянул к себе фотографии, впился взглядом. При виде Алены лицо его помрачнело.

— Помню. Это Рома, это Светка Дудко, это Волоша… фамилии не припоминаю, — начал он. — Это Гриша и Яша, кликуха Сиамские близнецы, записные юмористы, редкие идиоты… вроде этих… — он пощелкал пальцами, — эстрадных старух; эту не помню, эта страшная дура; этого вышибли за неуспеваемость. Вот эти трое бегали за Аленой… и этот тоже… козел! Этого не помню совсем, или… подождите, он был на пару курсов моложе, помню, видел на общих собраниях… кажется. Да! Печатался в студенческом альманахе… какая-то туфта! Нас, студентов третьего курса, заставляли писать рецензии. Ну, я ему написал! — Абрамов ухмыльнулся. — Точно, он. Имени не помню. И на семинаре Сунгура я его видел, он вопросы задавал, так и лез. Потом, кажется, бросил… больше не попадался. Черт! Вспомнил! Сашка Дронов. Дронов?! — Он потрясенно уставился на Монаха. — Не может быть! Он же был совсем другой… я его не узнал!

— Спасибо, Валерий, вы нам очень помогли, — сказал Монах после непродолжительной паузы.

— Вы думаете, это ваш «книжный» убийца?

Монах пожал плечами.

— Я свободен? — высокомерно спросил Абрамов.

— Пока свободен. А письма с могилой ты зачем Алене посылал? — вдруг выпалил Добродеев.

— А ты докажи! — Абрамов поднялся, кивнул Монаху, проигнорировав Добродеева, и пошел к выходу.

— Творческих удач, графоман! — сказал Добродеев ему вслед.

Абрамов, не оборачиваясь, завел руку за спину и показал средний палец.

— Убью! — Добродеев вскочил с места и бросился бы следом, не схвати его Монах в охапку. Со стороны казалось, что они не то обнимаются, не то дерутся.

Тяжело дыша, Добродеев плюхнулся в кресло и схватил бутылку с водой. Припал жадно, не заметил, что облился. Со стуком поставил бутылку на стол, утерся рукой и сказал:

— Ну, не гад? Ядовитая гадина! Никогда не понимал, как Савелий с ним уживается. Бедная Лара! С такой гиблой генетикой… бедная девочка. Алена тоже хороша! Любовь, сродство душ… Как она могла с этим… он же псих!

— Она не могла, Леша, успокойся. Он же врет, неужели не понял? Ларе было два года, когда появился Сунгур, а твой друг Абрамов ни сном ни духом. Ну, переспали разок по пьяни, выпили, потусили… сам знаешь, какие нравы в общагах. А потом Алена его к себе на пушечный выстрел не подпускала, можешь мне поверить. И любовь до гроба и райские яблоки только в его воспаленных мозгах. Так что успокойся, Лео, он врет как сивый мерин. — Монах похлопал Добродеева по спине. — А знаешь, хотел бы я почитать его исторический роман. Представляю, как он оплевал всех и вся… удивительная все-таки личность! Один против всего мира. Дон Кихот.

— Дон Кихот! — фыркнул Добродеев. — А ты уверен, что он не «книжный» убийца? Могильные письма писал, урод! Какого черта он вообще приперся? Мог ведь отказаться.

— Уверен, Леша. У него только язык убийца, а сам он добрый и приятный человек. Насчет «мог отказаться» — ошибаешься, Лео, не мог. Он узнал нас в спальне Алены, и ему было интересно, что нам нужно. И укусил он тебя не просто так, а целенаправленно, прекрасно зная, кого кусает.

— Скотина зубастая!

— Причем однолюб. Правда, неврастеник, то хамит, то плачет.

— Однолюб! Да уж! — Добродеев захохотал. Отсмеявшись, спросил: — А как ты догадался?

— Интуиция, Леша. Ночной пришелец был в юбке, но дрался не по-женски. Хотя и кусался… Посмотрел я сейчас на Абрамова и что-то щелкнуло: а ведь это он, сказал я себе. Это он меня лягнул, а Лешу укусил. Седьмое чувство, Леша. Кроме того, пришел на посиделки, не отказался.

— Ну да, ну да, ты же волхв. А «книжный» убийца… ты думаешь, это Дронов?

— Трудно сказать. Надо бы познакомиться с ним, Леша. В «книжных» убийствах присутствует глубокий интерес к писателю, и теперь мы знаем, что они пересекались — Дронов когда-то посещал семинары Сунгура. Потом Дронов бросил институт и появился чуть не двадцать пять лет спустя в издательстве, где мог читать его рукописи. Причем работал там два последних года. Ну-ка напомни мне, когда было совершено первое «книжное» убийство?

— Два года назад, роман «Западня», яд в коньяке! — отрапортовал Добродеев.

— Два года назад первое убийство, два года назад в издательстве появился Дронов. Читал рукописи, рассматривал издалека писателя, вспоминал. Он очень изменился, постарел, облысел, сторонился людей, отгородился наушниками от мира. А ведь ему… сколько? Около сорока пяти, примерно. Что же с ним случилось?

— Не понимаю, что у них может быть общего, Христофорыч. Каким боком Сунгур к этому Дронову?

— Дронов бывал на его семинарах, задавал вопросы, восхищался блестящим журналистом, писал рассказы, публиковался в студенческом альманахе. Я уверен, он показывал Сунгуру свои работы. А потом исчез.

— Может, из-за Алены?

— Нет, Леша. Тут все вертится вокруг книг. Я бы для начала поговорил с писателем, а потом навестил Дронова.

— Может, сразу к Пояркову? Он может еще кого-нибудь… если это он.

— Он ушел из издательства, Леша, вряд ли. Но ты прав. Сегодня же нужно встретиться с Сунгуром, может, все разъяснится. Все-таки мы его вычислили, Леша.

— Ты уверен?

— Гипотетически. Но схема красивая, я бы сказал, без изъяна. Дронов вписался в схему и занял пустую ячейку.

— Но соседи видели женщину!

— В спальне Алены тоже была женщина, если помнишь. Надеть юбку не проблема, Леша, а всего-навсего техническая деталь. Ты тоже смог бы пройтись в юбке при необходимости. Любой смог бы. Да, да, я тоже! — воскликнул он, заметив протестующее движение Добродеева. — Представляешь картинку? Две крупные красивые женщины заглянули в «Тутси», сидят, пьют пиво… как по-твоему, Митрич нас узнает? Причем одна с бородой. — Оба посмотрели в сторону Митрича; тот кивнул и заулыбался. — Надо будет попробовать как-нибудь… эксперимента ради. А сегодня я предлагаю нагрянуть к Сунгуру и отметить его освобождение. Возьмем бутылек, посидим чин-чинарем. Не каждый день друзья выходят на свободу. И поговорим заодно.

— Сказки с собой? — спросил вдруг Добродеев. — Интересно, что на финальном этапе.

Монах ухмыльнулся.

— А то! — Он полез в папку и вытащил знакомую читателю книгу — второй том Андерсена. — Ты прав, не будем отступать от традиции, Лео. На данный момент мы имеем «книжные» подсказки насчет юбки и мундира, в которые рядится кладбищенский огонек, — раз! И тут тебе как на блюдечке Абрамов в юбке с могильными письмами. («Скотина!» — заметил Добродеев.) Далее — насчет писателя, который возомнил из себя невесть что. Возможно, о нем же, возможно, о Сунгуре. Тут допустимы разночтения. И третья подсказка насчет женщины, которая встретила возлюбленного из прошлого. Видимо, намек на женщину-убийцу. Или на мужчину, переодетого женщиной. Ключевое слово: прошлое. Все тянется из прошлого, Леша. По-моему, очень образно и открывает поле для версий. Просто нужно выбрать одну и… бить. Готов? Поехали!

Он подсунул Добродееву раскрытую книгу и карандаш. Потом прочитал с выражением: «Прочь! Скройтесь в землю, покройтесь мраком забвения, ужасные воспоминания старины!» История называется: «Епископ Берглумский и его родич», страница триста сорок первая.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Добродеев сказал:

— И что?

— Подтверждается моя мысль о том, что все убийства связаны с писательским прошлым, Лео. Все оттуда. Прошлое — страшное болото, где живут страшные монстры. Иногда они высовывают головы и рычат, а иногда выползают на берег, и тогда — амба! Горы трупов. Надо бы хорошенько покопаться, Леша. Там, — Монах ткнул пальцем в потолок, — ничто не забыто и время от времени происходят вбросы. Или выбросы.

Глава 28. Вечер в писательском доме

Открыл им Сунгур, и они поразились перемене, произошедшей с ним. На месте крепкого и сильного человека был старик — немощный, седой, сгорбленный. Следом за отцом выскочила Лара, вспыхнула при виде гостей.

— Мир дому сему, — торжественно возгласил Монах, напирая на «о» и кланяясь в пояс.

— Не прогоните? — подхватил Добродеев, тоже кланяясь.

— Олег! Леша! Молодцы, что пришли, ребята. Заходите!

Сунгур посторонился, и они вошли.

— Садитесь, я сейчас! — Лара метнулась из гостиной.

— Ларочка, может, мы на кухне? — крикнул Добродеев. — По-домашнему!

— Нет! У нас гости, и папочка вернулся. Леша, поможешь?

Добродеев побежал в кухню. Монах и Сунгур остались одни. Монах прикидывал, уместно ли спросить, как вы, Кирилл, как дела, но тут Сунгур сказал:

— Они арестовали Юрия. Это страшно… Господи! Как страшно… это моя вина. Я просмотрел моего сына… он вообще был трудным ребенком, жена все ему разрешала, играла как со щенком, а я ничего не сделал. Я всегда молчал… писал свои книги и молчал…

— Кирилл, у самых лучших родителей иногда случаются сбои. Это не зависит ни от воспитания, ни от окружения.

— И ничего уже не исправить, — в голосе Сунгура было отчаяние. — Ничего! Я пытался спасти его…

— Меня всегда озадачивала фраза одного китайского мудреца: «Даже если от твоего волоска зависят судьбы мира, не жертвуй этим волоском», — сказал Монах. — Я не мог понять почему.

— Он так сказал? И почему же?

— Не знаю. Наверное, в силу восточной веры в предначертанность, другими словами, в судьбу. Когда ты жертвуешь собой, ты нарушаешь некий мировой баланс. Наверное, так. У каждого своя судьба, Кирилл. Посмотрите на то, что случилось, как на… то, что уже случилось. Рвать волосы, посыпать голову пеплом, выяснять, кто виноват, бесполезно. Нужны конкретные действия.

— Я понимаю, Олег. Юру будет защищать Паша Рыдаев. Он настроен оптимистично, говорит, можно обойтись условным сроком, принимая во внимание… некоторые обстоятельства. Мне страшно, Олег. Мой мальчик, такой избалованный, привыкший к комфорту, — в тюрьме! По такому страшному обвинению…

Монаху показалось, что Сунгур сейчас заплачет, и он сказал поспешно:

— Паша Рыдаев сделает все, что можно, ваш сын в надежных руках, Кирилл. Подумайте о себе, вы нужны им обоим. Ларе сейчас тоже несладко…

— Да, да, я понимаю. Но знаете, я рад, что она рассталась с этим… — Сунгур махнул рукой. — Не знаю деталей, да и не спрашивал, но Лара сказала, что все. Уж и не знаю, что там у них произошло. Слава богу, она не видела его в ту ночь.

Монах кивнул неопределенно и подумал, что они оба, отец и дочь, оберегают друг дружку…

… — За стол! — скомандовала Лара. Она изо всех сил старалась — хлопотала, с готовностью смеялась нехитрым добродеевским шуткам, поминутно обращалась к отцу с пустяковыми вопросами. — У нас сегодня мясо с овощами в красном вине, папин рецепт!

— Привез из Испании, — сказал Сунгур. — Выспросил у хозяина ресторанчика, подозреваю, половину ингредиентов он утаил. Но и так вкусно.

— А у нашего Леши новое хобби, — сказал Монах.

— Какое?

— Он теперь защитник прав животных. Журналист-анималист, так сказать. Пишет о бездомных собачках.

— Правда? — Лара захлопала в ладоши. — А где можно прочитать?

— Это пока только замысел.

— Леша, я вами восхищаюсь! — воскликнула Лара. — В мире осталось так мало доброты.

— Делаем, что можем, — скромно сказал Добродеев.

— Мальчики, Поярков спрашивал меня о моих книгах, откуда я беру сюжеты, с кем из читателей состою в переписке… значит, это правда? Про «книжного» убийцу? — спросил Сунгур. После выпитого он оживился, на щеках появился румянец. — Я, признаться, думал, что вы меня мистифицируете.

— Правда, Кирилл. Более того, мы, кажется, «нащупали» возможного подозреваемого, — сказал Монах.

— Что такое «книжный» убийца? — спросила Лара.

— Это… э-э-э… читающий убийца, с позволения сказать. Путем ряда аналитических умозаключений мы с Лешей пришли к выводу, что некто читает книги вашего отца, а потом совершает убийства по описанной там схеме.

— Убийства? По нашим книгам? Отец, ты не говорил!

— Не придал значения, девочка, а потом выпустил из виду.

— Но это же… невероятно! — воскликнула Лара. — Зачем? Кто он такой?

Монах пожал плечами.

— А таинственная женщина, которая влезла к нам… ее так и не нашли? Это не она «книжный» убийца? Или она вам всем привиделась? Какая-то мистика, честное слово.

Добродеев и Монах переглянулись. Добродеев кашлянул и сказал:

— Женщина — реальное лицо, Ларочка. Правда, это не женщина.

— Не женщина? А кто?

Добродеев, как опытный интриган, держал паузу и смотрел загадочно.

— Вы действительно ее знаете? — заинтересовался Сунгур. — Кто? Леша! Олег!

Монах ухмыльнулся:

— Ваш друг Абрамов. Вот кто. В юбке.

— Валерий Абрамов?! — изумился Сунгур. — Вы шутите!

— Валера Абрамов? Как это — Валера Абрамов! Вы… правда? — лепетала потрясенно Лара. — Не может быть!

— Он сам признался, — сказал Добродеев. — Мы прижали его к стенке, и он раскололся. И укусил меня тоже он… — Добродеев с трудом удержался от неприличного слова.

— Но зачем?

— Черт его знает! Он вообще со странностями. Говорит, хотел посмотреть… — увильнул от ответа Добродеев.

— Он любил маму, — вдруг сказала Лара. — Я поняла это, когда он пришел с цветами… он так говорил о ней!

— Ларочка, как насчет чайку? — спросил Сунгур. — Иди поставь чайник.

— Сейчас, папочка! — Лара побежала в кухню.

— Лара не знает, что он ее отец, — сказал Сунгур.

— Так ты знал? — удивился Добродеев.

— Я подозревал. Уж очень Алена над ним издевалась… она умела быть безжалостной. А когда Ларочка сказала, что он зачастил с цветами, я все понял. Мое освобождение, должно быть, очень его разочаровало.

Добродеев хихикнул:

— Не то слово, Кира. Он был убит. Он уже все спланировал: Лара одна, нуждается в поддержке, и тут он, рыцарь на белом коне! Любимый папочка, с которым ее разлучил коварный лже-отец и лже-писатель.

Сунгур впервые улыбнулся.

— Действительно, странный персонаж. Не ожидал…

— Мы ничего Ларе не скажем, — пообещал Добродеев.

Сунгур махнул рукой:

— Абрамов сам скажет рано или поздно. Это не важно, как бы там ни было, она моя дочь.

— Между прочим, письма Алене — тоже он, — сказал Монах.

— Письма? Абрамов? — Сунгур переводил взгляд с Монаха на Добродеева, не вполне веря. — А с «книжным» убийцей что? Вы сказали, нащупали его? Это не Абрамов, случайно?

— К сожалению, нет. Это другой человек. Гипотетически. Имя Александр Дронов ничего вам не говорит, Кирилл? — спросил Монах.

— Александр Дронов? — Сунгур задумался. — Ничего.

— Он когда-то посещал ваши семинары.

— Возможно. Их многие посещали.

— У нас есть его фотография, — сказал Монах.

…Сунгур, нахмурившись, долго всматривался в черно-белую фотографию с группой студентов. Потом сказал:

— Боюсь, я его не припоминаю. Что он за человек?

— Жаль, — сказал Добродеев. — Ну, ничего, зайдем с другой стороны. Мы не знаем, что он за человек, Кира, и зачем делает то, что… делает. Если это он, конечно. Сначала мы вообще думали, что это женщина, Мадам Осень. А этот Дронов… До недавнего времени он работал в «Арт нуво» корректором, мог читать твои рукописи. Абрамов узнал его, хоть и не сразу, тот очень изменился. Сказал, что Дронов учился с ними, посещал твои семинары, а потом куда-то исчез. Я даже думаю, что ты мог видеть его в издательстве, но не узнал. Мы думали, ты его вспомнишь и станет понятно, с какой радости он вцепился в твои книги.

Сунгур покачал головой:

— Поярков тоже работает с этими убийствами, выспрашивал меня про книги, откуда сюжеты, сверлил взглядом. Но вы его обскакали, ребята. Не поделитесь информацией?

— Снимем сливки и поделимся, — сказал Добродеев. — Самим интересно.

— Чай! — объявила Лара, появляясь из кухни с чайником. — Леша, доставай чашки из серванта. Олег, в кухне торт и нож, нарежьте, пожалуйста.

Сунгур уже не смотрелся таким несчастным, вспоминал разные смешные случаи из журналистской практики; Лара раскраснелась и охотно смеялась.

— Когда вы собираетесь к Дронову? — спросил Сунгур, провожая их до калитки. — Вы же собираетесь к нему?

— Собираемся. Завтра, наверное.

— Можно с вами?

— Нет, Кирилл, мы сами. А потом придем и доложимся.

— Буду ждать. Надо же… у меня в голове не укладывается… — Он махнул рукой. — Вы там поосторожнее, мало ли что, и сразу позвоните. А еще лучше — загляните лично. Обещаете?

На том расстались.

Глава 29. Момент истины

…Добродеев и Монах стояли перед старым бревенчатым домом со слегка «окосевшей» крышей, с кривоватым крыльцом, явно нежилого вида. На отшибе Посадовки — дальше были лес да овраги. День был неяркий, сероватый, безветренный; собирался дождь.

Монах толкнул заскрипевшую калитку, и они вошли в заросший травой двор. Едва заметная тропинка вела к дому.

— Смотри! — Добродеев тронул локоть Монаха. — Что это?

— Костер, Леша. Пепелище.

Справа от дома зияла, словно вход в преисподнюю, черно-седая дыра кострища. Вокруг валялись обгоревшие листки бумаги. Монах поднял один — это была страница из книги.

— Никак, Сунгур, — сказал Добродеев. — Он жег его книги! Причем недавно.

Монах подобрал еще несколько полуобгоревших листков — все были из романов Сунгура.

Они подошли к дому. На стертых ступеньках крыльца лежали сухие желтые листья. Подслеповатые, давно не мытые оконца были закрыты изнутри занавесками. Вид у дома был явно нежилой. Пахло сыростью и тленом. Тишина здесь стояла густая, тягучая, страшноватая. От вида черного пепла и полуобгоревших книжных страниц брала оторопь.

— Здесь никого нет, — сказал Добродеев, оглядываясь. — Просто удивительно, как жутко выглядит брошенное жилье.

Монах поднялся на крыльцо, подергал ручку двери.

— Заперто.

— Постучи!

Монах постучал. Молчание было им ответом. Дом, казалось, вымер: ни движения внутри, ни звука.

Они обошли его вокруг: заброшенный заросший сад с корявыми полузасохшими деревьями на задах; жухлая трава здесь достигала окон, также закрытых изнутри какими-то тряпками. Всюду запустение, разор, безжизненность.

Они вернулись к пепелищу, стояли, смотрели. Оба вздрогнули, когда их окликнули:

— Ищете кого, молодые люди?

Они оглянулись. За калиткой стоял старик в кепке, в его руке была зажата бейсбольная бита. К ногам жался рыжий песик.

— Здравствуйте! — поздоровался Монах. — Мы ищем Александра Дронова. Где он, не подскажете?

— А вы кто будете? — Старик все еще стоял за оградой, не обнаруживая намерения войти.

— Мы с работы, — нашелся Добродеев. — Он не вышел на работу и не позвонил, вот мы и пришли узнать. Где он?

— С работы? — Старик вошел во двор. — Нету его, увезли.

— Кто увез?

— «Скорая». Мы вызвали. Сначала думали перемогтись, Саша, он хороший, только несчастный. Уговаривали, Клавдия Ивановна еду носила, заставляла спать и принимать лекарство. А он знай строчит днем и ночью, горы уже исписал, повсюду, на полу даже, целые завалы. А потом, когда стал книжки в костер кидать, моя Клавдия Ивановна говорит: «Давай, Костя, звони, а то как бы беды не случилось. Этак он и дом спалит. Страшно!» Я и позвонил. Номер у нас есть, врач навещал, оставил. Говорит, в случае чего, — сразу звоните. А так Саша хороший — смирный, безобидный… на работу устроился. Мы так радовались, не передать, да недолго. Опять сорвался.

— Вы давно его знаете? — спросил Монах.

— Почитай, с рождения. И мать его знал, непутевая была, бросила детей на бабку да и сгинула невесть где. А бабка померла, когда Санечке — это старшая девочка — шестнадцать было, а Саше десять. Ну, мы помогали, чем могли, да огород, да сад. Они за бабку еще долго пенсию получали, чего-то начальство недоглядело. И слава богу, жить-то надо. Они обое Александрами назывались. Она Александра, и он тоже. Саня и Саша. Потом она выучилась на швею, работала в ателье, а он школу закончил и поступил в институт. Умный мальчонка, старательный. И парень у ней был, вроде ничего поначалу показался, она приводила знакомить, а потом бросил ее. А она на себя руки возьми да наложи. Саша после этого умом повредился. Говорил, что Саня приходит к нему, зовет… Ну и всякое другое говорил несообразное. Институт бросил. Его и забрали на лечение. Тут у нас село Холмино недалеко, километров пятнадцать будет, там их содержат, душевнобольных. Больница там. Выпустили через года два, он пожил дома, пенсия какая-никакая, все путем, потом обратно заболел, и забрали его. А мы с Клавдией Ивановной за домом смотрим, зимой протапливаем, а то жилье без человека в разор входит. Четыре года назад вернулся обратно наш Саша, смирный, тихий; потом, говорит, работу нашел. Кажное утро раненько бежит к автобусу, любо-дорого глядеть, мы нарадоваться не могли. А то недели три, смотрим — не появляется из дому. Мы к нему, а он совсем плохой, строчит, горы бумаги исписал. У него ж ни компьютера, ни телевизора, все пишет и пишет…

— А что он писал?

— Говорил, книжки пишет и надо спешить, пока из головы не украли. Он полоску из фольги вокруг головы наворачивал, чтобы волны перебить.

— А можно посмотреть? — спросил Монах. — Интересно, что он писал. Вас как зовут?

— Константин Васильевич. Можно, чего ж нельзя.

…В нос им шибануло затхлостью, пылью и запахом отсыревшей бумаги. Они встали на пороге «залы», не решаясь войти. Жестко прозвучал щелчок выключателя — комнату залил неяркий желтоватый свет, рожки люстры горели через один и были давно не мыты. Они увидели небогато убранную комнату, стены ее были заклеены черно-белыми фотографиями птиц в основном; были здесь еще жуки, змеи, странные «живые» коряги.

— Саша любил фотографировать, — сказал старик. — Бродил целыми днями, его даже раз пропечатали в журнале «Охота» и еще в одном… забыл название. Он очень радовался… как ребенок. И мы с ним. Саня подарила ему фотоаппарат, он еще мальчишкой был. Хотел стать журналистом.

Всюду — на письменном столе, на диване, даже на полу лежали стопки исписанной бумаги. Монах нагнулся и поднял с пола ближайшую к ним стопку. На первой странице крупно, каллиграфическим почерком было выведено: «Александр Дронов. Остывший пепел. Роман». Это был сунгуровский роман, переписанный от руки. Тысяча двести три страницы.

Они брали листки из каждой пачки; были тут и «Западня», и «Колокольный звон» — из тех, что они знали. Романы «Заводная кукла», «Блестки», «Кривые зеркала» были им неизвестны. Стопки рыхлой отсыревшей бумаги, исписанной ровным красивым почерком, лежали также на шкафу и под шкафом. Дронов переписывал от руки романы Сунгура и ставил на титуле свое имя.

— В спальне тоже есть, — сказал старик. — Там вообще ступить негде.

— Он все время писал? — спросил ошеломленный Добродеев.

— Как пошел на работу. Как стал работать, забросил фотографию и стал переписывать книжки. Днем и ночью. Мне иногда не спится, выхожу ночью, а у него светится.

— Как он это объяснял? Вы не спрашивали?

— Он говорил, что этот… чьи книги, украл у него все книжки, крадет прямо из головы, высасывает вместе с мозгами, и надо помешать ему и доказать, что это он, Саша, все сочинил и должен все переписать, — сказал старик. — Но он, говорит, всем уже доказал, что книжки он сам придумал и сам написал… и еще докажет! Рассказывал, что когда-то отдал ему свою книжку, чтобы высказал свое суждение, а тот возьми да вовсе себе забери. То ли правда, то ли нет, не скажу, не знаю. Саше много чего чудилось, уж мы и не знали, чему верить. Ему и сестра являлась, говорила с ним. А то повадился в ее платья рядиться… я как увидел в первый раз, аж душа в пятки ушла! Показалось, что это она, Саня, вернулась с того света. Ходит по двору, руками размахивает, сам с собой разговаривает… чисто тебе привидение. А как устроился на работу, вдруг нова напасть — началось с книжками. Строчит и строчит днем и ночью, горы бумаги изводит, книжки переписывает. Ну, мы думали, чем бы дите ни тешилось, нехай себе пишет, не велика беда. А позавчера вдруг запалил костер и стал кидать туда книжки. Огонь до неба, искры, треск, а он знай себе рвет книжки и кидает! Рвет и кидает! И что-то кричит, сердится, кулаком грозит. И самое главное… — Старик понизил голос до шепота, — снова в сестрино платье обрядился. И шапку ее блестящую надел… она носила когда-то. Мы вышли, думали урезонить, да он нас не видит и не слышит. Куда там! Знай рвет и кидает. Тут моя Клавдия Ивановна не выдержала и говорит: все, отец, давай вызывай доктора. Как бы чего не вышло. Совсем наш Саша сбрендил. Я и позвонил. Жалко, конечно, ну а если он что над собой сделает? А там подлечат, все путем. Не впервой. А мы за домом присмотрим по-соседски, а то как же.

…Они распрощались с соседом и отбыли восвояси.

— Ты думаешь, Сунгур спер у него сюжеты? — спросил Добродеев.

— Не думаю. Двадцать пять лет назад Дронов посещал сунгуровские семинары и, видимо, дал ему прочитать свой роман. Вот этот он и мог спереть — один! Так что речь может идти всего-навсего об одном позаимствованном сюжете, да и то… вряд ли. Не верю. Сунгур — птица высокого полета, не стал бы марать руки. Он написал… сколько? Тридцать? Сорок книжек? Хватило фантазии, ему незачем рисковать биографией.

— А почему он не помнит Дронова? Если тот дал ему свою рукопись… и где она сейчас, эта рукопись?

Монах пожал плечами и не ответил…

…Они сидели у Митрича — снимали стресс после печального визита, когда зарычал добродеевский мобильник. Это был Сунгур. Добродеев слушал сосредоточенно; раз или два он подмигнул Монаху. Тот вскидывал брови в немом вопросе: что? Но Добродеев, как истинный мастер интриги, только ухмылялся загадочно и шевелил бровью.

— Христофорыч, они нашли рукопись Дронова! — выпалил он, закончив слушать. — Разгребли антресоли и нашли. Роман называется «Девушка с розой». Кирилл говорит, что не читал, сначала не успел, а потом просто забыл, так как Дронов на семинарах больше не появлялся. Ему многие совали свою писанину. Так что, если есть желание, можно пролистать на предмет плагиата. Он готов представить. Попросил зайти прямо сейчас. Пойдем?

… — Вы его нашли? — спросил Сунгур, встречая их на пороге. — Это он?

— Это он, Кира. Ты себе не представляешь… он переписал от руки чуть ли не все твои книжки и везде поставил свое имя. Парень на учете в психушке, лечится годами. Его сестра покончила с собой, и он сошел с ума. В его бедной голове все перемешалось, и он решил, что ты используешь его сюжеты. Он прекрасно помнит, что отдал тебе рукопись, и уверен, что ты напечатал роман под своим именем. И другие тоже.

— Я даже не читал его роман! — воскликнул Сунгур. — Мы с Ларой обыскали антресоли и нашли папку с рукописью, называется «Девушка с розой». И тут меня как током ударило, я его вспомнил! И название вспомнил. Он сказал, что у нас в историческом музее есть картина «Девушка с розой», очень ему нравится… она и навеяла сюжет. Приятный, вежливый паренек… Задавал вопросы, несколько раз поджидал меня после занятий, провожал домой. Рассказывал, что живет с сестрой, их только двое на свете, хочет уехать в Африку работать журналистом, строил планы. Я не принимал его всерьез, в нем было много детства и щенячьего оптимизма, он казался мне несерьезным и маленьким. А потом он попросил прочитать его роман… сунул папку. Я обещал, но… сами понимаете. Я в то время был нарасхват… — Сунгур подавил вздох, усмехнулся иронически. — Горячие репортажи, встречи, конференции, поездки за рубеж. Кроме того, я влюбился в Алену… как пацан, как мальчишка. Мне было не до романа этого паренька. Он несколько раз спрашивал, и я придумывал отговорки. А потом он исчез, и я о нем забыл. Господи! Если бы я хоть на минуту предположил, что у него такое горе, я бы… не знаю! Попытался помочь! А я прошел мимо. Как мало иногда нужно, чтобы спасти человека, и как мало нужно, чтобы его погубить. Просто пройти мимо… А теперь бумеранг вернулся, причем все так страшно совпало во времени…

— Вам не в чем себя винить, Кирилл, — сказал Монах. — Есть вещи, которые невозможно ни предвидеть, ни предотвратить. Кроме того, я верю в судьбу. Иногда ее можно… э-э-э… подкорректировать, если звезды позволят, а иногда нет. Здесь речь идет о болезни, возможно, наследственной. Его сестра наложила на себя руки…

— Но зачем он убивал?

— Затем же, зачем ставил свое имя на титульном листе. Доказывал авторство, я думаю…

— Почему вдруг книги?

— Это началось, когда его взяли на работу в издательство. Он увидел ваши книги, возможно, вспомнил встречи с вами, самоубийство сестры… кстати, он часто надевал ее платье и шляпку. Прошлое и реальность переплелись и перекрутились в его голове самым странным образом… Старик рассказал, что он оборачивал ленту из фольги вокруг головы, говорил, что его сюжеты крадут прямо из мозгов. Он считал ваши книги своими, доказывал авторство, переписывая от руки и убивая… это то, что лежит на поверхности. А узнать, что в глубине… — Монах развел руками. — Он надевал платье сестры и убивал как в романах, где убийца — женщина, мстящая любовнику. Вот он и мстил, воображая, что разбирается с любовником сестры… снова и снова. У него было две цели: доказать свое авторство, переплюнуть вас, Кирилл, и отомстить за сестру… как-то так. Кстати, его сестра работала в ателье, отсюда, должно быть, ножницы.

— Где он сейчас?

— В лечебнице в Холмино.

— Бедный человек, — поежилась Лара. — Страшно…

— Перед тем как его забрали, он жег твои книги, — сказал Добродеев. — Уничтожал, потому что на них стояло твое имя.

…В гостиной стемнело. Неярко горел торшер в углу.

— Чаю? — спросил Лара, прерывая затянувшуюся паузу. — У нас есть торт, не забыли?

— У нас тоже кое-что есть, — сказал Добродеев. — Дружбан привез от лягушатников классный коньячок. Сейчас примем, расслабимся хорошенько… Жизнь, чертовка этакая, со всеми ее сюрпризами, все равно продолжается, господа!

…Забегая вперед, расскажем читателю, что во время обыска в доме Дронова были обнаружены мобильные телефоны всех трех жертв, а на записях с камер наблюдения в гостинице «Братислава» обнаружили женщину в блестящей шляпке, сидящую в углу вестибюля. В ней также опознали Александра Дронова. По версии следствия, он наблюдал за Суровцем и неизвестной женщиной в баре «Братислава», затем последовал за ними в гостиницу; дождался, когда та уйдет, и поднялся к Суровцу. Постучал, тот открыл, и Дронов ударил его ножницами.

Также ведется следствие по двум другим убийствам. Поярков несколько раз пытался поговорить с Дроновым, приезжал в Холмино, но не получилось. Тот упорно молчит. Смотрит мимо и молчит. Похоже, живет в своем собственном мире, видит картины и слышит голоса, которые обычным людям недоступны. Как он выбирал своих жертв, почему именно этих, а не других, можно только догадываться. То ли напоминали они того, кто бросил его сестру, то ли понимал, что гуляют от жен, и наказывал, то ли еще почему-то…

Глава 30. Монах и девушка

…Некоторое время Монах наблюдал за Ларой. Девушка пила кофе в уличном кафе под рыже-ржавым громадным каштаном. По-прежнему в черном, бледная, тощая… Она сосредоточенно смотрела в пространство, погруженная в невеселые мысли. Он же, оторвавшись от «Вечерней лошади» с восторженной статьей Лео Глюка насчет премьеры «гениально переосмысленного» «Тартюфа» в Молодежном, рассматривал ее издали. Потом взял стаканчик с кофе и пошел к ней.

— Привет, Лара!

Она вспыхнула и привстала.

— Олег! Вы… добрый день!

— Не помешаю? — благодушно спросил Монах, плюхаясь в пластиковое, застонавшее под его весом, креслице.

— Ну что вы! Конечно! А у меня сегодня выходной… вот, брожу… — Лара смутилась. — Последние теплые дни… осень. Так не хочется… холод, слякоть…

— Лара, помните про природу и плохую погоду? То-то. Нет плохой погоды в принципе. Это нам все не так. То холодно, то жарко, то мухи кусают… как сказал один остроумец: и рай не тот, и змеи мелковаты. Возомнили себя пупом и венцом… даже смешно! Надо опустить глазки и стоять сбоку смирнехонько, благодарить, что пустили на этот праздник жизни, и радоваться, так как с точки зрения природы нет у нас прав качать права, рылом не вышли и вообще вполне случайны. Например, науке до сих пор непонятно, откуда взялась первая белковая клетка… то ли случай, то ли чья-то добрая воля. Значит, помнить свое место и радоваться. Благодарить. Идет дождь, светит солнце, падает снег… Вы сидели когда-нибудь под развесистым кедром в тайге? На берегу ледяного ручья, в котором играет форель? Ночные заморозки, холодное ослепительное утреннее солнце, вы цепляете крючком рыбку, представляете, как вы ее сейчас запечете в фольге… костерок горит, пахнет дымком… птицы пробуют голоса…

— Вы много путешествовали? — спросила Лара.

— Путешествовал? — Монах рассмеялся. — Нет, Лара, я не путешествовал вовсе. Путешествовать — это самолетом или на лайнере, рестораны, переезды в комфортных авто с кондиционером, музеи и шопинг, а я пешочком, с мешком за плечами… все мое тащу на себе, топаю себе куда глаза глядят, думаю о смыслах. Топатель, а не путешественник. Глоуб-троттер, что в переводе с английского «топатель по глобусу». За день так натопаешься, что падаешь под елку и до смерти счастлив, что можно передохнуть. Отлежишься и костерок соорудишь, ужин, чаек… и на боковую. Вокруг зверье непуганое, верхушки дерев гудят, кто-то ходит на мягких лапах… а ты спишь сном младенца! Ни депрессий, ни ревности, ни зависти, ни снотворного.

— Вы так об этом рассказываете… — Лара улыбнулась. Была она бледной, почти прозрачной, с мышиным хвостиком бесцветных волос, в черном простеньком топике и джинсах. Незаметна, как тень, тускла, неинтересна. Монах почувствовал досаду и подумал вдруг: а не протест ли это неосознанный против яркой матери? Впитавшийся в кровь на всю оставшуюся жизнь? Осуждение и неприятие ее образа жизни? Жар-птица и воробей… Но теперь, когда жар-птицы больше нет, самое время встряхнуться и потопать по жизни не в пику кому-то, а как нравится. Еще он подумал, что Лара вроде бутона, а что там за цветок внутри и вылупится ли — вопрос. Уж очень сильно обожгли его заморозки…

— Как отец? — спросил он.

— Получше. Начал смотреть новости и ток-шоу.

— Замечательно! — обрадовался Монах.

— Папа очень сдал. Не хочет работать… я ему предлагаю всякие сюжеты, приношу книги. Раньше мы вместе обсуждали сюжеты…

— Это пройдет, — сказал Монах без особой убежденности. — Нужно время. Все проходит в конце концов.

— Он никого не хочет видеть. Каждый день ездит на кладбище, с желтыми розами. Мама любила желтые розы. Он почти ничего не ест. Коля Рыбченко забегает… Савелий Зотов, а папа иногда не хочет выходить. Он ни разу не поднялся на второй этаж… все время в маленькой комнате внизу, там даже компьютера нет. Лежит, дремлет… я с трудом заставляю его выпить чаю или кофе и съесть хоть что-нибудь. Даже в кабинет не заходит… очень постарел. Я не понимаю… мне все время не по себе, все время боюсь чего-то. Ночью подойду к его двери, слушаю… мне кажется, он не дышит. Иногда мы говорим про этого человека, Дронова. Отец был в Холмино, увиделся с его врачом. Он проходит интенсивный курс лечения. Папу пустили к нему, но он его не узнал. Доктор говорит, он придет в себя, так уже было…

Она говорила сбивчиво, выплескивала то, что мучило ее; смотрела неуверенно, и в глазах ее был вопрос: она словно спрашивала, что мне делать? Монаху показалось, она сейчас расплачется.

— Мне его так жалко… и еще меня мучает, что я предательница! Я бросила его, ушла к Ростиславу. До сих пор не понимаю, как я могла. Помрачение, честное слово. Папа… все для меня! Он самый близкий мне человек… мамы никогда не было дома, да мы и не разговаривали с ней никогда… знаете, как мать с дочкой, всякие секреты, она ни разу не купила мне… ни платья, ни блузочки… ничего! Все папа. Она всегда насмехалась, она только Юру любила… хотя иногда я думаю, что она никого не любила. Ей не нужна была семья, тепло… она была сильной, яркой, жестокой… как комета. Блистать, вызывать восхищение…

— Как комета… — повторил Монах.

— Да, как комета!

— Яркая, огненная, все сжигает… мчится и взрывается… только холодная. Я страшно гордилась в школе, мне все завидовали, что у меня такая мама, расспрашивали, не верили. Просили фотку с автографом… А потом я услышала, как она выговаривала отцу, что он меня балует, носится со мной, потакает, что с детьми нужно построже, она сказала, что я гадкий утенок, из которого никогда не получится лебедь. Что я серая мышь и навсегда останусь серой мышью. Знаете, Олег, мне было стыдно, что я такая, я стеснялась себя, а она поднялась еще выше, и я смотрела снизу вверх, я боялась ее… а потом как-то так получилось, что я перестала ее любить. Ее нельзя было любить, ею можно было только восхищаться. Я стала ее бояться, старалась не попадаться на глаза, подглядывала и восхищалась издали… когда у нас были гости, она в красивом ярком платье, с длинными белыми волосами, пила шампанское из длинного фужера, хохотала… все так и вились вокруг. А как она танцевала! А я думала: ну почему я не такая? Почему? Я ведь ее дочь! Потом я встречала ее с разными мужчинами, но не понимала… а потом поняла, и мне стало страшно жаль папу. И я подумала: какое счастье, что я не такая… А сама поступила так же, как она… предала его. Никогда себе не прощу. Никогда!

Монах молчал, понимая, что ей нужно выговориться, что ей страшно за отца, что она на распутье и вех в ее жизни не осталось.

— С самого начала было видно, что он такое! И папа предупреждал… не знаю, как я могла…

Монах понял, что она говорит о Ростиславе, и подумал, что, если бы не история с покушением, она бы вышла за него замуж. Вот уж воистину бог отвел и сохранил!

— Как может человек быть таким низким? Я ведь видела его в ту ночь… с мамой… видела! И все-таки ушла к нему… бросила папу. Неужели мы ничего о себе не знаем? Не знаем, чего ждать от себя? И наши убеждения, порядочность, честность… ничто? Чего же мы сто́им?

— Лара, любовь — чувство иррациональное… вы же читаете романы? Значит, должны знать. Вроде болезни. Вы переболели и теперь здоровы, — сказал Монах убежденно. — Сейчас главное отец и брат. Как у него дела?

— Плохо! Юра пытался вскрыть себе вены, теперь он в больнице. Рыдаев говорит, это нам на руку. Добивается обследования и перевода в Холмино… Состояние аффекта, опьянение, гнев, ревность… а теперь еще и попытка самоубийства. В Холмино! Туда же, где Дронов. Какова ирония, представляете? Папа во всем винит себя… — Она замолчала, не глядя на Монаха. Он тоже молчал. — Как он будет с этим жить… ума не приложу. Они оба… Вы извините меня, Олег, я бесчувственная эгоистка, все время о себе… но так много всего свалилось. В голове не укладывается, что Юра мог… он был ее любимчиком. Вся наша жизнь как карточный дом… все в прах! Зачем она это сделала? Привела его в наш дом… Не могу понять! Лежу ночью, думаю, вспоминаю… Зачем? Чтобы унизить? Ударить побольнее? Кого из нас? Меня? Отца? Господи, думаю, она же ненавидела нас! За что? А поплатился Юра… ее глупый инфантильный мальчик. Чувствую какую-то извращенную логику и закономерность… а выразить не могу. Что это было, Олег? Я видела ваш сайт, где вы обещаете ответы на все вопросы… что это было? Кто рассудил и расставил фигуры? Судьба? Высший суд? Судьба и суд — одно и то же…

Она говорила, не в силах остановиться. Это была истерика…

— Лара, Лара, остановитесь! — Монах тронул ее плечо. — Не нужно вешать на высшие силы наши грехи и слабости. Насчет закономерности… в известной мере согласен. Если постоянно делать окружающим гадости, то рано или поздно прилетит ответка… возможно, прилетит, но не факт. Вот и вся закономерность. Если бы мы чаще пользовались головой, а не эмоциями… ну да это из области фантастики. Человек существо иррациональное. Что это было? Не знаю, Лара, на этот вопрос ответа у меня нет. — Он развел руками. — Человек вроде мешка со всяким хламом… никогда не знаешь, что оттуда вывалится. Переступить и идти дальше.

— Мешок с хламом… очень образно! — Лара от неожиданности улыбнулась.

— Мешок с хламом. Нужно только помнить и держать его завязанным… по возможности. Надеюсь, друзья вас не забывают?

— Не забывают. Коля Рыбченко, Савелий Зотов, Леша звонит…

— Абрамов тоже звонит?

— Звонит. Я приглашаю его к нам, но он отказывается, они с отцом не очень ладят. Он хороший человек… Знаете, он подарил мне старинный серебряный медальон, говорит, его мама носила. Я страшно удивилась, не хотела брать, но он настоял. Говорит, копеечный, но с хорошей аурой. И с красным камешком… такой наивный. — Она вытащила из ворота футболки медальон, показала Монаху.

— Красивый, — сказал Монах. — Мы тоже с Лешей собираемся к вам на днях, примете?

— Конечно! Приходите, папе нужны люди.

— Вы не торопитесь?

— Нет, у меня же выходной… а что?

— Собираюсь заглянуть в одно местечко, хотите со мной?

— А это удобно? — Лара оживилась, и Монах подумал, что у нее нет друзей…

— Вполне. Вы только скажите, вы мне доверяете?

— Доверяю? — повторила она удивленно. — Ну, я… в чем?

— Вообще. Смотрите мне в глаза! — сказал он страшным голосом. — Доверяете? Как личности.

Лара кивнула, неуверенно улыбаясь, ожидая бог весть чего.

— Дайте руку! — Он взял ее руку с короткими детскими ноготками в свою большую и теплую лапу, сжал. Лара порозовела.

— Не будете сопротивляться?

Лара вспыхнула до кончиков ушей, зачарованно смотрела на Монаха. Покачала головой.

— Тогда вперед!

— А куда мы?

— Устраиваться на работу! Давно зовут. Леша Добродеев издевается, а мне нужен совет друга и дамский ракурс. Сможете?

— На работу? Но я… не знаю! — Она растерялась. — А какая работа?

— Фантастическая. Сейчас позвоню, и вперед! Только обещайте не смеяться.

— Не буду, — улыбнулась Лара. Она повеселела и оживилась; и все время поправляла мышиный хвостик волос, перетянутый черной резинкой.

Он привел ее к «Малому дворику», одному из бутиков Дома моделей «Икеара-Регия», где их ожидал совладелец Игорек Нгелу-Икеара, зазывавший Монаха в демонстранты одежды для крупных мужчин, — готовился осенний показ «Мачо, вперед!». Пару дней назад Добродеев привел Монаха к Игорьку, с которым дружил, на смотрины, и дизайнер был очарован. Игорек зазывал к себе и Добродеева, но тот стеснялся. Тебе хорошо, сказал Добродеев Монаху, ты без комплексов, вам, волхвам, легче. Поторгуешь мордой лица в дефиле, да еще и заработаешь, да еще и шмотки дизайнерские прикупишь почти задаром или вовсе за так отдадут, а меня в городе каждая собака знает. Монах ухмыльнулся и обещал подумать. Теперь он вел Лару в бутичок с дальним прицелом, и работа здесь была ни при чем. Ему хотелось расшевелить ее, растолкать, заинтересовать тем, что интересует всех женщин. Красивая одежда для нее навсегда связана с матерью, чей образ жизни она воспринимала враждебно. Сможет ли переступить? Ему казалось, он готовится поставить некий волнующий эксперимент. Он чувствовал себя Пигмалионом…

Глава 31. Монах и девушка (окончание)

— Мы пришли, — сказал он, останавливаясь у красной с золотом двери. — Приходилось бывать?

— Мама здесь одевалась, она дружила с хозяйкой, — сказала Лара. Она больше не улыбалась, лицо стало замкнутым. Монах чертыхнулся — а ведь легко было догадаться! И вся его красивая задумка может пойти прахом.

— Мне предложили поработать у них главной моделью, — сказал он, озабоченно хмурясь. — А я не уверен… думаете, стоит? Что вы мне посоветуете, Лара? Как женщина.

— Вас? Моделью? — Она окинула Монаха взглядом. Он приосанился, втянул живот и сделал грудь колесом. Ему показалось, она подавила смешок. — Я не знаю, Олег, я далека от мира моды. Честное слово, не знаю.

— Ну, так идем или… что? Имейте в виду, мне нужна моральная поддержка. Только обещайте не смеяться.

Она улыбнулась и кивнула. Монах сказал «прошу» и рванул дверь. Мелодично звякнул колокольчик. Они вошли.

— Олежка! — закричал колоритный негр в белом костюме и в бусах, бросаясь на шею Монаху и звонко расцеловывая его в обе щеки. Голова его, гладко выбритая, напоминала полированный кегельный шар — казалось, она пускает солнечные зайчики; в ухе посверкивала сережка с изумрудом. Это был культовый дизайнер и совладелец Дома Игорек Нгелу-Икеара, чей папа был нигерийский подданный, а мама — местная женщина. — Молодец, что пришел! Надумал?

— Привет, Игорек! Думаю пока. Это Лара, моя добрая знакомая.

— Лара! Какое прекрасное историческое имя! Как в «Докторе Живаго», очень романтично! Счастлив! — Игорек склонился над рукой смущенной Лары. — Садитесь! Чай? Кофе? Ликерчик?

Они уселись в глубокие кожаные кресла.

— Мне кофе, — сказал Монах. — Покрепче. Надеюсь, не из автомата?

— Обижаешь, Олежка. Ну что, надумал? Согласен? А Леша? Вы не представляете, ребята, это будет бомба! Два известных человека, выше предрассудков, новое слово в дизайне одежды для… э-э-э… больших мужчин. Лара, скажите!

Девушка смутилась. Она покраснела так отчаянно, что Монаху показалось, она сейчас расплачется. Она не привыкла бывать в домах моды, она была равнодушна к одежде и одевалась в первой попавшейся лавке «за углом».

— Для больших мужчин! — с пафосом повторил Монах и похлопал себя по животу. — Ты, мой друг, хочешь сказать «для толстяков»? Говори прямо!

— Упаси боже! — вскричал Игорек. Лара фыркнула, что Монах отметил с удовольствием. — Вы, ребята, не толстяки, вы… вы просто крупные…

…экземпляры, — подхватил Монах. — Ладно, не оправдывайся. Я согласен. Только имей в виду, последнее слово за мной. И если ты собираешься обрядить меня в купальный костюм «Ностальгия», знаешь, такой, до колен, в красную и синюю поперечную полоску, то я категорически против.

Лара рассмеялась.

— Никаких купальных костюмов! — ужаснулся Игорек. — Коллекции для офиса, для путешествий, для спорта. Все очень достойно и благородно, спокойные тона, никакого экстрима, для солидных мужчин. А твоя пижама, извините, Лара, — он прижал руки к груди и закатил глаза, — просто неприлична! И тапочки!

— Это не пижама, это костюм для улицы. Уличный костюм, другими словами. Куплен в бутичке номер двести пятнадцать на центральном рынке; бабулька-продавщица очень хвалила, говорит, как на меня сшит и вообще, офигенный гламур. Тапочки из соседнего, она же и посоветовала. — Монах выставил на обозрение толстую ногу в матерчатой китайской тапочке с вышитым на носке желтым драконом. — По-моему, смотрится художественно. — Болтая, он поглядывал на Лару — ему хотелось развеселить ее. — И вообще, если мне не изменяет память, ты обещал кофе?

— Да, да, я сейчас! — Игорек побежал из кабинета.

Монах подмигнул Ларе и сказал:

— Я за ним, а то набуровит чего ни попадя. Не скучайте, Ларочка, тут полно буклетов.

В крошечной кухне он сказал Игорьку:

— С одним условием!

— Согласен! — закричал дизайнер. — С каким?

— Видел девушку?

— Это твоя девушка?

— Просто девушка. Не моя и не Добродеева. Ее папа, кстати, писатель. Сунгур, слышал? Можешь поработать над имиджем?

Игорек уставился на Монаха; провел гибкой ладошкой по гладкой голове, покрутил сережку, вытянул губы трубочкой.

— Ну?

— И вы участвуете в показе?

— Я — точно. Добродеева уломаем.

— Согласен! По рукам.

Они обменялись рукопожатием.

— У тебя в витрине зеленая с голубым одежка… — сказал Монах. — На ниточках… вот здесь. — Он потыкал пальцем в плечо.

— Сарафан «Зелень лета»! Нравится? Топовая весенняя модель.

— Красиво. И еще какое-нибудь платье… не знаю… Юбку, свитер! Ты видел, как она одета?

Игорек снова закатил глаза, но от комментариев воздержался.

— Только имей в виду, у нас деньжат кот наплакал, Лара — библиотекарь.

— А папа?

— Папа даст, но она не возьмет. Гордая. Игорек, лето все равно кончается.

— А прическа? Лицо?

— Лицо менять пока не будем. Прическа? Отведу к своей бывшей, она сообразит. Не суть. Ну и еще что-нибудь на твой вкус, но без фанатизма, она у нас девушка скромная и консервативная.

— Ты сказал, Сунгур? У нас одевалась журналистка Алена Сунгур… какая страшная трагедия!

— Это ее мать.

— Мать Лары? — ахнул Игорек. — Не может быть! Алена была красавицей… — Он вздохнул. — Изумительная женщина! Убийцу нашли?

— Нашли. Игорек, давай потом как-нибудь. Сейчас на повестке дня Лара. Сделай из нее… изумительную женщину не надо, сделай, что сможешь. Только поделикатнее, тут убеждения — не зацепи.

Игорек кивнул и сказал:

— Слушай, а если ей ликерчику в кофе? Чтобы расслабилась? — Он хихикнул.

— А ведь это мысль! — обрадовался Монах. — Давай!

…Они сидели в мягких кожаных креслах вокруг журнального столика, пили кофе. Монах с интересом поглядывал на Лару, с удовлетворением отмечая, что девушка перестала стесняться, щеки раскраснелись, глазки заблестели. Игорек вился мелким бесом, пододвигая ей печенье, рассказывая о новых моделях. Голова его сверкала в свете ламп дневного света, переливались разноцветные стеклянные бусы на груди и кольца на черных гибких пальцах. Монах подумал, что дизайнер похож на новогоднюю елку.

— Мы убираем летние модели, — щебетал Игорек. — Абсолютно замечательные вещички, причем ваш размер. Почти задаром. У вас сорок шестой, если не ошибаюсь.

— Сорок восьмой!

— Сорок шестой! У меня глаз наметан: сорок шесть. Олежка, скажи.

Монах прищурился:

— Сорок восемь. Лара права. Пари? — Он протянул Игорьку руку.

— Пари! — выкрикнул тот азартно, хватая увесистую ладонь Монаха. — На что? Если я прав, ты соглашаешься!

— Лара, разбей! — приказал Монах. — Если я проиграю, то готов надеть купальный костюм «Ностальгия». А если проиграешь ты, мой юный друг, то…

— Ставлю свой любимый изумруд! — Игорек потрогал сережку.

— Лара! — снова воззвал Монах.

Лара, покраснев, легонько хлопнула по их сцепленным рукам.

— Лара, встаньте! — приказал Игорек. — Сюда, на середину!

— Ну что вы… не нужно! — Она вспыхнула.

— А пари? — напомнил Монах. — А моральная поддержка?

— Лара, я провожу вас в кабинку. Олежка, мы сейчас.

Лара беспомощно взглянула на Монаха. Тот ободряюще кивнул. Она, оглядываясь, пошла за Игорьком. Как на заклание, подумал Монах и потер руки в предвкушении зрелища. Он представил, как будет рассказывать Добродееву про Лару, и ухмыльнулся.

Лара появилась минут через пятнадцать в том самом зеленом с голубым сарафанчике с витрины, который заприметил Монах. Монах захлопал в ладоши.

— Браво! Красивое платье!

— Сорок шесть! — объявил сияющий Игорек. — Ты проиграл.

Лара стояла как на сцене — смущенная и гордая. В коротком зеленом с голубым сарафанчике на бретельках, похожая на куклу. Монах подумал, что у нее красивые ноги. Она даже как балерина крутнулась на носочках, приподнимая пышную юбочку двумя пальчиками.

— Один раз не считается! — сказал Монах. — Давай еще. Эту одежку мы берем.

— Пошли, Лара! — Игорек схватил девушку за руку, и она безропотно пошла за ним.

— Суета сует, — сказал себе Монах и долил ликеру в кофе. — Кажется, мы выпустили джинна из бутылки. Добродеев обзавидуется — пропустить такой потрясный спектакль!

Лара вернулась в светло-синем платье с широкими плечами и узкой юбкой с разрезом. Монах вытаращил глаза — перед ним стояла красивая молодая женщина с яркими глазами. «Прическу бы…» — подумал он.

— «Синее ретро»! — объявил Игорек. — Моя любимая модель. От себя отрываю.

— Берем!

— А сколько оно стоит? — пролепетала Лара.

— Дам скидку, — пообещал Игорек.

…Это был мини-показ с одной моделькой и одним зрителем. Лара выходила то в длинной черной юбке и кремовой шелковой блузке с перламутровыми пуговичками, с широкими рукавами, присобранными на узких запястьях; то в брюках цвета хаки и толстой вязки свитере цвета тыквы; то в сером офисном костюме: жакет, белая строгая блузка, юбка миди, нитка жемчуга; то в джинсах и легком черном свитерке с желтым шарфом в несколько рядов вокруг шеи…

Игорек был распираем от гордости; Монах доливал ликер в чашку и от души наслаждался. Лара вошла в роль: движения стали танцующими, глаза лучились, губы улыбались; она вертелась перед Монахом, ходила туда-сюда, красиво поворачивалась и поводила плечами, явно подражая виденным на экране моделям; в ней даже проклюнулось несвойственное ей кокетство. Монах не выдержал и подмигнул; Лара вспыхнула.

— В этом мы остаемся! — сказал Монах при виде Лары в голубом платье без рукавов с сердечком из сверкающих стразов на груди. — Класс! Слушай, а тебе не приходило в голову сочинять стихи вместо рекламы?

— Стихи? — удивился дизайнер. — У нас в рекламе описание модели, вся информация… зачем стихи?

— Я тебя умоляю! Реклама! Заезженные штампы. «Наша модель удачно подчеркивает линию ушей и бедер, для успешных женщин, не пропустите купить, остался всего один экземпляр». А стихи — это штучная работа, это восхищение, мужской взгляд на одну-единственную в отличие от безликой рекламы… как это называется? Унисекс? Во-во, реклама-унисекс. К твоему сведению, Игорек, все в мире вертится вокруг художественного слова. Это индивидуальность и эмоции. Странно, что никто до сих пор не додумался. Правда, на конфетных фантиках мне попадались, но не стихи, а всякие цитаты про любовь. Так что будешь первым, дарю!

— А кто будет сочинять? — озадачился Игорек.

— Да хоть мы с Добродеевым. Прямо сейчас, пока я смотрел на «Синее ретро», у меня родились следующие волнительные строки:


Я смотрю на тебя

И не верю глазам!

Я сегодня тебя не узнал…

Кто ты, синяя незнакомка? —


прочитал он, завывая.

Лара фыркнула.

Игорек сказал с сомнением:

— Даже не знаю… Лара, как вам?

— По-моему, очень образно. А к сарафану «Зелень лета»?

— Извольте! — Монах почесал под бородой.


У тебя в этом платье голубые глаза!

А вокруг зеленеют луга.

Я возьму тебя за руку, ты улыбнешься…

Вспыхнет ярким закатом звезда!


Лара закрыла лицо руками.

— А к блузке? — спросил Игорек после паузы.

— Как она называется?

— Модель «Палевый жемчуг», моя любимая. Сможешь?

— А то! Слушайте и внимайте, мои юные друзья.


Дьявольски скромна,

не поднимая чистых глаз,

скользишь по жизни в палево-жемчужном шарме…


— Браво! — Лара захлопала в ладоши.

— Ты же именно это хотел сказать своей блузкой? — спросил Монах.

Игорек кивнул озадаченно.

— А офисный костюм! — Монах, похоже, вошел во вкус. — Как называется?

— «Деловая женщина».

— Скучно, Игорек, и очень технично, нет романтики. Давай назовем его «Тридцать первый отдел».

— Странное название для костюма.

— Клиентку надо заинтриговать. Есть такой детектив, называется «Гибель тридцать первого отдела», под него подложили бомбу. Слово «гибель» мы, разумеется, уберем.

— А при чем…

— Твой костюмчик тоже бомба, Игорек. Представляешь название: «Бомба и тридцать первый отдел». Чувствуется интрига. Ни одна женщина не устоит, поверь мне, как старому опытному многоженцу. Плюс стихи. Так и просится на язык… э-э-э… сейчас! — Он закрыл глаза, подумал немного и продекламировал:


Умна, талантлива и деловита…

Скользит, отбросив на ходу смущенье,

ловя свое в зеркальных стеклах отраженье!


Лара рассмеялась:

— Замечательно! А с сердечком?

— Ой, сердечные дела, уморили вы меня! — заполошно прокричал Монах и пояснил: — Типа частушки.

— Даже не знаю… — с сомнением произнес дизайнер.

— Подумай, мой юный друг, по-моему, стоит попробовать.

…Игорек, как натура творческая и впечатлительная, смахнул слезу, вручая им шикарные черные с золотом торбы с витыми шнурами, с золотой вязью «Икеара-Регия» и прошипев в ухо Монаху: «Голова!» Тот кивнул…

— Я сошла с ума! — сказала Лара на улице, прижимая ладошки к щекам. — Я не привыкла к такой одежде! Я не умею ее носить!

Монах промолчал, понимая, что это запоздалое, ничего не стоящее раскаяние… не столько раскаяние, сколько попытка оправдаться перед собой за растраченные деньги, соблюсти приличия, извиниться за безрассудство и легкомыслие. Другими словами: «Ах, какая же я глупая! Что я наделала!», а глазки сияют. Он понимал, что предложи он сейчас вернуть все эти прекрасные одежки, она ни за что на свете не согласится. Он думал, что на его глазах свершилось чудо: гадкий утенок превратился в лебедя! Вот только «голова», как сказал Игорек, подводит…

— Лара, здесь работает моя бывшая, — сказал он дипломатично, кивая на вывеску салона «Ева», мимо которого они проходили. — Приходилось бывать?

— Ваша жена?

«Одна из», — хотел сказать Монах, но вместо этого сказал:

— Да, Лара, здесь работает моя бывшая жена, прекрасная женщина. Предлагаю зайти и поздороваться.

Лара кивнула, с любопытством стрельнув глазами в Монаха.

…Через час примерно Монах и Лара оставили пределы салона «Ева». Лара все время проводила рукой по коротко остриженному затылку, лицо у нее было озадаченное.

— Лара, кто это? — Монах подтолкнул девушку к витрине бутичка. — Узнаете?

Они оба отразились в зеркальном стекле: громадный бородатый Монах в синей рубахе навыпуск, прикрывающей изрядный живот, и легкая изящная фигурка с круглой воробьиной головой, в голубом платье с блестящим сердечком на груди.

— Это не я, — прошептала Лара. — Я… я себя не узнаю!

— Зато это я! — сказал Монах, ткнув пальцем в стекло. — И я себя узнаю. Как сказал один известный поэт: «Отбросив на ходу смущенье, ловлю свое в зеркальных стеклах отраженье!»

Они рассмеялись.

— Что такое «книжный суд»? — вдруг спросила Лара. — Вы обещали рассказать.

— Раз обещал, то слушайте. В Средние века, Лара, когда люди очень полагались на Бога и судьбу, был обычай брать произвольный отрывок из Библии, толковать и вершить суд, так называемый «сортес библикае», что в переводе с латыни значит «библейский суд». Иногда брались другие книги — «Илиада» и «Одиссея» Гомера или что-нибудь из Вергилия. Можно любую книгу… тогда суд не библейский, а просто «книжный».

— Вы хотите сказать, что это работает? — Она всматривалась в его лицо, пытаясь понять, не шутит ли.

Монах ухмыльнулся.

— Попробуйте. Книга — страшная мистическая сила, Лара, вам ли не знать. Самое сильное изобретение человека. Берите любую, и вперед. Главное, верить.

— Обязательно попробую. Нужно обязательно классику?

— Подойдет любая хорошая книга. Лично мне нравится серьезная литература. Сказки Андерсена, например.

Лара рассмеялась и сказала:

— Кстати, я не подозревала, что вы пишете стихи.

— Я тоже не подозревал, — ответил Монах…

…Около самой крутой городской гостиницы Монах заметил человека, похожего на бомжа, сидящего на скамейке с бумажным стаканчиком в руке.

— Лара, как вы относитесь к бродячим животным? — спросил он, замедляя шаг.

— К каким бродячим животным? — не поняла девушка.

— К собакам.

— Жалею. А что?

— Наш человек! — обрадовался Монах. — Сейчас познакомлю вас с активистом по собачьим правам. Друг нашего Леши Добродеева, между прочим.

Они подошли к бомжу. Ларссон, а это был он, поставил стаканчик с кофе на скамейку и поднялся.

— Привет, Ларссон! — сказал Монах. — Это мой добрый друг Лара. Лара, это мой добрый друг Ларссон.

— Очень приятно! — сказал Ларссон, пожимая руку Ларе. — Как ваши дела?

— Мои дела хорошо. Это вы занимаетесь бродячими собаками? — спросила Лара.

— Да, это я занимаюсь собачками. А вы кто?

— Я работаю в библиотеке. Я могла бы собирать подписи… у нас много читателей. И спросить про волонтеров.

— Это очень замечательно! — обрадовался Ларссон. — Нам нужны люди. Мы собрали деньги на приют и добились приема у мэра, хотите с нами?

— Хочу!

— Вы, ребята, пообщайтесь пока, а я сбегаю за кофе, — сказал Монах и степенно зашагал в гостиницу, где стоял кофейный автомат.

…Он наблюдал через стеклянные двери за Ларссоном, одетым как бомж, и Ларой, одетой как девушка с обложки глянцевого журнала. Эти двое, кажется, нашли общий язык. Ларссон что-то увлеченно рассказывал, Лара сосредоточенно слушала и кивала. Монах ухмыльнулся и направился в бар, справедливо рассудив, что за спасательные работы заслужил пару бокалов хорошего пивка, а обещанный кофе… да они давно о нем забыли!

— Хотя, если подумать хорошенько, — сказал он себе, с содроганием вспомнив, как рассматривали его посетительницы салона «Ева», — то можно и три бокальчика! Или даже четыре…

Глава 32. Мадам Осень

Мир прозрачен, прекрасен и пуст,

Мир хрустален в своих сочетаньях –

В ярких вспышках изменчивых чувств,

В переливах, в круженьях, в мечтаньях…

Роман Минаев. Мир прозрачен

Женщина из бара «Братислава» сидела на скамейке в парке и смотрела на реку. День был неопределенный — мягкий тихий день ранней осени с разлитым в воздухе янтарным светом и первыми желтыми листьями. Она смотрела на синюю реку, на бескрайние до самого леса луга на той стороне — еще зеленые, но не яркие и свежие, а утомленные, пожухлые слегка, уже скорее оливковые, чем зеленые; над ними висела легкая невесомая пелена тумана. Издалека тянуло дымком — уборка на пригородных дачах шла полным ходом. Женщина отпивала кофе из бумажного стаканчика и смотрела на реку. Иногда переводила взгляд на шумную толпу свадебных гостей — в городе был обычай фотографироваться на фоне чугунных пушек, отполированных сотнями рук взрослых и детишек, — на золотые купола соборов и очаровательные резные под старину домики, где торговали сувенирами и поделками местных умельцев. Громкие голоса, смех, визг, поцелуи, хлопки пробок от шампанского, пышные платья невест, принявшее на грудь, раскрасневшееся старшее поколение, разноцветные наряды подружек, молодые люди в черных костюмах, бегающий и клацающий камерой фотограф. Ей казалось, она греется у их огня, она улыбалась гостям, иногда поздравляла молодых и желала им счастья и долгих лет, иногда ее угощали шампанским…

Она грелась у костра, стараясь не думать о том, что огонь чужой. Это была Мадам Осень, которая ни сном ни духом не подозревала о своем прозвище. На лице ее блуждала слабая улыбка, а в ушах сверкали блестящие камешки; она вспоминала собственную свадьбу, гостей, совсем недавно… как в одной старинной песенке: «Это было недавно, это было давно…» К ней подошли два маленьких мальчика с большим ящиком в разноцветных лентах, похожим на шарманку. Тот, что постарше, сказал, что собирает деньги молодоженам. «Это такой обычай?» — удивилась женщина, раскрывая сумочку. Она достала пару бумажек, опустила в щель. «Спасибо!» — сказал мальчик, и они убежали. «Счастья!» — пожелала она им вслед, умиленно улыбаясь.

Она сидела на скамейке, пила кофе, рассматривала прохожих. День перевалил за свою половину, поток свадебных гостей поредел — они переместились за свадебные столы с цветистыми тостами и пожеланиями, криками «Горько!», шуточками и смехом; с обязательной дракой. Она подумала, что целую вечность не была на свадьбе, и вздохнула…

…Вдруг она услышала музыку и оглянулась. Неподалеку под деревом стоял невысокий мужчина с инструментом — маленьким электрическим фортепьяно на тонких ножках. Лысый и тощий, в белом свитере до колен с растянутым воротом, в потрепанных джинсах, он играл, помогая себе плечами и мимикой, и слегка притопывал в такт. Мелодия была знакома, но названия она не помнила. Что-то старое, далекое, из ее времени… «Господи, что же это? Я же прекрасно помню! Что?» — спрашивала она себя, чувствуя странное волнение. «История любви»? «Падает снег»? Она даже стала подпевать тоненьким голоском, оглянувшись, не слышит ли кто; она прекрасно помнила мелодию. Она смотрела и подпевала; музыкант играл, закрыв глаза, он словно растворялся в музыке; играл, слегка отбивая ритм ногой… и она вдруг вспомнила его! Ванечка! Конечно! Ванечка Полушко! Она даже рассмеялась от радости. Она была в последнем классе школы, а он с товарищами, студентами музучилища, играл у них на вечерах… Как же называлась их группа? Что-то космическое… «Летающая тарелка», кажется. Или «Пришельцы»… Пришелец Ванечка с «Летающей тарелки». Он играл на таком же инструменте… или похожем, что-то вроде маленького фоно, отбивал ритм ногой и дергал плечами, а потом пошел ее провожать. Он молчал почти всю дорогу, а уже около дома спросил, какую музыку она любит. Она смутилась — всякую! Она была далека от музыки, а он ни о чем другом говорить не умел. Они встречались пару недель… а потом ее провожал уже другой мальчик, а Ванечка ожидал около дома, и она сделала вид, что не заметила его. Мадам Осень почувствовала, как вспыхнули уши. Он был такой некрасивый… тощий, узкоплечий, носатый… она стеснялась его, боялась, что засмеют. Она едва помнила мальчика, который провожал ее… ни имени, ни картинки в памяти не осталось, а чувство стыда и жалость к Ванечке остались. Он стоял, такой потерянный и несчастный, а она сделала вид, что не заметила… Прошла мимо! Дрянная девчонка…

Она исподтишка рассматривала Ванечку — он совсем не изменился, только облысел. Играл, притопывал, дергал плечами. С закрытыми глазами. Растворился в музыке. Рядом с ним стояла коробка из-под обуви — для денег. Мадам Осень вдруг вспомнила, как называлась песня! «Yesterday»! «Вчера». Первыми ее спели «Битлз», а потом пели все, кому не лень. «Yesterday, all my troubles se-е-emed so far awa-а-а-y… оh, yesterday…» — неслось из всех окон. Она даже засмеялась от радости, что вспомнила. Конечно! «Yesterday»! Ей показалось, что ее жизнь, описав виток, вернулась к истокам. Ничего не поменялось, все осталось на своих местах… Некрасивый носатый Ванечка играет ту же мелодию, что и вечность назад, а она сидит и слушает. Интересно, узнает он ее или нет? Если подойти… вот так запросто взять и подойти! Посмотреть на него и спросить… Нет! Молча! Посмотреть молча! Он оторвет глаза от клавиш и взглянет… Она привстала, радостно взволнованная, чувствуя, как колотится сердце и стало пусто внутри, но тут же опустилась обратно. Она изменилась… вряд ли узнает. Ее никто не узнает, она идет через толпу как невидимка. Ее слишком долго здесь не было. Она вернулась, но это уже другой город, другие люди и другие обычаи. Она всхлипнула. Она уезжала вечность назад, счастливая, полная жизни и радужных надежд, а теперь вернулась, и жизни в ней осталось не очень много, и друзей растеряла. Виток завершился, принеся ее на то же самое место, но здесь уже никого из ее мира не осталось…

Ванечка все играл; Мадам Осень слушала музыку и тихонько плакала, деликатно шмыгая носом и промокая глаза носовым платочком. А Ванечка уже играл другую мелодию, тоже знакомую, узнаваемую, эпохальную; и еще, и еще…

Мадам Осень встала и пошла из парка, а вслед ей неслось: «Et si tu n'existais pas’ — «Если бы не было тебя»… Джо Дассен… потом «Бабье лето»… потом «Король Оранжевое лето»… Музыка становилась все тише по мере того, как она уходила. Она остановилась, чувствуя, как разрывается сердце, постояла немного — даже спина ее выражала нерешительность и сомнение, — потом повернулась и пошла обратно…

* * *

… — Все-таки «книжный суд» работает, Лео, — сказал Монах Добродееву, оторвавшись от литровой кружки пива. — Все-таки она вертится!

— Ха-ха! — сказал Добродеев. — Трижды «ха-ха»!

— Напрасно! Вспомни все «попадания», Леша. «Кладбищенская свечка» в юбке и мундире… Дронов! Возомнивший о себе писаришка — не кто иной, как твой друг Абрамов. Согласен? Согласен. Что там еще? Женщина, встретившая бывшего жениха…

— И кто же эта прекрасная незнакомка?

Монах почесал в затылке.

— Допускаю, что это была Мадам Осень. Когда мы найдем ее, то обязательно спросим. И последнее — про ужасные воспоминания старины. Тут и ежу понятно! Тени из прошлого, которые висят удавкой и не дают нам жить. Дронов, Сунгур, Абрамов… Нет, мой юный друг, что-то в этом есть. Хочешь, попробуем еще разок?

— Книга с собой? — ухмыльнулся Добродеев.

— А как же! Все мое, так сказать, мекум порто. — Монах раскрыл папку, и на лице его появилось озадаченное выражение. Он поднял глаза на Добродеева и сказал: — А где книга?

— Детишки Шумейко постарались? — рассмеялся Добродеев. — У меня идея, Христофорыч! Давай переселим тебя в новую квартиру. Повесим везде жалюзи, прикупим диван… Представляешь, Новый год в собственной квартире! Гостей позовем… как?

Монах вытянул губы трубочкой, запустил пятерню в бороду, задумался…


home | my bookshelf | | Мадам Осень |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу