Book: Убийство Адама Пенхаллоу



Убийство Адама Пенхаллоу

Джорджет Хейер

Убийство Адама Пенхаллоу

Купить книгу "Убийство Адама Пенхаллоу" Хейер Джорджетт

Georgette Heyer

PENHALLOW

Печатается с разрешения наследников автора и литературного агентства The Buckman Agency.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Georgette Rougier, 1942

© Перевод. Н. С. Ломанова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

***

Джорджет Хейер – родоначальница популярного жанра «любовный роман в стиле эпохи Регентства», автор историко-приключенческих произведений, писательница, чьи книги в XXI веке переживают второе рождение. Она обращалась к криминальному жанру не так уж часто, однако ее книгами восхищалась Агата Кристи и они считаются классическими образцами английского детектива.

***

Превосходные детективы, в которых увлекательный сюжет соседствует с тонким юмором!

«New York Times»

Читать романы Джорджет Хейер – настоящее удовольствие!

Дороти Л. Сэйерс

***

Это человек, для которого смерть не страшнее пьяного сна. Он ко всему равнодушен, беззаботен, бесстрашен, не думает ни о прошлом, ни о будущем, совершенно равнодушен к смерти, хотя безнадежно обречен на смерть.

У. Шекспир. «Мера за меру»; акт IV, сцена 2.Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Глава 1

Джимми чистил ботинки на каменном полу комнаты, выходящей окнами на вымощенный плитами двор, за которым теснились хозяйственные постройки и зеленел небольшой загон, куда Рэймонд выпускал молодняк. Прямо за ним начинался подъем к реке Мур, скрытой от безразличного взгляда Джимми густым утренним туманом.

Просторная комната, где он так усердно трудился, заросла грязью и пропахла керосином, ваксой и плесенью. На столе у стены были расставлены керосиновые лампы, но на них Джимми старался не смотреть. Заправлять и чистить лампы входило в круг его обязанностей, но у Джимми возня с ними вызывала стойкое отвращение, и он даже не притрагивался к ним. Поэтому Рубену Лэннеру пришлось привлечь к этому занятию одну из служанок, та протирала у ламп стекла, наливала в них керосин и обрезала фитили, неизменно ворча по поводу нерадивости Джимми. Критиковать хозяина дома, мистера Пенхаллоу, который из какой-то странной прихоти не провел в Тревеллин электричество, она, однако, не решалась.

Под окнами тянулась длинная полка с ботинками и туфлями, ждущими, когда на них наведут глянец. Там же стояли баночки с ваксой и цветным гуталином в окружении многочисленных щеток и суконок.

Повозив щеткой в одной из жестянок, Джимми с видом ценителя, делающего непростой выбор, выхватил из обувного ряда изрядно поношенные черные туфли на низком каблуке, принадлежавшие Кларе Гастингс, и стал неторопливо размазывать по ним ваксу. Делал он это без энтузиазма, но вполне добросовестно, поскольку миссис Гастингс вызывала у него симпатию. Столь же старательно Джимми обычно чистил штиблеты Рэймонда и высокие сапоги Барта, однако в этом случае им двигали не теплые чувства, а скорее печальный опыт. Он отлично знал, что сыновья Пенхаллоу вытянут его кнутом по спине, если сделает что-нибудь не так – оставит на подметке хоть частицу грязи или начистит коричневые ботинки щеткой для черных.

От долгой носки туфли Клары Гастингс скособочились, потрескались, а местами протерлись насквозь. Это были широкие неуклюжие башмаки, под стать своей хозяйке. Она из года в год носила одни и те же мешковатые платья и длинные обвисшие юбки с неровным подолом, на который собирала всю грязь с клумб и нечищеных дворов. Вивьен Пенхаллоу как-то заметила, что тетушка Клара ассоциируется у нее с рваными карманами, мятыми фланелевыми блузками, золотыми побрякушками и клоками желтоватых волос, с которыми бессильны совладать многочисленные шпильки. Описание было безжалостно точным, однако оно вряд ли задело бы Клару, даже если бы достигло ее ушей. В шестьдесят три года она уже давно была вдовой и жила у Пенхаллоу на правах приживалки, ограничив свои жизненные интересы лишь конюшней и разведением папоротников. Клара оставалась совершенно равнодушной к домашним склокам и кипению страстей, превращавших жизнь в поместье Тревеллин в сущий ад для нервных и чувствительных натур.

Джимми, не склонный подвергать критике плачевное состояние обуви Клары Гастингс, сделал все, что мог, и отложил туфли в сторону. Вообще-то он был ее племянником, хотя и не по закону, а по крови, но она этого не признавала, а он не настаивал. Родственные отношения не слишком занимали Джимми, он даже гордился своим положением незаконнорожденного. Клара воспринимала его пребывание в Тревеллине без особых эмоций и относилась к нему как к слуге, которым он, в сущности, и являлся. Отцовство Пенхаллоу было упомянуто лишь однажды, когда она заметила, что в доме просто не останется свободного места, если он будет селить туда всех своих внебрачных детей. Законные отпрыски Пенхаллоу, чья грубоватость и бесцеремонность даже после двадцати лет совместной жизни заставляла их мачеху морщиться и заливаться краской, не скрывали своего отношения к потенциальному родственнику, дав ему прозвище Ублюдок Джимми. За исключением Ингрэма, второго сына Пенхаллоу, который после женитьбы жил в Дауэр-Хаусе и виделся с Джимми редко, молодое поколение его не любило, правда, по разным причинам. Юджин жаловался на его дерзость, Чармин была уверена, что он нечист на руку, у Обри вызывал брезгливое отвращение его неряшливый вид, близнецы Бартоломью и Конрад упрекали Джимми за лень, а Рэймонд, старший сын Пенхаллоу, испытывал к нему просто животную ненависть, которая, впрочем, никак не выражалась внешне. Джимми отвечал ему тем же, но молча. Если бы у него хватило духу, он бы просто не стал чистить его ботинки. Но на такую дерзость Джимми пока не решался. Не исключено, что Пенхаллоу по-своему любил внебрачного сына, но если бы того поколотили, он был бы только рад. Своих законных отпрысков Пенхаллоу в детстве лупил нещадно, причем не ради их примерного поведения, а чтобы утвердить над ними деспотическую власть. И хотя подагра, осложненная водянкой, лишила его бычью фигуру былой силы и подвижности, злобный нрав нисколько не смягчился. Он прожил жизнь в грубости, невоздержанности и жестокости, презирая доброту и не испытывая жалости к слабым; сейчас тело одряхлело, но душа была по-прежнему черства и не способна к состраданию. Пенхаллоу не скрывал симпатии к побочному сыну, однако никто, и в первую очередь сам Джимми, не понимал, что им движет – живое чувство или вздорное желание уязвить свое законное потомство.

На полке оставалось еще восемь пар обуви. Джимми посмотрел на длинный ряд. Там были элегантные лаковые ботинки Юджина, остроносые и на тонкой подошве, рядом с ними стояли изящные уличные туфли, принадлежавшие его жене Вивьен. Далее следовали крепкие штиблеты Рэймонда с толстыми гамашами, сапоги для верховой езды братьев-близнецов и пара потрескавшихся черных ботинок Рубена Лэннера, который жил и работал в Тревеллине так давно, что даже Клара не помнила, когда он там появился. Себя он всегда именовал дворецким мистера Пенхаллоу. Джимми недолюбливал Рубена, однако не мог не считаться с его особым положением в доме и исправно чистил ему обувь. Последними стояли дешевые модные туфельки на высоких каблуках, при виде которых Джимми недовольно насупился. Выхватив туфли из общего ряда, он пренебрежительно засунул их под полку. Они принадлежали Лавди Тревизин, горничной миссис Пенхаллоу, а эта пронырливая кошка не дождется, чтобы он чистил ей обувь, нет уж, увольте! Нахалка, каких мало, умевшая напускать на себя скромность, ходить тихоней и говорить как благородная, стреляя во все стороны глазами из-под длиннющих ресниц. Она приходилась племянницей Рубену и свою карьеру в Тревеллине начинала в кухне, девчонкой на подхвате, как и прочие служанки без определенного круга обязанностей. И если бы миссис Пенхаллоу, которой Лавди почему-то приглянулась, не определила ее в горничные при своей особе, то вряд ли нахваталась бы хороших манер и не забивала бы себе голову фантазиями, забыв, что она девица из низов.

Джимми в сердцах пнул ее туфли. Ему все про нее известно! Он видел, как она обжималась и целовалась с Бартом, вообразив, будто они одни. Жаловаться на Джимми Лавди не посмеет даже своей хозяйке, опасаясь, что тот в отместку настучит хозяину, рассказав, чем она так опрометчиво похвасталась. Пенхаллоу наплевать на амурные похождения сына, он и сам никогда не упускал случая облапить девчонку, но стоит ему пронюхать, что дело идет к браку, то-то перья полетят от этой курицы! Нет, пока Джимми помолчит, но если эта фифа станет слишком важничать, он может ненароком и проболтаться.

Покончив с башмаками Вивьен, Джимми возвратил их на полку. Он был о ней не слишком высокого мнения. Жена Юджина была чужачкой, не знавшей корнуоллских обычаев и не желавшей вписываться в местную жизнь. Вивьен не скрывала, что терпеть не может Тревеллин. Взяв ботинок Юджина, Джимми с ухмылкой плюнул на его блестящий лак, и в голове у него мелькнула мысль, что супружнице вряд ли удастся сдвинуть его с насиженного места, бейся она хоть до Судного дня. Джимми откровенно презирал Юджина, тридцатипятилетнего ипохондрика, вечно жаловавшегося на сквозняки и свою слабую грудь. Вивьен он тоже презирал, но с изрядной долей сочувствия. Не мог понять, что такого она находит в Юджине, чтобы так нянькаться с ним. Вивьен ведь была женщиной с характером, не то что забитая миссис Пенхаллоу, к которой все семейство относилось как к пустому месту, позволяя себе любые выходки. А жена Юджина могла дать отпор самому мистеру Пенхаллоу и отчитать его, как настоящая мегера, когда он, лежа на своей огромной кровати, издевался и дразнил ее, приводя своими речами в неистовство. Говорил, что она шикарная кошка, хоть и не может отличить жеребца от кобылы и не нашла ничего умнее, чем выйти замуж за такого мозгляка, как Юджин.

Джимми переключился на сапоги Барта, они предназначались для верховой езды, но несли на себе следы его прогулок по ферме. Барт, для которого прочитать книгу было форменным наказанием, а написать письмо – равносильно подвигу Геракла, намеревался стать фермером. Джимми был уверен, что Барт мечтает поселиться на ферме Треллик с этой штучкой Лавди. Ферму эту Пенхаллоу действительно отписал Барту, но если тот женится на своей зазнобе, не видать ему ее как своих ушей! Мозгов у него маловато, не то что у Конрада, его брата-близнеца, хотя в этой парочке всегда верховодил бесшабашный Барт, заставляя брата подражать ему во всем. Они были младшими детьми от первого брака Пенхаллоу и к двадцати пяти годам сумели отличиться лишь тем, что истоптали окрестные поля, устраивая бешеные скачки на лошадях, и вынуждали своего папашу выплачивать изрядные суммы на содержание плодов их легкомысленных связей, которые заводили в то время, как другие молодые джентльмены прилежно посещали школу. Правда, Пенхаллоу не особо жалел о потраченных деньгах, поскольку раньше, презрев условности, делал все возможное, чтобы увековечить свою породу; зрелище многочисленных юных Пенхаллоу, народившихся по всей округе, его забавляло, скандализируя и отпугивая более добродетельных знакомых.

Джимми не переставал удивляться, что Барт, который являлся копией отца, задумал жениться на подобной особе. Хитрая бестия, себе на уме, она с невинным видом, но самым бесстыжим образом обводила Барта вокруг пальца.

Джимми поднял второй сапог Барта. Следующими в ряду стояли сапоги Конрада, и при взгляде на них он злорадно усмехнулся. Конрад был физически слабее брата, но сильно превосходил его умом. Он был предан Барту и ревновал к другим, и хотя многочисленные деревенские интрижки брата оставляли его равнодушным, женитьба на Лавди или любой другой девушке могла вызвать у него яростный протест. Вероятно, Конрад уже догадался, откуда ветер дует. А может, Барт успел посвятить его в свою тайну. У него ума хватит. Вряд ли в его глупой башке возникнет опасение, что обожающий его Конрад решится на любую крайность, лишь бы избавиться от соперницы, посягающей на любовь брата-близнеца.

Джимми все еще прикидывал, рассказать ли старику Пенхаллоу о том, что творится у него в доме, когда по коридору зацокали каблучки, и в комнату впорхнула Лавди Тревизин, держа в руках лампу из хозяйкиной спальни.

Бросив на нее сердитый взгляд, Джимми молча отвернулся. Лавди поставила лампу на стол и с улыбкой подошла к нему. Ее влажные карие глаза скользнули по полке. Джимми понял, что от нее не укрылось исчезновение туфелек, но виду она не подала. Понаблюдав, как Джимми трудится над вторым сапогом Барта, Лавди произнесла мягким тоном:

– Блестят как зеркало. Здорово у тебя получается.

Но Джимми остался глух к ее лести и соблазнительному голоску.

– А твои я чистить все равно не стану, – хмуро отозвался он. – Забирай их отсюда.

Она улыбнулась еще шире и кротко промолвила:

– Ну что ты так огрызаешься, миленький? Что я тебе сделала?

Джимми фыркнул:

– А что ты можешь сделать-то? Вот уж насмешила!

Ее улыбка стала менее доброжелательной.

– Ты просто ревнуешь, солнышко!

– Да чего тебя ревновать, вертихвостку этакую! Вот скажу старику, чем вы там с Бартом занимаетесь, он тебе живо задницу надерет. Посмеешься тогда у меня!

– С мистером Бартом, – поправила его Лавди.

Джимми засопел и отвернулся, краем глаза наблюдая, как она достает из-под полки свои туфли.

– Ах да, я и забыла, что вы с ним вроде как родственники, – прощебетала Лавди.

Джимми никак не отреагировал на ее выпад, и Лавди, посмеиваясь, ушла. Его немного задело, что она оставила без внимания дерзость, и он решил, что Лавди просто трусиха или замышляет какую-то гадость.

Не успел он начистить сапоги Конрада, как его позвал Рубен Лэннер. Джимми неторопливо вышел в коридор. Рубен, худой седоватый мужчина в поношенном черном костюме, велел ему отнести хозяину завтрак.

– А Марта где? – спросил Джимми просто из духа противоречия. Вообще-то он был не прочь услужить хозяину.

– Не твоего ума дело, – отрезал Рубен, который, как и вся прислуга в доме, терпеть не мог Джимми.

– Я обувь чищу, там еще много осталось.

– Пойдешь, когда закончишь, – недовольно произнес Рубен и исчез за дверью.

Джимми поплелся обратно в комнату. Приказ отнести Пенхаллоу завтрак его не удивил, как не удивило бы такое же распоряжение в отношении хозяйки. В Тревеллине было полно прислуги, но никто не имел четких обязанностей, и для членов семьи было самым обычным делом, если за столом им прислуживала кухарка или даже конюх. Слуги тоже не возражали против такой чехарды. Рубен и его жена Сибилла служили у Пенхаллоу так давно, что не мыслили жизни вне поместья. Джимми был связан с домом прочными родственными связями, пусть и не совсем законными. А служанки все были из местных и не слишком разбирались в своих правах. Им неплохо жилось в большом поместье, и менять его на заведение, где царил бы порядок и строгие правила, им в голову не приходило.

А потом все завертелось. Барт стал орать, требуя свои сапоги, и за ними явилась растрепанная горничная. В кухню пришла Лавди и сообщила, что мистер Юджин требует стакан кипятка и зерновой концентрат. Джимми стал собирать подносы, на которых предполагалось расставить всю ту пропасть еды, какая требовалась мистеру Пенхаллоу на завтрак. С конюшни вернулся Рэймонд и стал отчаянно трясти колокольчик в столовой. Рубен Лэннер подхватил тяжелый серебряный поднос со стопками тарелок, чашек и блюдечек и с легкостью понес его по вымощенному плитами коридору. Ловко обогнув два угла, он взлетел на три ступеньки, прошел через дубовую дверь, пересек украшенный резьбой холл и наконец добрался до столовой – длинного зала, отделанного панелями и выходящего окнами на южную сторону. Мысль, что столовая должна находиться в непосредственной близости от кухни уже давно его не посещала; и хотя домочадцы часто жаловались, что еду подают остывшей, понимая, почему так происходит, никто из них не собирался ничего менять. Правда, Клара заметила, что неплохо бы прорубить в стене окошко, чтобы подавать через него еду, но ее не поддержали. Все давно привыкли к этому неудобству и не желали вносить каких-либо изменений.

Когда Рубен вошел, Рэймонд Пенхаллоу стоял у камина и читал письмо. Это был крепкий темноволосый мужчина тридцати девяти лет с суровым выражением лица и волевым подбородком человека, не склонного к шуткам. Он прекрасно ездил верхом, не чуждался физической работы и имел практический склад ума, позволявший отлично управляться с хозяйством. Всем было ясно, что, когда старик Пенхаллоу окончательно сдаст под натиском недугов, Рэймонд наведет в Тревеллине свои порядки, и они вряд ли придутся по вкусу здешним обитателям, привыкшим кормиться за счет безрассудной щедрости хозяина. Однако обремененному долгами поместью это наверняка пойдет на пользу. Формально Рэймонд уже несколько лет управлял поместьем, однако на деле был всего лишь бесплатным надсмотрщиком у отца и полностью зависел от его сумасбродств. Старик Пенхаллоу скрепя сердце признавал организаторские таланты старшего сына, но ненавидел его практичность, считая недостойной мелочностью умение считать деньги. По-королевски пренебрегая непомерными расходами на содержание всей этой оравы, он с беспечной, но деспотичной щедростью средневекового феодала старался собрать под своей крышей как можно больше родственников, чтобы повелевать ими.



Рубен поставил поднос на огромный буфет красного дерева, занимавший всю стену столовой, и стал неторопливо расставлять на столе посуду. Его нисколько не смущало, что три серебряных блюда почернели, а одна из тарелок отличалась от других рисунком. Он хладнокровно заявил, что она из другого сервиза, потому что этот слегка побился. Рэймонд не удостоил Рубена ответом, и тот продолжил сервировку, поставив на стол редкой красоты кофейник времен королевы Анны и оттенив его никелированным молочником и заварочным чайником из вустерского фарфора.

– Хозяин сегодня плохо спал, – сообщил Рубен.

Рэймонд пожал плечами.

– Он четыре раза звал Марту, – продолжил Рубен, накрывая заварочный чайник выцветшим атласным чехлом. – В общем, ничего страшного, просто подагра. Сейчас ему лучше.

Это сообщение вызвало не больше интереса, чем предыдущее. Потерев о рукав георгианскую серебряную ложку, Рубен добавил:

– Он получил письмо от Обри. Тот опять в долгах. Хорошенькая новость для хозяина.

Пренебрежительный тон, с которым это было сказано, нисколько не возмутил Рэймонда, но сама новость заставила его нахмуриться. Он поднял голову.

– Я думал, вы обрадуетесь, – произнес дворецкий, и в его взгляде мелькнуло злорадство.

– Больно много себе позволяешь! – бросил Рэймонд, садясь во главе стола.

Рубен усмехнулся. Сняв крышку с блюда, он сгреб на тарелку несколько сардин и со стуком поставил ее перед Рэймондом.

– Да вы не волнуйтесь, – проговорил он. – Хозяин сказал, что Обри не выудит из него ни фартинга. – Подвинув Рэймонду корзиночку с тостами, он приготовился уходить. – Не успеем оглянуться, как парень окажется здесь. Вот тогда с него снимут стружку!

Рэймонд саркастически рассмеялся. Освободившись от бремени новостей, Рубен удалился, а в столовую вошла вернувшаяся из сада Клара Гастингс.

При беглом взгляде возраст Клары трудно поддавался определению. На самом деле ей было шестьдесят три, и хотя ее обветренное лицо избороздили морщины, в растрепанных кудрях почти не было седины, а тело сохранило юношескую гибкость. Она была высокой, угловатой и лучше всего смотрелась в седле. Сильные костистые руки вечно были в земле – Клара с увлечением копалась в саду, обычно пренебрегая перчатками. Ее не по моде длинные юбки были вытянуты по краям, и она постоянно цепляла каблуками отпоровшуюся подпушку. Когда та отрывалась, Клара кое-как подшивала ее, используя первые попавшиеся нитки. Она не жалела денег на лошадей и свои посадки, однако в одежде была до неприличия экономна. Месяцами следила, как снижается цена на какую-нибудь шляпку в самом дешевом магазине Лискерда, и наконец с торжеством покупала ее за несколько шиллингов на окончательной распродаже в конце года. Выйдя замуж в двадцать два года, Клара отправилась в свадебное путешествие в новом котиковом манто. В свои шестьдесят три она продолжала его носить, хотя оно порыжело от времени и местами вытерлось до самой кожи. Ни ее сына Клиффорда, адвоката, имевшего практику в Лискерде, ни членов семейства Пенхаллоу не волновал ее плачевный внешний вид. Однако потрепанные наряды Клары страшно раздражали ее невестку Розамунду и приводили в негодование жену Пенхаллоу Фейт. Порой и Вивьен, оторвавшись от более важных забот, позволяла себе едкие замечания в ее адрес.

Этим утром Клара была в широкой засаленной юбке и бесформенной шерстяной кофте на пуговицах, свалявшейся и выцветшей от многократных стирок. Под ней виднелась полосатая фланелевая блузка, похожая на мужскую рубашку. Картину завершали потрескавшиеся туфли, чулки разного оттенка и целая коллекция золотых цепочек, брошек с топазами и старомодных колец. На голове возвышалось причудливое сооружение, из-под которого выбивались шальные пряди с висящими на них шпильками. Сев напротив Рэймонда, Клара заявила, что ее серый жеребец потерял подкову.

– У меня сейчас все люди заняты, – произнес Рэймонд. – Ублюдок Джимми отведет его на кузницу.

Никак не отреагировав на это замечание, Клара налила ему кофе, а себе – чаю. Потом она пошла к буфету и через минуту вернулась с тарелкой, на которой лежали сосиска, яичница и несколько ломтиков бекона. Рэймонд, изучавший листок с цифрами, даже головы не поднял.

– Ночью отец опять буянил, – сообщила Клара.

– Рубен мне сказал. Он четыре раза поднимал Марту с постели.

– Подагра?

– Не знаю. Получил письмо от Обри.

Клара помешала ложечкой чай.

– Кажется, я слышала, как он кричал. Обри опять наделал долгов?

– Да. Я нисколько не удивлюсь. Чертов мот!

– Отец не успокоится, пока не вернет его домой. Странный молодой человек. Я ничего не понимаю в его заумной писанине. Но вряд ли он захочет вернуться.

– Можно подумать, что я этого хочу. Хватит и Юджина, тот целый день валяется на диване и воображает себя больным.

– Но отец хочет, чтобы он жил здесь.

– Будь я проклят, если знаю почему.

– Он очень забавный мальчик.

Рэймонд не нашелся что ответить, и разговор прекратился. Тяжелые шаги на лестнице и громкий свист возвестили о приближении одного из близнецов. Это был Конрад, младший, – приятный молодой брюнет с орлиным профилем, как и все в его семье. Он был выше Рэймонда, но такого же крепкого сложения. Конрад не обладал умом Обри, который был старше его на три года, но все же голова у него работала лучше, чем у брата-близнеца, и после долгих лет учения он сумел сдать экзамены и получить профессию агента по продаже земельных участков. Отец купил ему долю в солидной местной фирме, и Конрада можно было считать устроенным, если только старшие партнеры не выведут его из дела, поскольку он под любым предлогом уклонялся от работы и не появлялся в конторе.

Войдя в столовую, Конрад захлопнул за собой дверь и, поздоровавшись с теткой, подошел к буфету и стал щедро наполнять тарелку.

– Старик не спал всю ночь, – сообщил он, садясь за стол.

– Уже знаем, – усмехнулся Рэймонд.

– Я слышал, как он под утро поминал Каина, – продолжил Конрад, протягивая длинную руку за масленкой. – Ваш серый потерял подкову, тетя Клара.

Она протянула ему чашку с кофе.

– Твой брат сказал, что Джимми отведет его в деревню.

– Держу пари, что сегодня Джимми весь день будет крутиться вокруг старика. Я сам могу его отвести. Мне все равно туда надо. Вы только распорядитесь, чтобы его вывели.

– Если пойдешь в деревню, отправь письмо, – попросил Рэймонд, бросая ему конверт.

Конрад положил его в карман и занялся завтраком. Он уже добрался до мармелада, а Рэймонд покончил с завтраком и закурил трубку, когда появился старший близнец. Бартоломью радостно поприветствовал сидящих за столом. Они с Конрадом были очень похожи, но Барт был выше и сильнее и производил впечатление добряка, которым вовсе не являлся. У него было румяное открытое лицо, блуждающий взгляд и обезоруживающая улыбка. Дружески ткнув брата в ребро, он прошел к буфету и объявил, что сегодня прекрасный день.

– Послушай, Рэймонд, что там с нашим папашей? – спросил он, оглянувшись.

– Скорее всего, ничего страшного. Просто плохо спал.

– Мне ли не знать! – откликнулся Барт. – А почему у него разыгралась подагра?

– Из-за болвана Обри. Рубен говорит, он опять залез в долги.

– Черт! Теперь уж старик точно не раскошелится. Одолжи мне пятерку.

– Зачем тебе?

– Я почти столько должен.

– Можешь пока не отдавать. Я прежде поговорю с отцом.

– Пошел к черту! Конрад?

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь.

Барт повернулся к Кларе:

– А вы, тетя? Ну, будьте же умницей! Клянусь, я отдам.

– У меня нет лишних денег, – промолвила Клара. – Пришел счет от ветеринара, мне нужны новые сапоги…

– Как вы можете отказывать любимому племяннику? Вы же добрая, – старался подольститься Барт.

– Не подлизывайся, дрянной мальчишка! – ласково воскликнула Клара. – Знаю я, куда уходят твои денежки! Старую тетку не проведешь.

Барт усмехнулся, довольный результатами маневров. Клара еще немного попричитала по поводу своей бедности и бесстыдства племянника, но тут Конрад и Рэймонд принялись спорить о конских сухожилиях, и она переключилась на более интересную тему. Когда в столовую вошла Вивьен, все четверо громко обсуждали, как лучше стреножить брыкающуюся в стойле лошадь.

Вивьен Пенхаллоу родилась в Суррее и была в семействе Пенхаллоу белой вороной. Она познакомилась с Юджином в Лондоне, влюбилась в него с первого взгляда и вышла замуж вопреки воле родителей. Несмотря на то что Юджин был выше по происхождению, имел приятные манеры и привлекательную внешность, супруги Арден предпочли бы, чтобы их дочь вышла замуж за человека с более надежным источником дохода, нежели изящные, но несколько заумные стихи и рассказы Юджина. Он был лишь третьим сыном в семье, и вряд ли следовало надеяться, что Пенхаллоу завещает ему поместье. Но Вивьен была уже не первой молодости, и ей наскучило унылое существование. Не испытывая особой тяги к тихой семейной жизни, она убедила себя, что будет счастлива с Юджином даже в нищете, вращаясь в среде художников, писателей и прочей богемы. В общем, Вивьен вышла за него замуж и была бы ему прекрасной женой, если бы он всерьез занялся писательством и мог этим зарабатывать на жизнь. Несколько лет они скитались по свету, ведя довольно скудное существование, которое Вивьен, в отличие от мужа, вполне устраивало. Но вскоре Юджин серьезно и надолго заболел, что существенно облегчило его и без того тощий кошелек, после чего он окончательно сник и стал считать себя полным инвалидом. Чтобы поправить здоровье и финансы, ему пришлось вернуться в Тревеллин, после чего он наотрез отказался покидать родительский кров, несмотря на все старания Вивьен. Юджин объявил, что больше не в силах противостоять тяготам бытия, лицемерно присовокупив, что, раз отец так слаб здоровьем, сыновний долг велит ему оставаться в Тревеллине. Когда Вивьен пожаловалась, как тяжело ей жить в доме, где ее не любят, Юджин, потрепав жену за руку, стал туманно рассуждать о том прекрасном времени, когда старик Пенхаллоу отправится в мир иной и они обретут материальную независимость. Надо только иметь терпение. Попытка продолжить разговор на эту тему уложила ее мужа в постель с сильнейшей головной болью, и поскольку Вивьен ни секунды не сомневалась в слабости его здоровья и была полна решимости оградить мужа от любых вредных воздействий, тема отъезда из Тревеллина больше не поднималась.

Она выросла в городе, ничего не понимала в лошадях и была к ним совершенно равнодушна, поэтому девери относились к ней прохладно. Сами они не представляли лучшего места, чем Тревеллин. Привыкли к тирании папаши и считали ее чем-то естественным, а потому возмущение Вивьен казалось им смешным и нелепым. Они называли ее занудой, смеялись над приступами гнева и подтрунивали над влюбленностью Вивьен в Юджина. Без всякого злого умысла они немилосердно дразнили ее и потешались над ее негодованием. Люди они были толстокожие и искренне недоумевали, как можно обижаться на их грубоватую веселость.

Фейт, вторую жену их отца, это семейство полностью подмяло под себя. Вивьен же пыталась сопротивляться и даже сумела обрасти неким панцирем, который делал ее нечувствительной к их пренебрежению. Она никогда не притворялась, что интересуется вещами, какие были важны для них. Вот и сейчас, услышав, что Конрад с Бартом вспоминают, как Обри почти даром купил гнедого жеребца, Вивьен резко бросила:

– Хватит про своих лошадей! Мне нужны тосты для Юджина. Сибилла принесла ему какие-то ломти толщиной с доску. Давно пора усвоить, что он любит тонкие и не очень поджаренные.

Она хмуро взглянула на оставшиеся на столе тосты, но Барт предостерегающе вытянул руку:

– Не трогай, это наши! Обойдется твой Юджин.

Вивьен резко дернула шнур звонка.

– Эти все равно остыли. Сибилла поджарит ему свежих. Он ужасно провел ночь.

Близнецы хором фыркнули, заставив ее покраснеть. Даже Рэймонд изобразил какое-то подобие улыбки.

– У Юджина кишка тонка – вот и вся его болезнь, – заметил он.

– Вы здоровые, как быки, вам и в голову не приходит, что люди могут хворать. Юджин страдает бессонницей. Если он чем-то расстроен…

Ее прервал взрыв хохота. Сжав губы, Вивьен сверкнула глазами. Ноздри раздулись от гнева.

– Да ладно вам, не дразните женщину! – вмешалась Клара. – У Юджина, наверное, расстройство желудка. У него всегда был слабый желудок. Если он предпочитает называть это бессонницей, что тут плохого?

– Какой покой может быть в этом доме, если ваш отец ведет себя, словно он пуп земли? Целую ночь зовет эту мерзкую старуху и орет так, что на всю округу слышно! – яростно закричала Вивьен. – Можете обижаться, только я считаю, что ничего с ним страшного нет. Просто капризничает.

– А кто сказал, что с ним что-то не так? Он в полном порядке, – заявил Барт.

– Тогда зачем он поднимал на ноги весь дом четыре раза за ночь?

– Это его дом.

– Он такой же эгоист, как вы все! Ему наплевать, что Юджин опять заболеет!

Рэймонд встал и собрал свои бумаги.

– Вот ты ему об этом и сообщи, – посоветовал он.

– Обязательно. Я-то его не боюсь, не то что вы!

– Какая женщина! – воскликнул Барт, обняв Вивьен за плечи. – Давай, милая, давай! Задай нам всем жару!

Она возмущенно оттолкнула его:

– Замолчи!

В столовую вошел Рубен.

– Это вы звонили? – строго спросил он.

– Звонила я, – холодно ответила Вивьен. – Мистер Юджин не будет есть тосты, которые ему принесли. Скажите Сибилле, чтобы поджарила ему новые – и чтобы были тонкие и не горелые!

– Лучше пусть она ему уши надерет, – заметил Конрад, выходя из столовой вслед за Рэймондом.

– Я передам ей, мадам, – недовольно пробурчал Рубен. – Но мистер Юджин вечно капризничает, и если потакать его прихотям, конца им никогда не будет. Ну и доставалось же ему за это от хозяина! Бывало, порол его…

– Вы слышали, что я вам сказала? – резко перебила его Вивьен.

– Балуете вы его, – произнес Рубен, сокрушенно покачав головой. – Да принесу я ему свежие тосты! Тоже мне, хозяин нашелся!

Она с трудом сдержалась, чтобы не ответить на дерзость, и Рубен, пренебрежительно засопев, удалился.

– Хватит хлопотать о муженьке, милая. Садись позавтракай, – добродушно промолвила Клара. – Вот твой чай. Да садись же!

Взяв чашку с блюдцем, Вивьен проворчала, что чай опять слишком крепкий.

– Не понимаю, как вы терпите этого наглеца? Лодырничает, фамильярничает – совершенно невозможный тип.

– Видишь ли, он родился и всю жизнь провел в Тревеллине, как и его отец, – принялась терпеливо объяснять Клара. – Он никого не хочет обидеть, но, согласись, дорогая, трудно ожидать от него уважения к мальчишкам, которых он гонял палкой из кладовой. Не обращай на него внимания!

Вздохнув, Вивьен замолчала. Она знала, что Клара, несмотря на сочувствие, никогда не станет на ее сторону. Единственным союзником была Фейт, но Вивьен презирала ее.

Глава 2

Фейт Пенхаллоу предпочитала завтракать в постели, однако не по причине слабого здоровья, а из-за Клары, которая имела обыкновение садиться во главе стола, где стояли чашки. Сама Фейт не стремилась наливать чай и кофе своей многочисленной родне, но, как многие слабовольные натуры, ревностно относилась к своему положению и не хотела ронять достоинство, появляясь за столом, где место хозяйки узурпировала Клара. Несколько раз Фейт пыталась намекнуть, что во главе стола должна сидеть хозяйка дома, но делала это столь нерешительно, что ее золовка не поняла намеков. Поэтому Клара, занявшая это место сразу после возвращения под отчий кров, сохранила его за собой, а Фейт, не желая признавать себя побежденной, спускалась вниз только после завтрака.

Прошло двадцать лет с тех пор, как Фейт Клэй Формби, романтическая девятнадцатилетняя девица, была сражена наповал Адамом Пенхаллоу, высоким интересным брюнетом на двадцать два года старше ее, и покинула дом своей тетки, чтобы выйти за него замуж. Тогда она была просто красавицей – огромные голубые глаза, светлые локоны и очаровательный нежный ротик. А Пенхаллоу возраст только придавал импозантности. Он знал, как производить впечатление на молодых девиц, и его репутация повесы придавала ему лишний шарм. Фейт была польщена его вниманием и рисовала себе картины счастливого будущего: она хозяйка прекрасного замка в Корнуолле, исправившийся муж боготворит ее, приемные дети обожают. Она будет очень добра к бедным сироткам. Конечно, поначалу они встретят мачеху неприветливо, но она будет само терпение и чуткость, и не пройдет и нескольких месяцев, как они полюбят ее и станут соперничать за внимание Фейт.

С первого взгляда Тревеллин даже превзошел ее ожидания. Огромный дом эпохи Тюдоров с голландскими фронтонами, высокими трубами и многостворчатыми окнами исторг из груди Фейт восторженный возглас. Она увидела его в летние сумерки, в окружении изумрудных пастбищ, когда серые стены чуть розовели в закатных лучах. В саду пестрели цветы, тяжелые дубовые двери были гостеприимно распахнуты, открывая вид на черные от времени полы, покосившийся раздвижной стол и металлическую грелку, висящую на отделанной панелями стене. За домом, в отдалении, неторопливо несла свои воды река Мур. В воздухе витал острый запах влажного торфа. Да, все было так, как она представляла! Правда, позднее Фейт обнаружила, что бесчисленные комнаты особняка запущены и нуждаются в ремонте, ковры и шторы вытерлись и выцвели, прекрасная старинная мебель соседствует с грубыми поделками местных столяров, а чтобы содержать такой дом в порядке, требуется целая армия слуг. Однако это ее не смутило, и она решила, что все здесь изменит.



Но с отпрысками Пенхаллоу Фейт потерпела неудачу. При первом же взгляде на эту ораву, выстроенную в боевую шеренгу для приветствия, ее иллюзии поблекли. Она с ужасом заметила, что со старшим пасынком они ровесники, и он гораздо увереннее в себе. Разве Пенхаллоу говорил ей, что Рэймонду уже девятнадцать? Этого Фейт не помнила. Возможно, и сказал, но она относилась к тому типу женщин, которые пропускают мимо ушей все, что не укладывается в их идеалистическое представление о мире.

Итак, перед ней стояли все семеро: Рэймонд, хмурый и молчаливый; Ингрэм, обогнавший его в росте, с резкими грубоватыми манерами; пятнадцатилетний Юджин, худосочная копия Ингрэма, но с более живым лицом и не по годам острый на язык; Чармин, пятью годами моложе Юджина, такая же чернобровая и дерзкая, как и остальные; восьмилетний Обри, казавшийся утонченнее других, что, впрочем, было весьма обманчиво; и, наконец, близнецы, упрямые и неприветливые пятилетние мальчишки, которые при попытке их обнять моментально спрятались за спины старших братьев.

Впрочем, никакой враждебности к своей мачехе они не выказывали. Похоже, их не огорчало, что Фейт заняла место матери. Вскоре она поняла, что они настолько привыкли к многочисленным любовницам Пенхаллоу, что принимали как должное любую появившуюся в доме женщину. Ее поразила ужасная догадка – они восприняли ее как очередную пассию Пенхаллоу, нечто неизбежное, однако совершенно для них постороннее. Фейт воображала, будто они страдают без материнской ласки, ей и в голову не приходило, что она им ни к чему: они ненавидели любые сантименты, вечно попадали в какие-то истории, скандализируя округу и вызывая гнев отца, и обожали носиться верхом, отчаянно нахлестывая лошадей, один вид которых приводил ее в ужас.

Фейт так и не представился случай проявить материнскую заботу. Как можно по-матерински относиться к своему ровеснику? Или к подросткам, презирающим всякие нежности? Или к диковатой девчонке, которая с презрительной миной спасла Фейт от стада агрессивно настроенных быков и считала ее дурочкой, потому что та назвала кобылу «милой лошадкой». Что касалось Обри и близнецов, то они находились на попечении Марты, и все их симпатии доставались ей. В общем, любая попытка сближения была обречена на провал – Фейт в этом доме терпели, и только. Женитьба Пенхаллоу не вызвала в его чадах ни малейшего интереса.

Она предприняла отчаянные попытки вписаться в семейство и даже стала ездить верхом под руководством не знающего жалости Пенхаллоу. Проводила в седле долгие мучительные часы, но так и не сумела совладать ни с одной лошадью, кроме медлительной пожилой кобылы, которая уже никуда не торопилась. Пенхаллоу громко хохотал над ее промахами, а Фейт, рыдая, недоумевала, зачем она вышла замуж за этого человека, но чаще – почему он женился именно на ней. Ей было невдомек, что Пенхаллоу жил, повинуясь лишь порывам, не привык ограничивать свои вожделения и никогда не задумывался о последствиях. Он хотел обладать Фейт, но поскольку заполучить ее он мог только женившись, то связал себя узами брака, положившись на волю провидения, а может, и вовсе ни о чем не заботясь.

Фейт никогда не понимала мужа, и хотя порой ее пугала его невоздержанность в постели, она была слишком молода и неопытна, чтобы осознать, что связала свою жизнь с распутником, который никогда не будет ей верен. И жестокая реальность вскоре открыла ей глаза. Когда она впервые узнала, что у мужа есть любовница, ее обиде и отчаянию не было границ. Но к тому времени Фейт была уже беременна, и только это удержало ее от развода. После рождения сына Клэя об уходе она больше не помышляла. А любовь к Пенхаллоу исчезла без следа. Во время беременности ее постоянно тошнило, Фейт стала нервной и раздражительной. Не перестав питать иллюзий, почерпнутых из романов, она воображала, будто Пенхаллоу окружит ее нежным вниманием, станет волноваться и ежедневно навещать, умоляя заботиться о своем здоровье, а уж во время родов непременно будет нервно ходить под дверью, переживая за нее и их будущего ребенка. Но Рейчел Оттери, первая жена Пенхаллоу, рожала детей без всякой суеты и переживаний, не переставая ездить верхом чуть ли не до самых родов и относясь к этому событию столь же спокойно, как к удалению больного зуба. Поэтому Пенхаллоу не слишком сочувствовал Фейт со всеми ее страхами и нервозностью, расценивая ее положение как несварение желудка. Фейт, считавшая простейшие функции человеческого организма не совсем приличными и могущими упоминаться лишь иносказательно, называвшая сук «девочками» и собиравшаяся сообщить близнецам, что аист принес им чудесного маленького братика, была в отчаянии от черствости мужа, и сердце ее сжималось от боли. В тот день, когда Пенхаллоу радостно сообщил викарию, что его жена «понесла», она поняла, что вышла замуж за животное, и навсегда распрощалась со своими девическими мечтами.

Клэй родился в четыре часа дождливого осеннего дня. Пенхаллоу находился в это время на охоте. Он зашел к Фейт только в семь, весь забрызганный грязью и пахнущий конюшней, кожей и виски.

– Ну, моя девочка, как у нас дела? Уже оклемалась? А где же малыш Пенхаллоу? Ну-ка, посмотрим на этого шельмеца!

Но Клэй ему не очень понравился. Посмотрев на морщинистое личико, чуть видное из-под муслина и голубых лент, он, привыкший, что Рейчел дарила ему крепких и буйных младенцев, недовольно пробурчал:

– Ну и заморыш, черт побери! Прямо крысенок какой-то. Ничего от нашей породы!

Возможно, потому, что в сыне было мало его черт, Пенхаллоу позволил жене самой выбрать для него имя. Клэй рос хилым и болезненным, в чем, по мнению отца, была виновата мать, которая чрезмерно пеклась о себе во время беременности. Вместе со светлыми волосами мальчик унаследовал и робкий характер матери. Он трепетал, услышав зычный голос отца, независимо от того, гневался тот или шумно веселился; плакал от испуга и вечно прятался за материнскую юбку, жалуясь, что старшие братья обижают его. Фейт бесстрашно вставала на защиту своего чада, следя, чтобы никто и пальцем не смел к нему притронуться. Вообразив, будто Клэю постоянно кто-то угрожает, она невольно внушила ему страх перед братцами, хотя те этого не заслуживали. Близнецы, конечно, задирались, но старшие Пенхаллоу, которые с готовностью научили бы его ездить верхом, ловить рыбу, охотиться и махать кулаками, не будь он таким слабаком, попросту не замечали его. На свое счастье, Клэй оказался весьма смышленым и сумел получить грант на обучение в престижном учебном заведении. Пенхаллоу, который всех своих сыновей посылал в местную школу, где они учились спустя рукава, заявил, что раз ни на что другое Клэй не годится, так пусть хоть набьет голову книжной премудростью. Позже он согласился послать парня в Кембридж, где он сейчас учился. Этим Фейт была обязана Рэймонду, поскольку тот прямо заявил:

– Какой от него здесь толк? Только хлеб даром ест.

Пенхаллоу этот довод показался убедительным. Клэй был единственным, кого отец не хотел видеть под своей крышей. Он говорил, что его тошнит от одного вида белобрысого маменькиного сынка.

Цвет волос этого мальчика являлся для него источником постоянных унижений. Все Пенхаллоу со свойственной им прямолинейностью не упускали случая напомнить, что в их роду никогда не было блондинов, а случайные гости неизменно удивлялись подобному феномену. Фейт, отметая всякие намеки, обиженно объясняла, что первая миссис Пенхаллоу была такой же брюнеткой, как и ее муж, так стоит ли удивляться, что все их отпрыски получились темноволосыми.

Фейт часто рассматривала портрет Рейчел Пенхаллоу, стараясь представить, что это была за женщина и как ей удавалось справляться с мужем. Видимо, дама она была решительная – лицо на портрете дышало силой и самоуверенностью, в глазах читался вызов, а полная нижняя губа была высокомерно выдвинута вперед. Фейт она была несимпатична и даже чем-то пугала. Порой ей казалось, будто глаза на портрете глядят на нее с насмешкой. Ей чудилось, что дух Рейчел еще витает в доме, хотя в действительности здесь царил лишь тиранический дух ее мужа. Фейт так интересовала предшественница, что в первые годы замужества она пыталась сойтись с теми, кто близко знал ее, и даже подружилась с Делией Оттери, младшей сестрой Рейчел, которая жила вместе с братом Финисом в скромном сером домике на окраине Бодмина. Но бессвязные рассказы Делии не очень-то помогли делу. Делия, обожавшая свою сестру, не разбиралась в тонкостях ее характера. Ей были известны лишь факты жизни, но толковать их она не умела. Делия вообще была глуповата и очень застенчива. Типичная старая дева. С Фейт их ничего не связывало, и дружба постепенно сошла на нет, дав юным Пенхаллоу повод для нескончаемого зубоскальства. В их глазах Делия всегда была чем-то вроде огородного пугала.

Фейт слегка презирала своих соседей, считая их неотесанными провинциалами, с которыми у нее не может возникнуть ничего общего. Все они были сельскими жителями, а она выросла в городе и не хотела приспосабливаться к новой обстановке. Ее отношения с местными матронами ограничивались простым знакомством. Они представлялись ей нечуткими и ограниченными. Фейт хотелось сочувствия, но оно обычно не располагает к дружбе.

Эта жажда сочувствия со временем только росла. Именно поэтому она забрала с кухни Лавди Тревизин, сделав своей горничной, а потом и наперсницей. Девушка была добра и терпелива, часами выслушивала жалобы хозяйки и сочувствовала нелегкой судьбе. Неудивительно, что ее поистине дочерняя нежность приводила в умиление Фейт, которая страстно мечтала о заботе и понимании.

Когда Лавди вошла в спальню, Фейт капризно спросила:

– Что там случилось, милая?

Рядом с бледной увядшей хозяйкой Лавди казалась воплощением молодости и жизненной силы. Забрав у Фейт поднос, она ласково улыбнулась.

– Ничего.

– А мне послышалось, будто мистер Пенхаллоу на кого-то кричал, – произнесла Фейт.

– Да. Дядя Рубен сказал, что это из-за мистера Обри. Вы только не переживайте, мадам.

Фейт с облегчением откинулась на подушки. Слава богу, это не Клэй разозлил отца. Ведь его карьера в Кембридже складывалась не столь удачно, как предполагалось вначале. Она стала смотреть, как Лавди, положив поднос у двери, собирает одежду своей хозяйки. Сосредоточившись на более мелких заботах, Фейт пожаловалась:

– Вода в ванне опять была чуть теплая. Сибилле следует обратить на это внимание.

– Я передам ей, мадам, не волнуйтесь! Там что-то случилось с отоплением.

– В доме вечно что-то случается и никогда ничего не работает!

– Конечно, такой даме, как вы, трудно обходиться без удобств, – промурлыкала Лавди. – Вы еще молодец, что все это терпите.

– Никому до меня дела нет, но я привыкла. Тревеллин плохо на меня действует. Мне здесь не по себе, и сплю я ужасно, ты же знаешь. Приходится пить капли, но они уже не помогают!

– Вам надо сменить обстановку, мадам. Это место не для вас.

– Глаза бы мои не видели его, – пробурчала себе под нос Фейт.

В дверь постучали, и прежде чем она успела ответить, в комнату вошла Вивьен. Лавди поправила щетки на туалетном столике и, подхватив поднос, упорхнула. По насупленным бровям невестки Фейт поняла, что Вивьен на взводе, и поспешила заявить умирающим голосом, что провела ужасную ночь и голова у нее просто раскалывается от боли.

– Чему же тут удивляться! – резко бросила Вивьен. – Ваш драгоценный супруг сделал все, чтобы весь дом не сомкнул глаз.

– О, я не знала, – смущенно промолвила Фейт. – Разве он ночью не спал?

– Не спал! Радуйтесь, что ваша спальня на другой стороне. Он беспрестанно дергал колокольчик и во весь голос звал Марту, эту мерзкую старую ведьму.

Вытащив из кармана твидового жакета смятую сигаретную пачку, Вивьен закурила.

– А правда, что она была его любовницей? – спросила она. – Мне Юджин сказал.

Фейт вспыхнула и приподнялась с подушек.

– Вполне в духе Юджина! – раздраженно воскликнула она. – А у тебя хватает бестактности сообщать об этом мне!

– Ах, простите! Но похождения Пенхаллоу ни для кого не секрет, и их открыто обсуждают. Бросьте делать вид, будто вы о них не знаете. Все вам прекрасно известно, просто вам наплевать.

– Вовсе нет! – возразила Фейт. – Если я молчу, то это не означает, что я одобряю ее присутствие. Приличные джентльмены держат для себя лакеев. Но сплетничать об их прежних отношениях в высшей степени неприлично. О подобном не говорят вслух.

– Вот уж не знаю, – задумчиво произнесла Вивьен. – Единственно, что есть хорошего у семейства Пенхаллоу, – прямота и откровенность. В них нет лицемерия.

– Я была воспитана иначе и считаю, что о некоторых вещах лучше умолчать, – чопорно заявила Фейт.

– Но разве не занудство постоянно притворяться и делать вид…

– Ты забываешь, что я Юджину вместо матери.

– Не говорите глупостей! Вы всего на десять лет старше меня и так же ненавидите это место. Но вы ведь можете здесь что-то поменять. В конце концов, вы жена хозяина! Только посмотрите на слуг! Сибилла смеет дерзить Юджину, а уж Рубен и гнусный Джимми…

– Мне жаловаться бесполезно! – перебила Фейт. – Я ничего не решаю. А Сибилла прекрасно готовит. Кто еще согласится служить в подобном доме и готовить для целой толпы на той развалине, которую тут называют плитой! Еще счастье, что они с Рубеном до сих пор не попросили расчет.

– А горничная? – продолжила Вивьен. – Почему вы не прогоните ее?

– Прогнать Лавди? Ни за что! Она единственная, кто в этом доме обо мне заботится!

– А тетя Клара считает, что она двуличная.

– И слышать не хочу, что там считает Клара. Она злобная старуха и ненавидит Лавди…

– Все так утверждают. Барт опять взялся за старое. Разве можно в доме держать хорошеньких служанок?

– Лавди Тревизин порядочная девушка, и не смей говорить о ней гадости!

– Юджин полагает, она хочет окрутить Барта.

В голубых глазах Фейт мелькнул испуг.

– Барт никогда…

– Да, со своими прежними пассиями он о женитьбе и не помышлял, но на сей раз, похоже, влип. Конрад уже сам не свой от ревности. Неужели вы не замечаете? Юджин говорит…

– Не желаю знать, что там говорит твой Юджин! Он интриган, и я не верю ни одному его слову!

Любая критика в адрес Юджина моментально выводила Вивьен из себя. Бросив сигарету в камин, она поднялась и холодно произнесла:

– Можете не верить, но если у вас есть хоть капля здравого смысла, немедленно избавляйтесь от этой девчонки. Не знаю, собирается ли Барт жениться, мне на него наплевать, но, если узнает Пенхаллоу, вы пожалеете, что не послушали меня.

– Не верю! – воскликнула Фейт, едва сдерживая слезы.

Открыв дверь, Вивьен бросила с порога:

– Вы просто боитесь поверить! Как же я от вас устала.

Когда она ушла, Фейт еще с полчаса лежала в постели, сокрушаясь по поводу бессердечности Вивьен. Та вечно пытается ее расстроить и совершенно не щадит нервы, тем более сейчас, когда она разбита после бессонной ночи. Фейт всегда избегала неприятных новостей, страшась их неизбежных последствий. С Лавди она расставаться не собиралась и не допускала и мысли, что слова Вивьен могут оказаться правдой.

Был уже одиннадцатый час, когда Фейт наконец поднялась и стала одеваться. К счастью для нее и всех остальных домочадцев, хозяйство в Тревеллине вела Сибилла Лэннер. Так уж повелось после смерти Рейчел. Попытка Фейт взять бразды правления в свои руки не увенчалась успехом, и вовсе не потому, что этому противилась Сибилла. Просто Фейт не имела ни малейшего представления, как кормить столь многочисленное семейство, и была не в состоянии запомнить привычки и вкусы домашних. А добродушная, безалаберная и расточительная Сибилла, которая все делала в последний момент и вечно посылала горничных в деревню за хлебом или содой для выпечки, никогда не забывала, что мистер Рэймонд не ест патоку, Конрад любит яичницу, поджаренную с обеих сторон, а хозяин не притронется к булочкам, если к ним не подадут заварного крема, как было принято в прежние времена. Когда тетка Фейт, у которой она воспитывалась, навестила ее в Тревеллине, то, ужаснувшись экстравагантности Сибиллы, попыталась приучить ее к более рациональному ведению хозяйства. Однако результата это не возымело. Сибилла со свойственной ей учтивостью выслушала наставления, согласилась с ними, но привычек своих не изменила, и в кухне все осталось по-прежнему.

Фейт вышла из спальни в одиннадцать часов, и к этому времени все уже разошлись. Горничные заправляли кровати, опорожняли горшки и поднимали пыль швабрами. Никто за ними не присматривал, они не торопились и весело болтали. Наткнувшись на толстушку со щеткой и совком, выходящую из комнаты Рэймонда, Фейт сухо заметила, что спальни следовало убрать еще час назад. Девушка возражать не стала и с добродушной улыбкой сообщила, что «сегодня они чуток запоздали». Впрочем, запаздывали они постоянно. Спускаясь по широкой дубовой лестнице, Фейт с раздражением подумала, что с горничными надо быть построже. Однако она тут же нашла себе оправдание, мол, у нее нет ни сил, ни здоровья, чтобы обуздать неотесанных деревенских девиц.

Лестница вела в центральный холл, бесформенное помещение с низким потолком и множеством дверей, от которого ответвлялись длинные коридоры. Напротив лестницы, над большим камином, висел портрет Рейчел. В центре холла стоял складной стол, а на нем ваза с цветами. Еще там было несколько стульев времен короля Якова с высокими резными спинками и вытертыми сиденьями, выцветший персидский ковер, старинный дубовый сундук; потемневшее медное ведерко для угля, два кресла с полукруглой спинкой и этажерка, где валялись старые газеты и журналы, садовые ножницы, мотки бечевки и прочий хлам. В углу стоял большой кувшин с павлиньими перьями, а под одним из окон громоздился неуклюжий письменный стол. Стены украшали пейзажи в тяжелых золоченых рамах, лисьи и оленьи головы, две металлические грелки, стеклянная витрина с чучелом выдры и дубовая вешалка с крючками, на которых висели охотничьи хлысты.

Стояла поздняя весна, и из открытой готической двери тянуло холодком. Фейт зябко повела плечами и прошла в Желтую гостиную. Она решила, что ее золовка, как обычно, копается в своих папоротниках или катается по пустым аллеям в повозке, запряженной костлявой кобылой, с которой, как считала Фейт, они были удивительно похожи. Она поискала утреннюю газету и, не найдя, отправилась в столовую, надеясь обнаружить ее там. Когда Фейт вернулась в холл с газетой в руках, из широкого коридора, ведущего в западную часть дома, вышел Рубен и сообщил ей не слишком приятную новость:

– Хозяин хочет вас видеть, мадам.

– Я как раз к нему собиралась.

Фейт всегда тщательно скрывала от слуг, что испытывает страх перед мужем. Теперь же, когда он был прикован к постели, страх этот перерос прямо-таки в суеверный ужас.

– Лавди сказала, что он неважно себя чувствует.

– Я знал, что этим кончится, когда он попросил Сибиллу испечь ему пирог с сардинами, – мрачно заявил Рубен. – Он всегда был вреден для его желудка.

Фейт содрогнулась от воспоминаний. Накануне Пенхаллоу вдруг потребовал давно забытое в Корнуолле кулинарное чудо. Возмутился, что в Тревеллине никогда не подают пирог с сардинами, и вспомнил, как замечательно его пекли в доме бабки. Потом стал распекать молодежь за невнимание к обычаям отцов, закончив тем, что послал за Сибиллой и распорядился испечь пирог к ужину. Пусть все знают, что такое настоящая корнуоллская еда! Вечером Пенхаллоу приехал на инвалидном кресле в столовую, чтобы председательствовать за столом и собственноручно угощать пирогом домочадцев. Перед ним поставили блюдо с горой печеного теста, из него торчали головы многочисленных сардин. Фейт сразу затошнило, но она смалодушничала и заставила себя проглотить пару кусков. И только у Вивьен хватило духа, чтобы отказаться есть «эту дрянь».

В душе Фейт была довольна, что Бог наказал ее мужа несварением желудка. Это давало надежду, что повторения не последует.

Словно прочитав ее мысли, Рубен продолжил:

– Но он и слушать не хочет, что это из-за пирога. И ничем его не убедишь, хоть тресни. Такой уж у него характер.

Фейт считала ниже своего достоинства обсуждать с прислугой мужа, поэтому промолчала и, положив газету на стол, направилась в западное крыло. Коридор с маленькими окошками, прорубленными в толстой каменной стене, привел ее в другой холл, откуда можно было выйти в сад. Там же находилась двустворчатая дверь в комнату, которая задумывалась как танцевальный зал, но уже много лет служила Пенхаллоу спальней.

Взявшись за ручку, Фейт на мгновение застыла, прислушиваясь. За дверью было тихо, и, глубоко втянув воздух, словно перед прыжком в воду, она повернула ручку и вошла.

Глава 3

Комната, в которой очутилась Фейт, занимала все западное крыло дома и выходила окнами на две стороны – с фасада открывался вид на аллею, ведущую к главным воротам, а с противоположной стороны виднелся сад, огороженный увитой плющом стеной. Это крыло пристроили к основному зданию в семнадцатом веке, поэтому спальня Пенхаллоу была обшита деревянными панелями и изобиловала лепными украшениями. В огромном резном камине, полку которого поддерживали две кариатиды, пылали поленья, лежавшие на огромной куче золы. Высокий узорчатый потолок потрескался и почернел от дыма, вырывавшегося из камина при порывах ветра. Темные панели придавали комнате сумрачный вид, от него не спасали даже два ряда окон. Однако любого, кто сюда входил, прежде всего поражала многоцветная пестрота обстановки.

Комната была набита мебелью, на каминной полке, шкафах и многочисленных столиках, занимавших все свободное пространство, теснились самые немыслимые безделушки, собранные без всякой системы. Пенхаллоу просто тащил к себе в комнату все, на чем останавливался его не слишком взыскательный взгляд. Между окнами стоял красный лакированный комод, на нем сидел китайский божок Хотэй, вырезанный из слоновой кости. У другой стены возвышались две довольно уродливые бамбуковые цветочницы с тропическими растениями в горшках. По сторонам камина, на пристеночных столиках пылилась пара огромных малахитовых ваз, перекочевавших сюда из Желтой гостиной. В углу притулился мраморный умывальник, кое-как отгороженный дешевой японской ширмой с золотыми птицами. Рядом обосновался инкрустированный сундук, белесый от времени, а вплотную к нему – изящный столик из атласного дерева, притиснутый к кровати. С другой стороны кровати возвышался ореховый комод, находящийся в близком соседстве с круглым столом, накрытым ярко-красной скатертью из синельки, и изысканной кушеткой эпохи Карла I, обитой выцветшим бордовым бархатом. Рядом стояло инвалидное кресло Пенхаллоу, а поблизости – длинный узкий обеденный стол, заваленный книгами и бумагами, с которыми соседствовали графины, пузырьки с лекарствами и полотняный мешочек с собачьими галетами. К двери в гардеробную примыкал угловой буфет красного дерева. По комнате были расставлены разномастные кресла и другие места для сидения – парочка продавленных кожаных стульев, высокая табуретка с гнутыми ножками, угловатый готический стул, скорее похожий на орудие пытки, и большой мягкий пуф в изножье кровати.

Картины на стенах отсутствовали, лишь над камином висело круглое зеркало в золоченой раме времен королевы Анны. Каминную полку украшали позолоченные часы с эмалевым циферблатом, их поддерживали нимфы и херувимы. По бокам были расставлены фарфоровые фазаны, старинные шахматные фигуры и бронзовые статуэтки лошадей. Ближайший к двери угол заняли высокие напольные часы, и везде, где только можно, были втиснуты столики на тонких ножках с ложками для пунша, табакерками, пресс-папье и фигурками из дрезденского фарфора.

Но не пестрота украшений и мешанина из мебели в бордово-малиново-красных тонах притягивала взор переступавших этот порог. Буйство красок на ковре, закрывавшем почти весь пол, кричащий диссонанс травянисто-зеленых штор и переливчатой синей обивки стульев – все это меркло на фоне адского пламени, которым горело одеяло Пенхаллоу, сшитое из лоскутов атласа, бархата и парчи.

В комнате из всей обстановки выделялась кровать. Глядя на ее массивные формы и антикварный внешний вид, естественно было предположить, что она находится в семье с незапамятных времен. На самом деле Пенхаллоу купил ее на распродаже несколько лет назад. Огромное сооружение из раскрашенного дерева с темно-красным бархатным балдахином, потертым и выцветшим от времени. Потолок балдахина был расписан купидонами и гирляндами из роз, а в высокой спинке кровати располагался целый арсенал шкафчиков и выдвижных ящичков. Стоявшее на возвышении ложе было настолько широким, что на нем разместились бы четверо. Но сейчас там возлежал лишь сам Пенхаллоу, со всех сторон обложенный подушками, – грузная развалина с ястребиным носом, торчащим между одутловатыми щеками, злобными глазками, свирепо сверкающими из-под черных кустистых бровей, и надменно сжатым ртом чревоугодника. На огромном животе едва сходился халат, надетый поверх пижамы. По цветистому великолепию лоскутного одеяла были разбросаны книги, журналы, коробки с сигарами, спичечные коробки, письма и тарелки с фруктами. В ногах устроилась пожилая, благоухающая псиной кокер-спаниельша, такая же тучная, как хозяин. Она имела милую привычку рычать на каждого, кто входил в комнату, и Фейт не стала исключением.

– Молодчина, – похвалил собаку Пенхаллоу.

Закрыв за собой дверь, Фейт подошла к креслу, стоявшему далеко от камина, где на тлеющей куче золы ярко горели поленья. Золу выгребали лишь раз в год, когда в отоплении наступал краткий перерыв. Поэтому уборка пыли в спальне Пенхаллоу требовала поистине геркулесовых усилий, что, впрочем, не смущало его.

– Доброе утро, Адам, – произнесла Фейт, тревожно вглядываясь в его лицо. – Ты плохо спал ночью? Я и сама почти не сомкнула глаз.

По недоброму блеску в глазах и тому, как кривились его толстые губы, Фейт догадалась: Пенхаллоу в дурном расположении духа, что неизбежно следовало за бессонной ночью. Сообразила, что сейчас он будет вымещать свое недовольство на ней, и сердце у нее заколотилось.

– Не сомкнула, говоришь? – язвительно усмехнулся он. – Что же не давало спать твоей глупой голове? Уж точно не заботы о муже. Хороша женушка, нечего сказать.

– Я не знала, что ты плохо себя чувствуешь. Иначе обязательно навестила бы тебя.

Пенхаллоу злобно фыркнул:

– Да какой от тебя прок! И как меня угораздило жениться на таком ничтожестве!

Фейт промолчала, и только на щеках выступил лихорадочный румянец. Это не укрылось от ее мужа, и он с удовольствием продолжил:

– Ты трусливая и малодушная бабенка. Полная размазня. Эта кошка, жена Юджина, даст тебе сто очков вперед.

– Не будем ссориться, Адам, – попросила Фейт.

– Моя первая жена разукрасила бы мне физиономию кнутом, посмей я сказать ей нечто подобное. А ты терпишь, как последняя курица.

Она понимала, что муж предпочел бы получить отпор, но это было выше ее сил – она всегда цепенела от страха, когда на нее кричали. И, как водится, ответила невпопад:

– Но я же совсем другая, Адам.

Пенхаллоу расхохотался, подняв голову к расписному потолку балдахина. Смех его, полный злорадства, казалось, эхом разносился по комнате. Фейт вцепилась в подлокотники кресла и застыла, залившись краской.

– Другая! – выкрикнул Пенхаллоу. – Кто бы сомневался, черт возьми! Посмотри на ребят Рейчел и своего щенка!

Кровь отхлынула от лица Фейт. Она со страхом взглянула на мужа. Сейчас он доберется и до Клэя.

Пенхаллоу чуть подвинул свою тушу, чтобы лучше видеть жену.

– Похоже, твой драгоценный сынок не слишком преуспел в Кембридже.

У Клэя действительно что-то не ладилось в университете, но он себя ничем не запятнал, а его успехи в учебе раньше никогда не волновали отца.

– Что ты этим хочешь сказать? Я уверена…

– Я хочу сказать, что зря трачу на него деньги! А он попусту теряет время!

– Зачем ты так говоришь, Адам? Разве Клэй в чем-то провинился?

– Черт, до чего же глупа эта женщина! – возмутился Пенхаллоу. – Он провинился в том, что ничего не делает! Не занимается греблей или еще каким-нибудь спортом, не вступает в охотничий клуб и даже не куролесит, как настоящий мужчина. Кисейная барышня, а не парень. Будь я проклят, если позволю ему и дальше дармоедничать, чтобы через пару лет вернуться с дипломом без отличия!

– Что же страшного в том, что он не совсем оправдал наши надежды? – возразила Фейт, собрав все свое мужество для защиты сына. – Ты же сам говорил, что у вас в семье ученость не в чести.

Почувствовав, что сегодня муж как-то по-особому безжалостен к Клэю, Фейт с негодованием воскликнула:

– Можно подумать, что Юджин и Обри сильно отличились в Оксфорде! А к Клэю ты почему-то придираешься!

– Хочешь знать, чем они отличились? Оба они, конечно, прохвосты, но след свой в Оксфорде оставили, будь уверена! – Он ткнул в ее сторону толстым пальцем. – Правда, учение не пошло им на пользу! Набрались там глупостей, только зря деньги на них потратил! Другим моим парням они и в подметки не годятся. Что толку, что Юджин строчит всякий вздор для жалких газетенок и боится ножки промочить, чтобы не подхватить простуду? А для Обри было бы не в пример полезнее, если бы я оставил его здесь и определил к Рэймонду. Барт с Коном, конечно, попортили мне крови, но по мне, так уж лучше здоровые молодые шалопаи, которые наслаждаются жизнью, как им повелела природа, чем эти гнилые умники, с какими якшается Обри!

– Зачем винить Оксфорд в грехах Обри? – возразила Фейт. – Кстати, Клэй совсем не такой. Он хороший мальчик, и я уверена…

По лицу мужа Фейт поняла, что опять говорит что-то не то, и замолчала.

– Клэй – никчемный парень! – отрезал Пенхаллоу. – Ни характера, ни куража, ничего мужского. Весь в тебя, дорогая.

Фейт опустила голову. Черный кот с рваным ухом, свернувшийся в кресле у камина, потянулся и стал вылизываться. Взяв с тарелки яблоко, Пенхаллоу впился в него зубами.

– Я хочу, чтобы он работал у Клифа, – небрежно произнес он.

– У Клифа? Клэй?

– Да, – кивнул ее муж, жуя яблоко.

– Ты этого не сделаешь!

– А что мне помешает?

– Но почему, Адам? Что он такого сделал? Это несправедливо!

– Он ничего не сделал. Именно поэтому я забираю его домой. Ты вбила себе в голову, будто он станет ученым. Поначалу я не возражал. Только вот ученого из него ни черта не получается! Ладно! Тогда для чего ему там торчать? Больше чем на провинциального адвоката он не тянет. Вот и отлично. Клиф согласен взять его к себе.

– Но это не для него! Клэй не захочет! Он собирается стать писателем!

– Писателем? Еще чего! Пусть выкинет эту блажь из головы! Мало мне двух писак в семье? Он будет учиться на юриста у Клифа. – Выплюнув зернышко, Пенхаллоу продолжил: – Жить он станет здесь, и Рэймонд попытается сделать из него человека.

– Клэй терпеть не может сельскую жизнь. Ему лучше жить в городе. Здесь ему плохо, как и мне.

Пенхаллоу приподнялся, и лицо его побагровело.

– Вот еще новости! Он терпеть не может Тревеллин! Ты меня дурачишь? У тебя маловато мозгов, дорогая! Или это твои домыслы? Хочешь сказать, что у моего сына хватит наглости заявить мне, что он терпеть не может место, где родился?

Фейт подумала, что вряд ли ее сын когда-нибудь решится на подобное.

– Ты забываешь, что он и мой сын, Адам!

– Помню. А вот мое отцовство под вопросом.

Но оскорбление не достигло цели. Фейт просто пропустила его мимо ушей. Она опять попыталась спасти положение, но, как всегда, не слишком удачно:

– Ты плохо себя чувствуешь сегодня. Давай обсудим это в другой раз.

Бросив огрызок в камин, Пенхаллоу облизнул пальцы.

– Тут и обсуждать нечего. Я уже договорился с Клифом. Все решено.

– Я не позволю! Клэй не будет жить в этом проклятом месте. Хватит и моих мучений. Это несправедливо! Желаешь досадить мне? Ты жестокий и бессердечный!

– Раскудахталась! А ты подумала, идиотка, что будь у парня хоть капля характера, он бы мне спасибо сказал! Я даю ему надежную крышу над головой и все, о чем может мечтать мужчина! Клэй будет тут охотиться, стрелять, ловить рыбу…

– Но его это не интересует! – заявила Фейт, совершая очередной промах.

– Черт бы тебя подрал с твоим щенком! – крикнул Пенхаллоу. – Ему лучше жить в городе! Ладно, пускай живет! Пусть покажет, на что способен! Пусть поселится в Лондоне и изумляет нас своими гениальными творениями! Пусть пошлет меня к дьяволу и делает что хочет! Я согласен!

Он ударил кулаком по одеялу, опрокинув блюдо с фруктами. Один апельсин упал на пол и покатился по ковру, как маленький оранжевый мячик. Пенхаллоу издевательски прищурился.

– Ну, понравится это твоему сынку?

– Как же Клэй будет жить самостоятельно, если у него нет денег? И потом, он еще несовершеннолетний. Он…

– Если парень чего-то стоит, его это не остановит! Несовершеннолетний! Ему ведь уже девятнадцать? Барт в его возрасте считался лучшим наездником в графстве, травил собаками зверя, был первый в округе задира и махал кулаками, что твоя молотилка! Настоящий мужчина – черт, а не парень! Если я дам ему пинка под зад, он сумеет заработать себе на жизнь! Да и в остальном Барт не промах! Он был моложе твоего молокососа, когда обрюхатил эту сучку, дочку Полперроу!

– Ты хочешь, чтобы Клэй стал таким же, как Барт с Конрадом?

– Да, хочу!

Фейт расплакалась, и в ее всхлипываниях послышались истерические нотки.

– Лучше бы я умерла!

– Лучше, чтобы я умер, – язвительно поправил супруг. – Не дождешься, дорогая женушка! Да перестань ты скулить!

Сжавшись в комок, она закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

– Ты никогда меня не любил! Ты разбиваешь мне сердце! Безжалостный тиран!

– Прекрати немедленно! – заорал Пенхаллоу, яростно дергая шнур звонка. – Дай мне по роже или воткни нож под ребро, если хватит духу, только не распускай здесь нюни! Достала меня со своим сынком!

Фейт попыталась успокоиться, но слезы лились ручьем, и не было сил остановиться. Она все еще всхлипывала и терла глаза, когда в комнату вошла Марта. Быстрота, с которой та явилась на зов хозяина, свидетельствовала о том, что она подслушивала под дверью.

Отпустив ленту, Пенхаллоу, пыхтя, откинулся на подушки.

– Забери отсюда эту чертову куклу! – велел он. – Не пускайте ее сюда, или я за себя не ручаюсь!

– Вы же сами за ней послали, – невозмутимо произнесла Марта. – Успокойтесь, моя дорогая! Лучше уж уходите, а то его удар хватит. Ну и дела!

При появлении Марты Фейт вскочила с кресла, отчаянно пытаясь унять слезы. Слова Пенхаллоу заставили ее покраснеть от стыда, и она бросилась из комнаты, чуть не налетев в коридоре на Вивьен. Отвернувшись, поспешно прошла мимо. Вивьен не остановила ее. Решительно сдвинув брови, она вошла в спальню Пенхаллоу. Увидев там Марту, Вивьен приказала:

– Выйдите отсюда! Я хочу поговорить с мистером Пенхаллоу.

Это бесцеремонное вторжение не разозлило хозяина. Скорее он обрадовался появлению невестки. Лицо его стало не таким багровым, и, хохотнув, он спросил:

– Зачем пришла, чертова кошка?

– Я скажу вам, когда Марта уйдет, – ответила Вивьен.

Она стояла посередине комнаты спиной к огню, засунув руки в карманы твидового жакета.

– Какого дьявола ты тут распоряжаешься? – грубо осадил ее Пенхаллоу.

Вивьен вызывающе вытянула нижнюю губу, что позабавило хозяина.

– Я не уйду, пока все вам не выскажу. Не воображайте, будто я вас боюсь. Меня вы до слез не доведете.

– Какова девка! – одобрительно заметил Пенхаллоу. – Сумей ты отличить породистую лошадь от полукровки, я бы, черт возьми, тобой гордился! Выметайся отсюда, Марта! Чего стоишь как дура? Убирайся!

– И не смей подслушивать под дверью, – добавила Вивьен.

Марта тихо рассмеялась:

– И надо же было мистеру Юджину на такой злыдне жениться! Вы тут всех нас перегрызете. – И вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Спаниельша, встретившая Вивьен обычным ворчанием, спрыгнула с кровати и, громко пыхтя, развалилась на полу рядом с камином. Кот, прервав свое занятие, пристально посмотрел на нее, после чего стал снова вылизывать шерсть.

Перебросив на стол бухгалтерские книги и бумаги, валявшиеся на кровати, Пенхаллоу распорядился:

– Налей-ка мне выпить. И себе тоже.

– Утром я не пью и вам не советую, раз у вас водянка.

– Ну и нахалка! – восхитился Пенхаллоу. – А тебе какое дело? Ставлю последний шиллинг, что ты только обрадуешься, если я загнусь!

Вивьен пожала плечами:

– Мне, конечно, безразлично, но если у вас опять разыграется подагра, то отравите всем нам существование. Чего вам налить?

– Стаканчик кларета. Мужчинам он только на пользу. Мой дед в старости ничего другого не признавал, а прожил до восьмидесяти пяти лет. Бутылка в угловом буфете. Принеси сюда.

Вивьен принесла бутылку и стакан и, поставив их на стол, отошла на прежние позиции. Пенхаллоу с трудом дотянулся до бутылки, притворно ворча на невестку, и сам налил себе стакан. Осушив его, он налил еще и, удобно расположившись на подушках, приготовился слушать.

– Ну, что там у тебя стряслось? Видимо, мало я сегодня бабских глупостей наслушался.

– Вы просто невоспитанный грубиян, – заявила Вивьен, презрительно взглянув на него. – Измываетесь над Фейт, а она не может дать вам отпор. Нашли бы кого-нибудь посмелее.

– Так и сделаю. Начну с тебя, раз уж сама нарываешься. Ты тоже вечно всем недовольна. Испорченная, избалованная девка, вот ты кто!

– Избалованная? В этом-то доме? Да вы здесь никого за людей не считаете! Вот поэтому я и пришла. У меня нет сил все это терпеть. Я тут чужая и никогда не стану своей. Я намерена уехать.

– Что же тебя останавливает?

– Вы! Вы прекрасно знаете, что я не оставлю Юджина.

Пенхаллоу с усмешкой приложился к стакану.

– Он сам себе хозяин. Почему же ты не уговоришь его уехать, раз уж тебе невтерпеж?

Вивьен почувствовала, что ей все труднее сдерживать свой гнев.

– У Юджина слабое здоровье, и он не сможет самостоятельно зарабатывать на жизнь. Он так и не оправился от болезни.

– Притворяется! Уж я-то его знаю! Всегда был лентяем, таким и останется! Ты слишком с ним носишься, дорогая. А зачем вы приехали сюда, раз здесь так плохо?

– Я не предполагала, что мы здесь застрянем!

– Ну и дура! Юджин тут прекрасно устроился. Ты вряд ли сдвинешь его с места.

– Но ведь он жил в другом месте, когда я выходила за него замуж!

– Да, пытался расправить крылышки. Но я всегда знал, что он вернется. Ничего не имею против.

Вивьен исподлобья взглянула на него. Ее прямые низкие брови придавали ей нахмуренный вид.

– Зачем вы нас здесь держите?

– А что еще с вами делать?

– Жажда власти? Вам нравится держать всех на поводке. Но со мной у вас этот номер не пройдет!

Пенхаллоу усмехнулся:

– Разве? Тогда постарайся уговорить Юджина. Хочешь от меня избавиться? Попробуй! Думаю, тебе и дальше придется плясать под мою дудку, крошка.

Вивьен прикусила губу, стараясь сохранить самообладание. Чуть помолчав, она проговорила:

– Если вы считаете, что Юджин лентяй, дайте ему возможность проявить себя…

– Господь с тобой, милая! Я никогда не делаю того, что должен. Разве ты не поняла?

Пропустив его замечание, Вивьен продолжила:

– В конце концов, я имею право на свой дом. Заставлять меня жить вместе с кучей родственников по меньшей мере непорядочно!

– Порядочно, непорядочно! – раздраженно бросил Пенхаллоу. – Все вы бабы одинаковы, мычите про какую-то там порядочность! Скажи спасибо, что живешь как в раю и забот не знаешь. Разве твой Юджин сможет содержать тебя? Давайте попробуйте!

– Лучше уж голодать, чем жить тут!

Пенхаллоу расхохотался.

– Голодать? Да вас и на месяц не хватит! Приползете обратно, поджав хвосты!

– Почему бы вам не выделить Юджину небольшое содержание? Это будет не дороже, чем держать нас здесь.

– Не хочу, и точка.

Вивьен сжала кулаки в карманах жакета, так что ногти впились в ладонь.

– Думаете, одолели меня? Ошибаетесь. Я не отступлю. Все равно вырву Юджина из ваших когтей и увезу отсюда. У вас же есть Рэймонд, и Ингрэм, и близнецы. Зачем вам мой муж? Он принадлежит мне!

Пенхаллоу махнул заросшей волосами рукой. Такой же волосатой была и его грудь, видневшаяся под расстегнутой пижамой.

– Ну так забирай его – но только не надейся, что я буду вас содержать. Совсем обнаглела!

Наступив на самолюбие, Вивьен с трудом выдавила:

– Как я могу забрать его, когда вы делаете все, чтобы он остался. У нас мало денег, и Юджин предпочитает идти по пути наименьшего сопротивления. Но если бы вы выделили ему содержание, совсем небольшое, чтобы мы могли снять квартиру в городе и жить с комфортом, я… была бы вам очень признательна!

Пенхаллоу осклабился, намекая, что наслаждается ее унижением. Он в третий раз наполнил стакан.

– Нужна мне твоя признательность! Мне гораздо приятнее держать тебя на цепи, моя девочка. Я ведь не лишен чувства юмора, и мне нравится смотреть на твои прыжки и гримасы. Думаешь, если я свалился, то уже ни на что не гожусь? Посмей только высунуться, и тогда увидишь, кто здесь хозяин!

– Господи, как же я вас ненавижу! – воскликнула Вивьен.

– Знаю, милая. Но сна я из-за этого не лишусь. Меня в жизни многие ненавидели, но никому еще не удалось взять надо мной верх.

– Надеюсь, пьянство сведет вас в могилу! Я еще спляшу на ваших похоронах!

– Вот это девка! Воспитание у тебя, черт побери, подкачало, есть над чем поработать, но характер что надо. Ну давай, давай! Вскинь головку, покажи зубки! Люблю, когда ты злишься. Буду держать тебя здесь для развлечения. Жизнь у меня довольно скучная, сама видишь. А твой яд вносит в нее остроту.

– А вот я возьму над вами верх! Вы продержите тут Юджина, пока он окончательно не выдохнется! Вам наплевать на нас обоих! Только о себе думаете! Всю жизнь тираните сыновей и эту дурочку, свою жену, которую вы полностью подмяли. Но предупреждаю: искалечить мою жизнь я вам не позволю!

– Ну так за чем дело стало? У тебя же есть когти. Давай вцепись мне в физиономию!

Вивьен не успела ответить. Раздался осторожный стук в дверь, и в комнату вошел ее муж.

Юджин, третий сын Пенхаллоу, тридцати пяти лет, был копией своего брата Ингрэма, но в более утонченном варианте. Бледный, как часто бывает с брюнетами, и медлительный. Считалось, что у него слабое здоровье, что позволяло ему уклоняться от любых неприятных для него занятий и не мешало регулярно выезжать на охоту в сопровождении своры гончих. Юджин виртуозно избегал любых проблем, которые могли грозить его комфорту, и за милю чуял их приближение. Увидев Вивьен, воинственно застывшую у камина, он в нерешительности затоптался у порога.

Заметив это, его отец с иронией произнес:

– Не убегай, Юджин! Посмотришь, как твоя жена вцепится мне в глаза!

У Юджина была потрясающе обаятельная улыбка. Он подарил ее Вивьен, намекая, что сочувствует и готов заключить жену в объятия. Вивьен немедленно растаяла, и ее захлестнули нежные чувства, которые после шести лет брака ничуть не ослабели. Губы задрожали, и она подалась к мужу. Он обнял жену за плечи.

– Что случилось, золотко?

– Не важно.

В горле у нее все еще стоял ком, и слова эти прозвучали печально. Робко улыбнувшись, она сжала его руку и выбежала из комнаты.

Юджин не стал выяснять, что так расстроило жену. Опустившись в кресло у камина, он заметил:

– Это самая теплая комната в доме. Тебе разве не говорили, что вино для тебя вредно? Тогда я скажу.

– Лучше налей себе стаканчик. Уж полезнее, чем та дрянь, которой травят тебя доктора.

– Увы, я не унаследовал твоего могучего желудка, – промолвил Юджин, протягивая длинные ноги к камину. – Отец, нам нужно поставить в доме батареи. Очень холодно.

– Пока я жив, здесь все будет по-старому. Вот помру, тогда можешь хоть весь дом вверх дном перевернуть. Ты зачем пришел? Соскучился?

– Мне приятно поболтать с тобой. И комната эта нравится. Она, конечно, чудовищно обставлена, а дрезденский фарфор – явная подделка, хотя ты вряд ли поверишь мне на слово, но в ней какая-то особая атмосфера – надеюсь, ее создает не твоя объевшаяся собака.

– Мы с ней оба старые и толстые, – усмехнулся Пенхаллоу.

– Но ты хотя бы не благоухаешь, – пробормотал Юджин, поглаживая спаниельшу мыском щегольского ботинка. Потом он повернулся к отцу и, слегка подняв бровь, спросил: – Ты действительно хочешь забрать Клэя из Кембриджа?

– Фейт уже успела поплакаться тебе в жилетку? Да, хочу.

– Не скажу, что она «плакалась», хотя это близко к истине. Вероятно, она была сильно расстроена, иначе не стала бы изливать свое горе человеку, которого недолюбливает, хотя не понимаю почему – я всегда к ней хорошо относился. Правда, я терпеть не могу чужие жалобы. К тому же у нее расстроены нервы, что тоже не располагает к общению. Вот я и пришел обсудить проблему с тобой. Она говорит, что ты хочешь отдать Клэя на выучку к Клифу?

– На большее он не способен. В Кембридже ничего не добьется, даже если проторчит там всю жизнь.

– Согласен. Хотя и вреда особого нет. Смею предположить, что дело тут в его характере.

– Временами мне кажется, будто этот червяк не мой сын!

– Ну что ты, отец! – возразил Юджин, сверкнув своей неотразимой улыбкой. – Конечно, я далек от всякой критики, но Фейт слишком вялая для подобного рода приключений. Но так ли нужен нам Клэй в Тревеллине?

– Придется вам с ним поладить.

– О, это будет нетрудно! Не представляю, как он может помешать мне. Но вот Рэймонд вряд ли обрадуется.

– Он пока здесь не хозяин, – враждебно заявил Пенхаллоу.

– Слава богу, нет! Будь это так, я бы здесь и дня не остался. Рэймонд очень правильный и скучный. Но ведь есть еще Клиф.

– А что с ним такое? Он чертов зануда, но живет самостоятельно.

– Я не об этом. Просто мне интересно, как ты заставишь беднягу взяться за Клэя? Есть предел даже его добродушию. Или нет?

– Мой племянник Клиф будет делать то, что я ему велю. Он ведь не захочет, чтобы я выставил его мать из Тревеллина. Его заносчивая женушка вряд ли это потерпит.

– Ну, ты сущий дьявол, – усмехнулся Юджин. – Бедный старина Клиф!

Глава 4

Если бы Фейт нашла Лавди, то бросилась бы ей на грудь, чтобы излить свое горе и услышать слова утешения, столь необходимые измученной душе. Но первый, кого она встретила, выйдя от Пенхаллоу, был Юджин, и Фейт, потерявшая голову от свалившегося на нее несчастья, стала жаловаться ему на бесчеловечность отца, забыв, что всегда не любила этого позера и боялась его колких замечаний. Однако он быстро ускользнул от ее излияний, а Вивьен, проходившая через холл к главному входу, бестактно отмахнулась, заявив, что идет на реку и не намерена ни с кем болтать.

Фейт поднялась в свою комнату и позвонила в звонок. На зов явилась одна из горничных и сообщила, что Лавди пошла в деревню за нитками. Фейт была слишком занята своими переживаниями, чтобы обратить внимание на странность подобного вояжа в начале дня. Отпустив горничную, следующие двадцать минут она предавалась горестным размышлениям о своей несчастной судьбе, деспотизме Пенхаллоу и его беспричинной жестокости к Клэю. Этим нехитрым способом Фейт ввергла себя в пучину отчаяния, где ей в одиночку предстояло сражаться с целым миром. Ей срочно требовался союзник. Взвинченные нервы взывали к решительным действиям, и, пометавшись по комнате, она решила выпустить пар, поехав в Лискерд, где жил Клиффорд Гастингс.

Поскольку до Лискерда было семь миль, а водить машину Фейт так и не научилась, ее порыв требовал услуг водителя. Казалось бы, в доме, изобиловавшем слугами, наличие шофера было чем-то само собой разумеющимся, но, несмотря на многочисленных конюхов и их подручных, садовников и мальчишек на побегушках, официального водителя в усадьбе не имелось. Семейство Пенхаллоу презирало автомобили, и хотя Рэймонд частенько ездил в отдаленные уголки поместья на старом разбитом автомобиле, а Конрад посещал свою бодминскую контору на модной спортивной машине, никто из домочадцев не садился за руль по своей воле. Для дам и встречи гостей на вокзале держали допотопный кабриолет с открытым верхом, его водил помощник садовника, разбиравшийся в механике, или Ублюдок Джимми. А если оба были заняты, то один из конюхов. Тот всегда был рад услужить, но не умел переключать передачи, в результате чего машина вечно глохла на подъеме.

К счастью для Фейт, которая терпеть не могла Джимми и скорее отказалась бы от поездки, чем стала прибегать к его услугам, младший садовник как раз засаживал клумбу перед домом и потому был легкодоступен. Надев плащ поверх рабочей одежды и натянув фуражку, он быстро преобразился в шофера и после дружеской пикировки с главным садовником, который, впрочем, быстро смирился с подобным уклонением от работы, отправился в гараж за кабриолетом.

Путь из Тревеллина в Лискерд тянулся вниз по холму и дальше через долину Фовей. Кабриолет тяжело выполз из ворот и затарахтел по узкой дороге, минуя Дауэр-Хаус, где жил Ингрэм Пенхаллоу со своей острой на язычок женой Майрой и двумя сыновьями, Рудольфом и Бертрамом, амбициями не слишком отличившимися от их молодых дядьев, но, к счастью для всех, их отправили в респектабельную частную школу в нескольких сотнях миль от Тревеллина. Красота открывшегося взору пейзажа не занимала Фейт. Она лихорадочно обдумывала, что скажет племяннику мужа. Да и пейзаж успел ей изрядно надоесть. Она была настолько погружена в свои мысли, что не заметила жену викария, миссис Венгрин, выходившую из сельской лавки и поздоровавшуюся с ней. Миссис Венгрин была женщиной с принципами и редко переступала порог нечестивого жилища Пенхаллоу. Однако Фейт она жалела за загубленную жизнь и иногда приглашала на чай. Ее супруг, благодушный джентльмен, не чуравшийся при случае стаканчика вина и весьма ценивший щедрые пожертвования, которыми Пенхаллоу одарял местный приход, придерживался более прогрессивных взглядов и был не прочь посетить своего эксцентричного прихожанина. Второй священник прихода, Саймон Уэллс, тощий и суровый уроженец Центральной Англии, полагал, что викарий, стремясь сохранить душевное спокойствие, на многое закрывает глаза. Сам он не считал возможным пользоваться гостеприимством этого семейства и при удобном случае яростно порицал его пороки. Но поскольку он держался в тени и не читал проповедей, Пенхаллоу вряд ли подозревали о его существовании и нелестных отзывах в свой адрес.

Наконец кабриолет добрался до Лискерда и, проехав между рядами домов в георгианском стиле, остановился на рыночной площади рядом с домом со скромной латунной табличкой «Блейзи, Блейзи, Гастингс и Уэмберли». Впрочем, сведения эти изрядно устарели, поскольку старший Блейзи давно скончался, младший отошел от дел, а Уэмберли в силу пошатнувшегося здоровья вел лишь самые простые дела, связанные с управлением имуществом по доверенности.

По существу, хозяином конторы являлся мистер Гастингс, к которому и провели Фейт после недолгого ожидания в приемной в обществе пообтрепавшегося клерка и всклокоченного юнца с не по годам потухшим взором.

Клиффорд Гастингс был одного возраста со своим кузеном Рэймондом, но благодаря круглому румяному лицу выглядел моложе. Он был не похож на свою мать, и, кроме любви к охоте и слабости к хорошеньким женщинам, ничем не походил на своих родственников.

Когда Фейт вошла, он поднялся из-за заваленного бумагами стола с целой коллекцией ручек, чернильниц, пресс-папье, перочисток и карандашей и шагнул ей навстречу, чтобы пожать руку. Он был на редкость доброжелателен и всегда оказывал родственникам самый дружеский прием.

– Привет, Фейт! Какой приятный сюрприз! Как дела, дорогая? Как там дядя Адам? А моя матушка? Надеюсь, она в добром здравии? Садитесь и рассказывайте все новости!

Не желая терять время на пустой обмен любезностями, Фейт немедленно перешла к делу.

– Клиф, умоляю, помоги мне!

Он вернулся за свой стол. По его лицу пробежала тень беспокойства. Несмотря на всю свою доброту, Клиф, как и все его близкие, предпочитал держаться подальше от чужих несчастий. Однако, сложив руки на пресс-папье, он бодро заявил:

– Какой вопрос, я сделаю все, что в моих силах! А что случилось?

Фейт выпрямилась на стуле, нервно теребя сумочку.

– Это касается Клэя, – чуть слышно произнесла она.

Лицо Клифа посерьезнело. Он стал рассеянно переставлять предметы на столе.

– Ах Клэя! Да, конечно! Кстати, дядюшка Адам посылал за мной пару дней назад, чтобы потолковать о нем.

– Знаю, – кивнула она. – Он сообщил мне сегодня. Клиф, прошу тебя, не бери его. Скажи, что ты не согласен!

Клиф понял, что ему предстоит неприятный разговор.

– Да, но, видите ли, Фейт…

– Адам, вероятно, будет платить за него, но для тебя это так мало значит! Я не в курсе, как это делается, но…

– Его отдадут ко мне в обучение по контракту, – начал объяснять Клиф, стараясь уйти в сторону от главной темы беседы. – И я не сомневаюсь, что он…

– Клэй терпеть не может данное занятие! – воскликнула Фейт. – Адам никогда не любил Клэя и затеял все это, чтобы лишний раз досадить мне! Клэй хочет стать писателем!

– Но что же ему помешает, раз у него есть способности? Пусть сочиняет в свободное от работы время.

– Нет, ты не понимаешь! Сидеть в душной конторе, корпя над ужасными делами! Да это просто погубит мальчика. Подобное не для него.

Клиф растерялся. Он был на двадцать лет старше Клэя и плохо знал его, однако не мог предположить, что тот настолько горяч, что его нельзя держать в закрытом помещении. Он попытался робко возразить:

– Здесь не так уж плохо! Гораздо лучше, чем в Лондоне. Для сельского парня тяжеловато жить целый год в городе. Посмотрите на меня! Я не так свободен, как мои кузены, но все же нахожу время, чтобы поохотиться и поудить рыбу. Кроме того…

– Клэй не интересуется спортом. Ему нравится жить в Лондоне. Он артистическая натура и не вынесет, если его прикуют к конторке!

Клиффорд и сам чувствовал, что подобный молодой человек вряд ли будет полезен фирме «Блейзи, Блейзи, Гастингс и Уэмберли», но виду не подал, ограничившись кратким замечанием:

– Да, понимаю.

– Я вообще не хочу, чтобы он стал стряпчим, – продолжила Фейт. – Или даже адвокатом. Во-первых, это не его призвание, а во-вторых, я не потерплю, чтобы мой сын защищал преступников.

Такое странное представление о юристах озадачило Клиффорда, но поскольку Клэя не собирались готовить к карьере судебного адвоката, вряд ли следовало терять время, выводя из заблуждения его мать, чисто по-женски считавшую, будто адвокаты лишь вызволяют из-за решетки кровавых злодеев. Ведь адвокаты занимаются не только криминальным миром и не выносят решения о виновности своих подзащитных. Однако все эти соображения он оставил при себе, заметив:

– Данная работа вовсе не так плоха. В любом случае дядя Адам…

– Адам только и думает, чтобы сделать мне больно! – истерически воскликнула Фейт, заставив Клиффорда беспокойно заерзать на стуле. – Сегодня утром я с ним говорила и наслушалась такого, что просто невозможно передать. Иногда мне кажется, будто он потерял разум! Адам сказал, что договорился с тобой, и я решила, что ты моя последняя надежда. Теперь ты знаешь, что Клэй не хочет быть адвокатом, так зачем тебе брать его к себе? В конце концов, ты от Адама никак не зависишь! Если откажешься, он тебе ничего не сможет сделать, лишь позлится немного, и все.

Клиффорд постучал по крышке чернильницы. Лицо его омрачилось. После всего услышанного у него пропало всякое желание брать Клэя к себе в контору, однако он не мог отказать дяде, и на то имелись веские причины. Но как объяснить Фейт, что, несмотря на всю его любовь к овдовевшей матери, он будет отнюдь не в восторге, если Клару выставят из Тревеллина и она окажется у него на шее, поскольку ее собственные средства крайне незначительны. Сам Клиффорд был любящим и почтительным сыном, но он был женат на даме, которая не потерпит в своем доме столь эксцентричную особу, как ее свекровь. К тому же им пришлось бы ограничить себя в расходах, чтобы содержать Клару. А ведь сейчас не лучшие времена, да и три подрастающие дочери – двенадцати, десяти и семи лет – требуют достойного воспитания, которое просто невозможно без дорогостоящих уроков верховой езды, танцев и музыки. Отец Клиффорда умер, когда тот еще учился в школе, и его матери пришлось вернуться в отчий дом, где она ни в чем не нуждалась. Все каникулы Клиф проводил в Тревеллине, и своим теперешним положением в солидной адвокатской конторе тоже обязан дяде. Уже одно это обстоятельство взывало к его чувству благодарности, а нежелание увеличивать число домочадцев укрепляло в принятом решении. Клиффорд уже пожалел, что принял у себя Фейт. Он не представлял, как говорить с ней на столь деликатную тему без риска прослыть черствым и неблагодарным сыном.

Покашляв, он начал выводить узоры на промокашке.

– Послушайте, Фейт, ведь Клэй должен чем-то заниматься! Если он будет работать у меня, то сможет жить дома. Разве вам этого не хочется?

Ее глаза наполнились слезами.

– Только не в такой обстановке! Он терпеть не может этот дом. С отцом они не ладят, а сводные братья приводят его в ужас. Те не способны понять, что существуют более чувствительные натуры, чем они сами. Всю жизнь я страдала от их грубости и не допущу, чтобы Клэя принесли в жертву.

Разговор перешел на возвышенные материи, в которых Клифф, человек вполне земной, разбирался слабо. Он примирительно произнес:

– Хорошо, пусть попробует, а если ему не понравится, найдем ему другое занятие.

– Плохо же ты знаешь Адама, если думаешь, что он его отпустит! – воскликнула Фейт.

– Ну, всякое может случиться. Не нужно заранее расстраиваться…

– Ты хочешь сказать, что Адам может умереть? Нет, не надейся. Он еще до ста лет проживет и все это время станет нас мучить! Его дед умер, когда ему было за восемьдесят, а болезней у него было побольше, чем у Адама.

– Ну полно вам, Фейт, – промолвил Клиф, шокированный подобной откровенностью.

Она ударилась в слезы.

– О, я понимаю, что не должна так говорить, но знал бы ты, что́ мне приходится терпеть! Я просто дошла до точки, Клиф! Я и дальше готова терпеть, если Клэй останется в Лондоне, подальше от отца. Но если его загонят в глушь и заставят заниматься ненавистным делом, я за себя не ручаюсь!

Клиффорд смутился и стал прикидывать, насколько хорошо их слышат клерки в приемной. Казалось, звуки рыдания Фейт с легкостью проникают сквозь стены. Он сочувственно забормотал что-то, и Фейт стала успокаиваться.

– Забрать его из университета без всякой видимой причины! – всхлипывала она, прикладывая платок к покрасневшим глазам. – Несправедливо!

– Да, возможно, это ошибка, – кивнул Клиффорд, пытаясь утешить ее. – Я попытаюсь уговорить дядю Адама, чтобы он дал Клэю доучиться. Вероятно, он и передумает.

– Никогда, – с несчастным видом, но уже значительно тише произнесла Фейт. – Да он и слушать тебя не станет.

Клиффорд и сам это знал, но предпочел промолчать. Взглянув на часы, он притворно удивился такому позднему часу и со свойственной ему добротой предложил Фейт остаться и пообедать у него дома.

– Розамунда никогда не простит мне, если вы уедете, не повидавшись с ней, – покривил душой Клиф. – И вы уже сто лет не видели наших девочек! Продолжим наш разговор после обеда. Жаль, что в Тревеллине нет телефона, но, надеюсь, там не будут волноваться, если вы не вернетесь к обеду?

– Никто в Тревеллине даже не заметит, если я вообще там не появлюсь, – трагически заявила Фейт, доставая из сумочки пудреницу. – Мне бы не хотелось утруждать Розамунду, но вырваться из Тревеллина хоть ненадолго – это праздник.

– Вот и отлично! – обрадовался Клиффорд, неловко потрепав ее по плечу. – Все не так уж плохо, Фейт. Мне надо здесь кое-что закончить, а вы идите к нам и поболтайте пока с Розамундой. Я присоединюсь к вам буквально через несколько минут. Может, что-нибудь придумаю.

Фейт не любила Розамунду, считая ее холодной и черствой гордячкой, однако сейчас готова была делиться своим горем с кем угодно. Выйдя на улицу, она села в кабриолет и велела водителю ехать в Лорел. Младший садовник явно обрадовался, и через мгновение они уже катили по дороге.

Лорел, аккуратный особнячок в георгианском стиле, располагался на окраине города, и Клиффорд успел предупредить жену об ожидающем ее испытании. Розамунда, считавшая Фейт наименьшим злом в семействе Пенхаллоу, восприняла известие со свойственным ей хладнокровием и, отдав необходимые распоряжения прислуге, стала ждать родственницу.

В холле Фейт встретила опрятная горничная, непохожая на чумазых служанок в Тревеллине, и провела ее в гостиную в задней части дома. Большая комната, выходящая в сад, была обставлена безлико, но вполне пристойно. На полу лежал ворсистый ковер нейтральных тонов, на нем стоял низкий чайный столик из грецкого ореха. У облицованного изразцами камина был размещен потемневший каминный прибор. Мягкий пуфик, похожий на деревенский каравай, был обшит кретоном в цветочек; той же расцветки оказались чехлы на стульях, диване и занавески на эркерном окне. Непритязательные картины в одинаковых рамах служили лишь украшением стен, не привлекая к себе особого внимания. На длинной плетеной скамеечке перед камином были аккуратно сложены иллюстрированные журналы, а на полукруглом столике у стены красовалась пара подставок в виде китайских собачек, на которых стояли взятые из местной библиотеки книги. Все в этой комнате было новым и содержалось в порядке. Картины висели строго симметрично, а предметы гармонировали друг с другом. Нигде не было следов пыли, ковер был новеньким и непотертым, никаких кричащих расцветок и груды безделушек на каминной полке, продавленных стульев, и жуткого диссонанса викторианских шифоньеров со стульями. Розамунда вообще не держала в доме викторианскую мебель.

Фейт здесь очень нравилось, она терпеть не могла безвкусную обстановку Тревеллина и завидовала Розамунде, у которой был чистый ухоженный дом с множеством облегчающих жизнь мелочей и красивой, хоть и недорогой мебелью. Оглядывая гостиную, где так удачно сочетались коричневые и кремовые тона, она отметила хороший вкус Розамунды и с грустью подумала, что окажись она на ее месте, у нее получилось бы не хуже.

Она все еще разглядывала обстановку, когда в гостиную вошла Розамунда Гастингс, эффектная женщина с льдисто-голубыми глазами и копной светлых завитых волос. Она была в прекрасно сшитом сером фланелевом костюме со светло-желтой блузкой, туфлях-лодочках и тонких шелковых чулках. Розамунда была на пять лет моложе Фейт, но в ней чувствовалось гораздо больше уверенности в себе. Хорошая, хотя и несколько холодная, жена, превосходная мать и отличная хозяйка дома, которая никогда не забывала заказать у торговцев херес или предложить своим гостям на выбор индийский или китайский чай.

Сейчас она радушно приветствовала гостью, протянув ей руку с безупречным маникюром. Дамы расцеловались, и Розамунда усадила Фейт в кресло. Сама она опустилась на диван и вежливо поинтересовалась здоровьем членов семьи Пенхаллоу. В комнату вошла чистенькая горничная с серебряным подносом, на нем стоял хрустальный графин и три стакана для хереса. Девушка поставила поднос на низкий столик рядом с хозяйкой, и Фейт с тоской отметила, что поднос сверкает, как зеркало, а стаканы и графин составляют единый ансамбль.

– Как же мы давно не виделись, – сказала Розамунда. – Расскажите, как у вас дела? Выпьете хереса?

Взяв стакан и осведомившись о здоровье хозяйских дочек, Фейт приготовилась изливать душу.

Розамунда молча слушала, никого не критикуя и ничего не советуя. На самом деле все это ее совершенно не интересовало. Родственников мужа она не любила и не одобряла их поведения. Их беспутства оскорбляли ее чувство приличия, и Розамунда сожалела, что работа мужа вынуждает их жить близко от Тревеллина. Она не возражала, чтобы муж общался с кузенами, но сама приезжала в Тревеллин не чаще, чем того требовал этикет. Ей было известно об обстоятельствах, вынудивших Клиффорда взять Клэя на выучку, и хотя ее возмущала бесцеремонность, с какой этого молодца впихнули в контору мужа, вторжение Клары в ее образцовое жилище Розамунда сочла бы катастрофой. Она никогда не позволяла себе нелестно отзываться о свекрови, но в душе считала ее невыносимой старухой, эксцентричной, неряшливой и способной необдуманным баловством порушить всю систему воспитания своих внучек.

В общем, ожидать поддержки от Розамунды не приходилось. Тем не менее она терпеливо выслушала взволнованный рассказ Фейт об утренней беседе с мужем и искренне согласилась, что тот ведет себя возмутительно. Даже пренебрежительные отзывы о роде занятий Клиффорда не заставили ее измениться в лице. Розамунда лишь слегка подняла брови, услышав, что Клэй слишком умен, чтобы заниматься юриспруденцией.

Клиф явился в половине второго, но надежда Фейт продолжить разговор на волнующую ее тему исчезла, когда горничная объявила, что обед подан.

– Вы знаете дорогу, – улыбнулась Розамунда, и Фейт поплелась в столовую.

Там их уже ждали Изабель, Дафна и Моника, и вести при них приватные беседы было нельзя. Девочки, ходившие в городскую школу, были одеты совершенно одинаково и во всем походили на мать. Прекрасно воспитанные, они с готовностью отвечали на заданные им вопросы и весело болтали о своих школьных делах, пока Розамунда жестом не остановила их. Клиффорд, который очень гордился дочерьми, стал задавать им наводящие вопросы, чтобы продемонстрировать их незаурядные способности. Было ясно, что пока они здесь, Фейт вряд ли уделят внимание. Когда же Клиф, взглянув на часы, воскликнул, что у него важная встреча и он уже опаздывает, Фейт поняла, что обсуждать будущее Клэя он больше не намерен. Пробормотав извинения, Клиф быстро ушел. Дамы вернулись в гостиную, где подали кофе. Розамунда стала рассказывать, что говорила учительница музыки об успехах Изабель, как прекрасно танцует Моника, а Дафну ставят в пример ученикам. Фейт хвалила Розамунду за то, как та воспитывает детей и содержит дом, и поражалась, как в наше время она ухитряется находить вышколенных слуг. За этими необязательными разговорами миновал час, после чего Фейт сказала, что ей пора домой. Розамунда, которая собиралась к знакомым на партию в бридж, не стала задерживать ее. Младшего садовника вызвали с кухни, где он развлекал повара и горничных рассказами о житье в Тревеллине, и Фейт, распрощавшись с хозяйкой, села в кабриолет и отправилась домой.

Глава 5

Рабочий день Рэймонда начинался очень рано, поскольку кроме поместья под его началом были конюшни и небольшой конезавод. Хотя там трудились отличные конюхи, он не считал возможным пускать на самотек столь ответственное дело, как чистка, кормление и выгул лошадей. Ни один конюх, пытающийся вычесывать лошадь щеткой или наводить на нее блеск посредством лошадиных доз мышьяка, не имел шансов укрыться от всевидящего ока хозяина. Рэймонд имел скверную привычку появляться в конюшнях в самый неподходящий момент и моментально обнаруживать любые огрехи и нарушения. Его уважали, но не любили. Среди работников он слыл человеком, которого бесполезно водить за нос.

Его братья, Ингрэм и Барт, тоже пытались заниматься лошадьми. В свое время Ингрэм сумел убедить отца, что им следует заняться коневодством, чтобы немного подлатать пошатнувшиеся финансы, тем более что условия в Тревеллине были просто идеальные. Но воплотил идею в жизнь не Ингрэм, а Рэймонд. Благодаря его настойчивым усилиям и здравому смыслу старые ветхие конюшни с их сеновалами, высокими яслями и покатыми стойлами снесли и на их месте возвели современные четырехугольные постройки с внутренним двором. Именно Рэймонд с его практическим умом отверг бредовую идею Барта разводить скаковых лошадей. Благодаря его острому глазу в конюшни Тревеллина почти не попадали больные и бракованные лошади. Даже старик Пенхаллоу, который не слишком жаловал Рэймонда, был вынужден признать его умение безошибочно оценивать лошадь и в спорных случаях всегда вставал на его сторону.

Рэймонд и Ингрэм были погодками. Брюнеты с орлиным профилем и отцовскими серыми пронизывающими глазами, но Ингрэм был на полголовы выше, что его весьма огорчало, поскольку ограничивало выбор лошадей, на которых он мог ездить на охоту. Братья выросли в одной детской, ходили в одну школу, имели одинаковые вкусы и интересы, но никогда и ни в чем не соглашались друг с другом. В детстве бесконечно дрались, а став постарше, не упускали случая поставить друг другу палки в колеса. Сейчас они сохраняли вооруженный нейтралитет, но были постоянно начеку, чтобы в случае чего немедленно пресечь любые попытки противника посягнуть на свои неприкосновенные права и прерогативы. Первая мировая война оставила Ингрэма с несгибающимся коленом. Он служил в кавалерийском полку, его наградили Военным крестом. Рэймонд же был освобожден от военной службы, поскольку защищал национальные интересы, снабжая продовольствием страну.

После войны Ингрэм, в один из отпусков женившийся на девушке из Девоншира, осел в Дауэр-Хаусе, где жил на пособие, полагавшееся после увольнения из армии, и проценты с небольшого капитала, оставленного матерью. Он был любимчиком отца, тот безропотно оплачивал все его расходы, будь то операция по удалению аппендицита у Майры, обучение Рудольфа и Бертрана, содержание полудюжины лошадей для охоты или строительство гаража. Это расточительство раздражало Рэймонда, как и то, что Ингрэму досталось все материнское наследство. На любой сторонний взгляд это было вполне справедливо – ведь поместье должен был унаследовать Рэймонд, но то, что мать даже не упомянула сына в своем завещании, больно задевало его.

Он был единственным из братьев, кто родился не в Тревеллине, хотя горячо любил здесь каждый камень и каждую травинку. Но даже Ингрэм, знавший все его слабые места, не догадывался о том, как горько Рэймонд переживал данное обстоятельство. Вся его натура восставала против несправедливости. После свадьбы Пенхаллоу повез жену в длительное свадебное путешествие. С ними поехала ее горничная Марта и сестра Делия. Рэймонд попал в дом своих предков уже трехмесячным ребенком. А вот Ингрэм, Юджин, Чармин, Обри, близнецы и даже Клэй появились на свет в большой комнате рядом с главной лестницей, выходившей окнами на долину Фовей.

Рэймонд был капризным и упрямым ребенком, из которого вырос замкнутый молодой человек, обещавший в старости превратиться в эксцентричного чудака. Все его интересы были сосредоточены в границах Тревеллина, и поскольку родители его не слишком любили, он рано обрел самостоятельность и привычку держать свои мысли при себе. Братья побаивались Рэймонда, а отец, узнавая в нем свой упрямый нрав, уважал сына. Правда, его раздражали здравый смысл и прозаичность Рэймонда, так сильно отличавшиеся от его буйной сумасбродности. Поскольку Пенхаллоу не собирался выпускать бразды правления из своих рук, они были вынуждены постоянно встречаться, что явно не шло на пользу их отношениям. Отец называл Рэймонда скупердяем с душой лавочника, а тот с горечью повторял, что если папашу не обуздать, поместье придет в упадок еще до того, как попадет в более надежные руки.

Но обуздать Пенхаллоу не было никакой возможности. Несмотря на всю свою эксцентричность, он пребывал в здравом уме. Его ближайший сосед, старый Джон Пробас, говаривал, что Адам просто опоздал родиться. Он напоминал ему его деда, настоящего сквайра девятнадцатого века, любителя выпить и устроить бешеные скачки. Тот проиграл в карты значительную часть своих имений и кончил дни жалким подагриком. Пенхаллоу по крайней мере не проигрывал поместья – он их закладывал.

У него были другие привычки, не столь пагубные, но достаточно неприятные для основного наследника, и главной из них являлось пристрастие к хранению огромных сумм денег в потертой жестяной коробке, которую Пенхаллоу прятал в одном из шкафчиков своей допотопной кровати. Он мог накопить там несколько сотен фунтов, а потом щедрой рукой пустить их по ветру. Сунуть кучу мятых купюр кому-то из своих детей, если тому посчастливилось угодить ему, одарить золотыми монетами слуг, послать кого-то из сыновей или старину Рубена за антикварной мебелью, продающейся с молотка, открыть перед викарием заветную коробку и предложить ему любое пожертвование на бедных или ремонт церкви – в общем, воображать себя царем Мидасом, купающимся в золоте. Отец вынуждал Рэймонда привозить ему из банка деньги, угрожая послать туда с чеком Ублюдка Джимми, если сын откажется выполнять приказ.

Сейчас в кармане у Рэймонда как раз был один из таких чеков, врученных ему родителем во время утренней беседы. Их ежедневные встречи редко проходили без трений, но сегодня разразилась настоящая гроза. Рэймонд отправился к отцу после завтрака и застал его в ярости, последними словами поносящим Марту, которая убиралась в спальне. При виде сына в глазах Пенхаллоу вспыхнул злобный огонек, и он немедленно набросился на беднягу. В подобных ситуациях Юджина обычно спасал бойкий язык, а Ингрэм и близнецы моментально выходили из себя и, не стесняясь, орали на папашу, забыв о сыновнем уважении к родителю. Рэймонд же молча стоял у камина, засунув руки в карманы бриджей и насупив брови. Ничто так не злило Пенхаллоу, как это мрачное самообладание и упорное нежелание вступать в перепалку.

– Ты что, оглох? – орал Адам, приподнявшись на кровати. – Надулся как мышь на крупу! Слова доброго от него не услышишь!

– Когда закончишь, взгляни вот на это, – холодно произнес Рэймонд, кивнув в сторону бухгалтерских отчетов, которые он положил на столик рядом с кроватью.

– Надо было сделать из тебя бухгалтера, – ухмыльнулся Пенхаллоу. – Ты был бы счастлив всю жизнь корпеть над цифрами.

Насмешка не произвела эффекта, и Пенхаллоу перешел к общей критике ведения дел в поместье. Вскоре он заявил, что, по словам Ингрэма, из жеребенка по кличке Демон ничего путного не выйдет. На самом деле Ингрэм ничего подобного не говорил, но этот выпад заставил Рэймонда покраснеть.

– Он – то, что надо, – произнес он.

Пенхаллоу уже забыл, что хотел разозлить сына, и с недоверчивым видом сдвинул брови.

– То, что надо, говоришь? А не рано ли судить? Лопатки у него отцовские?

– Лопатки и предплечья отличные. Круп сильный, колени подвижные, суставы высокие и широкие, – перечислил Рэймонд.

– А спина? Давай выкладывай! Помнится, у его матери…

– Спина короткая, круп длинный.

– Я должен посмотреть на него, – буркнул Пенхаллоу. – Ты его уже вывел?

– Две недели назад.

– Куда поставил?

– В верхний загон.

– А сколько там еще?

– Трое.

– Правильно, – кивнул Пенхаллоу. – Больше четырех однолеток в загон помещать нельзя. Готовишь его на продажу?

– Да.

– Прямо заправский барышник! Откуда что взялось.

Рэймонд молча пожал плечами. Пенхаллоу снова впал в хандру и, решив хоть как-то досадить сыну, сообщил ему о своем намерении вернуть Клэя в Тревеллин.

Это задело Рэймонда, хотя и не вызвало той вспышки гнева, на которую надеялся папаша. Не дать Клэю закончить курс, значит, просто выбросить деньги на ветер. Рэймонда бесило, что отец выкладывает приличную сумму, чтобы воткнуть Клэя в контору, которую тот немедленно бросит, как только Пенхаллоу отдаст концы. И зачем вообще тащить его в Тревеллин? Здесь и так уже предостаточно любимых братцев. И когда в довершение всего Пенхаллоу объявил, что Обри хватит ошиваться в городе и он намерен вернуть его домой, Рэймонд плотно сжал губы и, повернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

Когда он явился на конюшню, на лице его было столь мрачное выражение, что мальчишка, шедший по двору с ведрами, припустился во всю прыть, чтобы не попасть под горячую руку. Конюх, чесавший серую в желтых яблоках кобылу, обменялся с напарником многозначительным взглядом.

Рэймонд наблюдал за конюхами. Придраться было не к чему, и он двинулся дальше. Верхние дверцы денников были открыты, и оттуда выглядывали красивые лошадиные головы. Рэймонд погладил свою лошадь для охоты, потрепал по гриве гнедую кобылу, проверил уши у грациозного ирландца, шагнул в стойло, чтобы осмотреть копыта у нервного жеребца, которого лечили от гниения стрелки. Потом к нему присоединился главный конюх, и разговор пошел на узкоспециальные темы. Он все еще выглядел взъерошенным, но злость исчезла, и лицо его просветлело, как всегда бывало, когда Рэймонд попадал к лошадям. Он с удовольствием оглядел конюшню, построенную по его собственному проекту, и подумал, что недавно нанятый конюх сюда отлично вписался. А еще надо посоветовать Барту расковать серого жеребца, а когда старик Пенхаллоу умрет… Он резко прервал свои размышления и отправился в сарай, где хранилась сбруя. Там один из работников отмывал грязную упряжь, висевшую на двойном крюке, вбитом в потолок. Сегодня утром Барт и Конрад, так же как и он сам, тренировали лошадей, и на длинной железной стойке лежали три седла. В застекленных шкафах, стоявших по стенам, хранились начищенные седла и уздечки с блестящими удилами – все в безупречном порядке. Рэймонд скользнул взглядом по попонам, разложенным для его осмотра, посмотрел на полки с бандажами, кивнул в ответ на просьбу конюха купить новую сбрую и коровьего масла для смазки и направился в амбары, где хранилось сено и зерно.

Покинув конюшни, он зашагал к ветхому сараю, где стоял его потрепанный автомобиль, и вывел его во двор. По дороге в Бодмин Рэймонд решил заехать на конезавод.

Там он нашел Ингрэма, беседующего с Могэном, старшим конюхом конезавода. Братья обменялись приветствиями, и Ингрэм сообщил:

– Я говорил Могэну, что нам лучше избавиться от Беглянки.

Рэймонд неопределенно хмыкнул.

– Как там папаша? – поинтересовался брат.

– Как всегда.

– Хочешь посмотреть на Демона? Я как раз иду к верхнему загону.

Рэймонд был не прочь посмотреть на жеребенка, с которым у него было связано столько надежд, но делать это в присутствии Ингрэма ему не хотелось.

– У меня нет времени, – ответил он. – Нужно ехать в Бодмин.

– А Уинс показывал тебе его круп?

– Да.

– Чертовски слабый, – заметил Ингрэм, вытягивая искалеченную ногу. – Когда будешь в Бодмине, скажи Гвитиану, чтобы прислал мне дюжину светлого пива.

– Ладно. Еще что-нибудь надо?

– Нет. А ты опять в банк?

Рэймонд, помрачнев, кивнул.

– Папаша продолжает прожигать жизнь?

– Может, ты обуздаешь его? Попробуй. Я уже сыт по горло.

Ингрэм рассмеялся:

– Да упаси бог! Оставь его в покое, и он уймется. А ты его только раззадориваешь. Твоя беда в том, что ты слишком прямолинеен.

Рэймонд сел в машину и завел мотор.

– Отец собирается вернуть домой Клэя, – мрачно произнес он.

– Черт!

– И Обри тоже, – добавил Рэймонд, переключая передачу.

– Проклятие!

– Вот теперь и посмейся! – злорадно посоветовал ему Рэймонд и уехал.

До Бодмина было недалеко, и вскоре он уже выходил из банка. На улице Рэймонд столкнулся со своей теткой Делией – окутанная облаком шарфиков, ленточек и вуалей, она несла из магазина тяжело нагруженную сумку.

Все, кто знал Делию Оттери с детства, утверждали, что она была прелестна, но терялась в тени своей сестры Рейчел. Племянники, лишенные возможности видеть ее в ту пору, были вынуждены верить им на слово. Они же помнили ее неопрятной увядшей старой девой с преждевременно поседевшими тусклыми волосами, уныло свисавшими до плеч. Девическая стройность очень быстро сменилась старческой костлявостью, ее лишь подчеркивали яркие цвета, оборки и свободный покрой, к которым она сохранила пристрастие с молодости. Сейчас Делия была в пестрой соломенной шляпке с полями, чуть обвисшими под тяжестью огромной оранжево-розовой розы. С этого сооружения спускалась вуалетка, цеплявшаяся за бахромчатый шарфик, небрежно обмотанный вокруг шеи. Из-под длинного коричневого пальто сверкал подол пронзительно-голубого платья. Поскольку погода была прохладной и совсем не летней, как то предполагала соломенная шляпка, Делия утеплила наряд, надев боа из перьев, которые были столь модны в начале века. Натура она была робкая и застенчивая, так что понять, какие чувства обрушились на нее при виде племянника, было сложно.

– О, Рэймонд! Какой сюрприз! – ахнула она, уронив сумку.

Всегда подтянутого и аккуратного Рэймонда очень раздражал нелепый вид его тетки. Ничуть не обрадовавшись встрече, он коротко бросил, поднимая ее сумку:

– Привет, тетя Делия!

Она продолжала стоять, щурясь и глуповато улыбаясь.

– Вот уж сюрприз так сюрприз, – произнесла Делия.

Поскольку Рэймонд приезжал в Бодмин не реже двух раз в неделю, а мисс Оттери ходила в магазин каждое утро, в их встрече не было ничего удивительного. Но молодые Пенхаллоу уже давно считали ее слегка помешанной, поэтому Рэймонд пояснил:

– Я приехал по делам. Как ваши дела? Как дядюшка Финис?

– Спасибо, чудесно. А как ты, дорогой?

– Отлично, – с улыбкой ответил Рэймонд.

– Ну и молодец! А как там милая Фейт? Мы уже сто лет с ней не виделись. В наши дни всем почему-то ужасно некогда!

– С ней тоже все в порядке.

Они стояли и смотрели друг на друга – мисс Оттери робко улыбалась, а Рэймонд лихорадочно соображал, как бы поскорее отделаться от нее.

– Я рада тебя видеть! Выглядишь просто замечательно! – снова защебетала Делия. – На днях я говорила Финису – да, это было во вторник, потому что я встретила в городе Майру и подумала, что у вас, молодых, свои дела, вы всегда заняты, особенно ты, Рэймонд, дорогой, – ну так вот, я сказала Финису, что мы не виделись с вами целую вечность. А вот мы и встретились!

– Да, – кивнул он и, не видя иной возможности отделаться от нее, предложил: – Может, подвезти вас до дома?

– Как это мило с твоей стороны! Ты ведь на машине? Я как раз собиралась зайти в лавку и купить зернышек для птичек, а потом хотела сесть на автобус, но если ты меня немного подождешь… Я тебя не задержу, ведь у тебя полно дел.

– Автомобиль стоит вон там. – Рэймонд указал в сторону своего транспортного средства. – Я подожду вас.

– Я только минуточку! – пообещала Делия. – Заскочу в лавку и сразу назад. Ты ведь помнишь моих птичек? Такие цыпочки!

Рэймонд мрачно кивнул. Еще бы он не помнил! Не прошло и трех недель с тех пор, как он в последний раз гостил в сером домике на окраине города, где Делия жила с братом. Все пространство гостиной, которое оставалось незанятым застекленными шкафами, где Финис хранил свою коллекцию фарфора, было заставлено и завешано золочеными клетками с щебечущими канарейками и волнистыми попугайчиками, и от них в комнате стоял невыносимый шум.

Через пятнадцать минут мисс Оттери плюхнулась на сиденье рядом с племянником, поставив корзинку с продуктами себе под ноги. Опоздание объяснила необходимостью проконсультироваться с лавочником насчет Дики, любимого кенара, который уже несколько дней недомогал.

– Милый человек! Всегда интересуется моими птичками. Конечно, мы давно друг друга знаем и поэтому у него ко мне особое отношение. Но ты ведь больше интересуешься лошадьми? Вполне естественно для молодого мужчины. И как там твои лошадки?

Рэймонд не был уверен, что на вопрос надо отвечать, однако сообщил, что выпустил пастись парочку однолеток.

– Чудесно! – воскликнула Делия. – Я всегда жалела, что мы забросили нашу конюшню. Разумеется, я не могла равняться с дорогой Рейчел, она была прекрасной наездницей, но я всегда любила лошадей, правда, только не очень норовистых. А Рейчел скакала на любой лошади – видел бы ты! Мой дорогой папочка – твой дедушка, Рэймонд, но только ты вряд ли его помнишь, поскольку он умер до твоего рождения, – сажал меня на таких смирных славных лошадок, что прогуливаться верхом было одно удовольствие. Я никогда не ездила на охоту. Мне это было не по душе, хотя я ничего не имею против охотников, потому что не могут же все думать одинаково, слишком скучно тогда было бы жить. Я любила сама управлять маленькой повозкой. Помнишь моего толстого пони Питера?

Рэймонд прекрасно помнил толстяка. Мисс Оттери просияла от счастья и принялась перечислять все случаи, когда это достойное животное проявляло свои выдающиеся способности. Истощив эту благодатную тему, она задумчиво произнесла, что хотела бы посмотреть на жеребят Рэймонда, поскольку любит любых детенышей, даже котят, хотя из тех вырастают ужасные существа, которые безжалостно душат бедных птичек и мышек.

– Ну что ж, приезжайте как-нибудь, я покажу вам конюшни, – сказал Рэймонд, зная, что тетка не примет приглашения из страха перед стариком Пенхаллоу.

Его предложение повергло Делию в смятение, и она стала, запинаясь, придумывать отговорки, пока машина не подъехала к домику, носящему пышное название «Азалия».

Отказавшись от настойчивого приглашения зайти и повидаться с дядей, Рэймонд, перегнувшись через тетку, открыл дверцу с ее стороны. Когда она вылезла из машины и забрала из рук Рэймонда свою сумку, из дома вышел Финис, он увидел из окна гостиной, как подъехала машина.

Простая вежливость не позволила Рэймонду сразу сорваться с места, хотя именно этого ему хотелось больше всего, и он обменялся с дядей рукопожатием. Однако из автомобиля он не вышел и задержал в своей ладони мягкую белую руку Финиса не дольше, чем требовали приличия.

– А я думаю, кто привез Делию домой. Очень любезно с твоей стороны! Как поживаешь, мой мальчик? Можешь не отвечать – ты в отличной форме. Заходи к нам, выпьем чего-нибудь прохладительного. Нет-нет, я настаиваю!

– Спасибо, дядюшка, но у меня нет времени. Рад видеть вас в добром здравии.

Финис откинул назад седую прядь, упавшую ему на лоб. Ухоженная рука была украшена агатовым перстнем.

– Пока держусь, хоть и немолод. А как твой батюшка?

Рэймонд знал, что Финис терпеть не может его отца, и это притворное участие заставило его нахмуриться.

– Как всегда, – бросил он.

– Какой характер! Выдающаяся личность, что и говорить!

– Почему бы вам не проведать его как-нибудь? – ехидно предложил Рэймонд. – Он будет рад вас видеть!

– Да, как-нибудь на днях… – неопределенно пообещал Финис.

Усмехнувшись, Рэймонд повернулся к тетке. Робко положив ему руку на плечо, она попыталась поцеловать его. Он не стал уворачиваться и сам чмокнул ее в морщинистую щеку. Кивнув дяде, нажал на газ, а брат и сестра замахали руками ему вслед.

Глава 6

В полном составе домочадцы собрались лишь к чаю, поскольку ни Фейт, ни близнецы к обеду в Тревеллин не вернулись. Но в пять все семейство, кроме старика Пенхаллоу, собралось в Длинной гостиной, больше походившей на галерею. В этой узкой комнате, выходившей окнами на главный фасад, стены были увешаны фамильными портретами. Старинная дорогая мебель соседствовала с заурядными стульями и столами; в торце горел небольшой камин, вокруг него сгрудились все диваны и кресла, полностью оголив противоположную половину комнаты. Чай подали на массивном серебряном подносе, который поставили на стол рядом с Кларой. На двух других столах расположились закуски на тарелках из вустера и краун-дерби и несколько серебряных корзиночек с печеньем, лежащим на кружевных салфеточках, связанных Кларой. Из Дауэр-Хауса пришли Ингрэм с женой, и пока Майра, худая дама с острыми чертами лица и настойчивым голосом, услаждала Клару рассказом о своем триумфе над местным мясником, Ингрэм приблизился к камину, громко споря с Конрадом о качествах одного из его жеребцов.

– Он отлично скачет, не в пример тому тихоходу, какого ты сдуру купил у старика Салташа.

– Да у него шея овечья, – усмехнулся Ингрэм.

– Ну и что? Какое отношение это имеет к его резвости? – возразил Конрад, кладя в чашку четыре куска сахара. – И препятствия берет отлично, не то что…

– Господи, ну хватит! – перебила Вивьен. – Вы можете говорить о чем-нибудь, кроме лошадей?

Барт, расположившийся в глубоком кресле, на подлокотник которого он поставил тарелку с десертом, произнес:

– Подожди, Вивьен, вот скоро сюда прибудет Клэй, и у тебя появится союзник. Конрад, ты слышал новость? Отец хочет подсунуть Клэя старине Клифу!

– Кто сказал?

– Юджин. Правда, Фейт?

– Я не желаю говорить на эту тему, – холодно ответила она.

– Да брось, Барт! Клиф его не возьмет! – засомневался Конрад, проигнорировав реплику Фейт.

– Если не веришь, спроси отца, – зевнув, произнес Барт и занялся десертом.

– Интересно, как он его заставил? Шантажировал, что ли? Значит, Клэй будет жить здесь? – с испугом предположил Конрад.

– Именно так, – кивнул Барт.

– Только этого не хватало, – вздохнул его брат.

Фейт вспыхнула, но, зная, что Конрад не принимает ее всерьез, не стала возмущаться и сделала вид, будто слушает Майру, болтающую с Кларой.

– Здесь и так уже живет слишком много людей, – проговорила Вивьен, забрав пустую чашку у Юджина и подходя к Кларе за новой порцией чая.

– Спасибо, милая, – тихо проговорил он. – Пожалуйста, поменьше молока, тетя Клара. Ты бы не мог отойти от огня, Ингрэм? Я замерз, а утром у меня возникли симптомы простуды.

– Юджин! Почему ты мне ничего не сказал? – всполошилась Вивьен. – А как сейчас себя чувствуешь? Я заметила, что ты неважно выглядишь, но решила, что ты просто не выспался. Ингрэм, сядь, пожалуйста. Ты закрываешь Юджину тепло!

– Черт бы побрал твоего Юджина с его простудами, – усмехнулся Ингрэм, садясь в кресло рядом с Бартом и вытягивая покалеченную ногу. – Давай сюда десерт, поросенок!

– Юджин, ты же сидишь на сквозняке! – заволновалась Вивьен.

– Да, дорогая, ты права. Но в комнате повсюду сквозняк.

– Сбегайте кто-нибудь и принесите этому неженке теплую шаль, – съязвил Барт. – А может, ему и грелку притащить?

– Нет, дорогой братец, не надо ничего притаскивать, – возразил Юджин, ничуть не задетый этим сарказмом. – Но если кто-нибудь – ты, например – немного сдвинет экран, мне и, возможно, всем остальным будет гораздо уютнее.

– Ну ты и нахал! – выпалил Барт. – Ладно, я согласен!

– Нет, я сама! – вмешалась Вивьен и, поставив чашку, схватилась за каминный экран – массивную четырехстворчатую ширму из эбенового дерева с инкрустацией в виде роскошного павлина.

– Вивьен, не валяй дурака! – воскликнул Барт, поднимаясь с кресла. – Ты же не сдвинешь его с места! Просто парочка вредителей! Куда поставить эту штуку?

– За моим креслом, – распорядился Юджин. – Вот так, отлично. Теперь ты видишь, что я был прав.

– Ты просто ленивая свинья. Заставляешь Вивьен двигать тяжелую мебель и загораживать тебя от сквозняков, – проворчал Барт, возвращаясь в кресло и отбирая у Ингрэма тарелку с десертом.

– Я просто хотел, чтобы ты проявил рыцарство, – улыбнулся Юджин. – С Коном или Ингрэмом этот номер не прошел бы, но у тебя, как я заметил, благородная натура. Могу вознаградить тебя, сообщив новость, которая отвлечет тебя от переживаний по поводу возвращения Клэя. Наш уважаемый родитель решил вернуть Обри в лоно семьи!

– Что? – удивился Барт.

– Он не приедет, – уверенно произнес Конрад. – Здесь для него не тот масштаб.

– Да, но он проигрался, – заметил Барт. – Обри перекроет мне кислород!

– Держу пари, что он не явится, – настаивал Конрад.

– Да куда он денется, ведь у отца скоро день рождения! – напомнил Барт. – Даже Обри не посмеет пропустить такое событие! Если он продулся, тогда точно останется. Рэймонд, правда, что Обри возвращается домой?

Старший брат, только что вошедший в комнату, ответил:

– Насколько я знаю, нет.

– Не много же ты знаешь, – с сарказмом заметил Ингрэм.

– Так попробуй узнать, черт побери! – заявил Барт. – Нельзя допустить, чтобы Обри развращал наши юные души! Подумай о нас с Коном!

Братья захохотали, но Рэймонд даже не улыбнулся. Подойдя к столу, он терпеливо ждал, пока тетка нальет ему чаю.

– Теперь осталось затащить домой Чармин для полного комплекта, – недовольно заметил Юджин. – Ну и денек выдался!

– Похоже, Вивьен права, – сказал Конрад, отрезая себе большой кусок кекса с тмином. – В этом доме слишком много людей.

– Не переживай! Со временем будет меньше! – успокоил Рэймонд.

Вивьен вспыхнула, а ее муж отнесся к его словам благодушно.

– Это в мой огород камешек? – поинтересовался он.

– Да, – отрезал Рэймонд.

– Теперь хоть знаешь, чего ждать! – недобро усмехнулся Ингрэм. – Рэймонд просто переполнен братской любовью.

Тот стоял, помешивая ложечкой чай. Он молча взглянул на Ингрэма, и на скулах у него заходили желваки. Доев десерт, Барт обратил свой взор на блюдо с шафрановым печеньем.

– Рэймонд! Ты что, собираешься выставить всех нас вон, когда старик помрет?

Брат хмуро посмотрел на него.

– Ну ты-то точно останешься. Отец отдает тебе ферму в Треллике, если, конечно, не сваляешь дурака.

Слегка покраснев, Барт пробурчал:

– Не знаю, на что ты намекаешь. Неплохо бы ему поторопиться, вот и все.

– О чем ты, юный Барт? – поинтересовался Ингрэм.

– Не твое дело! – Любовь волнует кровь!

– Ах вот оно что, – разочарованно протянул Ингрэм.

Его отвлекла Майра, которая потребовала, чтобы муж подтвердил, что заведующий пансионом очень высокого мнения о способностях Бертрама, но считает, что сей юный джентльмен должен больше стараться. Далее последовал подробный отчет о спортивных достижениях мальчиков, и Барт незаметно выскользнул из комнаты.

Он нашел Лавди в коридоре наверху. Сидя на подоконнике, она задумчиво смотрела на папоротники, посаженные Кларой. Услышав шаги, Лавди обернулась и томно улыбнулась. Стащив девушку с подоконника, Барт без особых церемоний сгреб ее в охапку.

– Черт возьми, сто лет не виделись уже, – хрипло пробормотал он.

Лавди слегка обмякла в его руках и, приоткрыв рот, поцеловала Барта в губы.

– Да только сегодня утром, – насмешливо промурлыкала она.

– Всего пару минут!

– Полчаса!

– Мало. Я так больше не могу! Пошли в классную комнату.

Втолкнув Лавди в комнату, Барт схватил ее за руку повыше локтя и ногой захлопнул за собой дверь. Она позволила поцеловать себя, но когда Барт толкнул ее на старенькую кушетку, уперлась ему руками в грудь. Не переставая улыбаться, с томным видом чуть заметно покачала головой:

– Нет, Барт, не надо!

– Маленькая чертовка! Да ты меня не любишь совсем!

Лавди быстро чмокнула его в губы.

– Люблю, мой дорогой, но бедную девушку легко обмануть. Ты ведь негодник, мой милый!

Он усадил ее на колени.

– Клянусь, я женюсь на тебе, Лав!

Не пытаясь освободиться, она мягко произнесла:

– Нет.

Его рука, поглаживающая ее бедро сквозь тонкую ткань платья, сжала тугое тело.

– Ты меня с ума сводишь! Сил моих больше нет!

– Мы должны набраться терпения, – заявила Лавди. – Да хватит тебе, Барт, золотко! Ты мне синяков наставишь. Дай мне сесть, как приличной женщине!

Барт отпустил ее, и она стала поправлять платье и растрепавшиеся волосы.

– Из-за тебя меня выставят отсюда без рекомендации, вот чем дело закончится. Нам надо быть осторожнее.

– К черту осторожность! Я сам себе хозяин и делаю что хочу. Если отец не отпишет мне ферму, черт с ним, буду сам зарабатывать. Обойдусь.

– Нет, не обойдешься, – возразила Лавди, ласково сжав в ладонях его руку. – Кто тебя возьмет на работу? Ты шальной, заносчивый. Мы очутимся в богадельне, а еще обещал сделать из меня даму!

Барт ухмыльнулся.

– Рэймонд возьмет меня на конезавод. Уж там-то я ему пригожусь.

– И не мечтай! Только заикнись, что женишься на Лавди Тревизин, и посмотришь, что произойдет! Пока твой отец жив, Рэймонд все равно ничего не сможет сделать.

– Ну, тогда я открою школу верховой езды.

– На какие деньги? Нет, пусть сначала хозяин отпишет тебе ферму, а там поступай как хочешь.

– Но я не могу ждать!

Лавди вздохнула.

– А чего он тянет, не знаешь?

– Кто же может понять моего папашу? Он и сам себя не понимает. Несет какую-то чушь, что я, мол, слишком молод, но дело тут не в этом.

– Сдается мне, он тебя просто на крючке держит, как и Рэймонда. Но ведь отец не вечен, тем более при такой жизни, какую он ведет.

– Послушай, мне надоело прятаться по углам. Лучше уж признаться отцу, и пропади оно все пропадом!

– Подожди еще немного, – взмолилась Лавди. – Мало ли что может случиться, а сейчас его вообще не нужно злить. Его ведь чуть удар не хватил, когда он получил письмо от мистера Обри, мне дядя сказал. Подожди, любовь моя!

– Ты просто не хочешь за меня замуж, – мрачно заявил Барт.

Лавди прижалась к нему плечом.

– Очень даже хочу! Из меня получится хорошая жена, милый Барти, хоть я тебе и неровня. Но всем твоим это вряд ли понравится. Мы должны вести себя осторожно. Если нас разоблачат раньше времени, то меня просто вышвырнут вон, а тебя и близко ко мне не подпустят.

Барт расхохотался и, притянув ее к себе, ущипнул за щеку.

– Плохо ты меня знаешь, если думаешь, что со мной пройдут такие номера! И потом, моих братьев это совершенно не касается.

– Очень даже касается, особенно Конрада. Я его боюсь. Он так смотрит на меня, словно убил бы на месте.

– Что за вздор! Кон? Но он же мой брат-близнец, глупышка!

– Он тебя ревнует.

Барт рассмеялся. Эта идея показалась ему нелепой. Если Кон дуется, значит, он не в духе. Иное объяснение ему в голову не приходило. Когда Лавди предположила, будто Конрад может нашептать про них Пенхаллоу, он заявил:

– Ни за что. На такое даже Юджин не способен. Мы никогда не ябедничали отцу.

– Джимми может проболтаться, – тихо проговорила Лавди.

– Что?!

– Дорогой, горничные могут услышать нас и донести на меня дяде. У Джимми не застоится насплетничать твоему отцу.

– Если этот ублюдок станет совать нос в мои дела, я его в бараний рог скручу! – рявкнул Барт. – Насплетничать отцу! Да я его и на пушечный выстрел к нам не подпущу. Не волнуйся, моя радость! Он боится меня как огня и никогда не посмеет высунуться.

– И все же он может подложить тебе свинью, – обеспокоенно произнесла Лавди.

– Какого черта?

Ей не хватало слов, чтобы объяснить свои смутные догадки, и она молча теребила уголок муслинового фартучка. Но Барт все равно не понял бы свою подружку, даже если бы под рукой у нее оказался полный английский словарь. Он был парень простой и поверить в интриги, замышляемые коварным Джимми, а тем более разгадать их, ему было не под силу. Сдвинув брови, Барт смотрел на Лавди и наконец спросил:

– А ты сама ему ничего не говорила?

И она соврала. Ей было стыдно признаться, что, гордясь своей победой, она имела неосторожность похвастаться Джимми, что скоро выйдет замуж за одного из Пенхаллоу. Кроме того, Барт был крайне невоздержан и взрывался как порох, поэтому Лавди боялась его гнева, который лишал его разума, заставляя совершать поступки, о каких он впоследствии жалел.

– Нет, конечно. Но он такой проныра, за всеми подглядывает. С ним надо быть начеку, милый, а то он обязательно что-нибудь пронюхает.

– Я тебя хочу – и я тебя добьюсь! А на Джимми мне наплевать!

– Заполучи ферму, и мы сразу же поженимся. А по-другому не получится, любовь моя.

Ее ласковый тон смягчил смысл слов. Лавди была страстно влюблена, но обстоятельства жизни вынуждали к осторожности, диктуемой здравым смыслом. Она была умнее и изворотливее Барта, что порой озадачивало его, вызывая невольное уважение.

– Ладно, постараюсь уговорить старика. Но если не получится…

– Придумаем что-нибудь еще, – быстро проговорила она.

Его объятия стали крепче. Взяв Лавди за подбородок, Барт заглянул ей в лицо.

– Мне без разницы! А тебе? Бросишь меня, если папаша откажет? Не сомневаюсь, что вильнешь хвостом!

Она призывно приоткрыла губы, но Барт не поцеловал ее.

– Вот дурачок! Да я люблю тебя больше жизни. И никогда ни на кого не променяю, солнышко.

Он растаял. Но Лавди и сама не знала, насколько правдивы ее слова. Она была полна решимости завладеть Бартом и стать ему хорошей женой, не допуская и мысли о поражении. Ее любовь была отнюдь не слепа, и Лавди видела недостатки своего возлюбленного, хотя и не решалась на критические замечания. Его властный нрав и нежелание подчиняться вряд ли позволят ему найти хорошую работу. Но если Барт получит ферму, станет хозяином, рассуждала она, дела у него пойдут как по маслу – в сельском хозяйстве он кое-что смыслит, работники уважают его, а уж она сумеет направить любимого по нужному пути.

Вернув Барта в хорошее расположение духа, Лавди опять напомнила ему про осторожность – было бы глупо подкатываться к отцу сейчас. Тот разъярен похождениями своего другого чада. Она заставила пообещать, что разговор о ферме он заведет позднее, выбрав один из тех редких моментов, когда Пенхаллоу благодушествует. Смеясь Барт заявил, что Лавди хитрая кошка, и целовал ее, пока она не задохнулась. После чего объявил, что всегда будет слушаться свою мудрую крошку. Если бы он взялся действовать сам, то непременно наломал бы дров, разругался с отцом и остался ни с чем. А окольные пути Лавди сулят гораздо больше успеха.

Наконец она ускользнула, что далось ей с большим трудом. С каждым днем Барт становился все более настойчивым и неуправляемым. Он хотел обладать ею и не желал слушать никаких отговорок. Молодой человек никак не мог понять, почему Лавди так опасается, что их увидят, – мысль, что она боится дяди и тетки, казалась ему нелепой. Как можно бояться дворецкого или повариху?

Но за ее неизменной улыбкой скрывалось беспокойство. Пару раз она ловила на себе пристальные взгляды Рубена и даже выслушала суровую отповедь Сибиллы, которая напрямик заявила ей, что если мистер Барт оставит ее с животом, на помощь пусть не надеется. Лавди скромно потупилась, благоразумно умолчав об обещании Барта жениться. Сибилла и Рубен относились к молодым Пенхаллоу с фамильярностью старых слуг, но мысль породниться с ними привела бы их в шок.

Молодые служанки, в среде которых Барт с легкостью добивался побед, не переставали сплетничать насчет Лавди, но поскольку дело ограничивалось лишь намеками и смешками, а об истинном положении вещей они знали не больше Лэннеров, Лавди относилась к их перешептываниям и подтруниваниям невозмутимо. Слуги ее не любили, считая, что девчонка слишком много о себе воображает, но поскольку будущая миссис Барт Пенхаллоу не собиралась водить с ними дружбу, их мнение ее не интересовало.

Она надеялась, что Пенхаллоу не станет противиться их браку, хотя ее природная проницательность подсказывала обратное. Когда Марту не могли найти, а Джимми был занят чем-то другим, ей приходилось носить ему подносы с едой. Старик бурно приветствовал это, рассыпался в комплиментах, щипал ее за щеку (или другие части тела, которые оказывались в пределах досягаемости) и называл несговорчивой сучкой, когда Лавди отказывалась подарить ему поцелуй. Однако для предполагаемого свекра подобное поведение было по меньшей мере неуместным, и ее оптимизм быстро иссякал, уступая место очередным уловкам, позволяющим с наименьшими потерями достигнуть цели.

Лавди никогда не искала союзников. Ее хозяйка часто изливала ей душу, но ответных излияний не следовало. Когда Фейт, помня слова Вивьен, туманно высказалась в том духе, что Лавди достаточно разумная девушка, чтобы не потерять голову при знаках внимания, которые ей могут оказывать сыновья хозяина, та, не дрогнув, встретила ее встревоженный взгляд и мягко промолвила:

– Вам не следует беспокоиться, мадам!

Этого оказалось достаточно, чтобы развеять подозрения Фейт, и когда Пенхаллоу с ухмылкой заметил, что не успеет она оглянуться, как девчонку придется гнать в шею или он ничего не понимает в своих сыновьях, она искренне ответила, что Лавди не склонна к кокетству и не подпустит к себе его сынков. Пенхаллоу смерил ее презрительным взглядом.

– Да ты просто блаженная, радость моя! Держит у себя вертихвостку и не видит дальше своего носа! Девка аппетитная, себе на уме, так и норовит кого-нибудь заарканить!

– Вы все несправедливы к Лавди! – возразила Фейт. – Ты говоришь про нее гадости только потому, что она моя горничная!

– Не доверяю я этой девице, – вмешалась Клара, сидящая у камина с неизменным вязаньем в руках. – Какая-то она скользкая. Того и гляди заведет интрижку с Бартом или Коном.

Пенхаллоу расхохотался:

– Надеюсь, они не теряли время. Она уже год, как в доме, и будь я проклят, если ребята с ней еще не спутались!

– Зря Фейт забрала ее с кухни. Ей там самое место. Не люблю, когда служанки набираются всяких идей.

На сей раз Пенхаллоу не стал критиковать супругу.

– Господь с тобой, старая дуреха, как девчонки могут чего-то там набраться? Идеи сами возникают в их шальных головах, – насмешливо заметил он.

– В любом случае вас, Клара, это не касается, – отрезала Фейт. – Я имею полное право сама выбирать себе горничную.

Пенхаллоу покосился на нее.

– Кто сказал, что не имеешь? Избавь нас от своих истерик! Клара высказывает свое мнение, и нечего на нее кидаться!

– Я и не думала осуждать тебя, дорогая, – миролюбиво отозвалась та. – Конечно, это не мое дело, но Барт шалопай и не пропускает ни одной девицы.

– Прямо как я в молодости! – довольно расхохотался Пенхаллоу. – Он парень хоть куда, лучший из них всех!

– Когда ты собираешься переписать на него Треллик? – спросила Клара, выполняя обещание, данное любимому племяннику.

– А куда торопиться? Пусть поработает у Рэймонда.

– Мне кажется, Рэймонд этого не хочет, – подала голос Фейт.

– Неужели? – протянул Пенхаллоу, грозно взглянув на жену. – А тебе не кажется, что ты в этом ни черта не смыслишь?

Она вспыхнула, как это всегда бывало, когда муж грубил ей.

– Рэймонд считает, что в доме слишком много людей. И действительно…

– Он пока тут не хозяин! – бросил Пенхаллоу. – Сколько захочу, столько и будет тут жить, и пошли вы все к черту!

– Не заводись по пустякам, Адам! – попыталась успокоить его Клара. – Рэймонд здесь ничего не решает. Он, конечно, упрямый, но сердце у него золотое. А если Фейт принимает на веру каждое слово, брошенное в сердцах, то ей пора быть осмотрительнее. Но все равно, негоже молодому парню болтаться у Рэймонда на побегушках, и на твоем месте я бы отправила его на собственные хлеба. От греха подальше.

– Да пусть себе грешит на здоровье! – весело воскликнул Пенхаллоу. – Отдам ему Треллик, когда время придет. Ничего ему не сделается, если он еще немного поживет дома и поучится у Рэймонда. Надеюсь, тот сможет вбить в его дурную голову что-нибудь полезное. А то там ветер гуляет. Рэймонд, конечно, зануда, но дело свое знает. Этого у него не отнимешь.

Когда Клара сообщила Барту о своей неудаче, он с гримасой выпалил:

– Проклятие!

– Он еще может передумать, – утешила тетка. – А что тебе приспичила эта ферма? Надеюсь, ты не собираешься жениться?

– А вам так хочется знать? – засмеялся Барт, чуть покраснев. – Кто говорит о женитьбе? Просто мне пора остепениться.

Клара недоверчиво покачала головой:

– Ты что-то скрываешь, но меня не проведешь! Она хорошая девушка?

– Кто? Будущая миссис Барт? Разумеется! Вы сомневаетесь в моем вкусе, тетушка?

– Это, конечно, не мое дело, но когда подумаешь…

– Подумаешь о чем?

– О хороших девушках. Посмотри на мою невестку!

– Не хочу. Пусть Клиф смотрит.

– В том-то все и дело, – загадочно произнесла Клара. – Она была хорошей девушкой, и из нее вышла отличная жена.

– Такую можно взять только в качестве холодного компресса.

– Вот именно.

Клара покачала головой и вышла из комнаты, не закончив разговор.

Глава 7

Поскольку миссия Клары провалилась, Барт решил попытать счастья с Рэймондом. Зная о его желании сократить обитателей Тревеллина, он надеялся привлечь его в союзники. Однако поначалу беседы не получилось. Рэймонд едко заметил, что прежде чем уговаривать отца отдать ему Треллик, неплохо бы научиться выполнять свои обязанности на конюшне. Барт, не терпевший критики, даже справедливой, надерзил в ответ. Поостыв, он снова поднял данную тему, признав, что в последнее время работал спустя рукава, но только потому, что был слишком занят делами.

– Знаю я твои дела. Лавди Тревизин, – сухо заметил Рэймонд.

Барт покраснел.

– Вздор! Мне просто надоело болтаться в доме. Я хочу самостоятельности. Мне уже двадцать пять лет, черт побери!

– По твоему поведению этого не скажешь.

Барт с трудом сдержался.

– Ты же сам говорил, что мечтаешь от меня избавиться! Так почему бы тебе не поговорить с отцом?

– Я вовсе не желаю избавиться от тебя. Ты можешь быть очень полезным, когда думаешь о работе. Вот Юджина я бы с удовольствием вытурил отсюда.

– Ну не знаю! Он такой забавный со всеми своими хворями и этой дикой кошкой, его женой. Мне будет их не хватать. Вот Обри с Клэем – отрава. Если они явятся сюда, то мне придется делать ноги.

Рэймонд в упор посмотрел на него из-под сдвинутых бровей.

– Если ты воображаешь, что я стану помогать тебе с Трелликом, чтобы ты свалял дурака с Лавди Тревизин, то ошибаешься.

– О чем ты?

– Ты правда хочешь на ней жениться?

– Кто тебе сказал?

– Я не слепой.

– Не суйся не в свое дело.

– Если ты намерен жениться на Лавди Тревизин, то в это дело сунусь не один я. Так это правда?

– А если и так? Я сам решаю, на ком мне жениться.

– Ошибаешься, – жестко произнес Рэймонд. – Не забывай, что ты Пенхаллоу.

– Да к черту предрассудки! Всем давно на них наплевать!

– Нет, не наплевать. И ты быстро убедишься, если свяжешься с этой девкой. Что, черт возьми, с тобой происходит? Хочешь породниться с Рубеном? Будешь называть его дядей?

Барт невольно улыбнулся.

– Все не так страшно, сам увидишь.

– Не увижу, черт бы тебя побрал! Если не отстанешь от этой девицы, ей придется убраться отсюда.

Барт воинственно задрал подбородок.

– Только тронь Лавди, будешь иметь дело со мной!

– Где твое достоинство? С каких пор Пенхаллоу ищут себе жен в кухне?

– Да брось! Лавди стоит дюжины таких, как Фейт, Вивьен или эта заносчивая сука, с которой связался Клиф. Ты просто надутый сноб. Кому какое дело до ее происхождения?

– Сообщи отцу о своих планах и сразу поймешь кому.

– Иди к черту! – крикнул Барт и выскочил из комнаты.

Результатом разговора было только то, что Рэймонд при первой же возможности предупредил Лавди, чтобы она оставила его брата в покое. Та стояла перед ним, скромно опустив голову и сложив руки поверх кокетливого фартучка. Она ничего не отрицала, ни в чем не признавалась и не принимала оскорбленный вид. Лишь кротко повторяла: «Да, сэр» и «Нет, сэр». Рэймонд решил, что она либо безнадежно глупа, либо угрожающе умна и коварна, и едва не выговорил Рубену, что тот плохо следит за племянницей. Его удержало нежелание обсуждать со слугами промахи хозяев и опасение, что вмешательство Рубена толкнет Барта на опрометчивые поступки. Рэймонд решил поделиться своими опасениями с Конрадом, но тот, несмотря на постоянные стычки с братом, не терпел, когда Барта критиковал кто-нибудь другой.

– Ну и что? – возразил он. – Она не первая и не последняя.

– А ты знаешь, что он намерен на ней жениться?

– Чушь собачья! Барт никогда не сделает подобной глупости!

– Да я просто не допущу, чтобы он ее совершил! И что только на него нашло?

Конрад молча пожал плечами. Он не знал, что происходит с братом, но в душе его уже поселилась ревность. Они по-прежнему были неразлейвода, ходили рука об руку и откровенничали друг с другом, но с некоторых пор Барт замкнулся и у него появился тайный мир, где не было места брату-близнецу. Раньше его любовные приключения никак не отражались на их отношениях, и Конрад вдруг почувствовал жгучую ненависть к Лавди и желание уничтожить ее. В его груди запылал пожар, и он готов был голову оторвать Барту, лишь бы тот не достался кому-то другому. Или лучше перенестись с ним в такое место, где вообще не было бы женщин с их дьявольскими чарами.

Юджин, от которого ничего не укрывалось, сразу заметил эту ревность и не упускал случая, чтобы поддеть Конрада, практикуясь в беззлобном остроумии. В доме воцарилось тревожное ожидание, усугубленное неожиданным всплеском энергии у старика Пенхаллоу. Тот, чуть оправившись от своих недугов, взял за правило каждый день подниматься с постели и с пристрастием инспектировать дом, поместье и конюшни. Погрузившись в инвалидное кресло прямо в своем потрепанном халате, поверх которого был намотан плед, он приказывал везти себя туда, где его меньше всего ждали. Разносил в пух и прах Рэймонда, Ингрэма и Барта, придирался к каждой мелочи и отменял их распоряжения, осыпая сыновей бранью в присутствии конюхов, вынуждая их объединяться против себя. Увидев Клару, торжествующую над ростком редкой разновидности ужовника, проклюнувшимся среди более заурядных экземпляров, которые она выращивала с самоотверженной увлеченностью, Пенхаллоу пригрозил, что разобьет на этом месте итальянский сад, чтобы порадовать любимую жену. Поскольку садоводческие интересы Фейт ограничивались составлением букетов для дома и неудачной попыткой завести цветущий розарий в климате, более подходящем для фуксий и гортензий, никто не поверил в столь фальшивый предлог для лишения Клары душевного спокойствия, и вся семья временно сплотилась для защиты ее интересов. Поддержал Клару и старший садовник Хейл, заявивший, что и без того не справляется с садом, поскольку миссис Пенхаллоу постоянно забирает у него помощника Лакетта, чтобы тот возил ее по окрестностям в самый разгар сезона. Пенхаллоу, забыв о своей идее, немедленно накинулся на жену, распекая за дурацкие привычки и недомыслие, с которым она отрывает садовника от посадочных работ. После чего старик прикомандировал Лакетта к собственной персоне, и тот неделю возил его на реку и в соседние городки Бодмин и Лискерд, где Пенхаллоу посещал знакомых, вызывая их из домов и заставляя подолгу стоять у машины, обмениваясь ничего не значащими замечаниями и восхищаясь ясностью его ума. Перед поездками он подкреплялся изрядной порцией бренди и всегда брал с собой того из домочадцев, кому меньше всего этого хотелось. Собравшись к викарию, Пенхаллоу прихватил с собой Джимми, отлично зная, что один вид этого парня приводит миссис Венгрин в бешенство. Когда викарий, стоявший у дороги на пронзительном ветру, стал приносить извинения за отсутствие жены, Пенхаллоу сделал попытку выбраться из машины, прибегнув к помощи Джимми и растерявшегося викария, так что миссис Венгрин пришлось выйти из дома, чтобы хоть так предотвратить вторжение этого джентльмена в ее дом. Присоединившись к мужу, она стойко выслушала уверения Пенхаллоу, что он явился к ним с единственной целью – узнать, как ее драгоценное здоровье. Миссис Венгрин была уверена, что он одержим каким-то особо злонамеренным бесом. Старик был настроен по-боевому, и когда жена викария вежливо поинтересовалась здоровьем его сыновей, ответил с дьявольским блеском в глазах, что все они едят в три горла, включая и того шельмеца, который сейчас с ним. Не обращая внимания на негодующий взгляд миссис Венгрин, он указал пальцем на злосчастного Джимми, чтобы у дамы не осталось никаких сомнений. Вскоре Пенхаллоу счел свою миссию выполненной и двинулся дальше, размышляя, удастся ли ему добиться того же эффекта у Розамунды Гастингс.

К сожалению, Розамунда умела держать себя в руках, но даже она не сумела скрыть отвращения за безупречно холодными манерами. Пенхаллоу с удовольствием представил, что она скажет бедняге Клифу, когда тот вернется из конторы. Он приехал в Тревеллин совсем измотанный, но все еще движимый какой-то необъяснимой силой, лишавшей его покоя. Добравшись до постели, призвал к себе всех домочадцев и держал их в своей спальне до ночи, играя с ними в нарды, обсуждая достоинства и недостатки лошадей в конюшне и вспоминая забавные и не совсем приличные похождения в молодости. Одновременно Пенхаллоу поглощал множество закусок, губительных для желудка, запивая их изрядным количеством виски.

Доктор Уилфрид Лифтон, который лечил Пенхаллоу с незапамятных времен и принимал у Рейчел всех ее детей, от Ингрэма до близнецов, во время одного из своих визитов сурово предупредил его, что он себя убивает. Но Адам лишь рассмеялся и заявил, что не допустит, чтобы какой-то докторишка указывал ему, как жить. Он не позволил старому врачу выстукивать себя, предложив ему взамен выпить по стаканчику хереса.

Доктор Лифтон не хватал с неба звезд и был довольно старомоден, однако любил охоту и гончих собак и потому пользовался уважением у определенной части местного общества, которая не доверяла современным методам лечения, практикуемым его коллегой, строгим джентльменом, относившимся к пациентам с безжалостной суровостью, совершенно несвойственной доктору Лифтону.

Но даже он был шокирован безрассудством Пенхаллоу и счел своим долгом предупредить Фейт и Рэймонда, что им следует пресечь его пагубную активность и наложить запрет на потребление вина и виски. Рэймонд с усмешкой посоветовал доктору обратиться с этим советом к самому пациенту, после чего вышел из комнаты, проворчав, что не намерен заниматься заведомо безнадежным делом.

Фейт пробормотала, что доктору, вероятно, известно, что собой представляет ее муж. Лифтон этого не отрицал, но тем не менее заявил, если Пенхаллоу и дальше будет накачивать себя крепкими напитками, то за последствия он не отвечает.

– Но он говорит, что вы разрешили ему принимать горячительное для поддержания жизненных сил, – робко произнесла Фейт.

– Миссис Пенхаллоу, вы представляете, какое количество спиртного потребляет ваш муж? – осведомился доктор Лифтон.

– Да… нет… Я всегда считала, что он злоупотребляет, но, похоже, алкоголь ему не слишком вредит. А сейчас ему гораздо лучше, чем зимой.

– У него поистине железный организм, – констатировал доктор. – Но все равно он долго не продержится. И все эти вылазки на природу! Ему они не на пользу. Вы должны повлиять на него.

Фейт не могла признаться, что не имеет на супруга никакого влияния, о чем доктор, впрочем, знал и без нее, поэтому лишь пробормотала:

– Да, конечно. Доктор, у него такой… такой твердый характер.

– Да это самый упрямый старый черт во всей округе, мне ли не знать об этом! – воскликнул Лифтон.

Когда этот разговор был передан Кларе, она, покачав головой, заявила, что Лифтон просто старая баба и понимает в организме Пенхаллоу не больше, чем она в двигателе внутреннего сгорания.

– Он годами твердил, будто Адам убивает себя, однако тот все еще жив и умирать не собирается. Да и водянка его не столь уж опасна, как кажется на первый взгляд. Адам еще долго протянет, помяни мое слово. А что касается его разъездов, так это у него по весне кровь играет. Не обращайте внимания на его выходки, и он скоро уймется.

– Как же не обращать внимания, если он совершает идиотские поступки? – возразила Фейт. – А знаешь ли ты, что Адам возил к Розамунде Джимми и вынудил ее принять его у себя?

– Да, ему не следовало этого делать, – согласилась Клара. – Но он всегда обожал шокировать людей, такой уж у него характер. А Розамунда зря раззвонила всем, могла бы и не поднимать скандала.

– Но это же отвратительно! Помимо всего прочего, то, что он таскает за собой парня, идет тому только во вред. Я имею в виду Джимми. Он вообразит, будто ему все дозволено, и совсем отобьется от рук.

– На твоем месте я бы не стала так переживать по этому поводу, – сказала Клара. – Если что, мальчики быстро вышибут из него дурь.

– Из кого вышибут дурь? – поинтересовался вошедший в комнату Юджин.

– Фейт считает, что твой отец делает из Джимми шута.

– Мерзкий выродок! – бросил Юджин, опускаясь в кресло. – Он не стоит моего внимания. Признаю, что отец сделал широкий жест, взяв его под свой кров, но если все его внебрачные отпрыски таковы, остается лишь радоваться, что он не распространил эту практику на остальных.

– Конечно, ваше семейство не привыкло соблюдать приличия, однако я расцениваю его присутствие как личное оскорбление! – объявила Фейт.

Юджин удивленно посмотрел на нее.

– Ну зачем так расстраиваться? – ласково произнес он. – Данный небольшой эпизод произошел еще до вашего появления.

– Иногда мне кажется, что здесь никто не имеет представления о морали! – воскликнула она.

– Возможно, – кивнул Юджин. – Кроме Барта, разумеется.

– Барта?!

– Звучит странно, не так ли? – улыбнулся он. – И, надо сказать, прискорбно. Есть что-то обывательское в его патриархальных брачных намерениях.

Фейт залилась краской.

– Неправда! Лавди ни о чем таком не помышляет! Если бы вы не распускали слухи, никому бы это и в голову не пришло!

Клара с беспокойством переводила взгляд от одного к другому.

– Кто бы мог подумать! Я чувствовала: он что-то затевает. Глупая идея! Его отец никогда этого не допустит.

– Клара! Юджин просто сплетничает! Я абсолютно уверена, что Лавди даже не смотрит в его сторону!

Однако Клара мрачно заметила, что всегда считала Лавди пройдохой. Разъяренная Фейт выскочила из комнаты. Юджин, зевнув, задумчиво произнес, что никогда не понимал, чем она могла привлечь Пенхаллоу.

– Она, конечно, скучная особа, что и говорить, – согласилась Клара. – Но тебе не следует дразнить ее. Ты же видишь, как она обижается. Ей и так достается. А теперь еще неприятности с Клэем. Оставь ее в покое!

– Если она не хочет, чтобы Клэй возвращался домой, я всецело ее поддерживаю. Хоть и не ожидал, что Фейт так взыскательна.

– Хватит! – оборвала Клара. – Доктор сказал, что твой отец должен угомониться.

– Он так живет уже много лет, – возразил Юджин, доставая из портсигара толстую египетскую сигару.

Она потерла переносицу.

– Не знаю, что на него нашло, но в этом году он просто какой-то бешеный. Такое впечатление, будто кто-то завел его, как часы, и теперь он не может остановиться.

– Да, отец превзошел самого себя, – кивнул Юджин. – Его вполне может хватить удар, что порадует многих из нас.

Клара пропустила эту реплику мимо ушей.

– Если Барт задумал жениться, дело может закончиться инсультом. Не нравится мне эта история, Юджин.

– Я считаю, что Барту нужна такая жена, как Лавди. Она его живо образумит, – продолжил он, лениво пуская кольца дыма. – Но вряд ли остальные думают так же.

– Не нужно его поддерживать, – взмолилась Клара. – И без того неприятностей не оберешься. Мне всегда не нравилась эта девчонка.

Юджин не выказал желания продолжить разговор, и она замолчала. Но душевное спокойствие ее было нарушено столь сильно, что она испортила целый дюйм своего вязанья, чего раньше с ней никогда не случалось.

Несмотря на успокоительные рассуждения, Клара сознавала, что Пенхаллоу просто лезет на рожон. Его поведение всегда отличалось экстравагантностью, но в последнее время он потерял чувство меры. Всю жизнь Адам презирал условности и не считался с общественным мнением, сейчас же он, казалось, намеренно приводил в ярость окружающих, злобно наслаждаясь их унижением. Подобная перемена в его умонастроениях серьезно тревожила Клару. Грубая и бездумная безжалостность прежних лет сменилась намеренной, если не сказать иррациональной, жестокостью, подчас совершенно бессмысленной и беспричинной. От желания властвовать над зависимыми от него людьми, вынуждая их жить по его правилам, Адам перешел к деспотической тирании, ставшей для него самоцелью. Когда он был в расцвете сил и здоровья, его невоздержанный язык наносил раны походя, без намерения уязвить, теперь же, когда Адам сильно сдал, для него не стало большего удовольствия, чем метать ядовитые стрелы, которые пробивали броню даже у толстокожих Пенхаллоу. Он не упускал случая повергнуть в смятение своих домочадцев, словно вымещая на них свою физическую немощь. Все эти поступки не имели никакого смысла, что заставляло его сестру сомневаться, в своем ли он уме. Адам без всякого смущения сообщил ей об оружии, которое он применил против Клиффорда, чтобы заставить его взять к себе Клэя, и был безмерно счастлив, увидев ее расстроенное лицо.

– Адам, если ты не хочешь, чтобы я жила в Тревеллине, тебе достаточно об этом сказать, – с достоинством произнесла Клара. – И незачем втягивать моего сына. Я и так уеду.

– Да кто говорит о твоем отъезде, старая! – небрежно бросил Пенхаллоу. – Я просто слегка пошантажировал Клифа! Видела бы ты, как он извивался. Одно удовольствие было смотреть!

Казалось, он был глух к переживаниям сестры, не сознавая, как больно ей было узнать, что сын не желает видеть мать в своем доме. А может, нарочно сообщил ей об этом, чтобы насладиться ее замешательством. В любом случае она не доставит ему удовольствия, признавшись, что выстрел попал в цель. Клара сделала вид, будто не приняла его слова всерьез. Но, несмотря на всегдашнюю отстраненность, она не могла не видеть, что в семье зреет раздор, и мучилась смутными предчувствиями надвигающейся беды.

Глава 8

Узнав о судьбе, уготованной ему отцом, Клэй засыпал мать письмами, полными отчаяния и туманных угроз. Он писал, что лучше умереть, чем жить дома; юриспруденция убьет в нем душу; он не собирается подчиняться произволу Пенхаллоу; ему никогда не везло в жизни; никто его не понимает и, наконец, мать должна что-то предпринять.

Фейт прилежно отвечала сыну, полная решимости оградить его от отцовской тирании. Упорно обивала порог конторы Клиффорда, пока тот, потеряв терпение, не распорядился ее не принимать. Тогда Фейт попыталась заручиться поддержкой сводных братьев Клэя, однако ее затея тоже провалилась. Хотя перспектива оказаться под одной крышей с Клэем их вовсе не радовала, Юджин и близнецы предпочли вообще не встревать в это дело. Ингрэм, который легко уживался со всеми, кроме Рэймонда, от души посочувствовал Фейт, соглашался с каждым ее словом, обещал сделать все, что в его силах, и забыл об этом на следующий день. Рэймонд же сообщил, что уже высказал отцу свое неодобрение и не собирается возвращаться к данному вопросу. Добавил, что после смерти мужа Фейт получит хорошее наследство, поэтому ей нужно пару лет потерпеть, после чего она обретет финансовую независимость и сможет субсидировать любые сумасбродства сынка. Его бестактный совет так возмутил Фейт, что у нее случился очередной нервный срыв. Чтобы унять бессонницу и головные боли, она послала Лавди в Бодмин за лекарствами, количество которых могло подорвать и самое несокрушимое здоровье, и постоянно докучала окружающим, рассказывая, сколько веронала ей требуется принять, чтобы ненадолго сомкнуть глаза.

Естественно было предположить, что Фейт найдет сочувствие у Вивьен, но та была слишком занята своими проблемами и к тому же считала, что женщина, которая была так глупа, что вышла замуж за Пенхаллоу, вполне заслужила свою участь. После последнего разговора со стариком тлеющее в ней недовольство разгорелось огнем. Любой пустяк вырастал в ее глазах до размеров вселенского зла. Вивьен всячески пыталась оторвать Юджина от семьи – выклянчила у редактора газеты обещание взять ее мужа в качестве театрального критика, нашла несколько подходящих квартир в Лондоне и строила планы, как будет зарабатывать сама, показывая иностранцам лондонские достопримечательности. Но ни один из этих прожектов не был воплощен в жизнь, поскольку никакие силы не могли заставить Юджина отказаться от приятной праздности. Между бровями у Вивьен залегла напряженная складка. Она постоянно вышагивала по комнатам, торопливо куря и обдумывая все новые идеи. Конрад высказал предположение, что Вивьен скоро взорвется, и она действительно производила такое впечатление. Бездействие приводило ее в ярость, и она давала выход своей неуемной энергии, часами гуляя вдоль реки, что, несомненно, успокоило бы ей нервы, если бы она не растравляла себя беспрерывными размышлениями о невыносимости бытия в Тревеллине. Дома же Вивьен делила свое время между заботами о Юджине, ссорами с деверями и придирками к прислуге.

Она громче всех возмущалась ленью и расхлябанностью Джимми. Вивьен утверждала, будто все деньги, которые дает ему Пенхаллоу, он проматывает в ближайшей пивной, и возмущалась, что Джимми позволяет себе грубить. Домочадцы этим жалобам не особенно внимали, но тем не менее от них не укрылось, что их незаконнорожденный родственник стал меняться не в лучшую сторону. Пенхаллоу становился более беспомощным и в последнее время чаще прибегал к услугам Джимми, предпочитая его даже Марте. Старик требовал, чтобы Джимми сообщал ему обо всем, что происходит в доме, в результате чего парень возомнил себя важной птицей и вел себя столь вызывающе, что Барт в сердцах спустил его с лестницы. Джимми растянул руку и сломал ребро. Кое-как поднявшись, он, бормоча угрозы, так злобно посмотрел на стоящего наверху Барта, что тот начал спускаться, намереваясь довершить воспитательный процесс. Джимми бросился наутек и, подкрепив себя внушительной порцией джина, отправился в спальню к Пенхаллоу. Там он продемонстрировал свои увечья и мрачно заявил, что не останется в Тревеллине, где его избивают парни, которые ничем не лучше его самого. Вырази Пенхаллоу хоть малейшее сочувствие, Джимми не преминул бы рассказать ему о Барте и Лавди, однако хозяин разнес его в пух и прах.

– Наглец! Он не останется! Кто ты такой, чтобы вякать? Будешь жить там, где я скажу! Ребро сломал, говоришь? Ну и что? И поделом тебе. Не будешь злить моего бешеного сынка! Избаловался до черта!

Но когда Пенхаллоу заметил, что Джимми со своим увечным запястьем не может прислуживать ему, как раньше, гнев его обрушился на Барта, и он приказал оставить парня в покое.

– Будет нахальничать, так я ему вообще все кости переломаю! – пообещал Барт.

Несмотря на раздражение, Пенхаллоу почувствовал гордость за сына.

– Нет, дорогой мой, пока он мне нужен, – сказал он. – Когда меня не станет, можешь тешить себя сколько угодно. А сейчас изволь делать то, что нравится мне.

Барт, нахмурившись, посмотрел на отца, развалившегося на своей огромной постели.

– Как ты можешь выносить это мерзкое насекомое, отец? На твоем месте я бы и близко не подпустил его к себе.

Разговор происходил после ужина, и семья собралась в спальне Пенхаллоу. Старик завел этот обычай, когда слег, и теперь неукоснительно требовал его исполнения. Каждый счел своим долгом произнести несколько слов в осуждение Джимми и его привычек. Даже Ингрэм, приковылявший из Дауэр-Хауса, чтобы провести вечер с отцом, высказался в том духе, что без Джимми воздух в Тревеллине станет гораздо чище. Конрад же заявил, что у него пропали кое-какие мелочи, и был готов биться об заклад, что они перекочевали в карманы все того же Джимми.

– Вы просто ревнуете парнишку, – усмехнулся Пенхаллоу. – Боитесь, что я оставлю ему наследство. Но он единственный из всех моих деток, который заботится о старом отце.

Все прекрасно знали, что старик не питает никаких иллюзий относительно своего незаконного отпрыска и просто пытается позлить родню, однако лишь Рэймонд устоял от соблазна поднять перчатку, коварно брошенную в круг, ограничившись коротким смешком.

Домочадцы рассеялись по огромной комнате, освещенной свечами в настенных светильниках и массивных канделябрах, расставленных по столам. Фейт принесла с собой керосиновую лампу, чтобы лучше видеть рукоделие. Она сидела, склонив голову над вышиванием, рядом на столе стояла рабочая корзинка, в ней посверкивали ножницы. Сгорбившись на стуле с прямой жесткой спинкой, она всем своим видом давала понять, что покорно исполняет ежевечернюю повинность. Ее золовка расположилась в кресле рядом с камином, напротив Рэймонда, просматривавшего местную газету. Клара была в платье для чая, некогда черном, но со временем выцветшем. Чтобы уберечь юбку от языков пламени, она завернула ее наверх, открыв взорам старомодную нижнюю юбку с оборочками. Костистые пальцы орудовали крючком, на переносице сверкало пенсне, соединенное тонкой золотой цепочкой с брошкой, косо приколотой к плоской груди. На коленях сладко посапывал кот Вельзевул. Рядом с Кларой сидел верхом на ободранном парчовом стуле Конрад. Скрестив руки на изящно изогнутой спинке, он оперся о них подбородком. Юджин после короткой перепалки с Ингрэмом единолично завладел кушеткой в изножье кровати и с ленивой грацией разлегся на ней. Вивьен в ярко-красном платье застыла перед камином между Кларой и Рэймондом, повернувшись спиной к кровати и задумчиво глядя на огонь. Ингрэм, в смокинге и накрахмаленной рубашке, которые его неизменно заставляла надевать Майра, выглядел на общем фоне нелепым диссонансом. Он сидел в глубоком кресле, вытянув хромую ногу и плотно сомкнув кисти рук. Барт, засунув руки в карманы, прислонился к лакированному шкафчику. Прямо над ним горели свечи, и в их колеблющемся свете лицо его приобрело какое-то дьявольское выражение, что, по мнению Фейт, не соответствовало его натуре. Тяжелый запах сигар, которые курили Пенхаллоу и Рэймонд, перебивал едкий дымок дешевых сигарет, какими травили себя близнецы. Фейт ужаснулась: как можно спать в таком прокуренном помещении? В комнате было жарко, в мерцании свечей красный китайский шкафчик казался объятым пламенем, на темных лицах Пенхаллоу и его сыновей плясали зловещие тени. Внутренне содрогнувшись, Фейт снова склонилась над вышиванием, размышляя, сколько еще подобных вечеров ей предстоит пережить и как спасти Клэя от чуждого для него окружения.

– Ревновать Ублюдка Джимми! – подал голос Ингрэм. – Это уже слишком, сэр!

– Он хороший парень, – возразил Пенхаллоу. – Будь я проклят, если не расщедрюсь для него.

– Если уж решили расщедриться, почему бы вам не порадовать кого-нибудь из ваших законных детей? – бросила через плечо Вивьен.

– Твоего драгоценного муженька, что ли? – язвительно спросил Пенхаллоу.

– Почему бы и нет?

– Потому что не хочу!

– Вы несправедливы! Привечаете этого мерзкого Джимми только потому, что все остальные его ненавидят!

Юджин протянул длинную руку и пощекотал ей шею, там, где золотились короткие завитки волос. В его прикосновении ощущались поддержка и стремление успокоить. Вивьен вспыхнула и передвинула свой стул поближе к дивану, чтобы прильнуть к обнявшему ее мужу.

– Послушай, отец! – сказал Конрад, поднимая подбородок от спинки стула. – Никто не возражает, чтобы ты брал в услужение плоды своих маленьких грехов, но пусть знают свое место! Если Джимми и дальше будет хамить, дело закончится смертоубийством!

– И пусть кто-нибудь научит его чистить мои ботинки, – мягко добавил Юджин.

– Он нахамил тебе, Кон? – ухмыльнулся Пенхаллоу. – Да, Джимми парень с характером, черт возьми!

– С характером? – крикнул Барт. – Жалкий подлиза, который втерся к тебе в доверие. Он тут крутится, болтается постоянно, но если бы ты увидел, что он творит в доме, ты бы тут же дал ему пинка под зад!

– Верно, – поддержала Клара. – Джимми всех допек. Тебе не следует возить его к приличным людям, Адам, представляя как своего сына. Неудивительно, что парень вообразил о себе бог знает что.

– Старуха Венгрин уже успела нажаловаться? – усмехнулся Пенхаллоу. – От этой поездки мне было больше пользы, чем от десятка микстур, которыми меня пичкает Лифтон. Я чуть не лопнул от смеха, глядя, как старая индюшка кулдыкает и топорщит перья!

Близнецы, услышавшие эту историю впервые, взорвались хохотом, но Ингрэм был слегка шокирован и укоризненно произнес:

– Вы не должны себе позволять подобное! Ведь жена викария…

Барт просто взвыл от восторга:

– У Ингрэма пятерка по поведению! Давай-давай, не подведи школу! Берите с него пример, ребята!

– Бремя белого человека! – провозгласил Конрад. – Пример для всей округи. Да здравствует наш pukka sahib!

– Заткнитесь, балбесы! – оборвал их Ингрэм, покраснев. – И все же при вашем положении, сэр…

– Да кто ты такой, чтобы учить меня, как себя вести? – притворно возмутился Пенхаллоу.

– Не знаю, как мы теперь посмотрим миссис Венгрин в глаза, – тихо проговорила Фейт.

– А я, например, не горю желанием заглядывать ей в глаза, – проворчал Юджин, запрокидывая голову Вивьен, чтобы она могла видеть его обворожительную улыбку. – Это свыше моих сил.

– У меня была лошадь, похожая на миссис Венгрин, – промолвила Клара. – Ты должен помнить ее, Адам, – гнедая с белой звездочкой. У нее была дурная привычка закидывать голову.

– Кстати о лошадях, – сказал Барт, повернувшись к Рэймонду. – Уинс считает, что это костный шпат.

– Что? – встрепенулся Пенхаллоу. – Если у лошади костный шпат, от нее надо немедленно избавляться.

– Правильно, – поддержала Клара. – Лошадь со шпатом – порченая лошадь.

– Чепуха, – буркнул Рэймонд, берясь за свою газету. – Занимайтесь своими лошадьми, тетя Клара, а с моими я сам как-нибудь разберусь.

– А чем будешь лечить? – спросил Барт. – Вытяжным пластырем?

– Да, он хорошо впитывает. Завтра утром осмотрю ее.

– Надо приложить холод, – посоветовал Ингрэм.

– Спасибо за подсказку, – раздраженно проворчал Рэймонд. – Еще будут советы?

– Я бы ее пристрелил, – заметил Конрад.

– Конечно, это же не твоя лошадь, – с зевком отозвался Юджин. – Брось, Рэймонд! Только загубишь ей экстерьер.

– Попробуй сделать свищ, – предложил Барт.

– Да замолчите вы все! – возмутился Рэймонд. – Это всего лишь нарост на кости.

– Йодистая ртуть, – сказал Пенхаллоу. – Нет ничего лучше.

Рэймонд усмехнулся и не стал продолжать дискуссию, которая становилась все оживленнее. Пенхаллоу принялся вспоминать все случаи костного шпата, произошедшие со времен его юности, близнецы затеяли шумный спор об оптимальных способах лечения, а Ингрэм и Клара пытались прорваться сквозь этот гвалт со своими ценными советами.

Сжав зубы, Фейт старалась уйти в себя, в тот мир, где не было лошадей, нахрапистых юнцов и грубых стариков, жарко натопленной спальни с чудовищной мебелью и множеством людей, где она должна была высиживать каждый вечер, страдая от пульсирующей головной боли и рези в глазах от мигания бесчисленных свечей.

Вивьен, приникшая к плечу мужа, мечтала о маленькой квартирке, где она могла бы остаться наедине с обожаемым Юджином и владеть им безраздельно, вдали от дурного влияния его толстокожих братцев. В Тревеллине она никогда не чувствовала, что он полностью принадлежит ей. Юджин мог пререкаться с братьями, но они были одной крови, имели множество общих интересов, и Вивьен опасалась, что из светского денди с артистическими наклонностями, за которого она выходила замуж, он незаметно превратится в заурядного провинциального землевладельца и навсегда осядет в ненавистном Тревеллине.

«Мне нужно вытащить его отсюда, – думала она. – Как угодно, только вытянуть Юджина из этого жуткого болота!»

Дискуссию о костном шпате и методах его лечения неожиданно прервал Пенхаллоу.

– Я хочу выпить! Где этот поганец Джимми? – заявил он и стал дергать малиновую ленту звонка.

Оживленная беседа родственников, сопровождаемая перебранкой, взаимными шпильками, криками и неуместными анекдотами, так и не привела к взаимному согласию. Зато они двадцать минут с наслаждением выпускали пар и были настолько довольны собой, что без сожаления оставили эту тему.

«Господи, как они омерзительны! – подумала Фейт. – Сил моих больше нет! Не могу больше! Сойду с ума!»

На звонок явились сразу двое: Рубен с массивным серебряным подносом, где стояли бутылки, графины, стаканы и блюдо с сэндвичами, и Джимми с рукой на перевязи и маленькой металлической тарелочкой, на которой разместилось остальное.

– Ты где шляешься, старый негодяй? – жизнерадостно приветствовал Рубена Пенхаллоу.

Тот поставил поднос на стол и шмыгнул носом.

– Если бы мистер Барт был так любезен и не обезручил этого молодца, я бы не опоздал, – строго сказал он. Взглянув на стенные часы, Рубен добавил: – Хотя нет, сэр, я как раз вовремя. Насколько я помню, вы всегда требуете выпивку в десять, а если вздумаете менять привычки в вашем-то возрасте, мы все будем в большой растерянности.

– Чертов нахал! – весело крикнул Пенхаллоу. – А что у тебя за дрянь на шее, Джимми? Сними немедленно и взбей мне подушки!

– Мистер Барт вывихнул мне запястье, – напомнил тот с видом мученика.

– И так знаю, дурень! Скажи спасибо, что не сломал, и прекрати этот маскарад! А ты, Барт, не трогай сводного брата, а то я с тобой разберусь!

Рэймонд, набычившись, воскликнул:

– Черт, это уже перебор! Убирайся отсюда, Джимми!

– Нет, никуда он не пойдет! – заявил Пенхаллоу. – Я хочу, чтобы он взбил мне подушки. Иди сюда, Джимми, мой мальчик! Не обращай на них внимания – я тебя в обиду не дам.

Джимми был так счастлив, что ему позволили проигнорировать Рэймонда, что быстренько вытащил руку из перевязи и засеменил к кровати. Но путь ему преградил Барт:

– Ты слышал, что тебе сказал мистер Рэймонд? Убирайся к черту, пока я не надрал тебе задницу!

– Барт! – загремел Пенхаллоу так грозно, что Фейт с испугу уколола себе палец.

– Я сам взобью тебе подушки, отец, когда этот паскудник уберется отсюда, – произнес тот, не поворачивая головы.

– Давай, Барт! – звенящим голосом поддержал брата Конрад.

Джимми отступил, поглядывая на дверь. Рубен невозмутимо расставлял стаканы на столе.

– Барт! – снова рявкнул Пенхаллоу.

– Не устраивай скандала, Барт, умоляю тебя, – вмешался Юджин. – Дело того не стоит!

Опустив голову, Барт нехотя повернулся к отцу, который уже замахнулся на него тростью. Злобные старческие глаза впились в лицо сына.

– Не будешь мне повиноваться, я с тебя шкуру спущу, – прошипел Пенхаллоу. – Джимми, мой крысенок, иди сюда!

Чуть поколебавшись, Барт с усмешкой пожал плечами и снова занял свою позицию у лакированного шкафчика. Джимми с видом оскорбленной добродетели перетряхнул подушки и расправил цветистое лоскутное одеяло, после чего спросил, что еще он может сделать для хозяина.

– Иди и больше не хами своим братьям, слышишь меня? Когда меня не станет, кто за тебя заступится? Проваливай!

– И нечего изображать больного, – добавил Рубен, направляясь вместе с Джимми к двери. – Не так уж и болит твоя рука, раз можешь подушки взбивать. Значит, и в буфетной найдется для тебя работа.

Когда дверь за ними закрылась, Пенхаллоу с улыбкой посмотрел на Барта.

– Ну ты, горячий дьявол! Закусил удила, так, что ли? Налей-ка отцу выпить!

Рэймонд, скомкав газету, поднялся со стула.

– Ты думаешь, я это потерплю? – ледяным тоном спросил он.

– Конечно, или тебе придется вытерпеть кое-что другое! – презрительно бросил Пенхаллоу.

– Наш сводный брат! Еще чего придумал! – возмутился Рэймонд.

– Да, он один из моих сыновей, – подтвердил Адам со злорадным блеском в глазах. – Посмотри на его нос!

– Не сомневаюсь, что это твое чадо! Но если ты воображаешь, будто он или еще кто-нибудь из твоих выродков может плевать на меня, то ошибаешься!

– Черт, но это же ты наплевал на приказ отца, – подал голос Ингрэм.

Рэймонд обернул к нему искаженное гневом лицо:

– Не лезь не в свое дело! Что ты вообще здесь делаешь? У тебя есть свой дом, вот и сиди там, тем более что за аренду платить не надо.

Конрад покатился со смеху и выкрикнул:

– Давай, хватай его за глотку!

Юджин начал хохотать, а Барт горячо поддержал Рэймонда. Среди хора сердитых голосов Пенхаллоу уверенно выводил сольную арию. Почувствовав, что надвигается очередная ссора, Вивьен сжала кулаки.

– Господи, как же я вас всех ненавижу! – громко объявила она.

Фейт трясущимися руками свернула свое вышивание и выскользнула из комнаты. Колени у нее дрожали, и она прислонилась к стене, чтобы успокоиться. «Ссоры стали происходить все чаще», – подумала она. В ушах у нее звучали разъяренные крики, и Фейт бросилась по коридору в главный холл, а оттуда вверх по шаткой лестнице в свою комнату, где рухнула в кресло, прижав пальцы к вискам.

Она представила Клэя среди бушующих родственников. Чувствительный, как мать, боящийся отца и братьев, вздрагивающий от крика, он, если и не сойдет с ума в Тревеллине, так уж точно подорвет нервную систему. Ему придется делать все то, чем занимаются его крепкие братья, хотя бы из страха заслужить их презрение, а значит, жизнь для Клэя превратится в нескончаемое страдание.

В своем последнем письме сын объявил, что намерен ослушаться отца и поискать работу в Лондоне, но Фейт понимала, что это лишь пустая бравада, предназначенная исключительно для нее. В конце семестра он приедет домой, обиженный, но не смеющий возразить отцу. Все свои обиды Клэй будет изливать матери, надеясь, что она защитит его, и не понимая или не желая понимать, что в железных тисках Пенхаллоу она столь же беспомощна, как и он. Фейт не винила сына: она сознавала, что обязана помочь ему, и была готова на все, чтобы спасти мальчика от тирании отца. Но Фейт была совершенно бессильна что-либо изменить – все ее мольбы были тщетны, а собственных средств она не имела.

Фейт попыталась объяснить все это Клэю, когда он в начале июня вернулся в Тревеллин, но тот, как и мать, был не склонен воспринимать вещи в истинном свете, предпочитая рассуждать и сокрушаться, вместо того чтобы искать реальный выход из положения.

Фейт поехала встречать его в своем старом лимузине и была несколько разочарована сыновним приветствием.

– Ах, мама, как это ужасно! – воскликнул Клэй, торопливо подходя к ней. – Неужели ты ничего не можешь сделать?

Смотреть правде в глаза было не в характере Фейт, поэтому разговор повелся в сослагательном наклонении.

– Если бы только у Клифа хватило мужества отказать твоему отцу, – запричитала она. – Если бы только у меня были деньги! Если бы я могла убедить твоего отца, что тебе нечего делать в конторе у Клифа!

– Но ты же должна иметь хоть какое-то влияние на него!

В подобной бесплодной дискуссии прошел весь путь до Тревеллина, и к старому серому замку мать и сын подъехали уже взвинченными. У Фейт разболелась голова, а у Клэя засосало под ложечкой, как это всегда случалось перед встречей с отцом.

Юноша был не слишком похож на своих родителей. Масть у него была какая-то неопределенная, скорее светлая, чем темная, а глаза не голубые, как у Фейт, а серые, хотя и имели схожее выражение. У него был орлиный профиль, как у всех Пенхаллоу, но губы были пухлыми, а подбородок безвольным, как у матери. При довольно высоком росте он был худосочен и физически неразвит. Суетливые жесты выдавали в нем неврастеника – Клэй постоянно приглаживал волосы и теребил узел галстука. Из-за бесконечных нападок братьев он был постоянно настороже и, будучи в компании, часто напускал на себя развязность, чтобы скрыть застенчивость. К тому же он часто обижался и вскидывался на братьев. Желая произвести на них впечатление, рассказывал неубедительные истории о своих стычках с классными руководителями, деканами и надзирателями, и никакие насмешки не могли заставить его отказаться от жалкого хвастовства.

В доме Клэя встретил Барт, который добродушно приветствовал его:

– Привет, малыш! А я и забыл, что сегодня ты к нам нагрянешь. Такой же тощий, как раньше. – Повернувшись к выходящему из библиотеки Юджину, он воскликнул: – Юджин! К нам пожаловал будущий адвокат!

Клэй сразу же ощетинился и фальцетом произнес:

– Уж не думаете ли вы, что я пойду в контору к Клифу? Могу вас заверить: мне есть что сказать отцу!

Барт ухмыльнулся.

– Разумеется! Я так и слышу, как ты долдонишь: «Да, отец! Нет, отец! Как скажете, отец!»

Фейт бросилась на защиту сына:

– Неужели нельзя обойтись без ваших вечных насмешек? Вы три месяца не виделись, могли бы сказать ему что-нибудь приятное!

– Поцелуй братика, Барт! – укоризненно произнес Юджин. – Итак, Клэй, ты готов принять наш поздравительный адрес?

– Заткнись! – бросил тот. – Не смешно!

– Милый, ты, наверное, хочешь принять ванну после этой ужасной поездки? – сказала Фейт, не обращая внимания на Юджина. – Я велела Сибилле как следует нагреть воду. Пойдем наверх.

Ласково сжав руку сына, она повела его по лестнице. Барт, скорчив гримасу, поинтересовался у Юджина, не знает ли тот, за каким дьяволом отцу понадобилось тащить в загон жалкого заморыша, поскольку сам он понять этого не в состоянии.

Глава 9

Встреча Клэя с отцом произошла после ужина, когда вся семья была в сборе. Увидев сына, Пенхаллоу грозно спросил, почему тот не явился к нему сразу же по прибытии. Побледнев, Клэй начал бессвязно объяснять, что не хотел тревожить отца. В ответ Пенхаллоу произнес обличительную речь, стыдя сына за отсутствие уважения к родителю, причем таким громовым голосом, что бедняга Клэй затрясся от ужаса и залепетал извинения. Эта трусливая покорность всколыхнула в старике все самое дурное, и он устроил сыну разнос, заставляя отвечать на самые невероятные вопросы и провоцируя его на вынужденную дерзость. Фейт, едва сдерживая слезы, бросилась на помощь сыну, причем так успешно, что вся ярость Пенхаллоу моментально обратилась на ее персону. Клэй отступил в тень, пытаясь сделать вид, будто все эти крики и оскорбления его нисколько не задевают. Конрад, случайно увидевший, как Барт целуется с Лавди, и весьма раздосадованный этой сценой, стал измываться над сводным братом с такой злостью, что Барту пришлось вступиться за несчастного. Он был человеком незлым, хотя в гневе мог побить всякого, кто имел неосторожность разъярить его. Но своим заступничеством он оказал Клэю медвежью услугу – оно лишь разожгло ревность Конрада, который терпеть не мог, когда брат-близнец выказывал симпатию кому-нибудь, кроме него. Рэймонд, не разговаривавший с отцом после стычки из-за Джимми, не принимал участия в общей перепалке. Он мрачно смотрел на огонь, изредка перебрасываясь парой слов с сидящей рядом теткой. Порой презрительно поглядывал на Клэя, уползшего в самый дальний угол, одобрительно улыбаясь шпилькам, которые вставлял тому Конрад.

Разрядившись, Пенхаллоу перешел к хозяйственным темам, подробно обсуждая с сыновьями, что делается на конюшнях, фермах и вообще по всей округе. Клэй, как и мать, не принимавший участие в оживленной беседе, сидел, стиснув зубы и мучительно прикидывая, какое из зол предпочесть – сидеть целый вечер, выслушивая подобные разговоры, или ретироваться, рискуя навлечь на себя гнев отца. Когда Рубен и Джимми принесли напитки, ему пришлось разливать их вместе с близнецами. Поднося Вивьен стакан виски с содовой, он вполголоса заметил, что выносить все это выше его сил.

Она пожала плечами:

– А куда ты денешься? Станешь сидеть здесь как миленький!

Вспыхнув, Клэй ответил чуть громче, чем было нужно:

– Нет, не стану. Я уже не ребенок, и чем раньше здесь это поймут, тем лучше для них!

Услышав его слова, Конрад воскликнул:

– Вы только послушайте, что говорит наш малыш Клэй! Оказывается, он уже не ребенок! Вот что значит университетское образование! Чему же тебя научили в Кембридже? Нам-то не удалось научить тебя ничему путному – даже скакать через барьер!

– Или не втыкаться в забор, – сухо добавил Рэймонд. – Если ты намерен здесь жить, тебе следует научиться ездить верхом.

Клэй не посмел заявить, что не собирается тут жить, хотя с каждой минутой, проведенной в семье, его решимость покинуть это место возрастала. Однако он проявил так мало интереса к вопросу о том, на каких лошадях будет ездить в наступающем сезоне, что даже Юджин меланхолично отметил, что в юноше нет ничего от настоящего Пенхаллоу. К счастью, глава семьи был слишком поглощен беседой с Бартом о жеребенке Демоне, и это замечание прошло незамеченным. Поскольку в обсуждение Демона обычно включалось все семейство, Клэю удалось ускользнуть незамеченным. Вскоре за ним последовала и мать, и они вместе поднялись в ее спальню, где Клэй стал высказывать обиды, меряя шагами комнату и хватая все, что попадалось под руку. Вследствие этого внимание Фейт в какой-то степени раздвоилось: пытаясь слушать то, что говорил сын, она была вынуждена несколько раз перебить его, умоляя не крутить крышку пудреницы, быть осторожнее со стулом, поскольку у него сломана ножка, и не размахивать шнуром от жалюзи, а то у нее от мелькания кружится голова.

– Мне кажется, ты не отдаешь себе отчета, насколько все это гнусно, – мрачно произнес Клэй.

– Как ты можешь так говорить? – упрекнула Фейт.

– Ты, вероятно, к этому привыкла. И просто не замечаешь, как здесь мерзко! Но я-то уже отвык. И после жизни среди культурных людей, в цивилизованном окружении, вернуться в этот вертеп! Я просто не смогу все это вынести, даже не надейся. Просто перережу себе горло. Иного мне не остается!

Этот вопль души лишь укрепил Фейт во мнении, что сын совершенно непригоден к физическому труду или конторской рутине.

– А что мы можем сделать? Я пыталась убедить твоего отца, но ты же его знаешь. Были бы у тебя получше оценки, тогда еще можно было на что-то надеяться…

– Всякий, кто думает, что учеба в университете сводится к зубрежке и сдаче экзаменов, ничего не смыслит в этом деле, – высокомерно заявил Клэй. – Кстати, я не слышал, чтобы Юджин так уж блистал в Оксфорде, да и Обри тоже.

– Да-да, конечно, – поспешно согласилась Фейт. – Это-то и обидно! Ты был тогда слишком мал и не знаешь, но Юджин стоил твоему отцу огромных денег, да к тому же попал в историю, которую любой отец… Впрочем, это его дело. Самое ужасное, что твой отец не возражал бы, если бы ты скомпрометировал себя в Кембридже, путался с непотребными девицами и был отчислен за какие-нибудь бесчинства!

Клэй с изумлением посмотрел на нее.

– Да он сумасшедший! – воскликнул он.

Фейт покачала головой и тихо сказала, словно опасаясь, что ее могут подслушать:

– Последнее время он какой-то странный. Не то чтобы совсем сумасшедший, но очень уж эксцентричный. Более того, совершает чудовищные поступки, стал больше выпивать. Я очень за него беспокоюсь.

Клэй и сам не любил отца, но был бы шокирован, если бы мать призналась ему в том же.

– Выглядит он как всегда. Я не заметил ничего особенного.

– Доктор Лифтон говорит, что так он долго не протянет. Ты не представляешь, как неправильно отец питается, пьет сверх меры и носится по округе.

– Его нутро давно уже проспиртовалось, – усмехнулся Клэй.

– Да, но есть же какой-то предел! Я не хочу сказать, что он напивается до потери сознания, однако алкоголь делает его безрассудным. Ты же видел, сколько виски налил ему в стакан Кон. И ведь он пьет не только при нас. От Лавди я знаю, что Марта ставит ему на ночь графин с виски рядом с кроватью. Одни счета из винной лавки чего стоят!

– Разве ты не можешь остановить его?

– Нет. Он и слушать не желает. Рубен старается налить в графин поменьше, но это не спасает дело. Твой отец привык все делать по-своему, и никто ему не указ.

– Мне наплевать, сколько он пьет, – заявил Клэй, задрав подбородок. – Но в свои дела я вмешиваться ему не позволю. Черта с два он засунет меня в эту контору ради собственного удовольствия!

– Ах, дорогой, у меня просто сердце разрывается, но что ты можешь сделать?

– А почему бы нам не добиться, чтобы отец предоставил мне содержание и отпустил на все четыре стороны? Он же разрешает Обри жить в свое удовольствие!

– Да, но он сказал, что положит этому конец, – вздохнула Фейт. – У него какая-то мания – собрать всех вас под одной крышей. Не знаю, право, зачем ему это понадобилось, ведь с тобой он никогда не ладил. Даже на своего любимчика Барта вчера вечером набросился.

– Не следовало мечтать, что я сам смогу выбрать себе профессию, – обреченно проговорил Клэй.

– Если бы я только могла тебе помочь!

Послышался осторожный стук в дверь, и в комнату вошла Лавди с горячей грелкой, без которой Фейт не ложилась в кровать ни зимой, ни летом. Ласково улыбнувшись хозяйке, она засунула грелку под одеяло и стрельнула глазами на Клэя. Юноша, который в свой прошлый приезд ее просто не заметил, сейчас был поражен ее привлекательностью и, как истинный Пенхаллоу, смерил девушку взглядом с ног до головы. В присутствии матери он не посмел делать авансы, но на следующее утро, встретив Лавди в коридоре, неуклюже обнял ее за талию и прошептал:

– Окажи же теплый прием гостю, Лавди.

Ее снисходительная улыбка лишь раззадорила Клэя. Как же он раньше не замечал, какая она красотка?

– Как вы выросли, мистер Клэй! – с притворной скромностью сказала Лавди. – Отпустите же меня, дорогой мой!

– Поцелуй меня, Лавди! – попросил Клэй, крепче прижимая ее к себе.

Она покачала головой:

– Не держите меня, мне нужно идти. Вы теперь слишком большой для таких игр, мистер Клэй!

Он покраснел, уловив в голосе Лавди насмешку, и попытался ее удержать, но открылась дверь из комнаты Юджина, и горничная, вырвавшись, грациозно побежала вниз по лестнице.

По лицу Юджина было заметно, что от него ничего не укрылось.

– Наш щенок вырос в кобеля, не так ли, Клэй? – лениво произнес он. – Не сочти за нравоучение, но позволь дать тебе совет, который убережет от будущих неприятностей.

– Перестань! О чем вообще речь?

– Удивляюсь, откуда у тебя подобная изворотливость? Держись подальше от Лавди, братец. Это добыча Барта.

– Господи, да я просто шутил!

– Охотно верю. Но вот про Барта этого не скажешь, дурачок.

– У него с ней все всерьез?

– Попробуй сунуться в его владения и сам увидишь.

Клэй был ошеломлен услышанным, но, увидев Ублюдка Джимми, поднимавшегося по лестнице с охапкой ботинок, поспешно прекратил дальнейшие расспросы. Но Джимми, обладавший на редкость острым слухом, услышал каждое слово. Это лишь укрепило его подозрения и дало лишний козырь в игре против Барта. Однако на лице у него ничего не отразилось, и он спокойно встретился взглядом с прищурившимся Юджином. Клэй быстро удалился, насвистывая, а Юджин чуть задержался и произнес:

– Джимми, у тебя просто потрясающая способность появляться именно там, где тебя меньше всего ждут.

Тот угрюмо покосился на него, с неудовольствием почуяв интеллект, явно превосходящий его собственный. Остальные Пенхаллоу презирали его и не удостаивали своим вниманием, поэтому за ними было легко шпионить. Но Юджин никогда не выпускал Джимми из поля зрения и потому был опасен.

– Я принес ваши ботинки, – сообщил он.

– Очень мило. На твоем месте, Джимми, я бы поостерегся подкрадываться. Мне почему-то кажется, что когда твоего покровителя не станет, тебя может постигнуть печальная судьба.

– Я же никому не сделал ничего плохого, – пробормотал Джимми, уходя.

Однако он понимал, что Юджин прав. Когда Пенхаллоу умрет, его немедленно вышвырнут из дома. Поэтому заранее обдумывал план отступления. Хорошо бы поехать в Америку. Представление Джимми об этой стране было почерпнуто из боевиков, где действовали бутлегеры и рэкетиры. Он считал, что его криминальные таланты найдут там самое широкое применение. В мечтах видел себя главарем банды, живущим в роскошных апартаментах с одной из тех шикарных блондинок, которые обычно вьются вокруг гангстеров. Но будучи человеком практического склада ума, Джимми сознавал, что воплощение его грез в значительной степени зависит от накопления первоначального капитала. Однако он сильно сомневался, что Пенхаллоу упомянет его в завещании. Ведь старик привечал Джимми лишь из прихоти и желания позлить семейство и вряд ли оставит что-нибудь своему незаконнорожденному сыну.

Расставив обувь в комнатах ее владельцев, Джимми побрел в кухню, где надеялся разжиться шафрановым печеньем, которое пекла Сибилла. Но на полпути его перехватила Марта, сообщившая, что его требует к себе хозяин и ему следует поторопиться, если он не хочет узнать, где раки зимуют.

Пенхаллоу сидел на кровати с пресс-папье на коленях и лизал край конверта, чтобы запечатать его. Рядом развалилась толстая спаниельша. Увидев Джимми, он добродушно объявил, что для него есть работенка. Тот сразу заметил, что стариком опять овладел приступ бешеной энергии, и прикинул, что если тот не уймется, то скоро может сыграть в ящик.

– Сегодня я намерен спуститься, – объявил Пенхаллоу. – Пора мне повидаться со всей своей семьей. Устроим званый чай. Хочу позвать старину Финиса. Я велел Кону заехать за ним и его сестрицей на этом его дурацком автомобиле. А ты прогуляйся в Лискерд, лентяй, и отдай письмо моему племянничку. Пусть тоже приезжает со своей надутой женушкой. А на обратном пути зайди к викарию, передай от меня привет и скажи, что я в добром здравии и жду его сегодня с супружницей к чаю, к пяти часам.

– Она не придет, – бесстрастно объявил Джимми.

Пенхаллоу издал короткий смешок.

– Мне наплевать, придет она или нет. Ты ей скажи, что тебя не будет, и тогда она, может, и явится. Но Клиф точно придет и жену с собой притащит, чтобы не злить меня. А заодно посмотрит на Клэя и решит, когда этот щенок сможет приступить к работе.

Опустив письмо в карман, Джимми убрал с кровати пресс-папье и чернильницу.

– Я только что видел, как Клэй приставал к Лавди, – сообщил он, искоса взглянув на родителя.

– Экий кобель! – воскликнул Пенхаллоу, немедленно подобрев к Клэю. – Значит, есть в нем все-таки горячая кровь, а? Она девка стоящая.

– Кое-кто тоже так думает, – туманно произнес Джимми. – Одно я знаю: если мистер Барт прослышит об этом, тут уж и до беды недалеко.

Губы старика искривились в улыбке. Он с пониманием и интересом взглянул на него.

– Так она зазноба Барта? Вот чертов бабник! Будь я лет на десять помоложе, отбил бы у него девку в два счета! Надо сказать ему, чтобы был осторожнее: Рубен переполошится, если его племянница влипнет, а мне здесь ни к чему всякие скандалы.

– Можете не беспокоиться, – с невинным видом промолвил Джимми. – Мистер Барт собирается жениться на ней.

– Что? – грозно насупился Пенхаллоу.

– Мистер Юджин про это говорил, я сам слышал, – пробормотал он, унося чернильницу на обеденный стол.

– Ну и дурак же ты! – раздраженно воскликнул хозяин. – Жениться! Вздор!

– Зря я проболтался, – заявил Джимми. – Мне не жить, коли мистер Барт узнает. Не говорите никому, что это я вам сказал.

Пенхаллоу стал чернее тучи.

– Давай выкладывай, где ты набрался чертовых сплетен?

– Лавди сама мне сказала, что скоро будет миссис Барт Пенхаллоу.

– Да что ты говоришь! Объясни своей Лавди, что она больно высоко вознеслась, если воображает, будто может охомутать моего парня!

– Она на меня мистера Барта напустит. Они только и ждут, когда вы отдадите мистеру Барту Треллик, точно вам говорю, хозяин, а другие просто боятся вам сообщить.

Щеки Пенхаллоу побагровели, он впился взглядом в Джимми из-под нависших бровей, словно собирался вытрясти из него душу. Некоторое время он зловеще молчал, потом скомандовал:

– Убирайся к Клифу, интриган поганый! Не верю ни единому слову. Хочешь отомстить Барту за свою паршивую руку? Пошел вон отсюда!

Джимми удалился, довольный своей утренней миссией. Хорошо зная папашу, он не сомневался, что выпущенная им стрела попала в цель.

Пенхаллоу лежал неподвижно, обдумывая услышанное. Вдруг спаниельша вскочила и начала чесаться. Старик прикрикнул на нее, она испуганно присела и, высунув язык, завиляла хвостом.

– Старая дуреха, – буркнул Пенхаллоу и, спихнув собаку с кровати, задергал ленту звонка.

Вошла Марта и с порога начала ругаться:

– Прямо черт какой-то в него вселился! Такой трезвон устроил! А сам Джимми в Лискерд услал. Если хотите виски, так я все равно не дам, дорогой мой, потому как в это время не положено.

– Замолчи! Раскудахталась тут! Где Юджин?

– Где ему быть, прячется от сквозняков да пристает ко всем со своей невралгией в голове. Я их всех вынянчила, кроме Клэя, слава богу, так с Юджином было больше всего мороки, таким он и остался. Зачем он вам, дорогой мой?

Вцепившись в одеяло, Пенхаллоу смотрел на нее.

– Что там между Бартом и Лавди Тревизин? – резко спросил он.

Марта усмехнулась:

– Он еще спрашивает! Понятно что. А что вы хотите от своего сынка, если у него под носом такой персик разгуливает? Есть о чем беспокоиться!

– Джимми мне тут наплел с три короба. Говорит, будто Барт вздумал жениться на ней.

– Джимми? Нашли, кого слушать. Да он известный пакостник!

– Может, и так, – пробурчал Пенхаллоу, комкая одеяло. – Но сдается мне, что между Коном и Бартом в последнее время какая-то кошка пробежала.

В его голосе звучал вопрос, и Марта, кивнув, прокомментировала ситуацию:

– Кон, он ведь парень с фанабериями, сами знаете. Жениться на Лавди Тревизин? Да кому это в голову придет?

– А что она за девица?

– Нахалка та еще! Воображает о себе невесть что! – фыркнула Марта.

– Пришли ко мне мою сестру! – распорядился Пенхаллоу. – А ты, Марта, просто старая дура, вон уже трясешься вся!

– Может, и так, но в свое время и я была ничего.

– Да, пожалуй, – кивнул хозяин.

– Когда мне было двадцать лет, мне эта Лавди и в подметки не годилась, но я и не помышляла, чтобы заарканить кого-нибудь из богатых, сами знаете. Ну и времена пошли!

– Разболталась тут, старая кошелка! Ступай, позови мою сестрицу!

Марта, посмеиваясь, вышла, и вскоре в комнате появилась Клара с лопаткой и папоротником в запачканных землей руках. Оставив на ковре большой ошметок грязи, она приблизилась к кровати, в очередной раз зацепив каблуком висевшую подпушку юбки.

– Ну ты и пугало, Клара! – приветствовал ее брат. – А что это за дрянь у тебя в руках?

– Это не дрянь, а редкий папоротник. Ты ничего не понимаешь в растениях.

– Мне на них наплевать. Садись, старушка. Хочу с тобой поговорить.

Клара присела на ближайший стул, всем своим видом давая понять, что не собирается задерживаться здесь.

– Мне сказали, что ты опять весь дом на уши поставил, – начала она.

– Это мой дом, что хочу, то и делаю. Я собираюсь немного поразвлечься.

– Ты слишком часто это делаешь в последнее время, Адам.

– Обойдусь без твоих советов. Я не для того за тобой послал. Я тут кое-что узнал насчет Барта.

Она промолчала, но вся напряглась под его пристальным взглядом.

– Ах, значит, и тебе уже известно, Клара? Почему тогда молчишь как зарезанная?

– Я ничего не знаю, Адам.

– Эта девка, Лавди Тревизин, что у нее на уме? – ткнул пальцем в сестру Пенхаллоу. – Давай отвечай!

Клара потерла кончик носа, оставив на нем грязный след.

– Понятия не имею, но девица мне не нравится.

– Барт тебе что-нибудь говорил?

– Нет.

– Ладно, я сам разберусь. Вот дурачина! Джимми передал мне, что Юджин говорил, будто бы Барт хочет жениться на ней.

– Не желаю слышать ничего, что говорит Джимми, – отрезала Клара. – А у Юджина язык без костей, вот он и мелет им почем зря. Разве можно ему верить?

– Чувствую, вы тут спелись и морочите мне голову! – внезапно рассвирепел Пенхаллоу. – Все равно я докопаюсь! Думаете, я уже ни на что не гожусь? Я вам покажу, кто в доме хозяин!

– Что толку срывать на мне свою злость?

– Будь у тебя хоть капля мозгов, ты бы знала, что творится под твоим длинным носом!

– Никогда не совала нос не в свое дело и не собираюсь впредь, – решительно заявила Клара.

– Убирайся к черту вместе со своими папоротниками! Толку от тебя никакого! Велю перекопать все твои сорняки к чертовой матери!

– Поступай как тебе угодно, – сказала Клара, поднимаясь. – Впрочем, ты так и делаешь.

Схватив толстый журнал, Пенхаллоу запустил его вслед уходившей сестре. Угодив в закрывшуюся за ней дверь, журнал упал на пол, зашелестев измятыми страницами. Старик остался доволен столь сильным и метким броском, однако подобные упражнения были ему уже не по силам, и он, тяжело дыша, повалился на гору подушек, проклиная свою немощность. Отдышавшись, Адам немедленно потянулся к графину с виски. Щедро плеснув в стакан, опрокинул его в себя, не удосужившись разбавить содержимое. Живительная влага придала ему сил, и он продолжил свое расследование. Здравый смысл подсказывал, что от своих отпрысков он вряд ли чего-нибудь добьется, и Адам послал за Лавди.

Когда она вошла, старик окинул ее придирчивым взглядом, с удовольствием отметив хорошенькое личико и изящную фигурку. Казалось, она ничуть не встревожилась этим неожиданным вызовом. Остановившись у кровати и сложив руки поверх фартука, вопросительно взглянула на него своими черными глазками.

– Сэр?

Пенхаллоу еле заметно усмехнулся. Неудивительно, что Барт втрескался в девчонку – надо быть полным размазней, чтобы пройти мимо такой красотки. Он решил задать вопрос в лоб и застать девчонку врасплох:

– Говорят, мой сын Барт крутит с тобой любовь, Лавди?

Она и глазом не моргнула. Роскошная грудь чуть вздымалась от ровного дыхания. Улыбнувшись, она встретилась с ним взглядом, скромно потупилась и прощебетала:

– Молодому джентльмену к лицу некоторая горячность, сэр.

Пенхаллоу ее ответ понравился. Хохотнув, он схватил Лавди за руку повыше локтя.

– Черт, будь я лет на десять моложе, – мечтательно промолвил он, пытаясь притянуть Лавди к себе. – А ты пухленькая, прямо пышечка!

Она бросила на него дразнящий взгляд.

– Вы очень добры ко мне, сэр. Я постараюсь, чтобы вы были довольны, сэр, – тихо произнесла она, одарив старика двусмысленной улыбкой.

Пенхаллоу довольно рассмеялся и стал ласково гладить ее по руке.

– Ах ты, маленькая сучка! Хитрая, как сто чертей! Надо бы выгнать тебя отсюда.

Она подняла голову.

– Я что-то не так сделала, сэр?

– Ты спуталась с Бартом, крошка! Нечего изображать невинность! Знаю я таких: только и норовят словчить. Развлекайся как хочешь, не возражаю. Но женить на себе Барта даже не мечтай. Тебе ясно, Лавди Тревизин?

Она приняла вид оскорбленной невинности.

– Женить на себе Барта? Кто такое мог сказать? У нас просто легкий флирт. Я умею себя сдерживать, сэр.

Пенхаллоу так резко дернул ее за руку, что она чуть не упала, и, взяв огромной ручищей за горло, заставил смотреть ему в лицо.

– Отвечай! Как далеко у вас с ним зашло?

Сердце у нее забилось чуть быстрее, румянец стал еще ярче.

– Я порядочная девушка, – сказала Лавди.

– Ты маленькая лгунья. Не верю ни единому твоему слову! Барт, как я вижу, послабее тебя умишком, да я-то тебе не по зубам! Со мной тебе тягаться мозгов не хватит! Предупреждаю! Выбрось эту блажь из головы! Надумала породниться с Пенхаллоу? Да я сгною тебя со всем твоим семейством, если только заикнешься об этом! А сейчас поцелуй меня и убирайся!

Лавди безропотно позволила поцеловать себя и, высвободившись, провела рукой по горлу.

– Зря вы так беспокоитесь, сэр. Это, наверное, Джимми наушничает, он меня терпеть не может.

– Почему?

Лавди подошла к двери и подняла валяющийся журнал. Положив его на стол, дерзко заявила:

– Не знаю, сэр, разве что завидует, что я родилась в законном браке.

Ударив себя по ляжкам, Пенхаллоу залился смехом.

– Ну и наглая же девка! Вот это по-нашему!

Присев в реверансе, Лавди поспешила к двери.

Выйдя из комнаты, она прижала руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Несмотря на внешнюю невозмутимость, она была взволнована и чувствовала себя так, словно пробежала не одну милю. Ясно, что их с Бартом могут разлучить в любую минуту – ведь если Пенхаллоу что-то заподозрил, то не успокоится, пока не докопается до правды. Лавди была готова бороться за Барта до конца, даже если на них ополчится весь белый свет, но она выросла в нищете и в отличие от своего возлюбленного прекрасно понимала, какие невзгоды их ждут, если Пенхаллоу оставит сына без средств к существованию. Нужно предупредить Барта, чтобы он не признавался, что хочет жениться на ней. Лавди не слишком надеялась, что ей удастся призвать его к благоразумию – Барт по натуре был прямым и честным и презирал любые уловки и хитрости, которые являлись ее главным орудием. Однако он никогда не осуждал Лавди за изворотливость, считая, что лживость – одна из женских слабостей, несвойственная настоящим мужчинам. Чтобы уговорить Барта поломать комедию перед отцом, ей понадобится сплести очень искусную сеть, а времени практически не оставалось. Барт уехал на дальний конец поместья и может вернуться только к званому чаю, который собирался устроить Пенхаллоу. Тогда она не сумеет поговорить с ним, ведь ей придется помогать Рубену.

В холл вошла хозяйка с вазой, полной свежих цветов. Увидев, что горничная застыла у двери в спальню Пенхаллоу, она издала удивленный возглас. Лавди привычно солгала:

– Я разжигала огонь у хозяина. Позвольте, я возьму это у вас.

– Ты должна помочь мне расставить вазы. Мистер Пенхаллоу назвал к чаю много гостей, и кто-то же должен позаботиться о цветах. А у меня просто раскалывается голова, – пожаловалась Фейт.

– Предоставьте это мне, мадам, а сами идите и полежите, – сочувственно произнесла Лавди. – Вы же еле на ногах держитесь!

– Не знаю, что бы я без тебя делала, Лавди, – вздохнула Фейт.

Глава 10

Несмотря на то что идея Пенхаллоу устроить званый чай не вызвала ни у кого энтузиазма, мероприятие состоялось, причем на него не явилась лишь миссис Венгрин. Даже Делия Оттери, избегавшая бывать в Тревеллине, на сей раз пришла, поддавшись на уговоры Финиса, который был очень любопытным и никогда не отказывался от приглашений. Розамунду, видимо, упросил прийти Клиф, а викарий, как решило молодое поколение, клюнул на пироги и кексы Сибиллы.

По такому случаю Пенхаллоу решил облачиться в парадный костюм, чем порадовал жену, которая опасалась, что он явится к столу в своем старом халате, и уже подумывала, не слечь ли ей в постель с какой-нибудь трудноизлечимой болезнью.

Стол накрыли в Длинной гостиной, и первыми туда пожаловали Клиффорд и Розамунда. Она, в безукоризненно сшитом костюме, была, как обычно, холодна и неприступна. Клиффорд же, излучавший добродушие и сердечность, с порога заявил, что рад видеть дядю в отличной форме.

Пенхаллоу вкатили в гостиную на коляске и оставили рядом с камином, растопленным по его распоряжению, невзирая на жаркую погоду. Он обратил свой взор на Розамунду, как всегда, выдержанную и хладнокровную, и коварно предложил ей сесть рядом с ним. Оказавшись меж двух огней – жарой камина и непристойных шуток, которые отпускал старик, – она быстро раскалилась до критического состояния. Это так порадовало Пенхаллоу, что к тому времени, когда Конрад привел в гостиную брата и сестру Оттери, он вовсю благодушествовал. Пенхаллоу оглядел Делию с ног до головы, и глаза его блеснули. Взяв ее дрожащую руку, он громко произнес:

– Какое отрадное зрелище для моих измученных глаз! Эти розочки на шляпке возвращают меня в то счастливое время, когда я впервые встретил тебя, Делия! Когда же это было? Сколько тебе, Рэймонд? Тридцать девять? Значит, сорок лет назад, а, Делия?

Мисс Оттери вспыхнула до корней лохматых седых волос и пробормотала что-то. Она всегда терялась в присутствии Пенхаллоу, а сейчас и вовсе выглядела столь плачевно, что Фейт, вознегодовав на мужа, столь бестактно намекавшего на склонность Делии к девическим нарядам, поспешила ей на помощь, приветливо пригласив сесть рядом с ней на диван.

– Нет-нет, Делия сядет рядом с Рэймондом! – возразил Пенхаллоу. – Она ведь только ради него и пришла, правда, Делия? Ты всегда имела к нему слабость, дорогая?

– Какой ему интерес сидеть со своей старой теткой? – промолвила Делия. – Мне все равно, где сидеть, лишь бы подальше от огня.

– Как самочувствие, старина? – обратился к Пенхаллоу Финис, потирая руки. – Я искренне рад, что ты держишься молодцом!

– Я еще шустрее иных прочих, – гордо заявил тот. – И удивлю вас всех, включая Лифтона. А вот ты, Финис, растолстел и обрюзг. Вон какое пузо отрастил. Совсем уж не тот. А я ведь помню, какой ты был стройный, девчонки увивались за тобой! Я еще продал тебе лошадь, которая не выдерживала моего веса.

– Как же, как же! Серая, она постоянно брыкалась. Отлично помню.

– Похоже, силы противников равны, – прокомментировал Юджин. – Подозреваю, что отец сбыл вам темную лошадку.

Пенхаллоу воспринял это как дань уважения и, довольный, сразу переключился на вошедшего Клэя, призвав Клиффорда «взглянуть на этого юнца». Пожав руку кузену, Клиффорд сказал, что с нетерпением ожидает его в своей конторе.

– Если вы насчет этого, так ведь ничего пока не решено, правда? – залепетал Клэй. – Боюсь, я не склонен к юриспруденции. Меня больше привлекают творческие профессии, надеюсь, вы понимаете.

– Даже от Обри мне не было так тошно, как от этого Клэя, – громко объявил Конрад.

– Может, уже хватит? – резко бросила Фейт.

– Семейство Пенхаллоу в полной красе, – пробормотала Вивьен.

– А где же остальные? – светским тоном осведомился Финис, желая заполнить неловкую паузу. – Я заметил брешь в ваших рядах. Обри и Чармин мы вряд ли сегодня увидим, но где же Ингрэм и его очаровательная жена? И вторая половинка нашей неразлучной пары?

Чуть сжав предплечье Конрада, он с улыбкой обвел взглядом присутствующих.

– Ингрэм придет к чаю, но я не вижу ничего очаровательного в его жене, – откровенно грубовато заявил Пенхаллоу. – Тощая и некрасивая. Но она хоть сумела родить парочку крепких ребят, причем без всяких там охов и вздохов, как моя Рейчел.

Этим выстрелом Пенхаллоу убил сразу двух зайцев. Фейт мучительно покраснела, а Розамунда, родившая трех дочерей, напряженно застыла в кресле. К счастью, появление Ингрэма с Майрой немного разрядило обстановку.

Общительный Ингрэм громко и сердечно приветствовал родственников, а Майра застрекотала во весь голос. Это позволило вошедшему за ними Барту незаметно обмолвиться парой слов с Лавди, накрывавшей стол скатертью, обвязанной по краям неутомимой Кларой. Бросив на него предостерегающий взгляд, она прошептала, что им надо немедленно поговорить.

– В классной комнате, как только все разойдутся, – бросил Барт.

Заметив, что за ними наблюдает Пенхаллоу, Лавди нарочито громко произнесла:

– Они у вас в комнате, сэр.

– Что? – изумился Барт, не привыкший к подобным хитростям. Но, поймав на себе взгляд отца, также громко ответил: – Да-да! Я понял.

– А вот и он! – воскликнул Финис, подходя к Барту и протягивая ему руку. – Как же ты вырос, мой дорогой! Прямо великаном стал.

– Было бы бестактно напоминать дяде Финису, что близнецы достигли своих нынешних размеров еще шесть лет назад, – тихо сказал Юджин, наклоняясь к Кларе.

– Ради бога, не подливай масла в огонь, – попросила она. – Позволь мне разливать чай, Фейт. Ты вечно забываешь, кто с чем его пьет, и своими вопросами будешь мешать общей беседе. По-моему, нам нет смысла ждать викария. Он вряд ли придет.

– Боюсь, я так рассеянна, что никак не могу запомнить, кому наливать в чай молоко, а кому сливки, – со слабым смешком сообщила Фейт.

– Неудивительно, у вас ведь очень большая семья! – с готовностью поддержала Делия. – Я бы тоже забывала, у меня голова как решето. Не то что у покойной Рейчел! Вот она никогда ничего не забывала! Я всегда говорила, что ей нужно было родиться мужчиной. Не в том смысле, конечно… Не хочу никого обидеть… Но в ней было столько здравого рассудка!

– Вспомнили Рейчел? – вмешался Пенхаллоу, приближаясь к ним на кресле. – Какая женщина! Просто королева! Уж она умела заставить всех плясать под свою дудку. Правда, Делия?

– Она всегда была так добра, – запинаясь, пробормотала та. – Сильный характер, такой женщины я больше не встречала.

– И не встретишь. Не в обиду тебе будет сказано, дорогая, – повернулся Пенхаллоу к своей второй жене.

Делия нервно затеребила замочек своей сумочки.

– Я хотела сказать, дорогая Фейт… Не в том смысле, что никто не может занять ее место, но это и вправду очень трудно. Конрад, это мой чай? Как мило, что Клара помнит, с чем я его пью.

Ингрэм вдруг заметил сводного брата и, прервав на полуслове разговор с Финисом, воскликнул:

– Господи, да это же наш малыш вернулся! Привет, парень! Как дела?

– Спасибо, хорошо, – ответил Клэй.

Критически оглядев его, Ингрэм с присущей его семейству прямотой заявил, что мальчишка хиловат. Схватив его за руку и пощупав мышцы, он остался недоволен.

– Да мой сорванец Рудольф тебе сто очков вперед даст! Даже Берти покрепче тебя будет! Рэймонд! Надо что-то делать с малышом! Это просто какое-то худосочное растение!

Тот факт, что старший сын Ингрэма всего на два года моложе Клэя, делал их разницу в возрасте почти непреодолимой. В глазах Клэя он выглядел еще старше, чем Рэймонд. Клэя раздражал громкий веселый голос Ингрэма, и он поспешил освободиться от его цепких рук и отойти. К счастью, вниманием Ингрэма вновь завладел Финис, который стал расспрашивать о здоровье и успехах Рудольфа и Бертрама. Вскоре Рубен Лэннер привел в комнату викария.

Преподобный Джон Венгрин, духовное лицо солидных размеров, имеющее обыкновение не замечать очевидного, что характерно для выдающихся личностей, вошел с широкой вкрадчивой улыбкой, всем своим видом излучая благожелательность. Окинув взглядом зал, увидел, что гости и домочадцы образовали несколько отдельных групп, никак не взаимодействующих друг с другом: Ингрэм развлекал сидящих у камина отчетом об успехах своих сыновей, Пенхаллоу изводил жену и свояченицу, Юджин явно скучал, а Клэй жался к своей тетке, стараясь не привлекать к себе внимания.

– Ах, как я рад! Могу ли я присоединиться к этому счастливому семейному кружку? Пенхаллоу, мой дорогой друг! Миссис Пенхаллоу, мое почтение! Миссис Гастингс! Миссис Ингрэм, мой неутомимый помощник! Миссис Юджин, как всегда, неотразима! Прекрасно, прекрасно!

– А где ваша жена? – осведомился Пенхаллоу, подъезжая к викарию на кресле.

– Увы! – еще шире улыбнулся тот и развел руками. – Я вынужден передать ее извинения. Восточный ветер обострил ее давний недуг, и она не отважилась выйти из дома.

– Жаль, – разочарованно произнес Пенхаллоу. – А я специально отправил Джимми подальше от глаз.

Викарий сделал вид, будто не расслышал, и сосредоточил свое внимание на Розамунде.

– Миссис Клиффорд! Как поживаете? А ваши милые девочки? Этот очаровательный букет распускающихся бутонов!

– Не мелите ерунды, – сказал Пенхаллоу. – Дети как дети, только у одной зубы наружу торчат. Надо что-то делать, Розамунда! Ты же не хочешь, чтобы она выросла похожей на кролика.

– Верно, – поддержала Клара. – Бедняжке нужно поставить пластинку. Мы ставили ее Чармин, и посмотрите, какой она стала красавицей!

Ингрэм вспомнил, что вытворяла со своей пластинкой Чармин, а Розамунда пригласила викария сесть рядом с ней и вовлекла его в приличествующий случаю разговор на садовые темы. Подойдя к чайному столу, Клиффорд перемолвился парой слов с матушкой, после чего дружески улыбнулся Клэю и спросил, когда тот думает приступить к работе.

– Я же сказал, что пока ничего не решено, – с отчаянием в голосе ответил тот. – Смею заметить, что моего согласия никто не спросил, а я совершенно не расположен к подобной деятельности! Конечно, я благодарен за ваше участие, но от меня вам будет не много пользы. Пожалуйста, убедите в этом моего отца!

– Ну-ну, никогда не знаешь, на что способен, пока не попробуешь! – бодро заявил Клиф.

Понимая, что разговор приобретает опасный поворот, он счел за благо ретироваться, окликнув Рэймонда, подходившего к столу с чашкой Делии:

– Привет, старина! Сколько лет, сколько зим! Как твой молодняк?

Поставив чашку перед Кларой, Рэймонд обернулся к кузену.

– Один явный призер и несколько перспективных однолеток.

– Да, Ингрэм говорил мне о твоем Демоне. Хотелось бы взглянуть на него. А для меня что-нибудь есть?

– Возможно. Как-нибудь сходим с тобой на конюшню, и сам все посмотришь.

– Тот гнедой отлично подошел бы Клифу, но спина коротковата, – заметила Клара, наливая чай в чашку Делии.

– Клиф у нас любит перспективу, – вмешался Барт. – Я, пожалуй, продам ему своего Грома!

– А с ним что-то не так? – поинтересовался Клиф.

– Мне вообще-то не нравятся гнедые, – решительно тряхнула головой Клара.

– Для хорошей лошади масть не важна, – поучительно произнес Барт. – Успокойся, с ним все в порядке.

– За исключением того, что у него слишком длинный круп, – сухо заметил Рэймонд.

Услышав, что Клиффорд вступил в дискуссию на лошадиные темы, которая наверняка затянется до самого его ухода, Клэй с облегчением вздохнул.

Как и следовало ожидать, в дискуссии приняли участие все присутствующие, и после громкого обсуждения каждой второй лошади на конюшне и в загонах было решено показать гостям конезавод. Поскольку он находился в отдалении от дома, для перевозки хозяев и гостей потребовался весь наличествующий парк автомобилей. Старика Пенхаллоу погрузили в обветшалый лимузин, который Барт собственноручно вывел из гаража; туда же поместились викарий, Фейт, Клара и Финис. Делия, немного поломавшись, села в двухместную машину Рэймонда, взяв с него обещание, что он непременно покажет ей своих миленьких жеребят. От экскурсии воздержались только Юджин с женой. Остальные покатили в сторону холмов, заехав по дороге в конюшню, где содержались лошади для охоты. У Фейт разболелась голова, и она, закрыв глаза, забилась в угол машины, чтобы не слышать этого ужасного охотничьего жаргона. Клэй, стоявший неподалеку от братьев, обреченно наблюдал за вереницей лошадей, предчувствуя, что ему достанется самая норовистая из всех. Когда Уинс вывел из стойла гнедого жеребца, который непрерывно гарцевал и пританцовывал, Рэймонд объявил:

– Вот этот подойдет тебе, Клэй.

– С виду хорош, – солидно произнес он, отметив, что у этой скотины явно дурной глаз.

Клэй представил, как станет выгибать спину в холодном седле, и уже слышал, что братцы заклинают его идти шагом и не бить жеребца каблуками по бокам. С таким чертом он уж точно сломает себе шею.

Из задумчивости его вывел Барт:

– Он слишком резвый для Клэя. А как насчет той полукровки, которую Кон купил в Тавистоке?

– Она просто зверюга! – сообщил Кон. – Я сам боюсь ее до смерти. Клэй с ней не справится даже с трензелем.

Клэй с горечью подумал, что если покажет, как ему страшно, то станет объектом бесконечных насмешек. Однако братья его не стеснялись признаваться, что боятся лошадей и высоких барьеров, а Пенхаллоу лишь весело посмеивался над ними.

– А может, дать Клэю моего Аякса? – предложила Клара. – Он солидный, без норова.

– Вы, тетя Клара, заливаете прямо как конский барышник! – засмеялся Барт. – Он же необъезженный! Ладно, я сам займусь Клэем. У меня для него есть маленькая смирная лошадка, как раз то, что нужно.

В голове у Клэя вдруг зародилась фантастическая идея. А если взять и высказать все начистоту? Он терпеть не может лошадей, ненавидит охоту, боится прыгать даже через самый низкий барьер и при виде живой изгороди немедленно представляет, как будет лежать под ней со сломанной шеей. Конечно, на подобное он вряд ли отважится, ведь даже от одной мысли у него обрывалось все внутри, но помечтать было приятно.

Все остальные были поглощены лошадиным дефиле. Финис, стоявший рядом с Ингрэмом, с видом знатока оценивал каждую лошадь. Клиффорд с энтузиазмом объяснял своей безучастной супруге достоинства новой конюшни. Викарий и Пенхаллоу предавались воспоминаниям об охоте. Делия, придерживая руками шляпку и боа из перьев, не отходила от Рэймонда. Она восторженно вскрикивала, задавала дурацкие вопросы и получала на них отрывисто-грубоватые ответы. Пенхаллоу высказывал критические замечания или требовал объяснений от Рэймонда или Ингрэма. Старик прекрасно разбирался в лошадях, но им, как обычно, овладел злой бес противоречия, и он стал язвить. Любимую кобылу Рэймонда назвал узкогрудой, Ингрэму заявил, что его вороной мерин подволакивает передние ноги, а остальных лошадей наградил целым букетом уничижительных характеристик, формулируя их самым причудливым образом: одна у него была плоскобокая, другая с гусиным задом, третья с кривыми поджилками, четвертая с павлиньим норовом, а пятая и вовсе с тараканьей спиной. Братья обменялись многозначительными взглядами, после чего Ингрэм попытался протестовать, а Рэймонд просто презрительно отвернулся.

Когда с конюшней было покончено, вся компания снова расселась по машинам и двинулась к конезаводу. Загон, где содержался Демон, был как раз по дороге, и все остановились, чтобы полюбоваться на это чудо природы. Опытный глаз Пенхаллоу безошибочно выделил его из стада, и поскольку за этим не последовало никаких замечаний, стало ясно, что он признал победу старшего сына. Все, кроме Фейт, сочли своим долгом выразить восхищение. Мисс Оттери сказала, что у жеребеночка такая хорошенькая головка. Никто не прореагировал, пока викарий не заявил, что тоже придерживается мнения, что главное у лошади – голова. Клэй привел всех в ужас, предположив, что у жеребенка слишком прямые плечи. Последовал шквал возмущенных возгласов и насмешек, который лишь усилился, когда выяснилось, что он смотрел не на ту лошадь. Даже викарий, снисходительно усмехнувшись, сказал, что истинный Пенхаллоу никогда бы не совершил подобной ошибки. Покраснев до ушей, Клэй стал представлять, как убьет братцев, после чего покончит жизнь самоубийством, а Пенхаллоу в очередной раз выразил сомнение в своем отцовстве.

После знакомства с конезаводом, где Пенхаллоу оскорбил чувства жены, принявшись обсуждать с конюхом подробности спаривания кобыл, гости решили, что пора по домам. Компания вернулась в дом, где хозяин немедленно отбыл ко сну, велев Клиффорду проводить его в спальню. Викарий выразил желание прогуляться домой пешком, а брата и сестру Оттери повез в Бодмин младший садовник. Фейт поднялась наверх, чтобы смочить одеколоном виски, Барт улизнул в классную комнату, надеясь увидеться с Лавди, а Ингрэм отбыл вместе с Майрой в Дауэр-Хаус, предварительно заявив Рэймонду, что старик совсем плох.

Адам, как и следовало ожидать, был в полном изнеможении от своих эскапад и пребывал в отвратительном расположении духа. Однако он нашел в себе силы поговорить с Клиффордом о будущем Клэя. Как только Адама раздели и уложили в постель, он, подкрепившись виски с содовой, послал Джимми за своим злополучным сыном и в самых жестких выражениях потребовал, чтобы тот незамедлительно занялся изучением права. Противостоять столь мощному напору несчастный юнец не решился, и Пенхаллоу отпустил их с Клиффордом. Но вместо того чтобы наслаждаться заслуженным отдыхом, вдруг вспомнил о гипотетической помолвке Барта и решил разобраться с молодым дуралеем. В кухне снова зазвенел звонок, и Джимми отправили с новым заданием. Однако Барта он не нашел, о чем и доложил хозяину. Это лишь раззадорило Пенхаллоу, и вскоре все слуги были отправлены на поиски. Рубен, Сибилла, Марта, Джимми, четверо горничных, кухарка и поденщица из деревни стали бегать по дому, призывая мистера Барта и повергая в отчаяние домочадцев, решивших вздремнуть перед ужином. Барт, улучив момент, выбрался из классной комнаты и поспешил в спальню отца, не удосужившись сообщить об этом разыскной команде, которая неутомимо продолжала поиски, в результате чего ужин задержали на три четверти часа.

Барт догадался, зачем его ищут, и приготовился следовать указаниям Лавди. Однако Пенхаллоу, разозленный долгим ожиданием, не стал церемониться и с порога ошарашил его заявлением, что прекрасно знает, где он прячется со своей сучкой.

Барт, возмущенный подобным обращением, побагровел и вызывающе запрокинул голову.

– О ком ты, черт побери?

– Он еще спрашивает, наглый щенок! – загремел Пенхаллоу. – Сам знаешь, о ком. О Лавди Тревизин, от которой ты только что явился!

– Ну и что? – сразу же перешел на крик Барт. – Даже если и так? Кому какое дело?

Смерив его злобным взглядом, Пенхаллоу ответил уже тоном пониже:

– Смотря что у вас на уме. По дому ходят слухи, будто ты собираешься жениться на этой девчонке.

Отвернувшись, Барт изо всех сил пнул полено, тлеющее в камине. Оно вспыхнуло и переломилось пополам.

– Знаю я, откуда ветер дует. Ублюдок Джимми постарался. Зачем ты слушаешь этого подлеца?

– Я и без него все знаю. Послушай меня, мой мальчик. Я не возражаю, чтобы ты трахал эту девку. На твоем месте я бы тоже не отказался. Но о женитьбе даже не помышляй! Она, конечно, хорошенькая, умеет себя подать и говорит неплохо, но все равно тебе не ровня! Лавди – племянница моего дворецкого, и если Сибилла не врет, ее мать была доступна, как кресло брадобрея, пока лопух Тревизин не покрыл все ее грехи женитьбой. У твоей зазнобы дурная наследственность!

– В таком случае и у меня она не лучше.

– Не хами отцу! Ясно, что кровь у тебя играет, такая уж у нас порода, но это не значит, что надо жениться на первой попавшейся смазливой девчонке. Если она пытается окрутить тебя, сразу скажи, и я быстро разберусь с ней.

– Она не пытается, – отрезал Барт, стараясь сдерживать себя. – Лавди не из таких. У нас с ней вообще ничего не было.

Пенхаллоу недоверчиво прищурился:

– Неужели?

– Это правда.

Пенхаллоу с размаху ударил кулаком по столу, и графин со стаканом жалобно зазвенели.

– Тогда что ты тут комедию ломаешь?

– Я не ломаю.

– Не смей врать! Я не вчера родился!

– Хорошо. Я собираюсь жениться на ней, и пошли вы все к черту!

Пенхаллоу подскочил на кровати и, тяжело дыша, впился взглядом в Барта. Потом откинулся на подушки и допил оставшееся виски. Поставив стакан на стол, он медленно произнес:

– Жениться надумал? Мы еще посмотрим!

– Ты не сможешь помешать мне.

– Еще как смогу, мой мальчик. Ладно, закончим балаган. Ты не женишься на племяннице моего слуги! Девчонка морочит тебе голову, делает вид, будто заполучить ее можно, только надев ей на пальчик обручальное колечко. Не слушай Лавди! Какой смысл жениться ради того, чтобы переспать с девкой? Если она такая добропорядочная, так в море много другой рыбешки. Оставь ее в покое. Рубену не понравится, если ты спутаешься с его племянницей, а я бы не хотел огорчать старика. Мы же выросли вместе!

– Я женюсь на ней! – заявил Барт.

Подобное упорство разъярило Пенхаллоу, и он принялся поносить сына, сотрясая стены громогласными выкриками. На Барта обрушились потоки брани, угроз и язвительных насмешек, которые очень скоро вывели его из себя и заставили огрызаться с неменьшей ожесточенностью.

Внезапно отец замолчал. Его лицо побагровело, и он захрипел. Барт смотрел на него бешеными глазами, воинственно выпятив нижнюю губу. Ему показалось, что сейчас отца хватит удар. Однако Пенхаллоу очень скоро пришел в себя, и его щеки обрели прежний цвет. Будучи человеком неглупым, он быстро сообразил, что криком и руганью ничего не добьешься. Барт очень походил на своего родителя, и упрямства ему было не занимать.

– Ладно, хватит! – хрипло произнес он. – Чертов сопляк! Подойди ко мне!

– Зачем? – мрачно спросил Барт.

– Затем, что отец велит!

Барт пожал плечами и приблизился к кровати. Схватив сына за руку, Пенхаллоу рывком усадил его на край кровати и вцепился ему в колено. Барт настороженно взглянул на отца.

– Ну так что?

– Черт, ты самый лучший из всей моей своры! Правда, наглый и без мозгов, но в тебе больше моего, чем в любом из них. Барт, мальчик мой, не будем ссориться! Если верить Лифтону, то мне уже недолго осталось.

Простодушный Барт моментально оттаял и уже совсем другим тоном произнес:

– И я не хочу ссориться, отец. Просто не надо мне диктовать. Я не ребенок и прекрасно знаю, кто мне подходит. Лавди создана для меня.

– А если я не отпишу тебе ферму? Что тогда?

– Как-нибудь выкручусь.

– Не говори глупостей! Кто тебя возьмет на работу? Ты ведь не умеешь ходить в упряжке, Барт. Слишком своенравный.

– Я заведу собственную конюшню.

– На какие деньги? Я не дам тебе ни пенса.

– Пока не знаю, но не думай, что я откажусь от Лавди, если ты перекроешь мне кислород. Я молод и силен, неплохо разбираюсь в сельском хозяйстве, так что работу найду.

– А что на это скажет мисс Лавди? – полюбопытствовал Пенхаллоу, скривив рот.

Барт промолчал, и Пенхаллоу понял, что попал в больное место.

– Да полно тебе, сынок! Давай поговорим начистоту! Что ты будешь делать? Бросишь меня? Я ведь не смогу остановить тебя!

– А почему бы тебе не отдать мне Треллик и позволить жить, как я хочу? – крикнул Барт. – Я ведь не наследник. Кому какое дело! А весь этот вздор насчет происхождения давно устарел.

– Да, я старомоден. И тоже скоро умру и протухну. Подожди, пока я лягу в могилу, а там уже веди девчонку под венец.

– Да брось, отец. Ты всех нас переживешь, – смущенно промолвил Барт.

– Нет, мой мальчик. Дни мои сочтены. Допился до чертиков, как считает проклятый Лифтон.

Сын сочувственно посмотрел на отца.

– Ты долго протянешь, если бросишь пить.

– Думаешь, я хочу продлить это жалкое существование? Валяюсь здесь, как бревно, и чуть повернусь, так сразу задыхаюсь, как выловленная рыба. И это я, который мог любого сбить с ног! Нет уж! Чем скорее я сойду в могилу, тем лучше! – Пенхаллоу чуть оттолкнул сына от себя. – Черт с тобой! Женись на девчонке! Меня уж столько раз била судьба, как-нибудь переживу и этот последний удар.

– Не говори так, отец! – взмолился Барт. – Я не собираюсь бросать тебя. Вот только не понимаю, почему ты так упорствуешь. Я же не какой-нибудь ученый хлюпик вроде Юджина или Обри. Я фермер, хочу иметь жену, которая станет мне помощницей, а не истеричной дурой, как Вивьен, или холодной припаркой, как кукла Розамунда!

По достоинству оценив подобную характеристику, Пенхаллоу довольно усмехнулся.

– Я слишком стар, чтобы менять свои взгляды. Если ты возьмешь себе в жены девку с кухни, это станет самым черным днем в моей жизни. Я люблю тебя, Барт, и буду чертовски скучать по тебе, если уедешь из Тревеллина. Подожди, пока я умру, сынок. В могиле мне будет уже наплевать на твои художества. Ты получишь свой Треллик – я завещаю его тебе.

– Без каких-либо условий, отец?

Пенхаллоу покачал головой:

– Нет, ферма не является частью поместья. Я купил ее для тебя, и владеть ею будешь только ты.

– Мне известно, что она не входит в поместье. Я имел в виду другое.

– Я знаю, что ты имел в виду. Нет, никаких условий.

Барт покраснел от удовольствия.

– Как ты добр, отец, – хрипло пробормотал он. – Но я попадаю в дурацкое положение. От Лавди я не откажусь ни за что на свете.

– Я же сказал тебе, мне наплевать, что ты станешь делать после моей смерти. Все, о чем я прошу тебя, – немного потерпеть.

В голове у Барта возникло смутное подозрение.

– Но я своего намерения не изменю, – заявил он.

Пенхаллоу еле заметно улыбнулся.

– Ничего страшного, мой дорогой. Если ты передумаешь, я буду только рад. Если же нет – от вас не убудет немного подождать. Вы же еще так молоды.

Барт встал с кровати.

– Я подумаю об этом, – нерешительно произнес он.

– Правильно. Подумай, мой мальчик, – кивнул отец.

Глава 11

Когда Барт ушел, Пенхаллоу с довольным смешком откинулся на подушки. Он считал, что видит сына насквозь, и был уверен, что сумел предотвратить катастрофу. Его забавляло, как легко ему удалось обезоружить самого упрямого из сыновей. У Барта было доброе сердце, и, как бы ни ловчила Лавди, вряд ли он захочет омрачить последние дни своего отца.

Однако ловчить она не стала. Пока Барт говорил с Пенхаллоу, Лавди ждала его у двери в сад. Увидев, что он расстроен, вопросительно взглянула на него. Взяв ее за руку, Барт коротко бросил, что им надо поговорить. Лавди последовала за ним, хотя ее ждала хозяйка. В саду они уединились в укромном уголке, который часто служил им прибежищем, и там Барт, обняв Лавди за талию, рассказал ей о беседе с отцом.

Лавди моментально оценила ум и хитрость старика. Она была уверена, что попытки разжалобить Барта являлись чистым притворством, но не подала виду, поскольку тот поверил, что отец его стоит у края могилы, и был явно расстроен этим обстоятельством. Сама она считала, что Пенхаллоу протянет еще много лет, а теперь, когда узнал всю правду, ни за что не отдаст Барту Треллик, чтобы связать его по рукам и ногам. Этой мыслью она осторожно поделилась с Бартом. Нахмурившись, он какое-то время размышлял и наконец произнес:

– Ну, если он не умрет и не отдаст мне ферму, мы можем просто сбежать. Я нисколько этого не боюсь, надеюсь, ты тоже. Я все равно получу ее. Он мне так прямо и сказал. Видишь ли, Лавди, отец, конечно, старый черт, но я все-таки его любимчик. Он всегда был со мной честен, и я просто не мог не пообещать ему подождать с женитьбой. Это было бы непорядочно. Отец знает, что я не откажусь от тебя. Но вечно ждать я тоже не смогу.

Барт крепко обнял Лавди и, потрепав по щеке, поцеловал.

– Моя девочка, если ты согласна рисковать, я готов сжечь все корабли и жениться на тебе хоть завтра!

– Нет, – ответила она, осознав, какими крепкими путами стреножил их Пенхаллоу.

Она не слишком верила обещаниям старика оставить Барту ферму независимо от его матримониальных планов. Он крутил своим сыном как хотел, и ему ничего не стоило нарушить данное слово. Лавди ненавидела этого старикашку, но постаралась скрыть свои чувства. Склонив голову на плечо Барта, она застенчиво спросила:

– Значит, меня прогонят?

– Нет, конечно же нет!

Лавди взяла Барта за руку.

– Он тебе обещал, любовь моя?

– Нет, не обещал, но он отлично знает, что без тебя я здесь не останусь и дня!

Она замолчала, обдумывая ситуацию. Потом заставила Барта повторить все снова: как отец набросился на него, а потом вдруг смягчился, как он произнес, что Барт волен делать, что хочет, но только после его смерти. На этом месте она перебила его, заметив:

– Все это немного странно.

– По правде говоря, старик сильно сдал.

Лавди поняла, что́ задумал Пенхаллоу. Нет, из Тревеллина ее не выгонят. Она нужна для осуществления его коварного плана. Старик прекрасно знал своего сына и решил разыграть сразу две карты, каждая из которых ставила крест на ее мечтах выйти замуж за Барта. Пенхаллоу рассчитывал на то, что у сына лопнет терпение. Лавди не была склонна к сантиментам. Жизненный опыт подсказывал ей, что если она допустит Барта к своему телу, потом он вряд ли захочет жениться на ней. Правда, Барт молод и горяч, и если она станет водить его за нос, он рано или поздно найдет ей замену. Лавди не испытывала иллюзий относительно его супружеской верности, однако была уверена, что сумеет удержать его, и из всех загулов он будет неизменно возвращаться к жене, как его отец возвращался к своей Рейчел. Но надеяться на то, что он будет хранить верность женщине, которая не принадлежит ему ни по закону, ни фактически, нельзя.

Лавди захлестнула ненависть к Пенхаллоу, который переиграл ее с такой дьявольской хитростью. Ее так и подмывало уговорить Барта бежать с ней из дому, но даже в сильнейшем смятении чувств она была не способна отбросить благоразумие. Ощутив, что Лавди дрожит, Барт спросил:

– Что с тобой, милая?

– Ничего.

Сжимая ее в объятиях, он почувствовал, что не может больше сдерживать страсть.

– К черту папашу! Может, не будем дожидаться, девочка моя?

Лавди покачала головой. Ее чувство к нему было более глубоким, чем его страсть, но интуиция подсказывала, что без поддержки отца Барт вряд ли заработает себе на жизнь. Лавди была знакома с нищетой не понаслышке, страшилась ее и хорошо представляла, каким пагубным образом она может подействовать на человека такого склада, как Барт.

– Подождем немного. Все может случиться.

– Последнее дело желать смерти собственному отцу. А получается, что мы этого хотим, – скривившись, произнес Барт.

Лавди промолчала. Для нее смерть Пенхаллоу стала бы подарком судьбы.

– Кстати, он ведь может и передумать. Когда узнает тебя получше.

Лавди не разделяла его оптимизма, но не возражала. Ей нужно было все обдумать.

Вопрос остался открытым. Пенхаллоу торжествовал и вел себя необычно мягко и доброжелательно.

Барт все рассказал брату, и Конрад согласился, что Джимми давно пора намять бока. Однако он был настолько против этой женитьбы, что дружба их дала трещину, лишь подтвердив подозрения домочадцев относительно намерений Барта. Пенхаллоу поделился новостями только с женой с единственной целью переложить вину на ее хрупкие плечи. Зачем она приблизила к себе Лавди, дав той повод вообразить о себе черт знает что? Сидела бы девчонка в кухне, и Барт в ее сторону даже не поглядел бы. Фейт отказывалась верить, но узнав, что слухи о женитьбе – не домыслы Юджина и Барт во всем признался, ударилась в слезы. Муж разъярился и запустил в нее книгой. Нанесенный ущерб был не так уж велик, однако Фейт настолько оскорбляло малейшее насилие, что она чуть не упала в обморок. Пенхаллоу посоветовал ей глотнуть виски, но Фейт, содрогнувшись, чуть слышно прошептала:

– Нет.

– Не смотри на меня, как дух бесплотный! – воскликнул Пенхаллоу. – Ведешь себя как дура. Пора бы знать, что я терпеть не могу, когда распускают нюни!

– Ты ударил меня! – всхлипнула Фейт.

Полетевшая в нее книга обидела ее больше, чем самое язвительное замечание мужа. Она была потрясена – раньше Пенхаллоу никогда не поднимал на нее руку, и Фейт наивно полагала, что на подобное способен лишь последний негодяй, погрязший в безнравственности.

– Да брось ты, – усмехнулся Пенхаллоу. – Я просто бросил в тебя книгу, а ты сама напросилась, черт бы тебя побрал! Нечего тут изображать страдающую принцессу, будто я колочу тебя каждый день! А надо бы! Вечно хнычешь, жалуешься и манерничаешь, прямо с души воротит. Что хорошего я от тебя видел? Ай, прости, совсем забыл. Ты наградила меня сыном! И каким сыном, черт побери! Худосочной бестолочью, которая не может отличить породистую лошадь от захудалой клячи и трясется при виде трехфутового барьера! Если бы я не был таким мягкосердечным дураком, давно умыл бы руки и отправил его на все четыре стороны!

Фейт сразу забыла обиды и воскликнула:

– Так сделай это! Для него нет ничего страшнее, чем жить в доме, где его все презирают!

– Чтобы он позорил мое доброе имя? Нет! Он останется здесь, под моим присмотром, и выучится всему, что должен уметь Пенхаллоу. Если Рэймонд не захочет с ним возиться, так Барт его вышколит за милую душу. Он, конечно, наездник похуже Рэймонда, но хотя бы излечит мальчишку от трусости. Не брать в голову и ничего не бояться – вот чему я учил своих сыновей! И стоит им только вскочить в седло, как всем становится ясно, что с ними шутки плохи! Кроме разве что этой твоей профурсетки.

– Адам! На свете есть что-то кроме лошадей!

– А что еще? Женщины, но ведь этот тюфяк и на них не смотрит.

– Он и мой сын тоже! – воскликнула Фейт, нервно сжимая руки. – Ты его совсем не понимаешь! И никогда не старался понять! Он весь в меня – не терпит грубости, теряется, когда на него кричат. А ты всегда с ним так грубо обращался! Если бы я не уговорила тебя отправить его учиться, ты бы уже давно сломил его дух!

– Вздор! Там и ломать-то нечего!

– Нет, есть! – истерично вскрикнула Фейт. – Но у него деликатная, нервная натура, а ты обращаешься с ним без сочувствия! Поощряешь насмешки и издевательства! Заставляешь Клэя заниматься тем, что он ненавидит! И не желаешь понимать, как это губительно для его нервной системы!

– Вот она, современная молодежь, – усмехнулся Пенхаллоу. – Ничего, попрыгает через барьеры и забудет про свои нервы.

– Адам, умоляю тебя, позволь Клэю доучиться в Кембридже и самостоятельно выбрать профессию!

– Опять ты за старое? Пусть немного отдохнет, но работать он будет у Клиффорда, заруби себе на носу! Он мне еще спасибо скажет. Какого черта мы опять толкуем о Клэе? С ним все в порядке. Сейчас меня больше волнует Барт и девка, которую ты забрала с кухни.

Фейт порывисто вскочила:

– Тебе наплевать на Клэя, Адам! А мне дела нет до Барта и его делишек. По мне, так Лавди даже слишком хороша для него!

Она двинулась к двери, но крик мужа заставил ее испуганно оглянуться:

– Вернись! Я еще не все сказал.

– Нет. С меня хватит.

Фейт попыталась открыть дверь, и тогда он с угрозой произнес:

– Если ты уйдешь без моего разрешения, я тебя все равно верну. Прикажу Джимми притащить тебя обратно.

Беспомощно всхлипнув, Фейт с ужасом посмотрела на Пенхаллоу.

– Ты сошел с ума, – прошептала она.

– Иди сюда!

Фейт неохотно приблизилась к кровати. Схватив жену за руку, Пенхаллоу рывком усадил ее на постель, и она застыла, вся дрожа.

– Послушай меня, Фейт, моя девочка. Ты, конечно, сглупила с этой Лавди, но сделанного не вернешь. Но если я узнаю, что ты подначиваешь ее женить на себе Барта, ты у меня пожалеешь, что на свет родилась. Поняла?

– Да. Я не хочу, чтобы она вышла замуж за Барта! Зачем мне подначивать?

– Потому что ты сентиментальная дурочка! Нечего смотреть на меня, как кролик на удава. Не таким уж плохим мужем я был тебе все эти годы.

– Иногда мне кажется, что ты убил во мне душу!

– Убирайся немедленно, чтоб тебе провалиться! – заорал он. – Душу ее убил, видите ли! В какой паршивой книжонке ты это вычитала? Иди ко всем чертям! Слышала? Вон отсюда!

Вскочив с кровати, Фейт торопливо вышла из комнаты, сознавая, что опять не смогла помочь Клэю. В холле остановилась перед портретом Рейчел. Уж она-то не спасовала бы перед мужем. Жесткий взгляд нарисованных глаз как бы говорил ей: «Ну и дура же ты! До сих пор не научилась обращаться с Пенхаллоу?»

Фейт стала размышлять о новом несчастье, свалившемся на их семью. Хотя она и сказала в запальчивости мужу, что Лавди слишком хороша для Барта, мысль о его женитьбе шокировала ее. Одно дело приблизить девчонку к себе как любимую горничную и совсем другое – стать с ней на равных в качестве свекрови. И потом, выйдя замуж за Барта, она наверняка уедет из Тревеллина, оставив хозяйку без всякой поддержки. На Клэя надежды мало – он слишком озабочен собственной жизнью. Фейт почувствовала себя покинутой и, стоя посередине холла, глотала горькие слезы, медленно катившиеся из глаз. Она предчувствовала, что семья ополчится на нее из-за этой истории. Лавди поступила коварно, злоупотребила ее доверием и, вероятно, только притворялась, что сочувствует ей, ведя свою тонкую игру.

Однако это в сравнение не шло с тем кошмаром, который произошел в спальне Пенхаллоу. Присовокупив случившееся ко всем его прежним жестокостям (хотя за ним не числилось физическое насилие) и вспомнив, как безупречно она выполняла свой долг за двадцать лет замужества, Фейт сочла себя безвинной страдалицей. В ней настолько укоренилась привычка к самообману, что она была не способна видеть собственные недостатки. Начав супружескую жизнь с нелепого представления, что приличный муж обязан считать жену совершенством, холить и лелеять ее, она так и не изменила убеждений. А поскольку Пенхаллоу не соответствовал ее идеалу, она возомнила себя мученицей. Фейт принадлежала к тем женщинам, которые хотят видеть в муже любовника и отца в одном лице. Поэтому ее всегда влекло к мужчинам гораздо старше себя, и в итоге она попала в ловушку, выйдя замуж за Адама. Он не оправдал надежд Фейт, а ее вялый темперамент и недостаток ума не позволили ей искать причины своих неудач в себе.

Услышав приближающиеся шаги, Фейт вышла в сад, где к ней вскоре присоединился Клэй, нетерпеливо ожидавший, чем закончится разговор матери с отцом. Взглянув на Фейт, он сразу понял, что ее миссия провалилась.

– О боже, – пробормотал Клэй, шлепнувшись на скамью и уныло уставившись на бордюр из фуксий.

Мать села рядом и, приложив к покрасневшим глазам платок, сказала:

– Я сделала все возможное. Но он и слушать ничего не хочет.

Клэй помолчал, кривя рот и нервно потирая руки. Потом тихо произнес:

– Мама! Я этого не вынесу.

– А может, работа окажется не столь уж противной? Клиффорд славный. Он будет добр к тебе, и я уверена…

– Дело не в работе, хотя меня от нее тошнит. Здесь я жить не смогу.

– Но ты же будешь тут со мной, солнышко. Кто знает, как все обернется?

– Мама, я… ненавижу отца, – тихо промолвил Клэй.

– Дорогой, ты не должен так говорить!

– Он тоже ненавидит меня и превратит мою жизнь в ад. И близнецы постараются. Сейчас еще ничего, но когда начнется охотничий сезон! Они заставят меня скакать на самых буйных жеребцах, будут изводить советами, насмехаться. Послушать Рэймонда, так неумение брать барьер – преступление похуже, чем ограбить банк. Я ненавижу лошадей и охоту! Но разве я могу сказать, что осуждаю их кровавые развлечения? Представляю, что начнется! Они все кажутся мне дикарями, но что я могу сделать?

– Я сама всегда боялась лошадей, – бестактно поддержала его мать.

Клэй покраснел и высокомерно заметил:

– Дело не в боязни. Я просто не одобряю подобного рода развлечений. А люди не в состоянии этого понять! Их интересует только охота! Если тебе не повезло и ты родился Пенхаллоу, то обязан скакать как бешеный, рискуя сломать себе шею! А если не захочешь брать барьер, тебя объявят трусом и засмеют. По правде говоря, с прыжками у меня связаны дурные предчувствия.

– О чем ты?

– Так, ни о чем. Мне кажется – некоторые называют это интуицией, – что у барьера я найду свой конец.

Мрачное пророчество сына привело Фейт в ужас, и Клэю пришлось долго успокаивать ее, уверяя, что страшные видения, где его бездыханное тело лежит распростертым под высокой изгородью, его пока не посещали. Он взял с матери обещание, что она ничего не расскажет братьям, иначе они изведут его насмешками или заставят прыгать в загоне, отрабатывая технику, пока он не сойдет с ума. Отяготив Фейт очередным грузом забот и печалей, он безжалостно добавил, что теперь, когда его жизнь разбита, смерть станет ему утешением, после чего отправился на пруд, чтобы излить свою горечь, кидая в воду камешки.

Вот так неутешительно обстояли дела в семье, когда двое оставшихся отпрысков Пенхаллоу, Обри и Чармин, прибыли в Тревеллин, чтобы отметить шестьдесят второй день рождения отца.

Они приехали поездом, на вокзале их встретил Ублюдок Джимми. Брата с сестрой отделяла друг от друга всего пара лет – Чармин было тридцать, а Обри двадцать восемь, – и оба жили в Лондоне, однако виделись редко и о родственных чувствах вспоминали, лишь возвращаясь под родительский кров. Там они заключали оборонительный альянс против местных варваров – остальных членов семьи.

Оба были темноволосы, с орлиным профилем, но Чармин была крепкого сложения и всеми силами старалась подчеркнуть свой мужеподобный облик – коротко стригла жесткие волосы и одевалась в мужскую одежду; Обри же, худощавый джентльмен с экзотическим вкусом в выборе свитеров и носков, напротив, имел множество чисто женских слабостей – боялся мышей и приводил в возмущение своих грубоватых братьев изысканными манерами девятнадцатого века. Он считался самым умным в семье и уже издал два романа, имевших скромный успех, и множество стихотворений, столь современных по форме, что они ставили в тупик читающую публику. Сейчас Обри вместе с одним из своих богемных приятелей трудился над либретто для сатирического ревю. Жил неподалеку от Сент-Джеймс-стрит, в просторной квартире, обставленной в турецком стиле, регулярно скакал на эффектной лошади в Гайд-парке, раз в неделю выезжал на охоту, а остальное время делил между богемными и спортивными друзьями. Иногда он сводил их вместе на вечеринках, после чего интеллектуалы восхищались его эксцентричностью, граничащей с раздвоением личности, а спортсмены поговаривали, что не будь Обри заядлым охотником, всякое можно было бы подумать о его наклонностях.

Чармин, которая обрела независимость благодаря весьма своевременной кончине своей крестной, завещавшей ей приличную сумму, жила в небольшой квартирке, деля ее с очень женственной блондинкой, похожей на розовую помадку. Семейство Пенхаллоу лишь однажды удостоилось лицезреть объект страсти их суровой сестрицы, когда Чармин привезла ее на выходные в Тревеллин. Визит так и остался единственным, поскольку Лейла Морпет не вписалась в их семейный круг. Молодежь прямо-таки онемела от изумления, увидев, как Чармин вьется вокруг дебелой дамы внушительных размеров, которая по-детски сюсюкает и называет себя не иначе, как «бедной крошкой». Дар речи они обрели лишь в понедельник утром, когда Чармин отбыла в Лондон вместе с подружкой.

Брат с сестрой встретились на Паддингтонском вокзале и, сев в поезд, принялись обмениваться колкостями, причем Чармин пускала отравленные стрелы с присущей ее отцу беспощадностью, а Обри разил изящно, но тем не менее неизменно попадал в цель. Однако в конце пути они заключили перемирие, переросшее в прочный альянс, когда увидели встречающего их Джимми.

– Дорогая, – томно обратился Обри к сестре, – при виде этой физиономии в моей памяти всплывает все самое дурное. Тебе не кажется, что отец нарочно прислал за нами это существо?

– Я бы ничего не имела против, если бы парень не был такой сволочью.

– Неужели, милая? Ты очень эмансипированная и современная! Как ты думаешь, близнецы по-прежнему просты и сердечны? В мой последний приезд они меня просто достали. Кон постоянно бегал на свидания с какой-то деревенской барышней. Омерзительно!

В отличие от брата, который лениво развалился на сиденье, Чармин сидела прямая как палка, внимательно изучая пейзаж за окном. Казалось, она страдает от вынужденного безделья.

– Я считаю ниже своего достоинства обращать внимание на близнецов. Они для меня пустое место. Вряд ли они за всю жизнь прочитали хоть одну книгу.

– Ты не права, дорогая. Уж «Книгу о лошадях» Стоунхенджа они наверняка прочитали.

– Не сомневаюсь. Я имела в виду настоящие книги. Не понимаю, как Вивьен может здесь жить? Я люблю Тревеллин и всегда буду любить, но обстановка тут просто удручающая. Никакой культуры и интеллектуальной жизни.

– Уж не хочешь ли ты сказать, дорогая, что та дамочка, с которой ты живешь, обогащает тебя культурно и интеллектуально?

Бросив на брата испепеляющий взгляд, Чармин сухо произнесла:

– У Лейлы современные взгляды, она во всех отношениях интересная женщина. В любом случае я не собираюсь обсуждать ее с тобой.

– Твоей убежденности можно позавидовать.

Чармин промолчала, и на время в машине воцарилась тишина. Наконец она заявила:

– Если бы отец не женился второй раз, я бы никогда не уехала из Тревеллина.

– Ты сожалеешь или хочешь выразить благодарность Фейт?

– Я не привыкла играть вторую скрипку. Но сейчас, когда я узнала другую жизнь, меня сюда уже не заманишь!

Обри понимающе усмехнулся. Посмотрев в окно, Чармин воскликнула:

– И все же эти места имеют надо мной власть! Один запах торфа чего стоит!

– Ностальгируешь по запахам? А на меня они не действуют.

– Торфяные болота, гранитные валуны и тихие заводи, – вздохнула Чармин. – Подмаренник под ногами и терпкий запах тимьяна! Где найдешь такую красоту?

– Дорогая, ты очень сентиментальна. Вот уж не ожидал. Ты заставляешь меня насторожиться.

– На мой счет можешь быть спокоен, – невольно рассмеялась Чармин.

– Надеюсь, что с тобой все в порядке, однако меня терзают дурные предчувствия. Нет-нет, они никак не связаны с тобой, милая! Юджин написал мне, что отец намерен собрать нас всех под одной крышей и никуда не отпускать из отчего дома.

– Слава богу, я финансово независима.

– Представляю, как радостно ощущать себя свободной, но мне от этого не легче, – едко заметил Обри. – Невыносимо сознавать, что такая недостойная особа, как ты (ибо неспособность к творчеству является одним из смертных грехов), наслаждается финансовым благополучием, в то время как я, создавший столько замечательных произведений, вынужден тащиться в глушь и обхаживать папашу, чтобы он оплатил мои долги.

– Почему бы тебе не написать книгу, которая будет хорошо продаваться?

– Ах, дорогая, я бы посоветовал тебе отказаться от другой жизни и вернуться в Тревеллин! Тебе пойдет на пользу. Местным обывателям придутся по вкусу твои взгляды.

– Я всего лишь рассуждаю практически. Если не желаешь продавать свой талант, тогда продай лошадей и не играй на скачках.

– Ты мыслишь прозаически, милая. Оставим этот разговор! Он мне действует на нервы, а я имел неосторожность оставить дома свои нюхательные соли.

Чармин презрительно усмехнулась. Оставшуюся часть пути они ехали в молчании. Лимузин затормозил у дома, где уже подавали чай.

Близнецы отсутствовали, но зато из Дауэр-Хауса пришел Ингрэм. Рэймонд только что вернулся из конюшни, Юджин полулежал на парчовом диване, Вивьен пристроилась рядом. Фейт и Клэй сидели у окна, а Клара, как обычно, разливала чай.

Семейство приветствовало прибывших родственников в своей обычной манере. Ингрэм недовольно произнес: «Господи, я и забыл, что вы сегодня явитесь!», Рэймонд бросил: «Привет!», Юджин вяло помахал рукой, Клара сказала, что рада видеть их, и только Фейт поднялась со стула, чтобы встретить брата с сестрой.

Крепко пожав ей руку, Чармин сняла простенькую шляпку и бросила ее на стул. Энергично тряхнув головой, она засунула руки в карманы фланелевого жакета и села за стол, широко раздвинув ноги.

– Ну, как вы тут? – отрывисто спросила она. – Я вижу, Клэй уже приехал. А Юджин по-прежнему изображает безнадежного инвалида? Как отец?

– Боюсь, в последнее время он не совсем здоров, – ответила Фейт. – Впрочем, увидишь сама. Он постоянно нервничает.

– Пьет, вероятно, – предположила Чармин. – Если это индийский чай, то мне не надо, тетя Клара. Я привезла с собой китайский «Лапсанг» и отдала его Рубену, чтобы Сибилла заварила в фарфоровом чайнике, а не в какой-то жестянке.

– Спасибо, дорогая! – воскликнул Обри. – Я совершенно забыл, какой здесь пьют чай. Юджин, как ты можешь легкомысленно относиться к своему желудку? Эта бурда расстроит тебе пищеварение.

– Если ты воображаешь, что Сибилла станет заваривать два чайника, то ошибаешься, – заметил Рэймонд. – Здесь лучше забыть про капризы. Мы всегда пили только индийский и не собираемся ничего менять.

– Как можно так разбаловать слуг? – возмутилась Чармин. – Дому нужна хозяйка. Фейт с данной задачей не справляется, а Клара у нас не по этой части. Но я надеялась, что Вивьен возьмет все в свои руки. Ведь ей больше нечем заняться. Ковер надо починить, а каминную решетку не чистили с моего последнего приезда.

– Это не мой дом, и меня не волнует, что тут творится, – холодно ответила Вивьен.

– Я надеюсь, что твой визит, дорогая Чармин, не слишком затянется, и такого же мнения, вероятно, придерживаются остальные, – сказал Юджин, передавая свою чашку Вивьен. – Нет, дорогая, больше не нужно. У меня пропал аппетит. Но будем справедливы к Чармин – носки Обри способствовали этому в неменьшей степени, чем ее бойцовский характер.

– Безжалостный злодей! – вскричал Обри. – Мои любимые носки! Поэма из шелка! Как ты можешь, Юджин?

– Они – и ты тоже – вынуждают меня отойти ко сну еще до ужина, – произнес Юджин, прикрыв глаза.

– Какая интересная штука антипатии и комплексы, – невозмутимо проговорил Обри. – Считается, что антипатии всегда взаимны, но я лично так не думаю, поскольку сам не испытываю к вам ни малейшей антипатии. Мне очень нравится находиться в вашем обществе. Мы же все одной породы, что заставляет меня гордиться собой.

– Проклятый щенок, – проворчал Ингрэм. – Так и напрашивается на оплеуху.

– Вовсе нет! У меня золотой характер. Просто вам не нравится моя манера поведения. И я вас понимаю! Я ведь тоже выношу вас с трудом, и ваши эмоции мне вполне знакомы!

Ингрэм побагровел и порекомендовал Обри прикусить язык. Клара попросила их не ссориться, а Клэй с горечью подумал, что вряд ли он когда-нибудь сумеет постоять за себя с такой легкостью и блеском, как Обри.

Глава 12

Уже через сутки все семейство, за исключением старика Пенхаллоу, от души желало, чтобы Обри очутился где-нибудь подальше от Тревеллина. Увидев его по-женски длинные волнистые волосы, немыслимый галстук и такие же носки, близнецы очень похоже изобразили тошноту. Когда он вышел к ужину в тонкой шелковой рубашке и красно-коричневом бархатном смокинге, они дружно заметили, что таких нужно кастрировать. Если бы не присутствие женщин, они, вероятно, проверили бы эффективность этой меры на практике. В ответ Обри лишь очаровательно улыбнулся и попросил их не быть зверями. Когда они попытались завести разговор о конюшнях, он, взглянув на Чармин, начал рассказывать о своем ревю. После ужина закурил папиросу в длинном мундштуке и объявил, что сигары, которые курят его мужественные братцы, слишком крепки для интеллигентного человека.

– А чем мы займемся сейчас? – поинтересовался Обри. – Если бы пианино было настроено, в чем я сильно сомневаюсь, я бы вам сыграл что-нибудь. Или мы, как прошлый раз, набьемся в отцовскую комнату и будем там сидеть до одурения?

– Именно так и будет, – произнес Рэймонд. – И я бы не советовал тебе говорить в подобном тоне с отцом.

– Я вовсе не собираюсь сердить его! Ведь он будет рад увидеть своего малыша Обри. Я всегда считал себя любимчиком в семье. Чармин, золотко мое, могу ли я рассчитывать на капельку твоего китайского чая завтра утром?

– Я хотел бы побеседовать с тобой до того, как ты пойдешь к отцу, – бросил Рэймонд. – Пойдем ко мне в контору.

– А надо ли? – жалобно спросил Обри. – Я восхищаюсь тобой, но просто не знаю, о чем с тобой говорить. Мне всегда казалось, что ты меня недолюбливаешь, а это обескураживает чувствительные натуры, к которым я принадлежу.

Рэймонд молча направился в дальний конец дома, где находилась его контора.

– Неужели я его обидел? – неуверенно предположил Обри и послушно поплелся за братом.

Оказавшись в конторе, просто обставленной комнате, где сосредоточилось все управление поместьем, Рэймонд не стал тратить времени на вводную часть, а жестко и без прикрас изложил финансовое положение семьи. Обри извиняющимся тоном сообщил, что в денежных делах ничего не смыслит и все эти ренты для него лишь пустой звук.

– Не прикидывайся дурачком! – воскликнул Рэймонд. – Тебе достаточно понять одну простую вещь: твои запросы слишком велики для поместья. Не знаю, какие у тебя перспективы, но будем считать, что они неплохи. После смерти отца тебе отойдет небольшая часть капитала, а потом, клянусь, ты не получишь от меня ни пенни. Сейчас же отец волен сам решать, оплачивать твои долги или нет. Если послушает моего совета, то не оплатит.

– Надеюсь, он к твоему совету не прислушается, – усмехнулся Обри. – Не хочу оскорбить твои чувства, но ведь он никогда этого не делал, не правда ли?

– Если он и дальше будет сорить деньгами, придется отстранить его от управления поместьем, – мрачно заявил Рэймонд. – Скоро он начнет откалывать такие штуки, что даже старый дурак Лифтон поймет, что отец недееспособен. Когда этот день настанет, вы с Юджином и Ингрэмом останетесь без финансовой поддержки, к которой привыкли. И всей вашей компании придется искать работу!

– Я так и знал, что разговор с тобой будет мне неприятен, – вздохнул Обри. – Ты грубый и злой. Неудивительно, что отец хочет оставить меня здесь. Это имело бы смягчающее влияние на местные нравы.

Рэймонд исподлобья взглянул на него.

– Он сказал, что хочет поселить тебя здесь?

– Да, и вполне определенно! И если отец не заплатит мои долги, я буду вынужден тут остаться. А это нежелательно, поскольку местная атмосфера мне вредна.

– Продай своих лошадей!

– И это говорит Пенхаллоу! – потрясенно воскликнул Обри.

– Мне известно, что один из твоих жеребцов стоит триста гиней. Вероятно, и второй немногим дешевле. Не знаю, сколько ты задолжал…

– У меня с цифрами проблемы, но, думаю, пара сотен спасет меня.

– Ты живешь не по средствам, и этому пора положить конец, – заявил Рэймонд. – Никто тебе тут не обрадуется, а если отец и дальше будет швырять на тебя деньги, то я согласен терпеть тебя у себя под носом. Во всяком случае, дешевле обойдется!

– Благородная жертва! Я сочувствую тебе, Рэймонд! Мало того что ты терпишь здесь Юджина, который вряд ли когда-нибудь покинет дом, а теперь и меня собираешься повесить себе на шею? Какой героизм! Но только со мной у тебя выйдет осечка. Я не выношу этот дом – у меня на него аллергия.

– Тогда расплачивайся с долгами сам и умерь свои аппетиты! Старик сильно сдал и стал еще упрямее. Он вбил в свою дурную башку, что ты должен жить здесь, и если ты рассчитываешь, что отец заплатит твои долги и отпустит тебя на все четыре стороны, то разочарую тебя. Единственно, что ты можешь сделать, это продать своих лошадей, урезать расходы и не зависеть от отца. Это мой дружеский совет, и тебе лучше им воспользоваться.

– Не очень-то дружеский. Ты просто пытаешься избавиться от меня. Вообще-то, я был бы этому только рад, но не могу же я продать моих любимых лошадок и жить в нищете? Отец расстроится.

– Подумай над тем, что я сказал!

Они направились в спальню к отцу, где уже собралось семейство.

Здесь были почти все его дети, что, безусловно, льстило родительским чувствам Пенхаллоу. Комната была полна людей, и в ней стоял такой гвалт, что всякому, кто хотел быть услышанным, приходилось перекрикивать других. Пенхаллоу это не смущало, но Фейт выглядела совершенно измученной, а Вивьен, пытавшаяся читать книгу, заткнула уши. Сборищем руководил отец семейства, он, казалось, черпал энергию из своих детей. Вмешивался в беседу и громко возмущался отсутствием Ингрэма. Когда Рэймонд и Обри вошли в комнату, глаза его довольно заблестели, что не помешало ему немедленно обрушить на последнего град насмешек. Рэймонд его внимания не удостоился. Чармин, не зависевшая от отца, не вызывала у него особого интереса. Отпустив пару непристойных шуток по поводу ее манеры одеваться и дружбы с Лейлой Морпет, Пенхаллоу словно забыл о ее существовании. Фейт это показалось странным – ведь Чармин была копией своего отца. Она тоже стремилась доминировать над всеми, и в ее резком голосе и воинственно задранном подбородке угадывался его неистовый темперамент. Чармин, сумевшая заставить Сибиллу заварить ей китайский чай, а одну из горничных – начистить до блеска каминную решетку в Желтой гостиной, оставляла впечатление пронизывающего ветра, проносящегося по дому. Она раскритиковала все и всех, и, задержись тут подольше, все слуги и домочадцы ходили бы по струнке. Это была все та же девочка, которая с презрительной усмешкой спасла свою мачеху от разъяренных быков, и Фейт по-прежнему боялась ее острого языка.

Как и следовало ожидать, присутствующие вели нескончаемые споры, временами между ними вспыхивали ссоры, в которые вовлекалась вся компания, после чего неожиданно стихали. Пенхаллоу чувствовал себя в своей стихии и, казалось, ничуть не был утомлен шумом и склоками. Он постоянно напоминал о своем грядущем дне рождения, хвастался жизненной силой и обещал удивить всех. За вечер Адам накачался виски и пришел в состояние крайнего возбуждения: безудержное веселье сменялось вспышками гнева, он рассказывал анекдоты из своей молодости, сквернословил и впадал в слезливую сентиментальность.

Когда воспоминания отца приобрели непристойный характер, Чармин выскочила из комнаты, заявив, что там воняет, как в кабаке. Фейт не нашла в себе достаточной смелости последовать ее примеру и выжидающе посмотрела на Вивьен. Но на лице той было написано безразличие. Фейт сочла, что она свыклась с неизбежным или стала менее разборчивой.

– Похоже, утром отцу будет очень плохо, – позднее предположил Обри, забирая свою свечу из холла.

– Отнюдь, – отрезала Вивьен. – Просто будет не в духе. Это продолжается уже не один месяц.

– Каждый вечер? – ужаснулся Обри. – Какое счастье, что я тут не живу.

– Считай, что тебе повезло! – воскликнула Вивьен. – Здесь просто ад кромешный! Хуже не бывает! Он как гигантский осьминог – лежит и душит всех щупальцами!

Обри захихикал, а Вивьен, обдав его презрением, отправилась наверх.

Утром Пенхаллоу проснулся в весьма опасном неустойчивом настроении. Большую часть ночи он провел, строя пьяные планы относительно будущего своего многочисленного потомства. Все они были настолько безрассудны, что их вряд ли можно было воспринимать всерьез, однако их изложение привело Рэймонда в ярость. Отец вызвал его с утра пораньше, чтобы выразить удовольствие по поводу вчерашнего и дать ряд сумасбродных указаний, самым возмутительным из которых было желание обналичить очередной огромный чек.

– А куда, черт возьми, делись деньги, что ты снял неделю назад? – нахмурился сын.

– А тебе какое дело? – рявкнул Пенхаллоу, мгновенно закипая. – Еще не хватало, чтобы мои щенки требовали у меня отчета! Знай свое место, парень! Делай, что тебе велено!

– Ты знаешь, на сколько уже превысил кредит?

– Я лучше тебя знаю свои дела, и нечего мне указывать. Бери чек и поезжай в Бодмин, а болтовню свою оставь при себе!

Рэймонд стоял, набычившись и засунув руки в карманы. Его вид выражал враждебную непримиримость, что еще больше распалило Пенхаллоу.

– Тебе придется выслушать мою болтовню, хочешь ты этого или нет, – мрачно произнес он. – Больше я не стану обналичивать твои безумные чеки.

– Вот как? – прищурился Пенхаллоу. – Хочешь, чтобы я послал Джимми?

– Посылай кого угодно. Толку от этого не будет. Я говорил с управляющим банка. Он спросил меня, насколько ты дееспособен, чтобы распоряжаться чековой книжкой. Я тебя таковым не считаю, но говорить ему об этом не стал – пока.

Воцарилось молчание. Пенхаллоу подался вперед, словно намеревался схватить сына. Лицо его посерело, в глазах вспыхнула ненависть.

– Ах ты, сукин сын! – крикнул он, тяжело дыша. – Паскудный пес! Так, значит? Решил позвать докторов, чтобы они объявили меня слабоумным?

– Нет, я не собираюсь ворошить наше грязное белье на людях. Но не думай, что я буду стоять и смотреть, как ты просаживаешь имение! Если ты меня вынудишь, я добьюсь, чтобы тебя признали недееспособным!

Пенхаллоу в бессильной ярости потряс кулаками и стал неуклюже переваливаться с боку на бок.

– Объявить меня недееспособным? Видит бог, я тебя совсем распустил. Вообразил себя хозяином? Не слишком ли рано, Рэймонд? Я давно за тобой наблюдаю. Ты ведешь себя так, будто Тревеллин уже принадлежит тебе, трясешься над каждым пенни, которое я трачу на других сыновей. Ты морщил нос, когда я поселил здесь Юджина с женой. Злишься, что я вернул Клэя и собираюсь оставить в доме Обри. Но мне наплевать. Смешно видеть, как ты изображаешь сквайра. Но мои руки еще крепко держат поводья, сынок, и меня не так-то просто вышибить из седла! Мы с тобой никогда не любили друг друга, но ты был мне нужен для дела. Ты всегда был угрюмым и строптивым парнем, но кто знал, что ты окажешься сволочью!

Рэймонд только пожал плечами.

– Умерь свой пыл и не сотрясай понапрасну воздух. Мне безразлично, что ты обо мне думаешь. Меня волнует только поместье, которое ты пытаешься разорить. Но у тебя ничего не выйдет! Последнее время ты ведешь себя как ненормальный, и мне ничего не стоит отстранить тебя от дел. – И он с издевкой добавил: – Тебя не могут признать невменяемым, но это и не требуется. Я и так с тобой справлюсь.

– Неужели? Ты всерьез решил, что сможешь здесь верховодить?

– Во всяком случае, деньгами буду распоряжаться я. Советую уступить мне это право, чтобы не пришлось вынуждать тебя.

– Уступить?

Закинув голову, Пенхаллоу расхохотался. Лежавшая рядом собака вскочила и, прижав уши, высунула язык. Он пнул ее, и она, соскочив с кровати, растянулась на солнечном пятачке.

– Уступить? – повторил Пенхаллоу. – И что же ты прикажешь мне делать, хозяин? Выставить отсюда Юджина? Смиренно просить у тебя деньги на карманные расходы? Ты играешь в опасную игру!

– Для начала выставить отсюда Юджина, – кивнул Рэймонд. – Предоставить Обри самому расплатиться с долгами, а Ингрэму – оплачивать обучение его парней за свой счет. И хватит тратить деньги на своего грязного ублюдка!

В глазах Пенхаллоу сверкнули огоньки. Он заворочался в кровати, недобро усмехаясь.

– Не любишь Джимми? Вот умора! Ты ведь больше всех его ненавидишь? Хочешь, чтобы я его выгнал?

– Пусть прислуживает тебе, но он должен знать свое место!

– А ты должен знать свое, свинья подзаборная, – злобно прошипел старик. – У него не меньше прав жить тут, чем у тебя!

Рэймонд рассмеялся.

– Разве? Когда я стану здесь хозяином, он быстро поймет, где его место.

– Ты так уверен в себе? Станешь хозяином только с моего согласия!

Сын смерил его презрительным взглядом.

– Я вступлю во владение поместьем, как только ты умрешь, и не в твоих силах это изменить. Я не хуже тебя знаю, что такое наследование без права отчуждения, так что можешь рассказывать сказки кому-нибудь другому. Со мной подобный номер не пройдет.

Пенхаллоу наклонился и крикнул:

– Поместье перейдет моему старшему законному сыну, болван!

– Я твой старший сын.

– Нет! У меня уже была парочка сыновей, когда я произвел на свет тебя. Незаконнорожденных, конечно, как ты! Как ты и бедняжка Джимми!

В комнате воцарилось гробовое молчание. Смертельно побледнев, Рэймонд впился взглядом в горящие дьявольским блеском глаза отца. Казалось, у него остановилось дыхание. Затем он хрипло рассмеялся.

– Я тебе не верю!

Пенхаллоу ткнул пальцем в сторону ящиков в спинке своей кровати:

– У меня есть документы.

Старые напольные часы в углу стали громко отбивать время. Рэймонд почувствовал, как холодеют его влажные ладони. В голове у него проносились обрывки мыслей. Сказанное отцом было столь чудовищно, что он повторил:

– Я тебе не верю! Ты просто впал в маразм и пытаешься запугать меня своими идиотскими измышлениями! Такого просто не может быть!

Пенхаллоу откинулся на подушки. Гнев его сменился злорадством.

– Теперь-то ты запоешь по-другому, – с усмешкой проговорил он. – Черт, прямо как гора с плеч.

Сын вынул руку из кармана, но, увидев, что она дрожит, убрал ее обратно.

– Ты потерял разум. Как же я мог воспитываться здесь, если… Не мели чепухи!

– О, это все Рейчел! Я возражал, но она настояла. Моя жена была потрясающая женщина!

– Мать? – изумился Рэймонд. – Ты спятил?

– Она тебе не мать, – заявил Пенхаллоу, беря со стола графин с красным вином. Налив себе стакан, он стал потягивать напиток, насмешливо глядя на сына. – Тебя никогда не удивляло, что ты родился за границей? А когда Рейчел оставила все свои деньги Ингрэму, ты не почуял, что пахнет жареным?

Комната поплыла у Рэймонда перед глазами. Его бросало то в жар, то в холод. К действительности его вернула собака, которая стала скрестись под дверью, просясь наружу. Это прозаическое обстоятельство развеяло ощущение надвигающейся катастрофы, и Рэймонд сумел стряхнуть с себя наваждение, лишающее его способности сопротивляться. Он подошел к двери и выпустил собаку. Потом снова встал перед камином. Рэймонд был бледен как полотно, но полностью владел собой.

– Если это правда, то почему моя… твоя жена воспитала меня как собственного сына?

– Она была гордая женщина, моя Рейчел, – мечтательно вздохнул Пенхаллоу. – Не хотела скандала. Чуть не убила меня, узнав про это! Но Рейчел любила меня по-настоящему. Ей не требовались объяснения, она и так видела меня насквозь! И знала, что мои шалости ничего не значат. Принимала меня таким, каков я есть, – никаких истерик и бесконечных сцен, господь, упокой ее душу!

– Я не желаю слушать про ваши отношения! – крикнул Рэймонд. – Все и так знают про твое скандальное поведение. Но, насколько я помню, ее не слишком волновали твои художества!

– О, то был особый случай! – заявил Пенхаллоу, подливая себе в стакан. – На деревенские шашни ей было наплевать. Но тут дело касалось непосредственно ее.

Рэймонду казалось, что перед ним разверзается черная бездна, готовая поглотить его. Он вцепился в спинку готического стула.

– Кто была моя мать?

– Делия, – со смешком ответил Пенхаллоу.

В потрясенном сознании Рэймонда грузная фигура отца слилась воедино с фигурой китайского божка Хотэя, хитро поглядывающего на него с красного лакированного шкафчика. Все в комнате приобрело нереальные очертания, яркие краски штор, ковров и скатертей бесцеремонно лезли в глаза, лоскутное одеяло сверкало всеми цветами радуги, ослепляя его. Прикрыв лицо рукой, Рэймонд прохрипел:

– Нет! Все это ложь!

– Правда! Сейчас на нее, конечно, без слез не взглянешь, но в те времена, когда Делия вернулась домой после окончания школы в Швейцарии, она была чудо как хороша!

Рэймонд опять вцепился в стул, не решаясь поверить столь фантастической истории и боясь, что сходит с ума.

– Но я же родился… Ты хочешь сказать, что соблазнил девочку, только что окончившую школу? Сестру своей невесты?

– Там и соблазнять-то не пришлось! Девчонка влюбилась в меня, как кошка! Она ведь знала, на что шла. Беда в том, что я тогда плохо знал женщин. Мне не хватило ума понять, что Делия просто романтическая дурочка, которая сначала твердила про свободу и высокие чувства, а потом, когда возникли последствия, потеряла голову и побежала каяться к сестре. Но тогда мне было двадцать лет, и опыта у меня было маловато.

– Но мать… Рейчел! – ошеломленно воскликнул Рэймонд. – Как такое могло случиться у нее под носом?

– Вовсе не под носом! – весело сообщил Пенхаллоу. – Смею заметить, вряд ли что-нибудь произошло, если бы она не отлучилась из дома. А когда вернулась, все уже случилось, и эта чертова идиотка Делия тряслась от одного моего вида и пыталась отравиться крысиным ядом. Счастье, что не выложила все своему папаше!

– Это чудовищно! Абсурд! Если это правда, то почему ты не женился на Делии?

– Жениться на ней? Да меня тошнило от одного ее вида! Кстати, она тоже не стремилась выйти за меня замуж! Я приводил ее в ужас. – Пенхаллоу затрясся от смеха и выпил вина. – С тех пор мне часто попадались подобные девицы. И вот что я тебе скажу – держись подальше от цыпочек, которые провозглашают свободу нравов! Они первые станут кричать, что ты их обманул. Жениться на ней? Да об этом даже речи не шло.

– А мать обо всем знала, однако вышла за тебя замуж?

– Свадьбу даже перенесли на более ранний срок. Сначала-то она, как водится, расцарапала мне физиономию! Но Рейчел была женщина необыкновенная. В ней не было ни капли сентиментальности, не то что у этой бледной сучки, которую я взял в жены после ее смерти. Меня почему-то всегда тянуло к женщинам с кукольными личиками. Они поначалу считают тебя героем своих грез, а поняв, что ошиблись, шарахаются как черт от ладана. Но Рейчел была не такая. Не питала глупых иллюзий. Ведь она знала, что люблю я только ее, и никогда не устраивала шума по поводу моих маленьких приключений. Рейчел была гордой и не хотела, чтобы людям стало известно, как опозорила себя Делия. И сделала все так, что ни одна живая душа об этом не узнала, кроме Марты, разумеется. Ну может, еще старина Финис догадался.

Рэймонд почувствовал, как на него накатывает дурнота.

– Марта знала?

Пенхаллоу насмешливо скривил губы.

– Вот дурак! А как бы мы провернули дело без нее? Мы с Рейчел срочно поженились. Она всем сказала, будто я настоял, чтобы свадьба состоялась пораньше. Меня это вполне устраивало. И главной подружкой невесты сделала Делию!

Пенхаллоу расхохотался, и его грузное тело заходило ходуном.

– Какая женщина! Моя Рейчел не признавала полумер! Мы отправились в свадебное путешествие. Делия с Мартой присоединились к нам позднее, еще до того, как у этой дурехи вырос живот. А потом Рейчел придумала кучу причин для того, чтобы нам задержаться. Я права голоса не имел – всем командовала она, не обращая внимания на комичность ситуации. Ведь мы втроем жили под одной крышей в какой-то богом забытой австрийской деревушке. Короче говоря, ты на пару месяцев старше, чем мы всем говорили. Родился мелким и хилым. Я не предполагал, что из тебя вырастет такой здоровяк. Я не хотел, чтобы Рейчел выдала тебя за своего ребенка, но надо сказать, что от настоящей матери в тебе почти ничего нет.

Поставив стакан, Пенхаллоу смерил сына внимательным взглядом.

– В общем, ты лишь один из моих побочных отпрысков, Рэймонд, не забывай об этом! Возможно, я и сделаю тебя своим наследником, но, что бы я ни решил, помни свое место, мой мальчик!

Прижав большой палец к столу, старик злорадно ухмыльнулся. Кровь бросилась Рэймонду в голову, по телу прокатилась судорога. Отбросив тяжелый стул в сторону, он кинулся к отцу и схватил его за горло.

– Ты дьявол! Дьявол! Я убью тебя! Убью, изверг проклятый!

Пенхаллоу схватил его за руки, стараясь отнять их от горла. Завязалась борьба, старик метался по кровати, волоча за собой сына, мертвой хваткой вцепившегося ему в шею.

Рэймонд уже почти одолел Пенхаллоу, когда дверь открылась и в комнату с криком ворвался Джимми. Навалившись на него сзади, он резко запрокинул ему голову, одновременно призывая на помощь Рубена. Руки Рэймонда чуть ослабли, и Пенхаллоу сумел освободиться. Задыхаясь и кашляя, он тяжело ворочался среди раскиданных подушек. Стол рядом с кроватью был перевернут, на полу валялись разбитые стаканы, газеты и фрукты. По ковру катился графин, оставляя за собой кроваво-красный винный след.

Рубен вбежал в комнату в тот момент, когда Рэймонду удалось сбросить с себя Джимми. Мгновенно оценив обстановку, он повис на правой руке Рэймонда.

– Хватит, успокойтесь! Не к лицу вам так бушевать в сорок-то лет! Остыньте! Что у вас произошло?

– Он хотел задушить хозяина! – сообщил Джимми, поднимаясь с пола. – Если бы не я, убил бы точно!

– Попридержи язык и достань из шкафа виски! – скомандовал Рубен, тревожно взглянув на Пенхаллоу.

Потом толкнул Рэймонда в кресло и повторил:

– Остыньте! Счастье, что вы его не убили!

Рэймонд сгорбился в кресле, сжав голову руками.

– Жаль, что не убил, – заявил он.

Видя, что ярость Рэймонда ослабевает, Рубен выхватил у Джимми виски, и они вместе уложили Пенхаллоу на подушки. Тот хрипел, но алкоголь быстро вернул его к жизни.

– Злобный пес, – произнес он. – Все мои сыновья просто головорезы, Рубен!

– Лежите спокойно, хозяин! А ты, Джимми, ступай отсюда. Ты здесь больше не нужен.

– Может, еще понадоблюсь, – возразил тот, глядя на Рэймонда.

Но Пенхаллоу махнул ему рукой, приказывая убираться. Потерев посиневшее горло, он взглянул на Рэймонда, стоявшего у камина и глядевшего на горящие поленья. Криво улыбнувшись, велел Рубену поднять стол и газеты.

– И убери осколки, пока моя собачка не порезала себе лапы! – хрипло скомандовал он. – Иди принеси совок, старый дурень! Со мной все в порядке. Только подними меня повыше.

Попытка сесть далась Пенхаллоу с большим трудом. Он запыхтел и стал вытирать со лба выступившую испарину. Рубен неохотно удалился.

Постепенно дыхание и пульс у старика пришли в норму. Однако отчаянная борьба не прошла для него бесследно. Прижав руку к груди, он пару раз судорожно сглотнул и облизнул пересохшие губы. Рэймонд молча наблюдал за ним.

– Почтительный сынок, ничего не скажешь, – наконец проговорил Пенхаллоу. – Ладно, я тебя не виню. Расстроился? Сам напросился, вот и получай! Теперь, надеюсь, мы поладим?

– Это правда? – тихо спросил Рэймонд.

– Чистая правда.

– Будь ты проклят! – с ненавистью бросил сын и, развернувшись, вышел из комнаты.

Глава 13

Первым побуждением Рэймонда было бежать куда глаза глядят, подальше от дома и любопытных взглядов его обитателей. Он был раздавлен и не знал, что делать, чувствуя себя, как человек, который, выжив после землетрясения, вдруг увидел, что дом его разрушен, и все, над чем он трудился всю жизнь, пошло прахом. Рэймонд уже собрался выйти в сад, когда его остановил Рубен:

– Если вы уже разобрались с отцом, то, может, займетесь теперь Тайдфордом. Он уже минут двадцать дожидается вас в конторе.

Рэймонд, взявшийся за железное дверное кольцо, растерянно уставился на Рубена. Сейчас он был так далек от повседневных забот, что визит арендатора не имел для него никакого значения.

– Тайдфорд? – переспросил он.

– Что на вас нашло? – сурово проговорил Рубен. – Хорошенькое дело! Теперь, если хозяин вдруг умрет, мы будем знать, чьих это рук дело.

Рэймонд провел рукой по глазам, словно хотел стереть красный туман, застилавший его взор.

– Прекрати болтать! О Тайдфорде я совсем забыл.

Отпустив кольцо, Рэймонд двинулся по широкому коридору в контору. Теперь он вспомнил, что сам назначил Тайдфорду время. Какие бы катаклизмы ни сотрясали его жизнь, от повседневных дел никуда не денешься. Он немного постоял у двери конторы, чтобы оправиться от пережитого кошмара и вспомнить, по какому делу к нему явился Тайдфорд. Сев за стол, Рэймонд удивился своему спокойствию – руки больше не тряслись, и голос звучал твердо. Беседуя с Тайдфордом, он чувствовал, как к нему возвращается его прежняя уверенность, и когда через полчаса проводил посетителя из конторы, то был вполне готов заняться хозяйством. Но мысли постоянно возвращались к той страшной тайне, которая перевернула его жизнь. Рэймонд отказывался верить в нее, словно скованный какими-то незримыми цепями. Ему по-прежнему хотелось бежать из дома, подальше от людских глаз, забиться в какой-нибудь угол и пережить там свое несчастье в одиночестве. Покончив с делами, он двинулся на конюшню, где приказал седлать своего любимого коня. Пока Рэймонд ждал, Уинс успел пожаловаться ему на одного из конюхов, и он без промедления решил проблему. Когда лошадь выводили из стойла, в конюшню явился Барт и попытался обсудить с Рэймондом проблему неправильно растущей щетки за лошадиным копытом, но тот не стал слушать и, вскочив в седло, поскакал в сторону конезавода.

Но там он не остановился, а стал подниматься к реке.

Воздух был прозрачен и чист, дул легкий восточный ветерок, высоко в небе плыли кудрявые белые облака. В долине было жарко, но от реки тянуло прохладой. Вдали темнели горы в окружении острых пиков скал. Свернув с дороги, Рэймонд пустил коня в легкий галоп. Обогнув старые торфоразработки, он переехал через ручей, впадавший в реку Мур, и через две-три мили его взору открылась тихая гладь озера Дозмери с его низкими пустынными берегами. Рэймонд с детства любил это место и теперь приехал сюда, чтобы посидеть на заросшем тимьяном берегу рядом с таинственными водами и спокойно подумать о том, что с ним произошло. Но, стреножив коня, он почувствовал, что не сможет усидеть на месте, и стал ходить, пощелкивая кнутом. В ушах до сих пор звучал глумливый голос отца. Прошло довольно много времени, прежде чем Рэймонд немного успокоился. Теперь он стал припоминать множество случаев и мелких деталей, которые ничего не значили сами по себе, но, собранные вместе, складывались в картину, от какой сжималось сердце.

Этот слепящий калейдоскоп незначительных фактов, свидетельствовавших о его незаконном рождении, быстро угас, сменившись растерянностью и отвращением. До него наконец дошел истинный смысл отцовских слов. Если старик сказал правду – а в глубине души Рэймонд все еще не мог в это поверить, – он никогда не станет настоящим владельцем Тревеллина, даже если Пенхаллоу вдруг соизволит унести эту тайну в могилу. Но сам-то он будет помнить об этом всегда. Его страстная любовь к Тревеллину, гордость своим происхождением в один миг превратились в пустой звук. Он лучше любого из братьев может управлять поместьем, а теперь ему придется испытывать постоянный страх, что кто-нибудь случайно разоблачит обман и низвергнет его с пьедестала. Да и сам Пенхаллоу, раз нарушив многолетнее молчание, вряд ли удержится от того, чтобы лишить его права наследовать поместье. Будет тянуть время, чтобы держать сына в рабском повиновении. Ведь ему нужен управляющий, который не только разбирался бы в хозяйстве, но и безропотно терпел все его сумасбродства и расточительство. А незаконный сын, как никто, годится на подобную незавидную роль. Однако Рэймонд не сомневался, что в итоге на его месте окажется Ингрэм.

Мысль, что Ингрэм станет хозяином поместья, ранила его в самое сердце. Хотелось броситься на землю и корчиться там от боли, царапая ногтями сладко пахнущий торф, словно это могло облегчить душевные муки. Рэймонд снова погрузился в ночной кошмар, в котором Ингрэм, заняв его место, наслаждался плодами своего экономного хозяйствования, а он влачил жалкое существование прихлебателя, живущего на выделенное ему пособие. Однако извивы человеческого сознания бывают столь непредсказуемы, что отвращение, с которым он взирал на этот образ, развеяло туман его больных фантазий. Рэймонд начал смеяться, сначала тихо, потом все громче, и наконец его смех превратился в сумасшедший хохот, от которого его мирно пасущийся конь поднял голову, испуганно прядая ушами.

Однако истерический смех пошел Рэймонду на пользу. Вытерев слезящиеся глаза, он почувствовал облегчение, словно из груди у него вынули кусок железа. Вернулась способность здраво рассуждать и смотреть в будущее без безотчетного ужаса, лишавшего его разума. Рэймонд начал искать противоречия в чудовищных воспоминаниях отца, которые ставили бы под сомнение их правдивость. Вскоре пришел к выводу, что подтвердить или опровергнуть данную историю может лишь один человек, и недолго думая вскочил в седло и помчался в Бодмин.

Прискакав в «Азалию», он отдал своего коня на попечение садовника, подстригавшего траву на главной аллее, а сам побежал к дому и нажал кнопку звонка. Дверь открыла пожилая горничная, провела Рэймонда в гостиную и отправилась искать мисс Оттери.

Прежде Рэймонд, потрясенный тем, что он не имеет к Рейчел Пенхаллоу никакого отношения, совершенно не думал о женщине, которая, вероятно, являлась его матерью. Но теперь, когда он стоял в душной, заполненной мебелью комнате в окружении кошек, канареек и застекленных шкафчиков с фарфором, его вдруг пронзила мысль, что Делия имеет полное право называть его своим сыном. Мысль эта была столь невыносима, что Рэймонд чуть не обратился в бегство. Однако справился с собой и, пробравшись между пуфиками, тонконогими столиками и кошачьими корзинками к эркеру, стал смотреть на ухоженный садик за окном.

У него за спиной открылась дверь, и Делия произнесла:

– Милый Рэймонд! Какой сюрприз! Так неожиданно – нет, ты не подумай, мы всегда рады тебя видеть, дорогой! Я помогала Финису мыть его фарфор. Это большая честь для меня, он никому не позволяет притрагиваться к своей коллекции. Извини, что я в халатике, хотя мужчины и не придают значения таким вещам.

Рэймонд вздрогнул. Повернувшись, он стал напряженно изучать ее внешность. Она была довольно плачевна. Взлохмаченные волосы, с которыми не могли совладать многочисленные шпильки, причудливо торчали в разные стороны. Цветастый халат не соответствовал ее возрасту и увядшей внешности. Делия обожала кружева и даже к халату ухитрилась пришить какое-то жалкое кружевце. Она была настолько похожа на высохшую старую деву, что Рэймонд готов был в голос кричать, что это не его мать.

Делия двинулась к нему. Рэймонд стоял спиной к свету, и она не сразу заметила, насколько он бледен. Она мило болтала, называя свернувшуюся на стуле кошку «противной киской», а поющую в позолоченной клетке канарейку «моей драгоценной Тимми» и призывая Рэймонда обратить внимание на парочку волнистых попугайчиков, воркующих по соседству с ним. Приблизившись к нему, она подставила щеку для поцелуя, но так и не дождалась его. Рэймонду потребовалась выдержка, чтобы не оттолкнуть Делию подальше от себя.

– Я приехал поговорить с тобой, – глухо произнес он.

Делия по-прежнему не замечала, что с ним творится. Он всегда отличался резкими манерами, и она не заподозрила ничего дурного.

– Как же я рада видеть тебя! Ты уже сто лет у нас не был. Не считая того раза, когда ты подвез меня на машине. Но я прекрасно понимаю, что у тебя много дел и времени в обрез. Но я хочу рассказать тебе о Дики! Ты помнишь, я советовалась с лавочником – такой милый человек – относительно его здоровья?

– Я приехал поговорить с тобой, – повторил Рэймонд. Нижняя губа у него задрожала. – Не знаю, как начать.

Он в отчаянии оглядел комнату со всеми этими попугайчиками и кошками.

– Теперь, когда я здесь… Нет, не могу!

Делия близоруко прищурилась, и на лице ее отразилась тревога. Теперь она наконец обратила внимание, каким измученным он выглядит, и невольно отступила.

– Конечно, дорогой! Конечно! Хотя я не представляю, о чем… Давай я принесу тебе чего-нибудь выпить! Стаканчик хереса и печенье. Финис будет счастлив увидеть тебя! Он только на днях спрашивал… Ой, я даже не предложила тебе сесть!

– Спасибо, не надо. Я приехал из-за того, что мне рассказал отец. Ему я не очень верю – он может наболтать чего угодно. Но я должен выяснить правду, и ты единственная, кто ее знает… Ах нет, еще Марта, пропади она пропадом!

Делия смертельно побледнела и отшатнулась от Рэймонда. В глазах ее мелькнул ужас.

– Не знаю, о чем ты! – вскрикнула она. – Дорогой мой, тебе нехорошо? Ты сам не свой. Сядь, прошу тебя. Я позову Финиса. Ты, наверное, очень устал. Выпей стаканчик хереса!

Рэймонд продолжал стоять, пристально глядя на нее. Он заметил, что нос у Делии блестит, а на волосах висят шпильки. Ему казалось, будто все это происходит с кем-то другим. Испуганное лицо Делии было достаточно красноречиво. Никакого другого подтверждения уже не требовалось, но он не мог заставить себя уйти. Ситуация была столь нелепой, что он просто не знал, как себя вести, и продолжал стоять, как некий чужеродный предмет в комнате, полной женских безделушек. Горло сдавило словно обручем, и Рэймонду пришлось пару раз сглотнуть, чтобы произнести хоть слово. В груди у него бушевал пожар, однако голос прозвучал бесстрастно:

– Так, значит, это правда. Ты моя…

Почувствовав, что не может произнести это слово, он изменил фразу:

– Ты мне не тетка.

Закрыв лицо руками, Делия разрыдалась.

– О, Рэймонд, Рэймонд!

Он смотрел на нее и думал, что у нее нет особых причин для отчаяния. Это ведь его жизнь пошла под откос, и вряд ли она сейчас оплакивает ее. В его всепоглощающем горе не было места для сочувствия к женщине, которая сорок лет назад пережила драму и все эти годы влачила жалкое существование. Рэймонд не чувствовал к ней ничего, кроме ненависти.

Делия упала в кресло, продолжая всхлипывать и тереть опухшие глаза. Посмотрев на Рэймонда, она снова залилась слезами:

– Мне так жаль! Прости меня, дорогой!

Ее пустые слова разозлили его еще больше.

– Простить тебя? – бросил он. – Поздновато просить прощения.

– Я не знала… не хотела… я всегда тебя любила!

Рэймонд сжал хлыст, который держал в руках. С его губ были готовы сорваться горькие обидные слова, но он сумел сдержаться.

– Прекрати! – сказал он.

– Если бы ты знал… я сделала все, что смогла…

– Нет, – возразил Рэймонд. – Ведь женщины умеют избавляться от нежеланных детей? Можно задавить ребенка своим телом в постели или придумать что-нибудь еще. Разве трудно было от меня избавиться?

Делия с ужасом уставилась на него.

– Как у тебя язык повернулся? Это грех… Ты не должен так говорить!

– Грех? А подсунуть меня своей сестрице – не грех? Чтобы я вырос в неведении… Господи, что же ты наделала!

– Но Рейчел же обещала! – с отчаянием воскликнула Делия. – Это она все устроила! И дала слово, что никто никогда не узнает. Адам не имел права рассказывать тебе!

В голове у нее мелькнула ужасная мысль. Испуганно всхлипнув, она забилась в угол кресла.

– Зачем он это сделал? Почему?

– Какая разница?

– Так что у него на уме?

– Не знаю.

Делия вскочила, зацепившись ногой за ковер.

– Но как он мог? Он не должен был говорить! И это после стольких-то лет! Адам же обещал!

Делия сделала несколько шагов, протягивая к Рэймонду трясущиеся руки. Но он быстро отгородился от нее столиком с безделушками. Его передернуло от мысли, что эта женщина может прикоснуться к нему.

– Я не знаю, что он задумал. Да это и не важно. Достаточно того, что теперь мне все известно. Нам не о чем говорить. Я приехал, чтобы узнать правду. И я ее узнал. Вот и все.

Рэймонд двинулся к двери.

– Не уходи! Я не представляю, что теперь делать!

– Я тоже не представляю, – жестко ответил он. – Возможно, когда я привыкну к мысли, что я лишь один из отцовских ублюдков, мне будет легче сориентироваться.

– О нет, нет! – растерянно шептала Делия, протягивая к Рэймонду руки.

Но он вышел, не оглянувшись, и через минуту она услышала удаляющийся топот копыт.

Глава 14

Утро не порадовало семейство Пенхаллоу. Хотя слухи о ссоре Рэймонда с отцом еще не успели просочиться с кухни, домочадцы были взбудоражены другими неприятными событиями. Вивьен, спустившаяся к завтраку, когда все уже разошлись и за столом остались лишь Клара, Конрад, Обри и Чармин, неожиданно устроила сцену. Она откровенно высказалась об их манерах, нравственности и привычках, не упустив возможности обличить и самого Пенхаллоу, после чего истерически объявила, что если в ближайшее время она не покинет Тревеллин, то лишится разума. В завершение залепила пощечину поднявшему ее на смех Конраду и выскочила из комнаты, оставив завтрак нетронутым. Чуть позже из библиотеки раздались громкие рыдания – Вивьен решила выплакать свое горе именно там, не без основания решив, что в это непопулярное среди домочадцев место вряд ли кто-нибудь заглянет.

Ее всплеск эмоций всех очень удивил. Несмотря на вспыльчивость, Вивьен никогда не теряла контроля над собой. Все началось с пустяка. Конрад поленился идти к буфету и поставил свою грязную тарелку на ее место за столом. Это привело Вивьен буквально в бешенство.

– Ну разве можно ее винить? – заметил Обри. – Кстати, яичные разводы не самое приятное зрелище. Но наши близнецы, видимо, не разбираются в подобных тонкостях.

– Но чего вопить-то на весь дом? – возмутился Конрад. – Взяла бы да отодвинула тарелку в сторону. Можно подумать, я ей жабу подложил!

– На твоем месте я бы не стала обращать внимание на ее истерики, – сказала Клара. – У нее есть причины нервничать.

– Да, и главная из них – Юджин.

– А она, часом, не беременна? – поинтересовалась Чармин.

Клара потерла переносицу:

– Мне она ничего не говорила. Хотя вполне вероятно, раз она такая неуравновешенная.

– О нет, только не это! – жалобно воскликнул Обри. – Чар, милая, ведь ты так не думаешь? С меня довольно и папаши с близнецами. А тут еще беременные женщины! Ты собираешься провести здесь всю неделю? Я столько не выдержу. Вокруг все так первобытно и вульгарно, а я начисто лишен стадного чувства, без которого тут просто невозможно выжить.

– Напугал, – усмехнулся Конрад, поднимаясь из-за стола. – Все только и ждут, когда ты уберешься, так ты нас достал.

– Прекратите, – попросила Клара. – Мало того что отец ваш выкидывает номера, так теперь и вы с Вивьен туда же.

Скорчив гримасу, Конрад вышел из комнаты. Однако надеждам, что день пройдет спокойно, пришел конец, когда выяснилось, что Вивьен все еще бьется в библиотеке в истерике, а Пенхаллоу, чуть оправившись после нападения на него Рэймонда, с удвоенной силой обозначил свое присутствие в доме. Клэй, не подозревавший о взвинченном состоянии родителя, решил воззвать к его великодушию, проведя перед тем несколько часов в саду, где вышагивал среди деревьев, готовя проникновенную речь, в которой сыновнее почтение удачно сочеталось с мужской непреклонностью. Однако произнести ее ему было не суждено. Один вид его унылой физиономии, нервно двигающегося кадыка и дрожащих рук привел Пенхаллоу в ярость. Он всегда старался навести страх на сыновей и презирал тех, кто не умел скрыть своего испуга. Увидев растерянного Клэя, собравшегося произнести заранее заготовленную речь, Адам осыпал его язвительными насмешками, больно ударяя по самолюбию и разбивая вдребезги остатки достоинства. Смешав сына с грязью, он отпустил его, пообещав, что сделает из него достойного члена семейства Пенхаллоу.

Выйдя из комнаты отца совершенно уничтоженным, Клэй попал в объятия сводной сестры. Та вывела его в сад и из самых лучших побуждений попыталась вселить в него решительность и уверенность в себе. Но поскольку он принимал только ту поддержку, которая была сдобрена изрядной долей лести, ее бодрящие увещевания вызвали в нем лишь досаду. Клэй побежал к матери и стал изливать душу, причем так интенсивно, что в кратчайший срок довел ее до отчаяния.

После очередной бессонной ночи Фейт поздно спустилась вниз. После разговора с Клэем ее терзала головная боль, и ей хотелось тишины и покоя. Однако для Тревеллина это была слишком большая роскошь. Дом был полон людей, и они не радовались ее появлению. В Желтой гостиной сидел Юджин, сочинявший очередное эссе, в библиотеке нервно курила его жена, в угловой комнате штопала чулки Клара, а в холле Чармин и Обри спорили о литературе. В довершение всего в Тревеллин явилась Майра, чтобы узнать, как будут отмечать день рождения Пенхаллоу. Поскольку все, что находилось за пределами ее дома, Майру совершенно не интересовало, она практически не сталкивалась со своим свекром, и его поразительная живучесть не вызывала у нее огорчения.

– Я всегда говорила, что он нас всех переживет! – жизнерадостно сообщила она. – Ведь Пенхаллоу всегда были долгожителями. Его дед умер гораздо позже, чем все ожидали. И до конца дней старался быть в курсе событий. Правда, отец его умер совсем молодым, но там произошел несчастный случай на охоте.

Фейт содрогнулась, а ее золовка спокойно заметила, что не верит во все эти болезни. Доктор Лифтон волен утверждать все что угодно, однако она лучше знает своего брата и может поручиться, что он проживет сто лет.

Фейт не выдержала:

– Если бы он столько не пил! Доктор Лифтон сказал мне, что ни один организм такого не выдержит!

– Время покажет, – ответила Клара, вдевая нитку в иголку.

Сославшись на головную боль, Фейт вышла в сад. Перспектива провести в этом аду несколько лет повергла ее в отчаяние. С появлением Обри в доме постоянно возникали перепалки. При виде его братья не могли удержаться от пренебрежительных реплик, на которые он отвечал в том же духе. Клара эти перебранки просто не замечала, но Фейт они действовали на нервы. Теперь, когда в доме поселился Обри, а Лавди не оправдала ее доверия, Фейт все чаще мечтала об уютной квартирке в Лондоне, где она могла бы жить с Клэем. Мечты помогали ей бежать от действительности, но иногда ей казалось, что все это придет слишком поздно, когда она станет старой и немощной и не сможет радоваться жизни.

Присев под раскидистым деревом, Фейт стала смотреть на большой серый дом с красивыми голландскими фронтонами, стрельчатыми окнами и высокими трубами, вспоминая, как когда-то пришла от него в восхищение и была счастлива, что станет в нем хозяйкой.

Но хозяйкой в нем она так и не стала. В Тревеллине командовал Пенхаллоу, и его тирании подвергся каждый из домочадцев. Грустные размышления навели Фейт на мысль, что смерть мужа освободит не только ее с Клэем, но и остальных. Раньше ей это не приходило в голову: она была слишком сосредоточена на своих невзгодах и просто не замечала чужие. А ведь был еще Рэймонд, ведущий неравную борьбу с отцом за сохранение поместья; Вивьен, привязанная к ненавистному дому и лишенная возможности иметь свой собственный; Барт, мечтающий о браке, который при всей его неуместности может оказаться вполне удачным; и Обри, ненадолго ускользнувший из семьи, но снова попавший в объятия своего родителя. Вероятно, и Чармин будет вынуждена расстаться с экстравагантным образом жизни, что, конечно, маловероятно, но для Пенхаллоу нет ничего невозможного. Но если он умрет, как на то намекал доктор, все они разом избавятся от своих проблем и будут свободны. Каждый сможет жить, где и как ему заблагорассудится, не страшась гнева Пенхаллоу и не выклянчивая себе на жизнь. Барт женится на Лавди и увезет ее в Треллик; Вивьен наконец получит Юджина в полное распоряжение и сможет беспрепятственно боготворить его и защищать от жизненных невзгод; Обри продолжит экзотический образ жизни, а Рэймонд, терпеливо прождавший столько лет, унаследует Тревеллин и станет управлять им, как сочтет нужным. Клэю же, ее драгоценному мальчику, уже не будет грозить беспросветное будущее, уготованное ему Пенхаллоу. И даже если отец ему не оставит ничего, ее часть наследства позволит им жить в относительном достатке, пока сын не сделает себе имя.

Фейт вдруг осознала, что смерть мужа станет панацеей для всей семьи. И как будет страшно, если он пролежит в своей нелепой комнате еще много лет, проматывая поместье, ломая жизни своим родным и сея между ними раздор, в то время как все они будут молча страдать от его сумасбродств. Если бы только сбылись прогнозы доктора и Адам загнал бы себя в могилу пьянством! Или умер от чрезмерных усилий во время своих неразумных эскапад! Это все равно что изгнать из дома злого духа! Но небо редко внимает мольбам, и безрассудство Адама вряд ли погубит его. Он, как и его дед, будет жить вопреки всем своим недугам, изводя родных, а когда наконец умрет, долгожданная свобода уже потеряет для них всякий смысл, потому что придет слишком поздно.

Фейт заплакала, закрыв лицо руками, но, заслышав приближающиеся шаги, быстро подняла голову.

К ней через лужайку шел Обри в венке из собственных волнистых волос. Он был в щегольских кремовых брюках, бледно-зеленой спортивной рубашке и замшевых ботинках. На шее красовался шелковый платок, повязанный с единственной целью позлить братьев. Обри помахал Фейт рукой, на которой посверкивало кольцо с камеей, и когда он приблизился, она уловила запах дорогого одеколона. Остановившись рядом со скамейкой, где она сидела, Обри спросил:

– Моя дорогая, почему никто не предупредил меня, что отец впал в слабоумие? Весьма нелюбезно с вашей стороны! У него явное расстройство психики.

– Что еще он выкинул? – устало спросила Фейт.

– Пока не выкинул, но собирается. Я только что выдержал тяжелую беседу с ним, если это можно назвать беседой, поскольку я не сумел выдавить ни слова. Интерьер комнаты меня просто парализовал. Моя милая, зачем там японская ширма с чудовищно безвкусным рисунком и тропическая растительность?

– Не знаю. Он тащит к себе все, что понравится.

– Но, драгоценная моя, кому может понравиться аспидистра? – возразил Обри. – Это нечто вроде пампасной травы. И как можно помещать рядом красное и малиновое? Вчера вечером я решил, что это просто игра теней, но когда утром с большой неохотой вновь переступил порог комнаты, мне это ударило по глазам. А у его мерзкой собаки экзема или просто блохи, как вы считаете?

Фейт с отвращением махнула рукой:

– Ради бога, Обри! Мне неприятно говорить на эту тему.

– Полностью с вами согласен, дорогая! Но я хотел сказать о другом – вам ни за что не догадаться, какие бесчеловечные планы он строит относительно моей дальнейшей карьеры! Вы не поверите – я должен заняться лесоводством!

– Лесоводством?

– И вырубкой леса тоже! Меня ждет головокружительная карьера! А вы не пытались признать его недееспособным?

– А ты не собираешься этим заняться?

– Разве я похож на лесовода? При моих-то артистических наклонностях?

– Ты ему сказал?

– Разумеется, нет. Я не мог допустить подобную бестактность. Отец вселяет в меня страх. Я изобразил сыновнюю покорность. Но я готов на все, лишь бы этого избежать. Какое вульгарное занятие! Терпеть не могу так называемых людей дела. Взять, к примеру, Чармин… нет, к ней я отношусь с симпатией. Забудьте, что я вам сказал, и давайте сменим тему. Вы не находите, что в отце есть какая-то магическая притягательность? В нем есть нечто от Генриха Восьмого, устрашающее и одновременно привлекательное. Истинно тюдоровская расточительность и бесшабашность, которая в наш мелочный век кажется анахронизмом. Он велел мне ехать в Бодмин и обналичить там чек на триста фунтов. Вы, случайно, не знаете, зачем они ему понадобились?

– Потратит их на какой-нибудь хлам вроде его жуткой кровати или раздаст бездельникам, например Джимми, – с горечью ответила Фейт.

– Мне жаль отдавать деньги Джимми. После этого как-то лучше начинаешь понимать чувства законных отпрысков Людовика Шестнадцатого.

– Раз Адам велел получить деньги тебе, значит, Рэймонд отказал ему. И Рэймонд может сильно рассердиться на тебя.

– Не сомневаюсь, но если я откажусь, отец рассердится еще больше, а из двух зол я выбираю меньшее. Если я не вернусь, значит, скрылся с деньгами или разбился на лимузине. До свидания, дорогая, выше голову!

Помахав рукой, Обри удалился. Фейт осталась сидеть под деревом, размышляя. Хорошо ему говорить «выше голову», приехав на пару-тройку дней. Но если Пенхаллоу все же вынудит его остаться в Тревеллине, тогда он запоет по-другому. Интересно, что он имел в виду, говоря, что готов на все? Фейт всем сердцем желала, чтобы он выкинул что-нибудь такое, от чего старика хватит удар. Нет ничего преступного в том, чтобы оборвать столь беспутную жизнь. Если Пенхаллоу действительно теряет разум, это станет для него благодеянием. Прислонившись головой к шершавому стволу, она закрыла глаза и предалась мечтаниям о безмятежной жизни, которая ждет ее по ту сторону могилы мужа. Картина была такой отчетливой, вплоть до малейших деталей обстановки уютной квартирки в Лондоне, что когда ее поднял с места звук гонга, в который Рубен энергично бил в холле, у нее возникло ощущение, будто она провела блаженный час вдалеке от Тревеллина и была безжалостно водворена обратно.

Рэймонд к обеду не явился, но Барт находился здесь и очень удивился его отсутствию, заявив, что никаких особых дел у того не намечалось. Барт был не в духе: после объяснения с отцом приливы энергии чередовались у него с мрачной апатией, какая раньше была не свойственна его жизнерадостной натуре. Он угрюмо молчал, пока в столовую не вошел Обри, чье одеяние сразу же вывело его из задумчивости. Раздраженно вскинувшись, Барт с грубоватой прямотой прокомментировал этот наряд. Юджин тоже внес свою едкую лепту, а поскольку Чармин считала делом чести поддерживать Обри, в столовой вспыхнула очередная перепалка. Клэй не нашел ничего лучшего, как присоединиться к обличителям фатовских привычек Обри, но Барт быстро оборвал его, назвав наглым щенком, которому лучше заткнуться. Фейт заплакала, бесшумно, но безутешно, и, искусав все губы и изломав пальцы под столом, не выдержала и выскочила из комнаты, оставив на тарелке нетронутый пудинг.

– Мне кажется, вы делаете все возможное, чтобы упечь Фейт в сумасшедший дом, – язвительно заметила Вивьен.

– Что с ней? – удивился Барт. – Никто ей и слова не сказал!

– Вы постоянно цепляетесь к Клэю, – объяснила тетка. – А ее это расстраивает. Хотя он и не должен критиковать старших.

– Господи, я велел ему заткнуться, только и всего! Клэй, беги за матерью и успокой ее! Я не хотел ее обидеть.

– Скажи ей, что вы с Бартом облобызали друг друга со слезами раскаяния на глазах, – порекомендовал Юджин, подвигая к себе блюдо с клубникой.

Когда Клэй ушел, Чармин решила высказать свое мнение. Откинувшись на спинку стула и засунув руку в карман брюк, она заявила:

– Странно, как вы не можете разглядеть, что творится у вас под носом. Фейт на грани нервного срыва. Я никогда не видела ее такой. Похоже, она уже много месяцев страдает от бессонницы.

Юджин, который терпеть не мог, когда кто-нибудь покушался на его привилегии, презрительно заметил:

– Моя дорогая Чар, нам уже изрядно надоело выслушивать жалобы Фейт на так называемую бессонницу. По сравнению с тем, что мне приходится выносить практически каждую ночь, ее страдания не стоят и выеденного яйца!

– Да ты здоров как бык, Юджин! Просто становишься ипохондриком, а Вивьен всячески поощряет твои капризы. Не бросайся на его защиту, Вивьен! Вы оба меня нисколько не интересуете. Но Фейт, по-моему, уже достигла критической точки и вскоре свалится без сил. Глядя на нее, я невольно вспоминаю то ужасное время, когда Лейла несколько месяцев жила под стрессом, а потом у нее не выдержали нервы.

Барт громко расхохотался:

– Вот умора! Еще бы им выдержать, если на них давит такая гора рахат-лукума!

Обри решил вмешаться, пока Чармин не съездила брата по физиономии:

– Считаю своим долгом заметить, что в доме не только Фейт на грани нервного срыва. Если я потеряю контроль над собой и разрыдаюсь при виде этого жилища, вы, надеюсь, поймете, что за свои поступки я не отвечаю.

– Ей надо сменить обстановку, – произнесла Клара.

Вернувшийся Клэй сообщил, что мать легла отдыхать, и эта тема больше не поднималась. Фейт спустилась к чаю, но, судя по ее недовольному виду, сделать это ее вынудили обстоятельства – ей сказали, что в чаепитии примет участие ее муж.

Пенхаллоу сидел за столом в поношенном халате. Похоже, подняться с постели стоило ему немалых усилий. Глаза его смотрели напряженно, лицо посерело, а тело обмякло в инвалидном кресле. Он сразу обратил внимание на недовольство Фейт и заговорил с ней грубо и насмешливо:

– Ага, не ожидала меня увидеть? Хороша женушка! Даже не спохватится, если я отдам концы! Почему ты не сидишь у моей постели? На мужа ей, видимо, наплевать.

Фейт, так и не привыкшая к публичным выволочкам, залилась краской.

– Я плохо себя чувствовала, Адам, – тихо промолвила она.

Пенхаллоу саркастически рассмеялся:

– Ах, она плохо себя чувствовала! Все та же старая песня!

Барт подошел к отцу с тарелкой сэндвичей.

– Вдарь-ка по ним, отец, – предложил он.

Пенхаллоу взглянул на него исподлобья.

– А по тебе можно?

– Попробуй! – усмехнулся Барт.

Отец дернул его за ухо.

– Чувствуешь себя победителем?

Оглядев комнату, он заметил Клэя. Взяв сэндвич, снова обратился к жене:

– Похоже, твой сынок не спешит вступиться за тебя, дорогая.

Клэй вспыхнул и сделал вид, будто ничего не слышал. В комнату вошел Рэймонд, и Пенхаллоу мгновенно забыл про жену. При виде сына он выпрямился в кресле.

– Не ожидал увидеть меня здесь? – с вызовом произнес он.

Лицо Рэймонда было, как всегда, бесстрастным.

– Я об этом вообще не думал, – ответил он, подходя к столу.

– Ты выглядишь усталым, – заметила Клара, передавая ему чашку с чаем.

– Нет.

Почувствовав на себе взгляд отца, Рэймонд поднял голову и посмотрел на него в упор. На губах Пенхаллоу появилась усмешка – то ли он издевался над сыном, то ли восхищался его самообладанием.

Пенхаллоу начал помешивать ложкой чай, причем так энергично, что Обри с Чармин тревожно переглянулись.

– Я останусь с вами до ужина, – объявил старик.

Это сообщение присутствующие встретили без энтузиазма. Один Обри счел своим долгом вежливо заметить:

– Как мило с твоей стороны, дорогой отец!

– Не знаю, от кого меня больше тошнит – от тебя или от Клэя! – с отвращением воскликнул Пенхаллоу. – Нечего тут нюни распускать вокруг меня! – Он окинул комнату гневным взглядом. – Какие же любящие у меня детки!

– Не хотелось бы критиковать отца, но мне кажется, это безосновательное замечание, – прошептал Юджин на ухо Кларе.

– Учитывая, что завтра тебе придется сидеть допоздна, я бы на твоем месте пошла отдыхать, – посоветовала Клара брату.

– Держи свои советы при себе! – огрызнулся Пенхаллоу. – Вы только и мечтаете, чтобы я не вылезал из постели, но должен вас разочаровать. Совсем от рук отбились, пора показать, кто в Тревеллине хозяин! – Он ткнул пальцем в сторону жены. – К тебе тоже относится! Не надейся, что улизнешь со своей головной болью, не выйдет, голубушка! А ты, – показал Адам на Чармин, – в Лондоне можешь сколько угодно корчить из себя мужика, но здесь об этом забудь! Еще раз увижу тебя в штанах, трость обломаю о твою задницу!

– Только попробуй! – яростно крикнула Чармин. – Ты мне не хозяин! Твоя дочь от тебя уже давно не зависит! Можешь орать сколько угодно! А если поднимешь на меня руку, то получишь сдачи!

– Не надо! Прошу вас, перестаньте! – взмолилась Фейт, вжимаясь в кресло.

Но ни один из участников схватки не обратил на нее внимания. Пенхаллоу грохотал во весь голос, Чармин вторила ему на самых высоких нотах, и вместе они создавали такой гвалт, что никто не рискнул присоединиться к их словесной дуэли. Юджин, как всегда, возлежавший на диване, втихомолку посмеивался над ними обоими; Клара продолжала невозмутимо пить чай; у Клэя затряслись руки, и он вынужден был поставить чашку; а Конрад, появившийся в комнате в разгар ссоры, сразу поддержал сестру, закричав:

– Давай, Чар! Врежь ему!

Рубен Лэннер, вошедший вслед за Конрадом, приблизился к креслу хозяина и, потянув его за рукав, прокричал в ухо:

– Помолчите минутку!

Прервав на середине весьма нелицеприятное описание характера своей дочери, Пенхаллоу рявкнул:

– Чего тебе, старый дурак?

– Вас хочет видеть мистер Оттери. Я проводил его в Желтую гостиную.

Пенхаллоу немедленно остыл. В глазах мелькнуло любопытство.

– Финис, говоришь? – Его грузное тело затряслось от беззвучного смеха. – Очень интересно! Проводи его сюда! Зачем ты отвел его в Желтую гостиную?

– Он хочет поговорить с вами наедине.

– Почему наедине? – удивился Конрад.

Рэймонд, выслушавший новость с непроницаемым лицом, поставил чашку и сказал:

– Я приму его.

– Ну и дурак же ты, Рэймонд, – с сожалением произнес Пенхаллоу. – Значит, старина Финис желает со мной повидаться. Почему бы и нет? Отвези меня в Желтую гостиную, Рубен!

Рэймонд промолчал. Проезжая мимо Чармин, старик схватил ее за руку.

– Ну-ну, моя девочка! Поцелуй-ка меня! Когда ты бесишься, то очень похожа на мать. Хотя она бы в гробу перевернулась, узнав, как ты живешь! Но ты смелая девчонка, хвалю!

Притянув дочь к себе, Адам шумно поцеловал ее и, звонко шлепнув, двинулся дальше.

Когда Рубен выкатил кресло из комнаты, братья вопросительно посмотрели на Рэймонда. Тот сказал, что знает не больше, чем они.

– А почему он назвал тебя дураком? – полюбопытствовал Юджин.

Рэймонд пожал плечами:

– Понятия не имею. Ты заказал ведра, Барт?

– Нет, ты же говорил, что сам этим займешься, – удивленно ответил тот.

– Ах да! – спохватился он, слегка покраснев. – Забыл.

– Так проходит земная слава! – воскликнул Конрад, засовывая в рот хлеб с маслом. – Запишите это где-нибудь! Наш великий педант Рэймонд наконец о чем-то забыл! Продолжай в том же духе и скоро станешь нормальным человеком!

Рэймонд натянуто улыбнулся и ушел.

– В этом доме гнетущая атмосфера, – вздохнул Обри. – Вы, вероятно, уже привыкли, но по сравнению с моей миленькой квартиркой это просто какой-то кошмар. – Он махнул холеной рукой. – Нет, тут не витает какой-то зловещий дух, поскольку подобные утверждения чреваты непредвиденными последствиями. Однако все вы кажетесь мне слишком уж большими и зыбкими!

– Ты абсолютно прав! – поддержала Чармин. – И как ты можешь это объяснить?

– Никак, милая. И даже не стану пытаться. Данное место вызывает у меня отторжение. Есть нечто удручающе непристойное в необузданных всплесках сильных эмоций, не так ли? Ах нет! Как же я забыл! Ты только что продемонстрировала нам, что не разделяешь подобную точку зрения.

Когда Юджин, завидовавший острому языку Обри и его успехам на литературном поприще, попытался вступить с ним в словесную дуэль, Фейт встала и незаметно вышла из комнаты.

Глава 15

Проходя через холл, Фейт заметила, что у главного входа стоит взятый напрокат автомобиль, на котором приехал Финис. Удивившись столь неожиданному визиту, она не стала размышлять о его причинах. Пульсирующая боль в висках сковывала железным обручем голову. Кожа на лбу натянулась, онемела, и, поднимаясь по лестнице, Фейт провела по нему рукой, пытаясь облегчить боль. Придя к себе, она села у окна, сложив на коленях руки и чуть постукивая по ним кончиками пальцев. Перед глазами у нее все еще стояла картина ссоры Пенхаллоу с Чармин, их резкие голоса и побелевшее от ужаса лицо Клэя. Фейт вспомнила, как дрожали его руки, когда он ставил на стол чашку, и ее внезапно пронзила мысль, что им нельзя оставаться в Тревеллине. Клэй бросил на нее умоляющий взгляд, который заставил ее вспомнить, как в детстве он искал у нее защиты. Несмотря на свою показную высокомерность и независимость, он все еще остается ребенком, пребывающим в наивной уверенности, что мать может защитить его от любых неприятностей и угроз. Материнская любовь всегда придавала Фейт силы, и она бесстрашно бросалась на защиту сына, когда тот страдал от нападок братьев или самого Пенхаллоу. И сейчас она просто обязана пойти ради него на все.

Фейт стала намечать план действий. Сначала решила, что им надо как можно скорее бежать из Тревеллина, и даже принялась обдумывать детали побега. Но вспомнила, что денег у нее нет и к тому же Клэй несовершеннолетний, а это означает, что Пенхаллоу вернет его через суд. Вряд ли им удастся спрятаться от него – он выследит их просто из охотничьего азарта.

Фейт сидела, уставившись в одну точку и нервно перебирая пальцами. Она мучительно искала путь к спасению. Но каждый вариант неизбежно возвращал ее к огромной расписной кровати, на которой возлежал Пенхаллоу, сотрясаясь от смеха над ее жалкими попытками ускользнуть от него.

Эта картина была столь яркой, что лишила ее сил сопротивляться. Все планы обречены на провал – Пенхаллоу с легкостью разрушит любые замыслы. Он всегда внушал Фейт страх, теперь же приобрел в ее воображении поистине сатанинский облик.

Голова раскалывалась от боли, Фейт была настолько измождена бессонницей, что в последнее время была вынуждена увеличить дозу веронала до тридцати капель. На днях она послала Лавди в Лискерд, чтобы та купила в аптеке еще один пузырек. Лавди слабо запротестовала, пытаясь убедить хозяйку не травить себя, а лучше обратиться к доктору Рейму, который моложе Лифтона и, как утверждают, очень опытный врач. Но Фейт отказалась, отчасти по причине ее вероломного намерения женить на себе Барта, но больше из-за того, что недолюбливала доктора Рейма и была уверена, что без снотворного ей не обойтись. В общем, рядом со старым пузырьком на полке появился новый. Взглянув на него, Фейт похвалила себя за предусмотрительность: если головная боль не утихнет, придется вскрыть его сегодня же ночью. Если бы не Клэй, она с удовольствием вылила бы его целиком в стакан и одним залпом покончила со своими мучениями.

Эта идея, которую Фейт поначалу не рассматривала всерьез, вдруг приобрела иной смысл. Она посмотрела на пузырек, и сердце сильно заколотилось. Никто никогда не узнает. Мысль, прокравшись в ее мозг, прочно засела в нем. Доктор Лифтон сказал, что Пенхаллоу при подобной нагрузке долго не протянет. Поэтому он вряд ли удивится, если тот неожиданно умрет, поскольку не раз предупреждал о последствиях столь неразумного поведения больного. Все, несомненно, заметили, что в последние недели Адам сильно сдал, а при таких излишествах дальше будет только хуже. И хотя Клара и остальные утверждают, будто он переживет любого, несмотря на свой губительный образ жизни, им придется признать, что они ошибались.

Фейт придумала способ, который поможет ей приблизить кончину Пенхаллоу. Странно, что это не пришло ей в голову раньше. Адам не будет страдать и даже не узнает, что выпил лекарство, ведь когда он в подпитии, а это случается с ним практически ежедневно, то заглатывает виски залпом. А раз он ничего не почувствует, значит, и винить ей себя не за что. Фейт не раз слышала, как муж проклинал свое теперешнее существование, утверждая, что лучше умереть, чем жить развалиной. Она не принимала его высказывания за чистую монету, однако они могли сгодиться для оправдания ее поступка.

В общем, все сходилось на том, что иного выхода у нее нет.

Вечером, когда из комнаты Пенхаллоу уносили подносы с напитками, Рубен вынимал из шкафа и ставил рядом с кроватью графин с виски. Он старался наливать туда меньше, чтобы ограничить неуемные аппетиты хозяина. Утром графин всегда был пустым, и можно не опасаться, что кто-то выпьет подмешанное в виски снадобье. Пенхаллоу никогда не угощал других из своего личного запаса и начинал прикладываться к графину, лишь оставшись один.

Сегодня он решил выйти к столу. За ужином обязательно объестся и напьется, придет в возбуждение и окончательно измотает себя, как обычно бывает с ним на подобного рода пиршествах. И никто не удивится, если после возлияний утром его найдут мертвым!

Фейт знала, что Марта, воспользовавшись отсутствием хозяина, навела в его спальне порядок: подмела пол, вытерла пыль и убрала кровать. И теперь вряд ли кто-нибудь зайдет к Пенхаллоу до его возвращения. Ей остается только зайти туда, когда в этой части дома никого не будет. Перед ужином, когда семья соберется в Желтой гостиной, чтобы выпить хереса, а Рубен и Джимми будут накрывать стол в столовой, Фейт незаметно спустится по задней лестнице в небольшой холл, куда выходит спальня Пенхаллоу. Все, что ей нужно сделать, чтобы освободить себя и других, – подойти к угловому шкафу и, открыв его, вылить в графин содержимое маленького пузырька. Какое же это преступление? Проблемы, нависшие над семейством Пенхаллоу, решатся одним движением руки. Невыносимому гнету будет положен конец, и в Тревеллине воцарятся мир и благополучие.

Фейт глубоко вздохнула. Она успокоилась и обрела способность трезво мыслить. Даже голова перестала болеть, оставив ощущение легкой прострации, как после наркотика. Взглянув на каминные часы, Фейт начала переодеваться к ужину.

Она решила, что если встретит кого-нибудь по дороге в спальню Пенхаллоу или услышит, что там кто-то есть, это будет знаком, что следует отказаться от задуманного. Однако она была так уверена в своей миссии, что и мысли не допускала, что кто-нибудь ей помешает.

Когда она вышла из своей комнаты, никого поблизости не оказалось. Из холла доносились голоса близнецов, в ванной напевала Чармин. Широкий коридор в задней части дома с его окнами-амбразурами тоже пустовал. Двери в комнаты близнецов были открыты, перед спальней Конрада стояли ботинки, выставленные для чистки, у Барта по полу была разбросана одежда. Коридор вел в небольшой холл, такой же, как и на первом этаже. Здесь располагались спальни Юджина и Обри. Обри находился внизу, но из комнаты Юджина доносились приглушенные голоса. Фейт тихо спустилась вниз, пряча пузырек в носовом платке. Дверь в сад была открыта, и оттуда тянуло запахом лаванды; на коврике, положив голову на лапы, лежал любимый сеттер Барта. Подняв уши, он проводил Фейт взглядом, но даже не поднял головы – ко всем, кроме хозяина, пес не испытывал интереса. Двустворчатая дверь в спальню Пенхаллоу была открыта, как бы приглашая Фейт зайти. Из холла было видно, как в лучах заходящего солнца сверкает и переливается пестрое лоскутное одеяло. Фейт решительно вошла и приблизилась к угловому шкафу. Внутри на серебряном подносе стоял графин со стаканом и сифоном. Как она и ожидала, виски там было совсем немного. Вынув резную пробку, Фейт быстро вылила веронал в графин. За спиной раздался тихий шорох, заставивший ее вздрогнуть и обернуться. Но это был всего лишь кот Вельзевул. Проснувшись, он стал сладко потягиваться в кресле. Фейт закрыла графин и поставила в шкаф. Кот сел и стал вылизывать шерсть. Когда она проходила мимо, он застыл, подняв лапу, и пристально оглядел незваную гостью. Фейт терпеть не могла кошек, тем более что кот этот смотрел так, словно знал, зачем она приходила. Она вышла из комнаты и стала подниматься по лестнице под равнодушным взглядом лежащего сеттера.

Юджин и Вивьен разговаривали у себя в комнате, а Чармин насвистывала арию из «Богемы». Вернувшись в спальню, Фейт поставила пустой пузырек из-под веронала на полку рядом с другими флакончиками и баночками. Она ощущала странное спокойствие, будто не совершила ничего предосудительного. Опасаясь, что после общения с родственниками головная боль к ней вернется, Фейт на всякий случай проглотила пару таблеток аспирина и спустилась в Желтую гостиную.

Там никто не обратил внимания на ее приход, и она тихо села у открытого окна. Барт, стоявший у столика с напитками, приглашающим жестом поднял графин с хересом:

– Фейт?

Но она покачала головой. Все пили из разномастной посуды, поскольку стаканы для хереса имели обыкновение часто биться и их нечем было заменить. Пенхаллоу и Кларе достались стаканы из старого набора, Конрад довольствовался тонким бокалом из цветного чешского стекла, а Барт пил из маленького клубного бокальчика. Фейт подумала, что когда они с Клэем поселятся в Лондоне, посуда у них будет подобрана безукоризненно.

Визит Финиса привел Пенхаллоу в благодушное настроение. Даже появление Обри в красно-коричневом бархатном пиджаке вызвало у него лишь саркастический смешок. Он заявил, что уже давно не чувствовал себя таким бодрым. Заметив, что Барт смотрит на него исподлобья, добавил, что умрет на собственных ногах или по крайней мере в кресле. Наступило время ужинать, и Адам приказал подкатить свое кресло к торцу стола, где обычно сидел Рэймонд, добродушно заявив ему, что отца пока еще рано списывать со счетов. Тот молча сел между Чармин и Юджином. Братья решили, что застывшее выражение его лица объясняется досадой на отца, сместившего сына с главного места за столом, и радовались, что с него немного сбили спесь. Но Рэймонда занимало другое – он вспоминал неприятный разговор, произошедший после чая в Желтой гостиной.

Не слишком надеясь на лучшее, он все-таки пошел поговорить с Финисом. Тот встретил его откровенно ненавидящим взглядом. Испугавшись, что грехи ее молодости выплыли наружу, Делия бросилась искать защиты у брата, признавшись в том, о чем Финис догадывался уже сорок лет, но предпочитал молчать. Теперь он был в ярости из-за того, что Пенхаллоу грубо разорвал завесу, прикрывавшую семейную тайну, внеся смятение в его размеренную жизнь. Рэймонда он винил не меньше отца.

– Привет, Рэймонд! – воскликнул Пенхаллоу. – Вот видишь, твой дядя сорок лет, как страус, прятал голову в песок, а ты заставил его понервничать! Зачем тебя, дурака, понесло к Делии?

– Чтобы выяснить правду.

Адам усмехнулся.

– Какой у меня непочтительный сын! Не верит собственному отцу! Я же тебе говорил, что Делия глупа и не умеет держать язык за зубами. Мог бы и догадаться, что она немедленно помчится к братцу и выложит ему то, о чем он предпочел бы не знать.

Он переключился на своего гостя, смерив его оценивающим взглядом.

– Ты ведь с самого начала это знал, Фин? Ах ты, старая лиса! Просто у тебя духу не хватило разобраться со мной! В вашей семейке был только один настоящий человек – моя Рейчел!

Финис облизнул губы. В его глазах мелькала неприязнь, которую он столько лет скрывал, однако страх перед скандалом был сильнее, и он постарался сдержаться. Тщательно подбирая слова, Финис осторожно произнес:

– Думаю, сейчас нам не следует выдвигать взаимные обвинения, мой дорогой Пенхаллоу. Я пришел, чтобы узнать, зачем тебе понадобилось делать подобное признание… несчастной жертве твоего необдуманного поведения, о котором я бы предпочел не распространяться?

– Это он о тебе, Рэймонд, – пояснил Адам.

– Он ждет ответа, – сказал сын. – И я тоже.

Пенхаллоу задрожал в приступе беззвучного смеха.

– Да позабавиться захотелось. Просто так, без всякой цели.

– Я хотел бы получить от тебя гарантии, что все останется между нами, – проговорил Финис.

– Ты их не получишь, – беспечно ответил Пенхаллоу.

В голосе Финиса прозвучали истерические нотки:

– А ты подумал, каковы будут последствия для моей сестры, если некрасивая история выплывет наружу?

– Ты хочешь сказать, для твоей собственной персоны. Чихать тебе на ее переживания! Главное, сохранить свой драгоценный покой и респектабельность. Теперь придется растрясти жирок!

– А как насчет меня? – мрачно вмешался Рэймонд.

Отец презрительно посмотрел на него.

– А ты подожми хвост! Будешь вести себя скромнее, тогда, может, и промолчу.

Рэймонд с ужасом представил свое будущее под каблуком у Пенхаллоу.

– Я полагаю, что женщина, жившая в услужении у моего отца и впоследствии ставшая няней твоих детей, тоже осведомлена об этом деле, – продолжил Финис. – И настаиваю, чтобы были приняты меры, гарантирующие ее молчание.

– Ты настаиваешь? – процедил сквозь зубы Пенхаллоу, моментально приходя в ярость. – Что ты о себе вообразил, Финис? Это мое пастбище, и только я могу настаивать в Тревеллине! Желаешь подкупить Марту? Предложить ей жирный куш? Или ты будешь настаивать, чтобы это сделал я? Старый скупердяй! Ну так вот: я этого делать не собираюсь, а ты можешь попробовать, не возражаю! Представляю, как она расцарапает твою постную физиономию!

– Раз ты так хорошо знаком с ее характером, что рискуешь полагаться на ее преданность, мне остается лишь восхищаться твоей осведомленностью, – с достоинством произнес Финис. – Но должен заметить…

– И не только с характером, так что можешь восхищаться вдвойне! – бесцеремонно перебил его Пенхаллоу.

Финису пришлось проглотить и это. Но Рэймонд не стал дожидаться конца разговора и вышел из комнаты, сообразив, что они с Финисом играют роль шутов, развлекающих отца.

Сейчас, видя, как веселится Пенхаллоу, он понял, что тому удалось сильно огорчить Финиса. Он открыто наслаждался своей властью, под которую попали новые жертвы, и был готов злоупотреблять ею самым безжалостным образом, поскольку объявил, что брат и сестра Оттери почтят своим присутствием завтрашнее торжество.

– Это ваш праздник, сэр, – сказал Юджин тоном, не оставлявшим сомнений относительно его мнения на сей счет.

– А кто придет? – поинтересовался Конрад. – Позови старушку Венгрин и устрой нам цирк!

– Будь я проклят, если она не явится! – весело пообещал Пенхаллоу. – Фейт, девочка моя, проследи за этим!

Фейт спокойно ужинала, защищенная броней уверенности, что избавилась от завтрашнего кошмара. Подняв голову, она тихо произнесла:

– Хорошо, Адам.

Их с мужем разделял только стол, но ей казалось, что он уже далеко.

Рубен, с явным неодобрением наблюдавший, как хозяин набросился на омара, не выдержал и строго заметил, что ракообразные способны причинить такой вред желудку, что завтрашнее торжество придется отложить.

В ответ Пенхаллоу лишь обозвал его старым чертом, сующимся не в свое дело, после чего потребовал вторую порцию омара. Далее он во всеуслышание объявил, что утром послал Обри с чеком в Бодмин, причем единственной целью этого сообщения было привести Рэймонда в ярость.

– Ударился в галоп, отец? – усмехнулся Барт. – Помнится, ты недавно уже брал кругленькую сумму.

– А тебе какое дело, сколько я беру? Если начнете вякать, отдам все три сотни Обри, чтобы заплатил долги!

– Господи! – ахнул Конрад. – Ты снял сразу триста фунтов?

– Надеюсь, что вы все-таки будете вякать, потому что тогда денежки достанутся мне, – елейным голосом произнес Обри.

– Не дождешься! – бросил Конрад.

– Хочется надеяться, ты действительно так богат, как тебе кажется, отец, – заметила Чармин. – Хотя лично я сомневаюсь.

Пенхаллоу подал знак Рубену, чтобы тот наполнил его стакан, и повернулся к Рэймонду:

– Эй, сынок! Ты же вечно лезешь ко мне с критикой. А сейчас язык проглотил?

– Ты прекрасно знаешь мое мнение, – ответил Рэймонд.

– А я вот не забыл, как ты меня критиковал! С ножом у горла! Да, ну и денек сегодня выдался! Клара, старушка моя, за твое здоровье!

Подняв голову, Рэймонд заметил, что Джимми, помогавший Рубену, украдкой наблюдает за ним. Он напрягся, вспомнив, что сегодня утром именно Джимми ворвался в комнату и оттащил его от отца, появившись с быстротой, свидетельствующей о том, что он подслушивал под дверью. Рэймонд ответил на этот взгляд с такой ненавистью, что Джимми изменился в лице. Кровь бросилась Рэймонду в голову: он знает!

За столом велись оживленные беседы, и никто не заметил этой молчаливой интермедии. Неразговорчивость Рэймонда тоже не вызвала удивления: присутствующие решили, что у него очередной приступ хандры. Когда Барт обратился к нему с каким-то вопросом, тот уже полностью владел собой и сумел ответить с невозмутимостью, изумившей его самого.

Выпив несколько стаканов бургундского, Пенхаллоу очень оживился и, когда дамы вышли из-за стола, приказал Рубену достать из погреба пару бутылок портвейна 1896 года.

– Можно подумать, что у вас сегодня день рождения, – недовольно заметил тот.

– Еще не хватало, чтобы я поил таким нектаром Венгринов и Оттери! Давай пошевеливайся! Стаканчик портвейна пойдет мне на пользу.

– Но только не вашей подагре, – проворчал Рубен и пошел за вином.

Нагрузившись портвейном, Пенхаллоу пришел в состояние буйной эйфории, которой так боялась его жена, и велел отвезти его в Длинную гостиную, где сидели дамы. Он уже плохо соображал и ослабил контроль за присутствующими. Воспользовавшись этим, Клэй и Барт незаметно улизнули. Клэй двинулся в бильярдную, чтобы в мрачном одиночестве погонять шары, а Барт отправился в классную комнату на тайное свидание с Лавди. Однако когда Пенхаллоу наконец угомонился и собрался идти спать, выяснилось, что Джимми исчез в неизвестном направлении. Старик потребовал, чтобы в спальню его сопроводили Рубен и Барт, и только тогда заметил отсутствие последнего. Конрад, который, несмотря на свою ревность к Лавди, скорее дал бы разорвать себя на куски, чем выдал брата, немедленно сообщил, что тот разбирается со счетами в конторе у Рэймонда, и вызвался привести его. А Рубен попытался отвлечь внимание хозяина, сообщив, что сыт по горло разгильдяйством Джимми. Парень все время норовит смотаться в деревню. Пенхаллоу сразу забыл про Барта, возразив, что бедняжка Джимми тоже имеет право немного развлечься, тем более что он единственный из всех его отпрысков, кто хоть немного заботится о старом отце.

– Опрометчивое утверждение, – тихо проговорил Юджин. – Если принять во внимание факт, что сей ублюдок исправно уклоняется от своих обязанностей всякий раз, когда в нем заговорит похоть.

– Да вы просто злитесь на Джимми! – крикнул Пенхаллоу. – Боитесь, что я все оставлю ему!

Юджин поморщился, но появление Конрада и Барта помешало ему ответить.

Барт выглядел возбужденным – Конрад застал его распростертым в кресле с Лавди на коленях и бесцеремонно прервал эту идиллию, едко заявив, что ему придется проводить отца в спальню. Барт в ярости вскочил, и от драки его удержала только Лавди, указавшая ему на опрометчивость подобного поведения – если он заставит отца ждать, это лишь натолкнет его на лишние подозрения.

– Где тебя черти носили? – набросился на него Пенхаллоу. – Можешь не врать, я и так знаю, чем ты там занимался!

– Тогда зачем спрашиваешь? – огрызнулся Барт. – Чего ты хочешь? А где Джимми?

– Мог бы и догадаться! – отозвался Юджин. – Развлекается в деревне. В отличие от других, которые делают это, не выходя из дома.

– Заткнись! – процедил Конрад.

Юджин сладко улыбнулся.

– Какая трогательная преданность любимому братику.

Барт с угрожающим видом шагнул к креслу Юджина, но его перехватил Рэймонд. Он выразительно посмотрел на него, указав на дверь. Чуть поколебавшись, Барт пожал плечами и выкатил отца из комнаты. Рубен последовал за ними.

– Подумать только, что сегодняшний вечер – это только прогон завтрашнего спектакля, – сказал Обри, растягиваясь на диване. – Наш папаша становится совершенно невыносим.

Глава 16

Ночью Рэймонд долго не мог заснуть. Проворочавшись в кровати, он встал и, надев поверх пижамы брюки и твидовый пиджак, спустился вниз и вышел в залитый лунным светом сад. Там Рэймонд долго бродил под деревьями, не выпуская из зубов трубку и предаваясь тягостным мыслям, пока ночной холод не загнал его в дом. Поднявшись по скрипучим ступенькам на второй этаж, он увидел, как из своей спальни вышла Чармин с фонариком в руке.

– Кто это? – резко спросила она.

Лунный свет, лившийся через большое окно над лестницей, делал свет фонарика излишним. Увидев Рэймонда, уже взявшегося за ручку двери своей комнаты, Чармин выключила фонарик.

– Извини, что разбудил, – произнес брат.

Чармин сунула руки в рукава накинутого на плечи мужского халата и завязала пояс.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, заметив его наряд.

– Нет, ничего. Просто мне не спалось.

– Ты неважно выглядел за ужином. Выходил в сад?

– Да. Никак не мог уснуть.

Чармин понимающе взглянула на него.

– Действует тебе на нервы?

– Ты о чем?

– Об этом месте.

– Нет.

– Ну да, конечно. Ты же у нас патриот Тревеллина. Значит, отец?

– С нервами у меня все в порядке.

– Не обольщайся! Как давно отец в таком состоянии?

Рэймонд исподлобья взглянул на нее.

– В каком?

– Не прикидывайся! Ты прекрасно понимаешь, о чем я! Когда я приезжала в прошлый раз, отец выглядел значительно лучше. Он долго не протянет?

– Так считает Лифтон, – пожал плечами Рэймонд.

– Он просто старый дурень. Сам-то как думаешь?

– Я же не врач. Он может прожить много лет.

– Мне кажется, отец сходит с ума, – заявила Чармин.

– Он не сумасшедший.

– Может, и не безумный в прямом смысле слова, но отчета своим действиям явно не отдает. Ты знаешь, что он велел Обри занять лесоводством? Обри! А чего ради он вдруг забрал Клэя из Кембриджа?

– Отец решил, что парень попусту теряет там время. Так оно и есть. Клэй по натуре бездельник.

– Вряд ли он излечится от этого недуга, если дергать его туда-сюда. Какой смысл посылать его в Кембридж, если он не получит диплома?

– Единственный смысл был в том, чтобы услать его с глаз долой. Иди-ка лучше спать. Ты простудишься, если будешь стоять здесь на сквозняке.

Рэймонд открыл свою дверь, но Чармин задержала его.

– Вообще-то я не из-за Клэя беспокоюсь. А правда, что отец растрачивает состояние, пуская деньги на ветер?

– А тебе какое дело? Тебя это никак не коснется.

– Почему ты его не остановишь? – продолжила Чармин, проигнорировав замечание брата.

– Я не могу диктовать отцу, что ему делать. Спокойной ночи!

Рэймонд шагнул в комнату и захлопнул дверь. Но сон по-прежнему не шел к нему, и он метался по кровати, прокручивая в голове события этого рокового дня.

Ему показалось, что он лишь на несколько минут сомкнул глаза, когда его растолкали, бесцеремонно тряся за плечо. Голос Рубена настойчиво повторял его имя. Открыв глаза, Рэймонд увидел, что в комнате светло, а часы показывают восемь. Приподнявшись на локте, он зевнул и потер рукой заспанные глаза. В голосе Рубена звучало отчаяние, по морщинистым щекам текли слезы. Рэймонд резко поднялся с кровати.

– Что случилось?

– Хозяин! Он ушел от нас! – воскликнул Рубен, и нижняя губа у него задрожала.

– Ушел? Куда ушел?

– Умер! Совсем холодный лежит!

– Что? – Отбросив одеяло, Рэймонд схватился за халат. – Когда? Как?

– Не знаю, наверное, ночью. А как – это вам виднее.

Завязав пояс халата, Рэймонд потянулся за шлепанцами.

– Ты на что намекаешь, черт тебя подери?

Рубен вытер рукавом глаза.

– Так это же вы пытались задушить его, совсем слабого и беспомощного! Я еще тогда сказал вам, что если он вдруг умрет, мы будем знать, чьих это рук дело! Помните?

– Не мели языком, дурак старый! – крикнул Рэймонд. – Я здесь вообще ни при чем! Вчера вечером отец прекрасно себя чувствовал! Видимо, за ужином объелся и нагрузился сверх всякой меры! Кто его обнаружил мертвым?

Рубен поплелся за ним до двери.

– Марта, бедняжка, зашла к нему! А он уже окоченел. Похоже, умер во сне. А ведь сегодня день его рождения! Я же просил его не есть этого омара! Предупреждал!

– Заткнись! Нечего поднимать на ноги весь дом!

Свернув в коридор в задней части дома, Рэймонд быстро спустился по узкой лестнице, повторив путь, по которому накануне прошла Фейт. Внизу в холле он услышал громкий плач. Марта рыдала над телом Пенхаллоу, перебудив всех, чьи комнаты находились по соседству. Дверь в спальню Юджина была открыта, а из своей выглянул Обри в экзотической черной пижаме с серебряным кантом, и жалобно поинтересовался, что еще стряслось в этом доме.

– Рубен говорит, что отец умер! – бросил Рэймонд через плечо.

Не дожидаясь реакции брата, он направился к спальне Пенхаллоу.

– О нет! Этого не может быть! Ты, наверное, шутишь? – запричитал ему вслед Обри.

В спальне Пенхаллоу Рэймонд увидел Марту, горестно раскачивавшуюся на стуле рядом с необъятной кроватью, и Вивьен в наспех накинутом кимоно, которая стояла посередине комнаты, с недоумением взирая на Марту и бездыханное тело своего свекра. Услышав шаги, она повернулась и сдавленно произнесла:

– Он умер!

– Уже знаю, – кивнул Рэймонд, быстро проходя мимо нее и наклоняясь над кроватью.

Через мгновение он молча выпрямился, и его лицо побледнело. Рэймонд был так потрясен неожиданным поворотом событий, что на время потерял способность соображать. В голове крутился вихрь мыслей, одна из которых настойчиво возвращалась: теперь отец уже не сможет раскрыть тайну его рождения. Он вспомнил, что тот говорил о каких-то бумагах, подтверждающих его слова, и даже ткнул пальцем в сторону многочисленных ящичков в спинке своей кровати. Взглянув на собравшихся вокруг покойника, Рэймонд прикинул, как побыстрее спровадить их отсюда.

– Тебе лучше пойти одеться! – обратился он к Вивьен.

– Да, – произнесла она, откидывая волосы со лба. – Не могу в это поверить. Он действительно умер! И мне не придется больше здесь прозябать! Мы свободны!

Марта подняла голову.

– Бесстыдница! Хозяин тут мертвый лежит, а ты стоишь и радуешься, сердца у тебя нет! Ах, господи, какой был человек! Уходи отсюда, дрянь! Нечего тут на него пялиться! Убирайся!

Слегка покраснев, Вивьен открыла рот, чтобы достойно ответить, но Рэймонд опередил ее:

– Иди и скажи Юджину, что произошло. Рубен, забери отсюда Марту! И немедленно пошли Джимми за доктором Лифтоном.

– Этот проходимец наверняка еще дрыхнет, – удрученно заметил Рубен.

– Растолкай его! Марта! Прекрати рыдать! Иди к себе, успокойся и полежи там. Рубен, а где Сибилла?

По щекам Рубена снова потекли слезы.

– Она готовила ему завтрак. Его любимые блинчики. А теперь он их уже не покушает!

– Ладно, отведи к ней Марту! Если Джимми еще не одет, пусть одна из служанок съездит к Лифтону на велосипеде и попросит его немедленно приехать. Давай пошевеливайся!

– Я его не оставлю, – простонала Марта. – Ни одна живая душа к нему не притронется, так и знайте! Мы с Сибиллой приберем его как положено!

– Хорошо, – согласился Рэймонд, не желая вызывать подозрений излишней настойчивостью. – Но только после того, как его осмотрит Лифтон.

В покрасневших глазах Рубена мелькнула враждебность.

– Жалости в вас нет, – пробормотал он, но все-таки не рискнул спорить и после минутного колебания стал увещевать Марту и в конце концов вывел ее из комнаты.

Когда они ушли, Рэймонд быстро закрыл дверь и вернулся к кровати. Даже не взглянув на неподвижное тело, он стал лихорадочно открывать шкафчики и ящички. Перед ним открылась причудливая коллекция бумаг и предметов – от старых счетов до посеребренных пробок от шампанского; еще там был истрепанный номер «Хэндли-Кросс», старый охотничий хлыст, бесчисленные корешки от чековых книжек, коробочки со скрепками и резинками, часы с разбитым циферблатом, ржавые ключи, которыми не пользовались много лет, множество пузырьков с йодом и мазями, коробочки с пилюлями от собачьих глистов и порошками от чесотки и куча золотых цепочек, брелоков и печаток в пакете из папиросной бумаги. Один ящичек был так плотно набит старыми письмами и бумагами, что Рэймонд с трудом выдвинул его. Без малейшего колебания он вывалил его содержимое на кровать. В любую минуту в комнату мог войти Рубен или кто-нибудь из членов семьи. Поэтому Рэймонд лишь бегло просмотрел бумаги, отправляя назад в ящик те, которые явно не представляли интереса: старые объявления, вырезанные из газет, выцветшие фотографии и открытки, их с Ингрэмом школьные аттестаты и разные письма. Они, судя по адресам, вряд ли могли хранить тайну его рождения. Все остальное он рассовал по карманам халата, тревожно прислушиваясь к шорохам за дверью. Рэймонд выдвигал ящик за ящиком, но так и не обнаружил ни свидетельства о своем рождении, ни каких-либо документов, имеющих к нему отношение. Зато нашел множество родословных собак и лошадей, копию свидетельства о браке с Рейчел, старые конторские книги, банковские расчетные книжки, уже недействительный паспорт и несколько ежедневников с записями. Их он тоже на всякий случай припрятал в карман.

На лбу у Рэймонда выступила испарина, и он вытер ее дрожащей рукой. Документов о своем рождении он так и не нашел, если только они не лежали в одном из конвертов, которые он намеревался просмотреть на досуге. Рэймонд был так сосредоточен на предмете своих поисков и настолько торопился, что не заметил исчезновения жестяной коробочки, где Пенхаллоу держал деньги. Обыскав самый большой шкаф, он в нерешительности взглянул на другие, стараясь припомнить, что в них хранил отец. Наконец подошел к инкрустированному комоду и стал методично выдвигать его ящики. Но там была только одежда. Рэймонд открыл лакированный шкафчик и, распахнув дверцы, увидел щетки для волос с ручками из слоновой кости, одежные щетки, расчески, коробочки с запонками, бритвы и маникюрные ножницы. Закрыв дверцы, он решил, что всю эту историю отец выдумал, желая поиздеваться над ним. Ведь если бы подобный документ существовал, он наверняка хранил бы его под рукой. Рэймонд вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. В коридоре он увидел сморкающегося Рубена.

– Я послал младшего садовника за Лифтоном, но теперь он хозяину не поможет, – хрипло произнес дворецкий.

– И без тебя знаю. Надо сообщить миссис Пенхаллоу. Я пойду оденусь. Пусть кто-нибудь принесет мне горячей воды для бритья. И до прихода Лифтона в спальню к отцу никого не пускай.

– Я останусь с ним, – заявил Рубен. – Вам с миссис Пенхаллоу, конечно, все равно, но я его одного не оставлю! Я помню хозяина еще мальчишкой, не выше этого комода, такой сорванец был, другого такого не сыщешь! Всю жизнь я находился рядом с ним, а уж теперь и подавно его не оставлю.

– Поступай как знаешь. Ты вытряхнул из койки этого придурка? Где он?

– Джимми? – презрительно усмехнулся Рубен. – Он так и не явился, распутник. Гуляет почем зря чуть ли не каждую ночь!

– Ничего, скоро этот ублюдок прижмет свой грязный хвост! – мрачно пообещал Рэймонд.

Неожиданно он вспомнил, с каким выражением смотрел на него Джимми накануне вечером, и, быстро отвернувшись, побежал вверх по лестнице, чувствуя, как внутри у него все похолодело. Его сознание, едва освободившись от страха, снова погрузилось в пучину пугающей неизвестности. Если Джимми все знает, то о спокойной жизни придется забыть. Что же делать? Подкупить его? Услать куда-нибудь подальше? Нет, лучше задушить этого подлеца. Рэймонд представил, как Джимми будет годами вымогать у него деньги, а сам он станет жить в вечном страхе, что негодяй по своей природной подлости или жадности, которую его жертва не сможет удовлетворить, в конце концов выложит все Ингрэму. Смерть отца, поначалу казавшаяся подарком судьбы, в мгновение превратилась в нечто таящее в себе скрытую опасность. А Марта? С ней тоже придется что-то делать. Но что? Она так предана Пенхаллоу, что не захочет перечить ему и после его смерти. Тут не поможет никакая взятка, и все будет зависеть от того, что отец успел рассказать ей.

Рэймонд шагнул к себе в спальню и захлопнул дверь. Вскоре раздался деликатный стук, и в комнату вошла Лавди с кувшином горячей воды. Он хмуро взглянул на нее, подумав, что смерть Пенхаллоу будет ей на руку. Однако лицо ее было невозмутимо, а во взгляде черных глаз читалось лишь застенчивое уважение к хозяину.

– Я принесла вам воду для бритья, сэр, – мягко произнесла Лавди. – Кажется, у нас большое несчастье.

– Доктор уже приехал?

– Нет, сэр.

Она поставила кувшин на мраморный умывальник и накрыла его сложенным полотенцем.

– Скажи Рубену, чтобы он сразу же позвал меня, когда появится доктор. Твоя хозяйка уже знает о произошедшем?

– Она пока спит. Я ей сообщу, когда понесу чай.

– Скажи ей прямо сейчас. И миссис Гастингс тоже.

– Миссис Гастингс нет дома. Она спозаранку отправилась на конюшню. И Барт тоже, – добавила Лавди, направляясь к двери.

Рэймонда покоробило, что она назвала его брата по имени, намеренно опустив слово «мистер», но он промолчал и принялся бриться. Его лицо было наполовину покрыто пеной, когда в комнату бесцеремонно вломился Юджин. Рэймонд увидел его в зеркале и чуть не рассмеялся при виде его раздосадованного лица. В отличие от тех, для кого смерть Пенхаллоу была небесным благословением, Юджин видел в ней только угрозу для своей праздной и беззаботной жизни. Он все еще был в пижаме и халате, а небритый синеватый подбородок придавал его внешности не самый респектабельный вид.

– Это правда? – с порога спросил Юджин.

– Господи, ты отлично знаешь, что это правда!

– Да, конечно. Вивьен сказала мне, но я не могу поверить! Когда это случилось, тебе известно?

– Нет. Он уже остыл, вот все, что могу сообщить тебе.

Юджин вздрогнул.

– Детали можешь опустить.

Он смерил Рэймонда взглядом и с кривой усмешкой произнес:

– Ну что же, теперь ты получишь то, чего так долго дожидался. Поздравляю!

– Спасибо! – бросил Рэймонд, вытирая бритву.

– Знаменательный день в твоей жизни.

Юджин засунул руки в карманы халата и опустил плечи.

– Надеюсь, от меня ничего не потребуется?

– А чем ты можешь помочь?

– Ничем, разумеется. К завтраку я, пожалуй, не выйду. Это такой удар для меня, к тому же я плохо спал.

– Ты ничего не слышал?

– Если бы услышал, непременно спустился бы вниз.

Юджин направился к выходу, но в дверях столкнулся с бледным как полотно Бартом.

– Рэймонд! – закричал тот, бесцеремонно отталкивая Юджина. – Лавди сказала мне, что отец…

– Да, это правда, – спокойно ответил тот, пристегивая воротничок. – Похоже, он умер во сне. Я жду доктора Лифтона.

– Внизу стоит машина Рейма. Когда… Кто его нашел? С ним кто-нибудь был?

Рэймонд завязал галстук и надел пиджак.

– Нет, никого. Марта обнаружила отца уже мертвым, когда пришла утром. Извини, я должен идти. Ты говоришь, приехал Рейм?

В полуоткрытую дверь постучала Лавди.

– Мистер Рэймонд, приехал доктор Рейм. Мистер Лифтон заболел гриппом. Мне кажется, ему надо будет подняться к хозяйке, когда он закончит все внизу. Когда она узнает, ей наверняка станет плохо.

– Если ей потребуется врач, пусть сама пошлет за ним, – безжалостно ответил Рэймонд и вышел из комнаты.

Лавди посмотрела на Барта, стоявшего у окна с кнутом в руках.

– Я приготовлю тебе чай, дорогой, – ласково произнесла она.

Он покачал головой:

– Нет, не надо. – Подбородок у него задрожал. – А я еще проклинал его вчера вечером. О господи, отец…

Лавди приблизилась к нему, не обращая внимания на Юджина, бесстыдно разглядывавшего ее.

– Не терзай себя, милый! Эти проклятия ничего не значат. Ты был ему хорошим сыном, и он всегда это знал.

– Нет, не был! Я думал… я не верил… но он действительно был болен! Я не хотел его смерти! Я… его так любил, старого черта! Господи, ну почему он умер, пусть бы лучше разносил нас всех в пух и прах! – Его голос сорвался, и, прижав руку к мокрым глазам, он выбежал из комнаты.

– Боюсь, дорогая Лавди, что эта смерть расстроит его гораздо сильнее, чем ты ожидала, – ехидно заметил Юджин.

– Так и должно быть, – невозмутимо заметила она, убирая в шкаф халат Рэймонда. – Вы позволите, сэр?

Он посторонился, слегка уязвленный ее хладнокровием, и Лавди отправилась в буфетную, чтобы взять там поднос с чаем для своей хозяйки.

Накануне вечером Фейт уснула без снотворного. Она ушла к себе после того, как Пенхаллоу выкатили из Длинной гостиной, и когда Лавди помогала ей раздеваться, вдруг с удивлением обнаружила, что голова у нее не болит. Она отнесла это на счет аспирина, который приняла перед ужином, и, вздохнув с облегчением, сказала Лавди, что сумеет заснуть без успокоительного. На Фейт снизошел покой, не омраченный никакими угрызениями совести. Она чувствовала усталость, но это было не нервное изнеможение, не дававшее ей расслабиться в постели. Едва положив голову на подушку, Фейт закрыла глаза и с мыслью об уютной лондонской квартирке погрузилась в глубокий безмятежный сон, от которого ее пробудила лишь Лавди, пришедшая к ней утром.

Вынырнув из пучины сна, она шевельнулась и прошептала:

– Как же я хорошо сегодня спала!

Лавди приблизилась к ее постели с пеньюаром в руках. Фейт зевнула и, потянувшись, спросила служанку, который час. Услышав, что уже половина девятого, она, надевая пеньюар, заметила:

– Как поздно! Почему ты не разбудила меня раньше?

Лавди налила чай в чашку.

– Вы так крепко спали, мадам, что я не осмелилась вас будить. У меня для вас плохие новости.

Фейт сразу вспомнила, что совершила вчера, и едва не вскрикнула от ужаса. После такого чудесного сна, который успокоил ее истерзанные нервы, все произошедшее накануне представлялось ей нереальным. Но память цепко держала подробности содеянного, и то, что вчера казалось вполне разумным и естественным, в утреннем свете предстало перед ней как порождение больного воображения. Фейт по-прежнему желала смерти мужа, но прежняя решимость оставила ее столь же стремительно, как и возникла. Сейчас она думала, что не имеет никакого отношения к смерти мужа, и могла поклясться, что сделала это в забытьи.

Фейт подняла голову.

– Плохие новости? – пробормотала она.

– Хозяин, мадам.

Значит, у нее получилось. Фейт судорожно сглотнула, но слова застряли в горле. Она с немым вопросом впилась глазами в лицо Лавди.

– Хозяин умер, мадам.

Фейт ахнула и закрыла лицо руками.

– О, Лавди, нет!

Горничная обняла ее и прижала к своей пышной груди.

– Ну-ну, не плачьте, моя дорогая! Он умер во сне, лучшей смерти и не придумаешь.

Фейт разрыдалась, но отнюдь не от горя или жалости. Она жалела о собственном безрассудстве, превратившем ее в убийцу, и испытывала облегчение, что весь этот ад наконец закончился. Лавди утешала ее, и вскоре Фейт затихла и потянулась за носовым платком. Вытерев глаза, она нашла в себе силы выпить принесенный чай. Вошедшая Вивьен застала ее сидящей в кровати чашкой в руках, к которой она прикладывалась в перерывах между спазматическими рыданиями. Увидев Вивьен, Фейт подумала, что теперь та тоже свободна.

Вивьен со свойственной ей бескомпромиссностью выразила недоумение по поводу столь откровенного горя.

– Не понимаю, почему вы так убиваетесь? – резко заявила она. – Всем известно, как вы мучились все эти годы.

– Не надо, пожалуйста, не говори так, – взмолилась Фейт сквозь слезы.

– Простите, но я не собираюсь делать вид, будто мне жаль его. К чему лицемерие? Мне кажется, это самое приятное событие из всех, что случались в доме!

Фейт была шокирована. Совершив то, на что Вивьен никогда бы не решилась, она не желала смотреть правде в лицо и предпочла расценить свой поступок как подвиг, совершенный ради общего блага. Ведь Лавди, стараясь утешить ее, сказала, что смерть Пенхаллоу освободила его от мучений, и она поверила, что отравила мужа исключительно из сострадания к нему. Фейт вообще избегала называть вещи своими именами, стараясь даже мысленно не произносить таких ужасных слов, как «убить» и «отравить», и заменяя их более благозвучными эвфемизмами.

– Разве можно говорить такое вдове, миссис Юджин? – с упреком произнесла Лавди. – Когда бедный джентльмен только что умер?

Не обращая внимания на вспыхнувшую от возмущения Вивьен, она повернулась к хозяйке, чтобы спросить, наливать ли ванну.

– Даже не знаю, – заколебалась Фейт. – Я потрясена и чувствую себя ужасно.

– Но вы же не перестанете мыться только из-за того, что в доме покойник, – едко заметила Вивьен.

Это звучало абсурдно, но Фейт казалось, будто заниматься в такой момент личной гигиеной не совсем прилично. И все же она решилась:

– Я полагаю… Да, конечно, я, как обычно, приму ванну. Согрей воду, Лавди!

– Правильно, – одобрила горничная, потрепав ее по руке. – А потом вы снова ляжете в постель, и я принесу вам завтрак. Вам сразу полегчает, моя дорогая.

– О нет! Разве я смогу сейчас есть? И не уговаривай меня! Я должна встать. Как ты думаешь, мне сразу же спуститься вниз? Я в таком замешательстве, что прямо не знаю, как поступить!

– Вам лучше немного полежать, – посоветовала Лавди. – Вы все равно ничем не поможете, моя дорогая. Сейчас внизу доктор, и я хочу позвать его к вам, чтобы он дал вам что-нибудь от нервов.

– Нет-нет, я в порядке, – возразила Фейт, прижимая пальцы к вискам. – Мне не нужен доктор. Разве что спросить его об Адаме? Я должна это сделать? Боюсь, я не выдержу! Но если нужно… я, право, не знаю, что надо делать в подобных случаях.

– Если не хотите видеться с доктором, никто вас не заставляет, – вмешалась Вивьен. – Там сейчас Рэймонд, а вы вряд ли сможете сообщить им что-либо новое. Не такая уж это неожиданность. Ведь Лифтон вас предупреждал, правда?

– Да-да, разумеется. И последнее время Адам был совсем плох. Чармин сказала мне, что он сильно изменился.

– Приехал доктор Рейм, – сообщила Лавди. – Доктор Лифтон заболел гриппом.

– Доктор Рейм! – встрепенулась Фейт. – С ним мне лучше не встречаться! Терпеть его не могу. Он жесткий и бесцеремонный!

– Пойду налью вам ванну, – произнесла Лавди, забирая поднос. – Мистер Рэймонд просил вас сказать, если вам понадобится доктор.

– Нет, доктора не надо. Но если он сам захочет поговорить со мной, я всегда готова. Так и передай Рэймонду!

– Конечно, моя дорогая. Ни о чем не беспокойтесь.

Когда Лавди вышла, Вивьен попыталась вернуться к обсуждению смерти Пенхаллоу, но Фейт остановила ее, заявив, что не в состоянии говорить на подобную тему. Презрительно пожав плечами, Вивьен с достоинством удалилась.

Домочадцы, собравшиеся в столовой, пребывали в состоянии мрачной растерянности. Клара, как обычно, сидевшая во главе стола, разливала кофе и чай, периодически всхлипывая и прикладывая к глазам смятый платок. Конрад с вызовом поедал яичницу с беконом. Обри, который выглядел не слишком расстроенным, намазывал на тост тонкий слой мармелада. А Барт, так и не притронувшийся к еде, механически помешивал кофе, не поднимая головы. Рэймонда и Чармин за столом не было. На вопрос Вивьен относительно их местонахождения, Клара осипшим голосом сообщила, что они все еще в спальне у Пенхаллоу.

Взяв с буфета кусочек рыбы, Вивьен села за стол. После недолгого молчания Конрад, откашлявшись, заявил:

– Ну сегодня на работу я уж точно не пойду.

Присутствующие промолчали.

– О чем они так долго беседуют? – не выдержала Вивьен. – Доктор уже давно приехал. Что они там делают?

Обри, который из уважения к случившемуся сменил свой богемный наряд на строгий костюм с сиреневой рубашкой, ответил:

– Дорогая моя, нужно ли нам вникать в такие подробности? У тебя столь потрясающее самообладание, что ты можешь говорить за завтраком о чем угодно, но у меня характер послабее, поэтому прошу тебя оставить эту тему, милая. Тем более что кое-кто из нас действительно расстроен данным событием.

– Но только не ты! – бросил Барт.

– Единственно, что меня вывело из равновесия, так это жуткие вопли Марты, которыми она оглашала дом. Простолюдины всегда неумеренны в своих чувствах. Не стану делать вид, будто я раздавлен смертью отца. Тем более что вы вряд ли поверите мне. Он проявил весьма тревожное намерение вмешаться в мою прекрасно налаженную жизнь, и его смерть явилась для меня чистым благословением.

– Я рада, что хоть у одного из вас хватило мужества сказать правду! – заявила Вивьен.

– Не могу выразить словами, как меня порадовало твое одобрение, дорогая, хотя ты могла бы облечь его в более изящную форму, – сладко пропел Обри. – Сила духа действительно что-то значит, не так ли?

– Держите при себе ваши чертовы мыслишки! – рявкнул на Вивьен Барт. – Всем и так известно, как вы относились к отцу!

– Барт, утихомирься! – попросила Клара. – Не будем ссориться. Он, конечно, был старик с причудами, но теперь, когда он умер, не представляю, как мы будем жить без него. Надеюсь, мы все здесь не переругаемся, иначе жизнь в Тревеллине просто пойдет под откос. – Она прижала платок к глазам. – Я вот плачу, сама не зная почему. Он часто притеснял меня, а я все равно жалею его. Кто-нибудь поднимался к Фейт?

– Я ходила к ней. Она принимает ванну, – сообщила Вивьен.

– Переживает? – поинтересовался Конрад.

Вивьен усмехнулась:

– Ей кажется, что да. Меня возмущают лицемеры, которые считают своим долгом проливать слезы, когда умирают те, кого они всю жизнь ненавидели.

– Эй, полегче там, это уже через край! – крикнул Конрад. – Отец, конечно, грубил ей, но ты не имеешь права говорить, что она его ненавидела! Уверен, она действительно переживает!

– В таком случае Фейт вполне оправдывает твои надежды, – едко ответила Вивьен. – Ведет себя как положено безутешной вдове.

В столовую вошел растерянный Клэй.

– Это правда? – с порога спросил он. – Я только что узнал… Сегодня я проспал… Мне сказала горничная… но я не могу поверить!

– Ты о смерти отца? Да, он умер, – ответил Конрад. – Поднимись к себе и смени этот жуткий свитер на что-нибудь более приличное!

– Да-да, конечно. Если бы я знал, ни за что бы так ярко не оделся. После завтрака обязательно переоденусь. Господи, не могу опомниться! Как это случилось? Когда он умер?

Волнение, звучавшее в его голосе, вывело Барта из себя:

– Тебе-то, к черту, какая разница, когда он умер и как? Да плевать ты на него хотел! Наверное, радуешься, что он умер, бесстыжие твои глаза!

– Как ты смеешь так говорить? – забормотал Клэй, вспыхнув до корней волос. – Вовсе я не радуюсь!

– Врешь! – взвился Конрад.

Тут вмешался Обри, который со свойственной ему словесной вычурностью произнес:

– Садись, милый братик, и постарайся принять непростую ситуацию с максимально возможным достоинством. Самое лучшее, что ты можешь сделать, – последовать моему примеру. Я не слишком убиваюсь из-за смерти отца, однако не позволяю себе неприличного ликования на сей счет. Мое поведение находится в полном соответствии с моим одеянием: сдержанное, но не похоронное!

– Заткнись, осел! – бросил Конрад.

– Слышите? – подала голос Вивьен, поднимая голову. – Кажется, доктор уезжает!

Через минуту дверь открылась, и вошла Чармин. Она была бледна, словно только что пережила потрясение, и молча смотрела перед собой.

– Рейм уехал? – спросила Вивьен. – Чем он там занимался столько времени?

– А где Рэймонд? – поинтересовался Конрад.

– Провожает Рейма.

Чармин встала перед камином в своей любимой позе – руки в карманах жакета, ноги на ширине плеч:

– Хочу сообщить вам, что врач не подписал свидетельство о смерти.

Глава 17

Ее слова были встречены озадаченным молчанием. Первым заговорил Конрад:

– Что значит, не подписал? Почему?

– Он считает, что отец умер не собственной смертью, – заявила Чармин.

Присутствующие с изумлением уставились на нее.

– Не собственной смертью? – повторил Конрад. – Ты на что намекаешь?

– О господи! И зачем я только сюда приехал? – воскликнул Обри. – Мое безошибочное чутье подсказывает мне, что дело приобретает омерзительный оборот. Чар, драгоценная моя, выведи нас из этого невыносимого неведения!

– Попросту говоря, Рейм считает, что отца убили.

Клара со стуком уронила ложку. Барт привстал со стула, недоверчиво глядя в лицо сестре. Клэй побелел как мел и приоткрыл рот.

– Чушь! – возмутился Конрад.

– Вот и я поначалу так сказала, но, видимо, погорячилась, – произнесла Чармин, доставая из кармана портсигар. Взяв сигарету, она с треском захлопнула металлическую коробочку и потянулась за спичками, лежавшими на каминной доске.

– Но как, каким образом? – спросил Барт.

Чармин прикурила и ответила:

– Его отравили.

– Вздор! – воскликнула Клара. – Какие глупости! Отравили! Просто вчера вечером он объелся и перепил. Почему вы не сообщили об этом Рейму?

– Он слегка посинел, – объяснила Чармин. – Я и сама заметила, но не придала этому значения. Доктор спросил, принимал ли отец снотворное. Рубен и Марта поклялись, что никогда. В графине, который стоял рядом с кроватью, осталось немного виски, и Рейм попробовал его. А потом забрал с собой графин вместе со стаканом. Думаю, вы понимаете, что это означает.

– Ты хочешь сказать, что начнется следствие? – пораженно спросил Конрад. – По делу об убийстве?

– Вне всякого сомнения.

Клара, изумленно уставившаяся на Чармин, стала медленно покрываться краской.

– Следствие? В нашей семье ничего подобного не было! Меня никогда не допрашивали! Ваш отец пришел бы в ярость, случись что-либо подобное при его жизни! Этого нельзя допустить!

– К сожалению, это невозможно, – возразила Чармин. – Все решает полиция.

– Полиция? – ахнул Клэй. – Какой ужас! Рейм наверняка ошибся!

– Конечно, ошибся! – негодующе произнесла Клара. Такой рассерженной ее еще никто не видел. – Вот что значит звать этих новомодных докторишек! Ваш отец умер, потому что позволил себе лишнего, тут и говорить нечего!

Но это замечание осталось без внимания. Барт, отбросив стул, вскочил.

– Господи! – воскликнул он. – Значит, кто-то отравил виски? Кто-то из нас?

Чармин пожала плечами, а Клэй рассудительно заметил:

– Чушь! Кому это надо?

– Дорогой братик, может, тебе лучше не высказываться? – жалобно попросил Обри. – Я и так чувствую себя неважно, а твое замечание вызвало во мне столько пугающих мыслей, что я в очередной раз пожалел, что не привез с собой нюхательные соли. Не представляю, кто это мог сделать, во всяком случае пока, но когда начинаю думать обо всех, кому это было «надо»…

– А себя ты включил в этот список? – усмехнулся Конрад.

– Да, мой милый, я, несомненно, занимаю там одно из первых мест, и данное обстоятельство меня ужасно огорчает. Но с твоей стороны довольно бестактно указывать мне на это. О, лучше бы я вообще здесь не показывался!

– Ты хочешь сказать, что в Тревеллин нагрянет полиция? – спросила Клара.

– Думаю, да, – подтвердила Чармин.

– Только не говорите, дорогая Клара, что для вас это в диковинку, ведь когда близнецы были в юном возрасте, полиция буквально не вылезала из нашего дома, – продолжил витийствовать Обри. – Не говоря уже о невинных проделках Рэймонда, Ингрэма и Юджина…

– Это были сущие пустяки! – возразила Клара. – Мальчишеские шалости, которые ваш отец легко улаживал. Но сейчас! Нет, я этого не переживу!

Вивьен, долгое время сидевшая молча, вдруг выпалила:

– Да я сама могла бы отравить его!

– Не сомневаюсь, дорогая, но гордиться нечем, – отозвался Обри. – Гораздо достойнее находиться вне подозрения. Считаться потенциальным преступником – такая банальность!

Барт перевел на него взгляд.

– Ни один из нас не способен на подобное! – негодующе воскликнул он.

– Ах, как приятно это слышать, славный наш Барт! Не могу с тобой согласиться, но искренне восхищаюсь благородством духа, подвигнувшим тебя на столь прекраснодушное утверждение. А я уж думал, что ты моментально отнес меня к числу подозреваемых.

– А я бы не исключал такой возможности, – вставил Конрад.

– Не сомневаюсь, но виной тому мой бордовый бархатный пиджак и шелковая рубашка, ведь ты абсолютно уверен, что подобный тип способен на все.

– Да ладно, все знают, что отец решил оставить тебя дома, а для тебя это хуже тюрьмы.

– Вы только посмотрите на Конрада! Сидит тут, как святой, и ругает меня без зазрения совести! Но я тешу себя постыдной надеждой, что и у него, в конце концов найдутся мотивы для убийства отца.

– А у кого, по-твоему, имелись мотивы? – спросил Конрад.

– Было бы проще сказать, у кого их не было. Уверен, что даже самый опытный сыщик не заподозрит тетушку Клару. Ты тоже вне подозрений, разве что скрываешь какую-нибудь чудовищную тайну, – только не задирай нос по этому поводу! Печально, но я вынужден признать, что Юджин от этого ничего не выиграл. Чар и Ингрэм тоже. Вот, пожалуй, и все.

– Зачем вообще это обсуждать? – строго сказала Клара. – Такие разговоры добром не кончатся.

– Насчет других не знаю, но если ты считаешь, что Барт мог поднять руку на отца…

Обри вздохнул:

– Меня тошнит от твоего пафоса, дорогой Кон. Я полагаю, что Барт этого не совершал, но даже самый убогий интеллект, например твой, позволит сообразить, что у него есть весьма основательный мотивчик. Конечно, если убийца Рэймонд, дело приобретает вполне корыстный оборот. Он мог совершить подобное только ради презренного металла, что, несомненно, наносит урон престижу семьи. А вот мотивы Барта, какими бы ничтожными они ни казались лично мне, поднимают преступление высоко над прозой жизни. Все ради любви! Дорогая Клара, будьте добры, налейте мне еще кофейку.

– Барт тут ни при чем, – заметила Чармин.

– Да, драгоценная моя, и я того же мнения. Но если верить книгам, любовь творит с людьми удивительные вещи, особенно с пылкими субъектами, как наш Барт. Далее, весьма пикантно было бы обнаружить, что это Фейт отомстила за долгие годы пренебрежения со стороны… Ах, простите, здесь же Клэй! Я допустил бестактность.

– Если ты воображаешь, что я буду сидеть и слушать, как ты оскорбляешь мою мать, то ошибаешься! – угрожающе заявил Клэй.

– Так врежь мне как следует, – насмешливо предложил Обри. – Давай! Чего же ты ждешь?

– Прекратите! – раздраженно осадила их Чармин. – Из всех твоих версий, Обри, эта самая дурацкая!

– Вероятно, но какова интрига! А вот и Рэймонд, ни жив ни мертв!

Бросив на Обри презрительный взгляд, Рэймонд сел во главе стола и попросил Клару налить ему кофе.

– Надеюсь, Чар уже сообщила вам, что сказал доктор?

– Не может быть, Рэймонд! – воскликнул Барт, отворачиваясь от окна. – Что угодно, но только не это!

– Наш Барт просто душка, – прокомментировал Обри, обращаясь к присутствующим. – Какая трогательная наивность у человека, перешагнувшего порог совершеннолетия.

– Если ты не заткнешься, я из тебя дух вышибу! – пригрозил Барт, сжимая кулаки.

– На всякое хотенье должно быть уменье, дорогой. Ты не представляешь, сколько грязных японских приемов у меня в запасе.

– Заткнитесь! – крикнул Рэймонд. – Нашли время переругиваться! Мы попали в серьезную передрягу. Сегодня все графство будет знать, что отца убили! Нам придется вываляться в грязи! Сюда набегут репортеры, и нашу фамилию станут трепать «желтые» газетенки!

– Еще чего! – вскинулся Конрад. – Пусть только сунутся в Тревеллин! Получат по полной!

– С прессой лучше не связываться, себе дороже, – сухо заметила Чармин. – Что нас ждет, Рэймонд?

– Тело отправят на вскрытие. Врач сообщит в полицию.

– Нет! – гневно воскликнула Клара. – Как ты мог это допустить? Немыслимо!

– Не в моих силах что-либо запрещать. Ради бога, не устраивайте здесь истерик! Хватит с меня и Марты!

– О боже, – вздохнул Барт и бросился вон из комнаты.

Конрад поднялся со стула.

– Если окажется, что отца убили, держу пари, я знаю, кто это сделал. Чего еще ожидать от проклятой шлюхи?

Он покосился на Обри.

– А ты попридержи язык и не болтай про Барта!

Обри подождал, пока Конрад хлопнет дверью, после чего заметил:

– Да, такое вполне вероятно. Как известно, яд – любимое женское оружие.

– Мне всегда не нравилась эта девица, – покачала головой Клара. – Но это не значит, что она убийца.

– О Лавди Тревизин я судить не берусь, гораздо важнее, что Ублюдок Джимми всю ночь где-то пропадал и до сих пор не вернулся, – сказала Чармин.

– Да что ты? – ахнула Клара.

– Бьюсь об заклад, это он! – подал голос Клэй.

– Джимми, конечно, подонок и способен на что угодно, – высказала свое мнение Вивьен. – Но с какой стати? Какой у него мотив?

– Видимо, ограбить хотел.

Подняв голову, Рэймонд хотел что-то сказать, но быстро сжал губы и снова уставился в стол. Он вдруг вспомнил, что из шкафчика над кроватью отца исчезла жестяная банка. Во всяком случае, он там ее не увидел, решив, что просто не заметил в спешке.

– Осталось только обнаружить, что триста фунтов, которые я взял для отца в банке, бесследно исчезли, – сказал Обри. – Банальная развязка, но, признаюсь, она меня устраивает.

– Ты прав, – согласилась Чармин. – Теперь я вспоминаю, что Джимми находился в комнате, когда отец говорил о деньгах! Рэймонд, отец всегда брал так помногу?

– Нет, первый раз.

– Вот видите! А где он хранил деньги?

– В шкафчике над кроватью, – с готовностью подсказала Вивьен. – Я знаю, потому что он однажды попросил меня достать оттуда деньги. Разумеется, это Джимми украл их! Ты согласен, Рэймонд?

– Не знаю.

– Разве нельзя пойти и посмотреть?

– Нет. Комната заперта. К чему такая спешка?

– Рэймонд просто великолепен, – усмехнулся Обри. – Потрясающее хладнокровие! Не представляю, как тебе это удается. Моя нервная система разорвана в клочья.

– А моя нет, – отрезал тот, вставая из-за стола и направляясь к двери. – Кто-нибудь должен сообщить Ингрэму. Я еду в Лискерд поговорить с Клифом.

В столовую, прихрамывая, вошел Ингрэм. Он тяжело дышал и был возмущен.

– Тебе, вероятно, даже в голову не пришло известить меня о смерти отца! – раздраженно бросил он Рэймонду. – Я должен был узнать это от слуг? Теперь я вижу, что ждет всех нас, когда ты начнешь здесь верховодить!

– У меня не было времени, – ледяным тоном ответил тот. – Я только что попросил наших сообщить тебе.

– Чертовски мило с твоей стороны! Как это случилось? Когда?

– Тебе все расскажет Чармин, а мне некогда, – бросил Рэймонд и вышел из комнаты.

– Да, он еще покажет себя! – произнес Ингрэм. – Боже мой, наш старик! Кто бы мог подумать? Я-то считал, он долго протянет! Какой удар!

– И это не самое страшное! – сказала Клара. – Похоже, вашего отца отравили!

Ингрэм удивленно взглянул на нее:

– Он что-то съел? Я всегда был уверен, что отец может переварить все, что угодно!

– Когда Клара говорит «отравили», она имеет в виду, что его убили, – терпеливо, как ребенку, объяснил Обри.

– Господи! – ахнул Ингрэм, опускаясь на стул, освобожденный Рэймондом.

Когда Чармин начала рассказывать ему о визите доктора Рейма, Вивьен выскользнула из столовой и пошла наверх, чтобы сообщить Юджину новые подробности. На лестнице ее перехватил Клэй, который направлялся в комнату матери.

– Ведь нет сомнений, что это Джимми, правда? – с жаром заговорил он. – Мне кажется, это очевидно!

– Не знаю. У большинства из нас тоже имелись причины желать Пенхаллоу смерти.

– Вы имеете в виду себя? У меня даже мысли подобной не возникало!

– Неужели?

– Разумеется, нет! Господи, что за вопрос?

– Именно тебе его и следует задать.

Клэй был так обескуражен ее словами, что не нашелся что ответить. Вивьен прошла мимо него и исчезла в коридоре. Проводив ее взглядом, он постучал в дверь спальни матери.

Фейт сидела за туалетным столиком, полностью одетая, сложив на коленях руки. Увидев сына, она слабо улыбнулась:

– Дорогой мой!

– Мама, ты уже знаешь?

– О твоем отце? Конечно, милый.

– Нет, я не о том. Я думал, Лавди тебе сказала – похоже, все слуги в курсе дела.

Фейт напряженно вгляделась в лицо сына.

– Я отослала Лавди вниз, чтобы она позавтракала. А что случилось?

– Рейм не подписал свидетельство о смерти!

Фейт показалось, будто у нее остановилось сердце. Она сразу поняла, в чем тут дело, но природная осторожность заставила ее переспросить, чтобы выиграть время:

– Почему?

– Врач считает, что отец умер не своей смертью. Жуткая ситуация, правда?

Она облизнула губы.

– А почему он так считает? Лифтон же говорил мне, что твой отец при такой жизни долго не протянет! Разве ему никто не сказал, что твой отец позволил себе лишнее вечером?

– Не знаю, что они ему там говорили. Меня там не было. Рейм сразу заподозрил отравление. Спросил, не принимал ли отец снотворное. Марта и Рубен ответили, что нет, и врач забрал с собой графин с виски, который стоял рядом с кроватью. Полиция заберет тело отца для вскрытия. Вот ужас-то!

– Абсурд, я не верю, – произнесла Фейт, запинаясь. – Все знают, как неразумно вел себя Адам в последнее время!

– И тетя Клара считает так же. Она ужасно расстроена. Но самое главное – свиненок Джимми, похоже, исчез.

– Как?

– Всю ночь где-то болтался, а к утру не пришел. А ведь ты помнишь, что вчера отец велел Обри снять со счета кругленькую сумму. Ясно, правда?

Фейт подняла голову.

– О нет, – прошептала она.

– Ну сама подумай, мама! Звучит, конечно, мерзко – отца убил грязный ублюдок ради трех сотен фунтов, но если это не Джимми, а я уверен, что это он, нас ждут большие неприятности. Вот Обри уже начал говорить всякие гадости…

– А что говорит Обри?

– Мол, у многих из нас имелись мотивы для убийства! Конечно, я сразу заткнул ему рот, потому что у него хватило наглости намекать на тебя!

Фейт вспыхнула и подалась вперед.

– На меня? Почему? Что он сказал?

– Он просто неудачно пошутил, ты же знаешь, какой у него злой язык!

– Он считает, что я имею какое-то отношение к смерти твоего отца?

В голосе ее звучало негодование: отправив мужа на тот свет, Фейт по-прежнему считала себя невиновной и возмущалась, что ее считают способной на убийство. Не желая нести ответственность за слова братьев, Клэй воскликнул:

– Да он не всерьез, мама! Не надо лезть в бутылку! Я сразу оборвал его, и никто даже внимания не обратил на его болтовню. К тому же Чармин сказала, что это глупость.

– Надеюсь! – резко бросила Фейт. Взяв с туалетного столика платок, она промокнула губы. – И что же будет дальше, Клэй?

– Полагаю, врач будет делать вскрытие, и только после этого мы узнаем правду. Если он обнаружит, что отца отравили, то вмешается полиция.

– О нет! Какой кошмар!

– И тетя Клара так говорит, но я уверен: Рейм не найдет никакого яда! И пусть этот осел Обри сколько угодно болтает, будто у всех были мотивы, но лично я согласен с Бартом – никому из нас и в голову не пришло бы совершить подобное. А если отца действительно отравили, то, кроме Джимми, сделать это некому.

Фейт судорожно сглотнула.

– Клэй, мальчик мой, иди вниз! Я так потрясена, что мне необходимо побыть одной. Это так страшно… я и представить не могла! Я немного полежу.

Но когда сын ушел, она осталась сидеть на стуле, нервно сжимая руки и оглядывая комнату словно в поисках спасительного выхода. Наконец Фейт заметила пузырьки веронала, стоявшие рядом на полке над умывальником, и стала прикидывать, куда бы деть тот пустой, которому следовало быть полным. Первым побуждением было спрятать его в ящик комода, и она даже встала со стула, но тут же опустилась обратно, сообразив, насколько это опасно. Фейт была не слишком осведомлена о работе полиции, однако догадывалась, что они могут тщательно обыскать весь дом. В конце концов решила оставить пузырек на прежнем месте, поскольку все в доме знали, что она принимает веронал, когда ее мучает бессонница. В детективных романах попытки преступника что-либо спрятать неизбежно приводили к раскрытию преступления. Поэтому лучше ничего не предпринимать: если пузырек будет стоять на самом виду, полиция отметет все подозрения в ее виновности. А если у них все же возникнут сомнения и они выяснят, что Пенхаллоу относился к жене не лучшим образом, то пусть знают, что она двадцать лет безропотно сносила все грубости мужа, ни разу не поссорившись с ним. Пасынки могли презирать ее, но они были уверены, что на убийство Фейт не способна. Ведь они ничего не знали о том умопомрачении, которое нашло на нее вчера, и ее причастность к убийству была для них лишь предметом для шуток. Никто не видел, как Фейт входила в комнату к Пенхаллоу. Веронал в виски мог подлить кто угодно – ведь она держала его открыто и никогда не скрывала, что он у нее есть.

Вспомнив о Джимми, Фейт заерзала в кресле. Она его терпеть не могла, но арест невиновного страшнее, чем само преступление. Хотя отсутствие парня может оказаться лишь самовольным отпуском, после которого он вернется домой. Надо спуститься вниз – сидеть в спальне в такой день не совсем прилично. Взглянув на себя в зеркало, Фейт поправила светлую прядь и шагнула к двери.

В доме было необычно тихо, словно его обитатели разошлись по своим делам. Встретившаяся в холле горничная бросила на нее испуганный взгляд. Не обращая на нее внимания, Фейт спустилась в гостиную.

Вслед за Ингрэмом в Тревеллин пожаловала Майра. Она сидела на диване рядом с Кларой и обсуждала смерть Пенхаллоу, напустив на себя скорбный вид, который, по ее мнению, приличествовал случаю. Ингрэм, стоя у камина, разговаривал с Чармин, державшей в руках чашку с чаем и сигарету. Дамы подкрепляли себя этим живительным напитком, но Ингрэм, видимо, нуждался в более сильнодействующем средстве, поскольку на камине рядом с ним стоял стакан с виски. Когда Фейт вошла, все сразу оглянулись, а Майра, вскочив с дивана, двинулась ей навстречу, восклицая:

– Ах, бедная моя! Я так вам сочувствую! Теперь уже ничего не поправишь!

Фейт подставила щеку для поцелуя и тихо произнесла:

– Благодарю вас. Это такое потрясение, я все еще никак не могу поверить.

Клара громко высморкалась.

– Вот уж не думала, что доживу до того дня, когда тело моего несчастного брата увезут в полицию, – простонала она.

Фейт вздрогнула:

– Они уже…

– Час назад, – хрипло ответил Ингрэм. – Чертовски неприятно! Опомниться не могу. И это с нашим отцом! Я всегда говорил, что он проклянет тот день, когда притащил в дом этого свиненка. Но разве отец кого-нибудь слушал? И вот чем все закончилось! Зачем только Рэймонд позволил ему хранить такую сумму в кровати?

Фейт тревожно взглянула на него:

– Что ты хочешь сказать?

– Это Джимми, дорогая, – сообщила Клара. – Пропала шкатулка с тремя сотнями фунтов.

Фейт произнесла что-то нечленораздельное и побелела как полотно. Майра сочувственно обняла ее.

– Бедная моя! Это просто ужасно – быть убитым из-за каких-то трехсот фунтов! Идите присядьте! Ингрэм, дерни колокольчик, пусть принесут еще одну чашку! Ей надо выпить чаю.

– Нет, – выдавила Фейт. – Я не смогу сделать ни глотка. А они… арестовали Джимми?

– Пока нет, – ответил Ингрэм. – Он сбежал, но его быстро найдут, не сомневайтесь!

Фейт позволила Майре довести ее до кресла. Комкая в руке платок, она с отрешенным видом обвела комнату взглядом:

– А где остальные? Где Рэймонд?

– Он отправился в Лискерд к Клифу и пока не вернулся, – сообщила Клара. – Вероятно, это как-то связано с завещанием.

– Братец времени не теряет, – усмехнулся Ингрэм. – Ему все нипочем.

– Не говори так, – с укоризной произнесла Клара. – Он всегда скрывал свои эмоции, но это вовсе не значит, что их у него нет.

Чармин стряхнула пепел.

– Странный он человек. Вечно держится особняком. Всегда нас немного сторонился, даже когда мы были детьми.

Фейт посмотрела на падчерицу:

– Неужели он не может ничего сделать? Прекратить этот кошмар?

– Полицию уже никто не остановит, – отрезала Чармин. – Теперь все нахлебаемся. Истериками здесь не поможешь.

– Не будь такой безжалостной, Чар! – запротестовала Майра, ласково сжимая руку Фейт. – Надо проявлять сочувствие. Понятно, что бедняжка Фейт переживает! Конечно, мистер Пенхаллоу часто бывал резковат, но она прожила с ним столько лет и не может не горевать. Без него дом уже не тот! Я сразу это почувствовала, едва переступила порог.

– Мы почувствуем это еще сильнее, когда Рэймонд сядет в седло, – мрачно заметил Ингрэм. – Помяните мое слово: Тревеллин ждут большие перемены!

– Кое-какие перемены ему не помешают, – заявила Чармин. – Надеюсь, Рэймонд справится. Юджину давно пора заняться делом, а близнецам следует научиться самостоятельности.

– Если мальчики разъедутся, Тревеллин осиротеет. Не исключено, он и меня попросит отсюда, – грустно сказала Клара.

– О нет, нет! С какой стати? – воскликнула Фейт.

– Я полагаю, вы тоже тут не останетесь? – спросила ее Чармин.

– Не знаю… я пока не думала об этом. Все произошло так неожиданно!

– Зачем вам куда-то ехать? – сказала Майра, укоризненно посмотрев на Чармин. – Ведь Рэймонд пока не собирается жениться.

– Что-что, а уж семью наш старик умел держать вместе! – заявил Ингрэм. – Конечно, порой он перегибал палку, но если Рэймонд выгонит близнецов, это будет просто срам!

Клара покачала головой:

– Боюсь, Барт женится на этой девице. Теперь некому его остановить.

– Какой девице? – навострил уши Ингрэм.

– Лавди Тревизин. Позавчера он сильно повздорил из-за нее с отцом.

– Лавди Тревизин?! Племянница Рубена? – изумился Ингрэм. – Вот дурак, прости господи! Немыслимо!

– Да, ваш отец и слышать об этом не хотел.

– А почему бы ему и не жениться на ней? – вмешалась Чармин. – Она не в моем вкусе, но Барту такая подойдет.

– Чар, как он может жениться на племяннице дворецкого?

Она пожала плечами:

– Почему бы и нет? Он ведь получит ферму, не так ли? А из девахи выйдет отличная фермерша.

– Но, Чар, мы-то в какое положение попадем! – воскликнула Майра. – Разве можно наносить визиты подобной персоне? Что скажут люди?

– Не волнуйся, после того что случилось сегодня, никого ничем не удивишь, – с типично отцовской безжалостностью заявила Чармин. – Одним скандалом больше – какая теперь разница?

По морщинистой щеке Клары потекла слеза.

– Лучше бы я умерла раньше его, чтобы не видеть, как наше имя втаптывают в грязь, показывают на нас пальцем и чешут языки все, кому не лень. Я слишком стара, чтобы менять свои взгляды.

Фейт испуганно взглянула на нее:

– Ну, что вы, Клара! Кто станет показывать на вас пальцем? Вы же здесь совершенно ни при чем!

– Да, дорогая, но ты знаешь, каковы люди. И дело не только в этом. Он, конечно, был большой грешник, но мне невыносимо думать, что его убили из-за жалкой кучки денег!

Чармин закурила новую сигарету и выпустила облачко дыма через ноздри.

– Я сомневаюсь, что отца убили из-за денег, – заявила она, сдвинув брови. – Джимми не было смысла травить его ради трехсот фунтов. Комната весь день стояла пустой. Джимми запросто мог взять деньги и исчезнуть. Зачем ему брать на душу убийство?

– Он боялся, что попадется и загремит в тюрьму! – возразил Ингрэм.

– Ты же взрослый человек! – осадила его сестра. – Во-первых, отец ни за что не отдал бы его под суд, а во-вторых, все мы знали об этой банке с деньгами, так что он вряд ли надеялся, что ее похищение останется незамеченным. Зачем же самому в петлю лезть?

– Но факт остается фактом – ни Джимми, ни денег.

– Меня не удивит, если окажется, что исчезновение Джимми с деньгами никак не связано со смертью отца, – настаивала Чармин.

– Да, но тогда дела совсем плохи, – заметил Ингрэм. – Если старика отравил не Джимми, значит, черт побери, это сделал кто-то из нас!

– Нет, нет! – умоляюще простонала Фейт.

– Не совсем так, – возразила Чармин. – Версия Кона может оказаться верной, особенно если учесть, что отец разрушил брачные планы Барта. Отца вполне могла убить Лавди.

– Она не могла! Я точно знаю! – воскликнула Фейт. – Это неправда!

– Моя дорогая Фейт, я понимаю, что вам нравится эта девица, но что вы о ней знаете? Хотя она не единственная, кто мог это совершить, – сказала Чармин, задумчиво глядя на огонек сигареты. – Кстати, а что заставило дядюшку Фина приехать вчера к отцу?

– Дядя Фин? А разве он приезжал? – удивился Ингрэм. – Зачем?

– Мне бы тоже хотелось это выяснить. Он явился после чая и хотел переговорить с отцом наедине.

– Удивительно! – воскликнула Майра. – Он же практически не бывает в Тревеллине!

– У них с отцом возникла какая-то стычка? – спросил Ингрэм.

– Неизвестно. Они закрылись в Желтой гостиной и не выходили оттуда целый час. Я его не видела. Судя по всему, остальные тоже.

– Странно, – заметил Ингрэм. – И все равно я не понимаю, какое отношение он мог иметь к смерти отца. По-моему, у отца с ним не было никаких дел.

Чармин выбросила окурок в окно.

– А разве мы много знаем об отце? Уверена, что нет! О Джимми мы тоже не подозревали, пока он неожиданно не свалился на нас! У меня есть подозрение, что в данном деле все не так просто, как кажется на первый взгляд. Так что привело дядю Фина в Тревеллин?

– Боже милостивый! – тихо сказал Ингрэм, беря стакан с каминной полки. – Однако!

Майра издала нервный смешок.

– Ну прямо детективный роман! Загадки, подозрения… Жаль только, что все это происходит с нами. А полиция должна знать о визите дяди Фина?

Фейт показалось, что она снова погружается в ночной кошмар. Она вскочила и, задыхаясь, воскликнула:

– Сил моих больше нет! Это чудовищно! Финис не мог… С какой стати? Прошу вас, перестаньте! Как вы можете!

– Хватит, Чар! Я знала, что ты доведешь ее до слез! – крикнула Майра. – Как можно так наплевательски относиться к чувствам людей! Я отведу вас наверх, дорогая! Вам нужен покой.

– Не надо. Со мной все в порядке. Просто я не могу выносить, когда говорят такие вещи!

Чармин смерила ее презрительным взглядом.

– Вечно вы прячете голову под крыло, Фейт! Всю жизнь боялись посмотреть правде в глаза! Ваше дело, конечно. Но боюсь, сейчас вам вряд ли удастся убежать от действительности.

Глава 18

Рэймонд торопился встретиться с Клиффордом и выяснить, какие бумаги Пенхаллоу хранил в адвокатской конторе «Блейзи, Блейзи, Гастингс и Уэмберли». Он знал, что у них имеется завещание отца и документы о передаче права собственности, однако они его не слишком интересовали, поскольку их условия были ему известны. Рэймонд опасался другого – отец мог поместить в надежное место документы, касавшиеся незаконного сына. Свидетельство о рождении, например. Как человек здравомыслящий, он не надеялся, что Клиффорд передаст ему бумаги отца, и даже не строил планов, как завладеть ими. Его лишь мучило желание узнать, существуют ли вообще опасные для него документы. В письмах, которые унес из спальни отца, Рэймонд не нашел ничего заслуживающего внимания. Тщательно изучив их, он с облегчением уничтожил эти бесполезные бумажки. Однако радость длилась недолго – ему пришло в голову, что такой важный документ отец мог хранить в банке или в конторе у Клиффорда. Что касается банка, Рэймонд был почти уверен, что отец не держал там бумаг. Это было легко проверить, не вызывая подозрений, поскольку в качестве одного из душеприказчиков он мог иметь доступ к любым документам отца.

Смерть отца его не слишком опечалила, и он даже не пытался вычислить убийцу. Рубен, узнав, что хозяин умер не собственной смертью, стал относиться к Рэймонду с едва скрываемым подозрением. При осмотре тела доктор Рейм сразу обнаружил на шее Пенхаллоу синяки. Рэймонд, ничуть не смутившись, бесстрастно сообщил:

– Да, это я руки приложил вчера утром. Но он же от этого не умер!

Доктор удивился. Он не был близко знаком с семейством Пенхаллоу, но практиковал в графстве достаточно давно и был наслышан об их жестоких нравах. Однако столь откровенное признание пробило брешь даже в его профессиональной невозмутимости.

– Похоже на попытку удушения! – констатировал он.

– Да, – бросил Рэймонд.

– И вас не остановило его беспомощное состояние, мистер Пенхаллоу?

Рэймонд пожал плечами:

– Я вышел из себя, вот и все.

Сжав зубы, доктор снова наклонился над трупом. Рубен, который тоже здесь присутствовал, молча взглянул на Рэймонда и опустил голову. Потом в комнату вошла Чармин, и Рейм спросил, принимал ли Пенхаллоу снотворное. От внимания доктора не укрылась чрезвычайная бледность его лица в сочетании с легкой синюшностью кожи. На вопрос Чармин он ответил, что обнаружил признаки отравления барбитуратами. Осмотревшись, доктор заметил на прикроватном столике графин с недопитым виски и чуть попробовал его на язык.

Марта подтвердила, что Пенхаллоу никогда не пил снотворное, после чего стало ясно, что без полиции тут не обойтись.

Рэймонд был единственным, кто не выказал ни малейшего смятения, скорее он был раздосадован. На фоне его собственных проблем убийство отца являлось не более чем досадным осложнением. Он скоро осознал, что попал в двусмысленное положение, но поначалу не придал этому особого значения, полагая, что убийство могут повесить на сбежавшего Джимми. А поскольку на допросе тот обязательно поведает полиции об истинной причине ссоры Рэймонда с отцом, остается лишь надеяться, что его не поймают. Если Джимми, убив Пенхаллоу, умудрится сбежать за границу, то вряд ли когда-нибудь рискнет вернуться в Тревеллин, чтобы нарушить покой его нового владельца.

Но по дороге в Лискерд Рэймонд начал обдумывать все заново и пришел к тому же выводу, что и Чармин: у Джимми не было никаких мотивов совершать убийство. И если все его преступление заключалось в самовольной отлучке, какую он совершил в погоне за сомнительными удовольствиями, Джимми скоро объявится в Тревеллине. Что касается исчезновения жестяной банки с деньгами, то по здравом размышлении Рэймонд пришел к выводу, что, наверное, ее взял Обри. Будучи невысокого мнения о моральных качествах брата, к которому он относился ничуть не лучше, чем к Джимми, Рэймонд заключил, что Обри вполне может быть убийцей. Чем больше он думал об этом, тем вероятнее казалась ему версия, что Обри, отводя от себя подозрения, вручил отцу триста фунтов, намереваясь позднее похитить их у него. Факт, что мотивов убивать отца у Обри было не больше, чем у Джимми, Рэймонда не смущал. Ведь Пенхаллоу не скрывал своего желания оставить блудного сына в Тревеллине. Разумеется, трехсот фунтов вряд ли хватит, чтобы поправить плачевное положение Обри, но для выплаты самых неотложных долгов они ему очень пригодятся.

В адвокатской конторе Рэймонда сразу провели в кабинет Клиффорда. Тот радостно приветствовал его, но тут же помрачнел, узнав о смерти дяди. Когда же Рэймонд сообщил ему о неизбежном вмешательстве полиции, Клиффорд побледнел и молча уставился на кузена.

– Но кто мог это сделать? – наконец пробормотал он. – Господи, кто?

– Не имею понятия, – ответил Рэймонд. – Нет смысла обсуждать это сейчас. Еще успеем наговориться с полицией. Я приехал, чтобы поставить тебя в известность и посмотреть бумаги отца. Мне необходимо знать, как обстоят дела и что вообще здесь есть.

– Да, конечно, ведь ты один из душеприказчиков и имеешь полное право ознакомиться с документами, но, видишь ли, старина, если полиция считает, что это убийство…

– Я ничего не собираюсь забирать! – перебил Рэймонд. – Просто хочу знать, что именно у тебя есть.

– Ладно, я пошлю за ключами от дядиного сейфа. Посиди, старина, я сейчас вернусь.

Пока он ходил, Рэймонд заметил металлический ящик, на котором была надпись: «Поместье Пенхаллоу». Клиффорд вскоре вернулся с клерком, тот снял ящик с полки, поставил на письменный стол и, тщательно вытерев с него пыль, удалился.

– Хочешь взглянуть на завещание? – спросил Клиффорд, вставляя ключ в замок. – Мы с тобой единственные душеприказчики. Дядя хранил у меня только его, не считая документов о передаче права собственности. Насколько я помню, оно довольно простое. Не так давно туда было добавлено дополнительное распоряжение относительно фермы Треллик. Надеюсь, тебе это известно?

Рэймонд кивнул, глядя, как кузен поднимает крышку. Клиффорд вынул пачку документов и отделил от них завещание.

– Поместье было основано при Джошуа Пенхаллоу, – сказал он, расправляя завещание. – Его наследует старший сын владельца – впрочем, все это ты и так знаешь! Остальные сыновья получают по четыре тысячи фунтов, Чар получает две. Есть еще небольшие суммы – вот, посмотри.

Рэймонд быстро проглядел остальные документы, но так и не нашел там ничего относящегося к его персоне. Облегченно вздохнув, он повернулся к Клиффорду и взял из его рук завещание.

– Только по четыре тысячи? Я думал, больше.

– Так и было пять лет назад, – доверительно сообщил Клиффорд. – Это уже второе завещание. – Он кашлянул и стал вертеть в руках карандаш. – Это, конечно, не мое дело, но, боюсь, на имении висят кое-какие долги.

– Чертовски большие!

Клиффорд сочувственно вздохнул.

– Дядя всегда жил не по средствам, – заметил он.

– Точнее сказать, просаживал деньги как только мог. Еще неизвестно, что меня ждет!

Клиффорд покачал головой.

– Да, времена сейчас тяжелые. Поместье…

– Поместье приносит около четырех тысяч в год. Мне прекрасно известно, что отец много лет растрачивал основной капитал. Вот где главная проблема. А это что у тебя?

– Брачный контракт Фейт.

Рэймонд взял контракт и, пролистав его, усмехнулся:

– Неплохая вдовья доля! Тысяча в год, значительную часть из которой она промотает на Клэя! – Поднявшись, он бросил документ в ящик. – Ладно, все ясно. Ты, пожалуй, привези завещание в Тревеллин и прочитай его семье. Ведь это обычно делается после похорон? Правда, пока неизвестно, когда они состоятся. Насколько я знаю братьев, Ингрэм, Юджин и Обри не успокоятся, пока не выяснят, сколько им причитается, – и будут весьма разочарованы!

Клиффорд проводил его до машины, заверив, что сделает все, чтобы помочь семейству Пенхаллоу, попавшему в такую неприятную ситуацию. Когда он то же самое сказал о Розамунде, Рэймонд лишь скептически усмехнулся. Напоследок Клиффорд добавил, что если его присутствие не слишком затруднит скорбящих родственников, он бы хотел навестить свою мать. Рэймонд ответил, что он волен поступать, как ему угодно, после чего сел в автомобиль и уехал.

Когда он вернулся в Тревеллин, там уже находились викарий со старым другом Пенхаллоу Джоном Пробасом, а также инспектор уголовной полиции Логан в сопровождении сержанта Плимстока. Инспектор и сержант уже приступили к допросу свидетелей, чем повергли обитателей дома в нервную дрожь.

Инспектор, здравомыслящий мужчина лет сорока пяти, был наслышан о репутации семейства Пенхаллоу, но никогда с ним раньше не встречался и не переступал порога этого в высшей степени странного дома. Его удивила бесчисленная вереница комнат всех размеров и конфигураций, длинные каменные коридоры, ведущие в никуда лестницы, хаотично разбросанные подвалы и погреба, громадные камины и загадочные двери, за которыми оказывались самые неожиданные помещения. Когда его провели в спальню Пенхаллоу, он поначалу не издал ни звука, но позже признался ошеломленному сержанту, что ему показалось, будто он попал в пещеру Аладдина.

Ингрэм, который в отсутствие Рэймонда взял на себя роль главы семейства и пригласил инспектора в комнату отца, вдруг испытал острое ощущение утраты. Огромная кровать, аккуратно накрытая сверкающим лоскутным одеялом, пустовала, гора золы в камине исчезла, стол был очищен от хлама. Тишина в спальне напоминала о смерти, хотя здесь по-прежнему витал дух отца, и Ингрэму показалось, что сейчас он услышит его громкий жизнерадостный голос. Вздрогнув, он произнес:

– Господи! Бедный отец! Только теперь я поверил, что его нет!

Ингрэм сообщил инспектору имена и родственные связи всех проживающих в доме. Тот все тщательно записал и при опросе постоянно сверялся со своими заметками. Сержант Плимсток честно признался, что ему понадобилась бы вечность, чтобы разобраться во всем этом. Он знал, что Пенхаллоу был тираном, но после того как начальник сумел выудить у Ингрэма подробности здешней жизни, понял, что его прежние впечатления об умершем не соответствовали действительности.

Логану не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что было избрано орудием убийства. Отвечая на его наводящие вопросы, Фейт почти сразу заявила:

– Я единственная в доме, кто принимает снотворное. Ну разве что еще Юджин. Правда, это не совсем снотворное. Веронал, его мне выписывал доктор Лифтон, и я пью его уже много лет. Но я держу его у себя в комнате!

– Вы держите его под замком, мадам? – поинтересовался Логан.

Она подняла голову.

– Нет. Я его не запирала. Но никто никогда…

– Не говорите глупости, Фейт! – вмешалась Чармин. – Совершенно очевидно, что кто-то воспользовался им! Где вы хранили его?

– Он всегда стоит на полочке вместе с другими моими лекарствами. Правда, в старом пузырьке осталось совсем чуть-чуть, а новый я не открывала! Но не думаю, что…

– Могу я взглянуть на него, мадам?

– Разумеется! Мне принести или сами посмотрите?

– Сам посмотрю, если не возражаете.

Фейт провела его в свою комнату.

– Вот они, инспектор. Два крайних пузырька на полке. Убедитесь, что новый пузырек еще не открыт. Я уверена, что…

Инспектор взял один из пузырьков, обернув его носовым платком.

– В нем ничего нет, мадам.

– Нет? Вы, наверное, взяли старый! Там должно немного остаться.

Он чуть наклонил второй пузырек.

– А вот в этом кое-что есть.

– Но я же его не открывала! Вы, наверное, ошиблись! Хотите сказать, что мужа отравили моим лекарством? Не могу поверить!

Инспектор завернул пустой пузырек в носовой платок.

– Вы принимаете веронал несколько лет? Кто-нибудь в доме знал об этом?

Фейт опустилась в кресло. Она была бледна и выглядела ошеломленной.

– Естественно! Все знали, что я пью капли, чтобы заснуть.

– А пузырьки всегда стоят у вас на полке?

– Да. Правда, иногда я ставлю их на прикроватный столик… Ах, мне, конечно, надо было запирать их, но я… И потом, кто же мог… Да к тому же вернули пустой пузырек на место! Надеюсь, вы не подозреваете меня?

– Пока рано делать выводы, мадам. Одно ясно – любой человек в доме мог в любое время взять пузырек.

– Значит, это моя вина? Ведь я оставила пузырек без присмотра. Но мне и в голову не приходило, что кто-нибудь может им воспользоваться…

– Нет, мадам, не беспокойтесь. Кому известно, что доктор выписал вам новый пузырек?

– Затрудняюсь сказать. Моя служанка знала, горничные могли видеть его, когда убирали комнату.

– Как давно у вас второй пузырек?

Фейт потерла лоб.

– Дайте подумать! После всего, что случилось, у меня все в голове перепуталось. Кажется, вчера… Нет, позавчера. Моя горничная собиралась в Лискерд, и я дала ей рецепт.

Инспектор сверился со своими записями.

– Лавди Тревизин?

– Да, племянница нашего дворецкого. Но она не может иметь к этому никакого отношения!

Инспектор поднял голову.

– Она помолвлена с мистером Бартоломью Пенхаллоу?

Поперхнувшись, Фейт вцепилась в ручки кресла.

– Нет! Никакой помолвки не было! Кто вам сказал?

Инспектор не счел возможным сообщить этому нервному и довольно простодушному созданию о том, насколько хорошо посвящены здешние слуги в личные дела хозяев, ограничившись замечанием:

– Такова информация, которой я располагаю, мадам.

Фейт решила, что Барт признался о своем намерении жениться на Лавди.

– Это всего лишь временное увлечение. Да, мой пасынок в нее влюбился, но ни о каком браке речь не идет, и Лавди прекрасно это знает. Она очень приличная девушка, что бы там ни говорили злые языки.

– А мистер Пенхаллоу знал о намерении своего сына жениться?

– Да. То есть…

– Он одобрил брак?

– Разумеется, нет! Но я уверена, что он не принимал это всерьез, поскольку не требовал, чтобы я избавилась от Лавди.

– Мистер Бартоломью Пенхаллоу ожидал, что отец отпишет ему ферму Треллик?

– Да. Но мой муж не говорил ничего определенного. Это считалось делом решенным, однако…

– Мистер Пенхаллоу ссорился с сыном по данному поводу?

– Мой муж часто ссорился с сыновьями, это было в порядке вещей и ничего не означало. В любом случае, Барт… Бартоломью Пенхаллоу очень любил отца и никогда бы не… не совершил ничего подобного!

Инспектор не стал больше задавать Фейт вопросов, но к тому времени, когда покинул Тревеллин, у него набралось столько разнообразной информации, что пришлось сообщить главному констеблю, что дело это будет не так легко распутать. Он не видел смысла подключать к расследованию Скотленд-Ярд, однако был вынужден признать, что не ожидал обнаружить в Тревеллине столько людей, имевших мотивы избавиться от его владельца.

– Я не был знаком с Пенхаллоу, но, судя по тому, что о нем говорят, странно, что его не убили раньше, – заявил майор Вобстоу. – Протокол вскрытия пока не готов, но, полагаю, у нас нет оснований сомневаться, что это убийство?

– Полностью с вами согласен, – ответил Логан. – Я принес пустой пузырек из-под веронала, который до убийства был полным.

– Вот так номер! Где вы его нашли?

– В комнате миссис Пенхаллоу. Он стоял на полочке на самом виду.

– Миссис Пенхаллоу?

– Да, но я бы не торопился с выводами, сэр. Она принимает его уже несколько лет, и хотя она довольно глупа, однако все же не настолько, чтобы оставить такую серьезную улику, если бы вздумала отравить мужа.

– Обычно ядом пользуются женщины, инспектор.

– Да, сэр. И я вовсе не исключаю ее из числа подозреваемых. Но миссис Пенхаллоу не единственная женщина, которая может быть замешана в данном деле. Сомневаюсь, что такая овечка набралась духу совершить убийство. Она, конечно, потрясена произошедшим, что естественно, и немного занервничала, когда я обнаружил пустой пузырек, но ни о ком из домочадцев слова дурного не сказала и как заводная повторяла, что никто из них не способен на убийство. Очевидно, что в семье о ней не слишком высокого мнения, тем не менее все единодушно считают, что миссис Пенхаллоу не имеет к убийству никакого отношения. Это важная деталь, сэр, поскольку родственники ее не любят.

Майор кивнул:

– Хорошо, продолжайте. А что там с парнем, который дал деру?

– Пока не поймали его, сэр, но уверены, что это он стащил триста фунтов наличными, которые мистер Пенхаллоу хранил в своей кровати.

– В кровати?!

– Да, сэр. Ну, не под подушкой, конечно, а рядом. Я в жизни не видел такого ложа. Там в изголовье куча шкафчиков и ящичков. Но у Джимми не было никаких причин убивать Пенхаллоу. Он был его отцом.

– Что?!

– Именно так, сэр, – будничным тоном подтвердил Логан. – В семье его без лишних церемоний зовут Ублюдок Джимми.

– Ну и семейка!

– Я провел у них всего полдня, но теперь уже ничему не удивляюсь. Хотя большинство предпочитает повесить преступление на Джимми, все же нашлось двое здравомыслящих людей, считающих, что ему вовсе не обязательно было убивать старика, чтобы стащить деньги. Это мисс Пенхаллоу и мистер Рэймонд Пенхаллоу. Она из тех решительных дам, от которых так и хочется унести ноги, а он угрюмый и неразговорчивый тип.

– Я знаком с Рэймондом. Всегда считал его лучшим в семье.

– Правда, сэр? Вчера вечером он пытался задушить старика, – невозмутимо сообщил инспектор.

– Не может быть!

– Да, сэр. Он и сам ничего не скрывал. Так прямо и заявил, словно в этом не было ничего необычного. Объяснил, что возмутился, когда отец стал вмешиваться в управление поместьем. Джимми и дворецкий – его зовут Лэннер – оттащили его от Пенхаллоу, когда он схватил того за горло. Лэннер служит в доме с самого детства, как и его отец. Мне показалось, он испытывает противоречивые чувства – беззаветно предан семейству Пенхаллоу и в то же время сильно привязан к старику. Предпочел держать рот на замке, но мне все же удалось вытянуть из него, что раньше мистер Рэймонд не позволял себе ничего подобного.

Майор поджал губы.

– Да, у них в семье, похоже, все буйные. Правда, маловероятно, что человек, пытавшийся задушить собственного отца, причем при свидетелях, вечером того же дня пришел и отравил его.

– Да, сэр. Но должен заметить, что у него больше всех оснований для убийства. Его братья подкинули мне любопытную информацию насчет Тревеллина: Рэймонд, как единственный наследник поместья, вполне мог желать смерти старика. Второй по старшинству брат, Ингрэм, такой высокий с негнущейся ногой, рассказал мне, что старик принялся сорить деньгами. Это грозило разорить поместье, и они с Рэймондом вечно ссорились по данному поводу. И вообще друг с другом не ладили. Ингрэм недолюбливает Рэймонда. Далее следует третий братец, парень с иностранным именем. Я так и не понял, почему он толчется в родительском доме – ведь он женат, а любой нормальный человек предпочел бы уехать из подобного места и жить самостоятельно. Скользкий тип, исподтишка нашептывает всякие гадости о своих родственниках. Наверное, неспроста, поскольку его жена вполне может быть замешана в убийстве. Короче, он считает, что преступник – Джимми. А если не Джимми, то Рэймонд или Лавди Тревизин. Под подозрением также Обри и Клэй. Последний является сыном Пенхаллоу от второго брака, и его кандидатуру тоже не следует исключать.

– А что насчет жены третьего сына? – поинтересовался майор. – У нее-то какие мотивы для убийства?

– Она мечтает вырваться отсюда. Рисковая штучка: уверяет в своей искренности, а потом обрушивает на голову гору компрометирующей информации, словно бросая вызов. Она заявила, что ненавидела свекра и никогда этого не скрывала.

– Да, но это не повод для убийства! – возразил Вобстоу. – Могла бы и уехать, если уж так невмоготу!

– Прошу прощения, вы не совсем представляете местный расклад. Я тоже не сразу понял, какую власть имел над своим семейством старик Пенхаллоу. Они не принадлежали себе. Я никогда его не видел, но можете мне поверить, это был крепкий орешек. Желал, чтобы все его дети крутились вокруг него. У меня просто волосы встали дыбом, когда миссис Юджин рассказала об их образе жизни. Вы бы видели логово старика! Миссис Юджин утверждает, будто вся семья собиралась там каждый вечер, старик напивался и куролесил, а присутствующие кричали и грызлись между собой. Никакие нервы не выдержат!

– И все же вряд ли Пенхаллоу убили по этой причине, – с сомнением произнес Вобстоу.

– Да, сэр. Я просто предлагаю разные версии. Еще у нас имеется Лавди Тревизин. Мне эта девица не понравилась. Она собирается замуж за мистера Бартоломью – все зовут его Бартом. Упрямый парень со взрывным темпераментом. Она – личная горничная миссис Пенхаллоу, и именно ее та послала за вероналом накануне убийства. Это, конечно, ни о чем не свидетельствует, ведь пузырек мог взять кто угодно. Она ничем не лучше остальной компании и склонна ко лжи. Свои отношения с мистером Бартом отрицала. Уверяла, что старик Пенхаллоу никогда не говорил с ней на эту тему. Была испугана. Однако мистер Барт сразу все выложил. Сказал, что собирается жениться на этой девице. Когда об этом стало известно отцу, они повздорили, и дело закончилось тем, что Барт обещал повременить. Пенхаллоу сказал, что после его смерти сын волен поступать как угодно, а он не захотел расстраивать отца, который скоро умрет.

– Откровенно! – заявил майор. – Я пару раз видел этого парня, похоже, его здесь любят.

– Мне и самому он понравился, – признался Логан, потирая подбородок. – Особенно в сравнении с остальными. Такой вряд ли кого-нибудь отравит. Горячий парень – чуть не убил своего брата-близнеца, когда я допрашивал его утром. Мы с Плимстоком еле их растащили. Братец заявил, будто Лавди отравила старика. Похоже, Барт рассказал тому, что отец обещал оставить ему ферму в наследство. Я считаю, что он просто ревнует Барта – такое часто случается с близнецами – и хочет любым путем избавиться от Лавди. Ненавидит ее. Рассказал мне, что старик был уверен, что со временем любовь угаснет. Девчонка тоже этого опасалась и не стала ждать, пока Пенхаллоу умрет своей смертью. Думаю, он сообщил бы мне больше фактов, но тут в комнату вошел Барт. Не успел я опомниться, как стол был опрокинут, стул сломан, Конрад Пенхаллоу очутился на полу, а брат стал душить его. Оба здоровяки, и мистеру Барту это сразу не удалось. А потом мы растащили их.

– Вы так спокойно говорите об этом! – воскликнул майор.

На серьезном лице инспектора появилась улыбка.

– Остальные тоже не особо взволновались. На шум явились сестра мистера Пенхаллоу и мистер Ингрэм с женой. Пожилая леди попросила только: «Перестаньте, мальчики!», а мистер Ингрэм велел им заткнуться. Похоже, в доме привыкли к излишней горячности мистера Барта и стычкам.

– То есть он всегда распускает руки таким опасным для жизни образом?

– Недавно скинул с лестницы Ублюдка Джимми, но никто и бровью не повел. Хочу заметить, что подобное буйство как-то не вяжется с отравлением.

– Да он просто хулиган, опасный для окружающих! А что с двумя остальными сынками? Они того же поля ягода?

– Нет, сэр. Между нами говоря, преотвратнейший тип этот Обри Пенхаллоу. Что-то там пописывает, ходит патлатый, одевается как попугай и пахнет духами.

– Черт знает что, – поморщился майор.

– Да, сэр. Постоянно пытается острить, а я терпеть не могу юмористов. Во всяком случае, такого пошиба. Настоящий хлыщ. Насколько я понял, он часто насмехается над остальными.

– Как же у такого хлыща духу хватает?

– Я тоже удивлялся, однако он очень вежливо объяснил мне, что его братья с удовольствием надавали бы ему пинков, но боятся связываться, поскольку он владеет приемами джиу-джицу.

– Ну и семейка!

– Да, сэр, они все слегка с приветом, но Обри нечто особенное! Ему наплевать, кого заметут за убийство, лишь бы это был не он.

– А его можно отнести к подозреваемым?

– С ним я пока не определился, сэр. Мистер Юджин сообщил, что мистеру Пенхаллоу вдруг взбрело в голову вернуть Обри под родительский кров, что того совсем не устраивало. Я понял, что он в долгах, но пока не знаю, до какой степени и насколько серьезным было намерение старика оставить сына дома. Такой тип способен подлить папаше яду, но не берусь утверждать, что это сделал именно он. Вообще-то, побыв немного в доме, вы понимаете, что, несмотря на вздорность старика и бесконечные ссоры, его родные, кроме мистера Рэймонда, гордились им и по-своему любили его. И Барт, и миссис Гастингс, и миссис Пенхаллоу искренне опечалены его смертью. Похоже, им его не хватает.

– Ну уж и потеря! Это все подозреваемые?

– Нет, сэр, есть еще двое. Один – Клэй, сын Пенхаллоу от второго брака. Весьма нервный юноша, он испугался меня до полусмерти, но сделал вид, будто ему все нипочем. Отец забрал его из Кембриджа, чтобы отдать в обучение к его кузену Гастингсу из адвокатской конторы «Блейзи, Блейзи, Гастингс и Уэмберли». Это я узнал от Юджина, Конрада и Обри. Похоже, Клэй не ладил с родственниками, что немудрено: он мягкотелый, а таких в доме не терпят. Утверждал, что сойдет с ума, если ему придется провести всю жизнь в Тревеллине, и готов быть кем угодно, но только не адвокатом. Более того, Клэй попытался скроить себе алиби, которого на самом деле нет. В общем, подозрительный парень.

– А тот второй, о ком вы упомянули?

– Не слишком обнадеживающий вариант, но я все же займусь им. Мисс Пенхаллоу, которая ведет себя так, словно руководит расследованием, сообщила мне, что вчера днем к Пенхаллоу приезжал некий Финис Оттери, брат его первой жены, и беседовал со стариком с глазу на глаз.

– Что же в этом особенного?

– На мой взгляд, ничего, но семейство Пенхаллоу так не считает. Все заявили, что мистер Оттери никогда не приезжал в Тревеллин без приглашения, и они теряются в догадках, зачем он пожаловал к их отцу. Никто, кроме старика, его не видел, и родня утверждает, что это в высшей степени подозрительный визит. Все, кроме мистера Рэймонда. Он не увидел в этом приезде ничего странного и предположил, что у отца с ним были какие-то дела. Я бы не стал придавать данному случаю значения, если бы не факт, что никто из слуг не провожал мистера Оттери до двери и никто не знает, проводил ли его сам Пенхаллоу.

– Пенхаллоу? Но ведь он был прикован к постели!

– Не совсем так, сэр. У него есть инвалидное кресло, и он имел возможность вставать со своей уникальной кровати. Вчера целый день провел вне своей спальни. Покинул ее перед обедом и вернулся поздно вечером. Вот тут и начинается головоломка. Насколько я понял со слов Марты Бьюгл – это старуха, работавшая нянькой у всех сыновей Пенхаллоу и ухаживавшая за ним самим, когда он слег, – комнату днем убирали, и к пяти часам она была готова. Кроме Джимми, который перед ужином разжег камин и задернул шторы, в комнату никто не входил до того момента, когда Пенхаллоу уложили в кровать около одиннадцати часов вечера. Таким образом, сэр, с пяти до одиннадцати злоумышленник мог свободно туда зайти и делать все, что заблагорассудится. Что касается семьи, то за ужином присутствовали все, но вскоре двое ушли – мистер Барт, который уверяет, что находился с Лавди Тревизин, что подтверждают она, его брат Конрад и Клэй. Тот сказал, что весь вечер гонял шары в билльярдной. Но до ужина, между пятью и восемью часами, любой из домочадцев мог зайти в комнату Пенхаллоу и влить яд в графин, тем более что ни у кого из них нет стопроцентного алиби. Кое-кто может подтвердить, что часть времени находился где-то еще, но не более. Спальня Пенхаллоу расположена в конце дома: туда можно попасть через коридор первого этажа, или через дверь в сад, которая ведет в небольшой холл, или по лестнице со второго этажа. Кухня находится в противоположной стороне дома, и в эти часы здесь обычно никого не встретишь.

У майора вытянулось лицо.

– Звучит не слишком обнадеживающе, инспектор.

– Да, сэр, но таковы факты. Как видите, все условия для преступления! Даже дворецкий сыграл на руку убийце: он никогда не оставлял в графине больше пары порций виски! Что касается отпечатков пальцев, то на них мало надежды. На графине сохранились только пальцы Пенхаллоу, а единственный отпечаток на пузырьке с вероналом принадлежит горничной. Та утверждает, что вытирала утром пыль и передвигала все, что стояло на полке.

– Короче, вы в тупике, если только не всплывет что-нибудь неожиданное?

– Да, сэр. Правда, мы пока не поймали Ублюдка Джимми. Кстати, трудно предположить, как поведут себя люди, когда они напуганы. Мне удалось нагнать страху на кое-кого из них, так что я не отчаиваюсь. В конце концов, они же не знают, как мало я собрал информации.

Майор покачал головой.

– Грязное дельце, Логан.

– Вы правы, сэр. У меня такое чувство, будто в доме кипят тайные страсти. Временами кажется, что я стою на краю вулкана. А я ведь не склонен к фантазиям. И Плимсток тоже что-то почуял. Когда мы уходили, он шепнул мне, что здесь в любой момент может рвануть.

– Будем надеяться на лучшее, – вздохнул майор.

– Да, сэр, это единственное, что нам остается.

Глава 19

Хотя инспектор Логан и подозревал, что его изыскания выведут из равновесия обитателей Тревеллина, он вряд ли мог осознать всю глубину потрясения, в которое их повергла смерть Пенхаллоу. Фейт с ужасом наблюдала за неожиданными последствиями своего деяния, считая, что разрушила плотину, сдерживавшую яростный поток, который вскоре поглотит их всех. Когда инспектор стал подозревать невиновных, ее собственные страхи отодвинулись на второй план. Ей никогда не приходило в голову, что гибель Пенхаллоу может вызвать подозрения, не говоря уже о том, что смерть человека, являвшегося для нее воплощением зла, не решит проблемы, а станет зажженной спичкой, поднесенной к пороховой бочке.

Заявление Барта о намерении жениться на Лавди вызвало всеобщую бурю, она докатилась даже до кухни, где Рубен, потрясенный неожиданным поворотом событий, торжественно отрекся от своей племянницы. Марта негодующе заявила, что в ее время служанки, удостоившиеся внимания хозяина, даже не помышляли ни о каком замужестве.

– Посмотри на меня, шлюха ты эдакая! – возмущалась она. – Я-то всегда вела себя прилично и знала свое место! Сроду не пыталась никого на себе женить, потому никто и не возражал против наших маленьких удовольствий!

Сибилла публично поздравила себя с тем, что не имеет кровного родства с такой бесстыжей девкой, направилась в переднюю часть дома и, встретив там Рэймонда, заявила, что его долг перед семьей, бедным, обманутым Бартом и светлой памятью отца велит ему не допустить столь неестественного союза. Не удовлетворившись его раздраженным замечанием, что он не может запретить Барту поступать, как тот хочет, она нашла самого Барта и, напомнив ему о многочисленных шлепках, полученных им в детстве, выразила горячее желание повторить эту процедуру прямо сейчас.

Барт остался в полном одиночестве, его намерение жениться на Лавди поддерживала лишь сестра. В глазах у него появилась ожесточенность, которой раньше никто не замечал. Он рассорился с Конрадом, и все попытки примирить их заканчивались неудачей. Дружба, которая выдерживала любые штормы, сейчас дала роковую трещину. Когда Барт услышал, что Конрад пытается обвинить в смерти отца Лавди, он был готов убить его. Логану с сержантом с трудом удалось оттащить его от брата, которого он пытался задушить.

Покачав головой, Клара заметила, что их дом преследуют несчастья.

– Они помирятся, – взволнованно произнесла Фейт. – Раньше они всегда быстро мирились, Клара!

– Но они никогда и не ссорились так, – возразила та. – Видишь ли, дорогая, все Пенхаллоу необузданные, а теперь, когда Адама нет, их некому приструнить. У него одного получалось держать их в узде. Он отпустил вожжи, упокой господь его душу, и они понеслись вскачь, рискуя опрокинуть нас всех в канаву.

– Но ведь место отца займет Рэймонд!

– Вряд ли он захочет занять его место, дорогая. Рэймонд предпочитает идти в обход, как справедливо заметила Чармин, и просто избавится от них.

– А разве не лучше для них освободиться и жить своей жизнью?

– Не спрашивай меня об этом, дорогая. Я тоже Пенхаллоу, и мне горько, что семья разрушается. Они, конечно, ссорились, однако всегда держались вместе.

Когда все собрались на обед, в комнате повисло напряжение. Барт сидел, насупившись и опустив голову. Конрад вымещал свое дурное настроение на окружающих, зло высмеивая тех, кто давал для этого хоть малейший повод. Это обозлило Юджина, и они обменялись обидными репликами. Юджин, раздраженный посягательством на его покой и воображаемой клеветой на его жену и глубоко разочарованный своей долей наследства, о которой он узнал от Клиффорда, весь изошел желчью и готов был растерзать любого. Бледная и напряженная Вивьен, в каждой невинной реплике видевшая тайный намек на ее причастность к убийству, сидела с вызывающим видом. Клэй с идиотическим упорством повторял, что никак не может быть причастен к убийству, пока разозленные братья не сорвались на него. Чармин, игнорируя перебранки и битву темпераментов, невозмутимо рассуждала о возможных мотивах убийства, пока Рэймонд, потеряв терпение, не велел ей замолчать, подкрепив свою просьбу ударом кулака по столу, от которого подпрыгнули стаканы и испуганно ахнула Фейт.

– Нервы шалят, Рэймонд? – подал голос Обри. – А мне очень нравится, с каким апломбом Чар все разложила по полочкам, тем более что она наверняка ошибается, а я люблю, когда люди попадают впросак.

– Видимо, сам там часто бываешь, потому и любишь!

– Я рад, что нашелся хоть один человек, который облек эту мысль в слова, – недобро усмехнулся Юджин.

– Как же вы безжалостны! – воскликнул Обри. – Зачем ты так говоришь, Рэймонд? В конце концов, я твой младший братик!

– Не могу отделаться от мысли, что исчезновение Ублюдка кому-то на руку, особенно если это не он прихватил с собой триста фунтов, – заметил Юджин.

Обри сладко улыбнулся.

– О нет, Юджин! Я бы не стал совершать убийство ради такой небольшой суммы! Это пошло!

– И все-таки я думаю, что приезд дяди Фина в высшей степени подозрителен, – вновь подала голос Чармин. – Следствие должно разобраться.

– Господи, ну когда же вы заткнетесь? – поморщился Рэймонд. – Все ваши домыслы нелепы. Дядя Фин не имеет никакого отношения к смерти отца!

– А ты-то откуда знаешь? – быстро спросил Конрад.

– Я и сам хотел задать этот неприятный вопрос, – томно произнес Обри. – Но Кон меня опередил. Он ведь у нас без тормозов.

– Я бы не рискнул выступать с беспочвенными обвинениями, – начал Юджин.

– Да замолчи ты! – крикнула Чармин.

– Нет, пусть говорит! – запротестовал Обри. – Когда кто-то говорит, что «он не рискнул бы», это означает, что именно это он собирается сделать. Кого же намерен обвинить наш Юджин? Я просто умираю от любопытства.

– Достаточно задать себе простой вопрос: кто больше всего выиграл от смерти отца? – заявил Юджин.

– Дивная формулировка, – произнес Обри. – И главное, никого не задевает!

Рэймонд мрачно взглянул на Юджина:

– Если бы вы с женой столько лет не сидели на шее у отца, ты бы тоже имел неплохой выигрыш. Можешь обдумать это за очередной трубкой!

Вивьен сразу же взвилась и стала кричать, что в мотовстве Пенхаллоу Юджин виноват не более, чем любой из его братцев. Она заявила, что всегда ненавидела старика и скорее пошла бы в поденщицы, чем стала кормиться от его щедрот.

– Я бы посоветовала тебе, деточка, не слишком нападать на отца! – сказала Чармин. – У тебя положение довольно шаткое, не следует осложнять его.

– Вы все думаете, будто я отравила вашего папашу? – выпалила Вивьен. – Но мне наплевать! Если бы захотела, сделала бы это!

– Хватит! – вмешалась Клара. – Это Джимми убил Адама!

К пяти часам стало известно, что Пенхаллоу умер от передозировки веронала, а инспектор Логан выяснил у Финиса Оттери, что тот приезжал в Тревеллин посоветоваться с Пенхаллоу насчет недвижимости.

– Мой племянник Рэймонд Пенхаллоу может подтвердить, что я приехал к мистеру Пенхаллоу по весьма незначительному поводу, – заявил Финис. – Он присутствовал при нашем разговоре. Я просто не хотел посвящать в свои дела все семейство.

Это весьма правдоподобное объяснение вызвало у инспектора подозрение, поскольку Рэймонд утверждал, что не видел дядю. Ничего не сказав Финису, он тем не менее счел необходимым вернуться в Тревеллин и прояснить данный вопрос с Рэймондом.

Тот покраснел от гнева и что-то пробормотал себе под нос. В душе он проклинал Финиса за то, что тот втянул его в историю, которую они оба предпочли бы скрыть. Если бы он не опасался, что дядя, поддавшись панике, выложит полиции все как на духу, то просто опроверг бы его слова. Теперь же ему приходилось признаваться.

– Да, я его видел, – произнес Рэймонд. – Но я понятия не имею, зачем он приезжал.

– Тогда почему вы сначала утверждали, будто не видели его?

– Разве я так сказал? Не помню. Вероятно, я был не слишком внимателен. В сущности, я не видел дядю, поскольку не знаю, зачем он приезжал. Вы это хотели выяснить у меня?

– Меня не удовлетворяет ваш ответ, мистер Пенхаллоу.

– Тогда вас, вероятно, устроит другой! – резко бросил Рэймонд. – Вы ищете на пустом месте! У дяди с отцом были самые прозаические дела, которые никак не могут быть связаны с убийством!

Поскольку этот разговор происходил в гостиной, дверь в которую была приоткрыта, а в соседней комнате лежал на диване Юджин, вскоре семья узнала, что Рэймонд дал полиции ложные показания. Это вызвало нездоровое любопытство, а когда в Тревеллин приехали Финис и Делия, все почувствовали, что версия Чармин не так далека от истины. То, что в сотканную ею сеть попались брат и сестра Оттери, показалось Фейт столь чудовищным, что она опять ощутила, что погружается в ночной кошмар.

Формально Оттери приехали выразить свои соболезнования, но хотя испуг на лице Делии и явное смятение Финиса могли быть отнесены на счет потрясения из-за убийства родственника, их единодушно приняли за свидетельство причастности к страшной истории.

Зажав в ладонях руку Фейт, Финис стал говорить, что они с сестрой не могли не приехать, даже рискуя показаться навязчивыми, поскольку считают своим долгом поддержать ее и узнать подробности трагической смерти Пенхаллоу. Делия щедро одарила соболезнованиями родственников, беспрерывно открывая и закрывая сумочку, после чего робко спросила, где Рэймонд. Воспользовавшись этим, Финис перебил Ингрэма, излагавшего ему подробности смерти отца, и елейным тоном произнес:

– Наш славный Рэймонд! Для него это грустное и ответственное время! Такая ноша легла на его плечи! Забота о большом поместье и немалой семье! Я хотел бы встретиться с ним и предложить свои услуги!

– Я просто сгораю от желания узнать о них! – страдальчески воскликнул Обри. – А ведь всем известно, что подавлять свои желания вредно! Какие же услуги вы ему предложите, дядя Финис?

– Ах, мой мальчик! – вздохнул тот, в душе проклиная этого острослова. – На свете много проблем, которые старая голова решает лучше молодой.

– Дядя перепутал даты, – заметил Конрад. – Вообще-то Рэймонду уже под сорок, и он десять лет управляет поместьем.

– Попробуйте еще раз, дядя, – ехидно посоветовал Юджин. – Мы так и не поняли, зачем вам встречаться с Рэймондом.

– Давайте начистоту! – предложила Чармин. – Нечего ходить вокруг да около! Зачем вы вчера приезжали к отцу, дядя Финис?

Всхлипнув, Делия умоляюще посмотрела на брата. Сложив кончики пальцев, очевидно, чтобы унять их легкую дрожь, он с улыбкой промолвил:

– Мой визит к вашему дорогому отцу носил вполне заурядный характер. А тебе, глупышка, во всем мерещатся тайны? Начиталась детективных романов?

– Я их в руки не беру.

Финис провел языком по губам.

– Итак, вы хотите знать, зачем я приезжал к своему старому другу? Ну, раз вам интересно, я объясню. Я хотел посоветоваться относительно небольшого участка земли, который собираюсь купить. Теперь вы понимаете, как это неинтересно.

– Я бы так не сказал, – заметил Обри. – Но мне лучше воздержаться от комментариев.

– Скорее недостоверно, – усмехнулся Юджин.

– Точнее, шито белыми нитками.

Финис счел за благо проигнорировать замечания. Улыбаясь, он продолжил:

– Уж не думает ли молодежь, что я имею какое-то отношение к смерти вашего отца? Задать бы вам головомойку, но, учитывая, как могут подвести человека разыгравшиеся нервы, я вас прощаю.

– Если ваш визит к отцу носил столь прозаический характер, почему тогда Рэймонд отрицал, что видел вас? – спросил Ингрэм.

Финис заморгал, и на щеке его задрожал мускул.

– Вот дурачок! И зачем ему это понадобилось? Наверное, он подумал, что я не хочу предавать огласке свой маленький бизнес.

– Мы недооцениваем дядю Финиса! – воскликнул Обри, обводя взглядом присутствующих.

К счастью для Финиса, в комнату вошел Рэймонд. При виде гостей он остановился и сдвинул брови.

– Какого дьявола? – пробормотал он.

Делия поднялась со стула, уронив сумочку, и двинулась к нему. Глаза ее наполнились слезами, нижняя губа задрожала.

– Дорогой! Мы приехали, чтобы выразить сочувствие… и сделать все возможное… я хочу сказать, предложить свою помощь в эту тяжелую минуту…

– Очень великодушно с вашей стороны, но вы вряд ли чем-то можете помочь. Было бы лучше, если бы вы сюда не совались.

Делия побледнела и выпустила его рукав.

– Разве не странно, дорогой Юджин, как часто необразованные люди, такие, как наш Рэймонд, умудряются просто и лаконично выразить свои мысли, что для людей, обладающих развитым интеллектом, таких как мы с тобой, подчас является непосильной задачей? – задумчиво произнес Обри.

– Спасибо за комплимент! – зло бросил Рэймонд.

– Рэймонд, старина! – начал Финис, поднимаясь и подходя к своему племяннику. – Я только что узнал от твоих братьев о твоем нелепом донкихотстве в моем маленьком дельце! Разве я просил тебя сохранять тайну? А теперь у тебя неприятности с полицией, мой мальчик!

– Ах вот как? – процедил Рэймонд. – Все так и норовят сунуть нос в мои дела! Если не возражаете, дядя, мы поговорим о вашем деле позже.

– Что же это за дело? – поинтересовался Ингрэм.

– Объясните ему, дядя, – усмехнулся Рэймонд.

– Мой дорогой друг! Я же уже говорил, что приезжал к вашему отцу посоветоваться насчет земли.

– Чертовски странная история, – проворчал Ингрэм.

Пожав плечами, Рэймонд открыл дверь и пропустил Финиса вперед. Потом он отвел его в контору, где они могли поговорить без свидетелей.

Очутившись в этом спартанском помещении, он захлопнул дверь и негодующе повернулся к дяде.

– Какого дьявола ты втянул меня в это дело? – свирепо спросил он.

– Мой дорогой Рэймонд, я никак не ожидал, что ты станешь отрицать, что мы виделись, когда я приезжал.

– Можно подумать, у меня без того мало проблем! Что ты там наплел насчет какого-то участка? Если хочешь, чтобы я подтверждал твои россказни, хотя бы предупреждай меня заранее.

– Не будем горячиться, мой мальчик, – мягко произнес Финис. – Мы скажем, что я собирался купить Лизонское пастбище.

– Можешь говорить что угодно, но меня не приплетай. Я заявил Логану, что ничего не знаю о твоих делах с отцом, и собираюсь придерживаться этой версии.

Он сел в кресло и стал барабанить пальцами по подлокотникам.

– Учитывая двусмысленность твоего положения, Рэймонд, ты зря становишься в позу.

– Ты за дурака меня считаешь? Ты не меньше моего заинтересован, чтобы никто не узнал о моем рождении! Если все выплывет наружу, вам с сестрицей придется убраться отсюда.

Финис продолжал улыбаться, но в глазах его мелькнул гнев.

– Не будем доводить до этого. Мы должны приложить все усилия, чтобы неприятная история не стала достоянием общественности. Именно поэтому я и приехал сегодня. Мне надо знать, как обстоят дела.

– От твоего дурацкого приезда они не стали лучше! Мои родственнички уже что-то почуяли.

– Это твоя промашка, дорогой мой. Я надеялся, что ты сумеешь представить мой визит к твоему отцу в истинном свете. Но что толку роптать, раз все уже произошло? Я не собираюсь выяснять подробности внезапной смерти вашего отца и прошу тебя не посвящать меня в свои секреты. Что сделано, того не вернешь…

– Я здесь ни при чем! – бросил Рэймонд.

Финис вежливо кивнул, делая вид, будто поверил.

– Как я уже сказал, подробности меня не интересуют. Единственно, что меня волнует, – репутация моей сестры. В связи с этим я бы хотел знать, какие меры ты принял в отношении Марты Бьюгл?

– Никаких, – отрезал Рэймонд.

Финис поднял брови.

– В самом деле? Тогда почему бы тебе всерьез не задуматься над этим?

Рэймонд подошел к окну и, засунув руки в карманы, стал смотреть в сад. Немного помолчав, он произнес:

– Ты, видимо, полагаешь, что я убил отца. Это не так, но остальные, вероятно, считают так же. Если и Марта так думает, то никакой подкуп не заставит ее держать язык за зубами.

Он помолчал. На лице его отразилась тоска, рот кривился словно от боли.

– Ты зря теряешь время. Я пока не решил, как поступлю. Марта не единственная, кто знает.

Финис перестал барабанить пальцами.

– Как? Кто же еще?

– Ублюдок Джимми.

– Парень, который сбежал с деньгами твоего отца? Ему немедленно надо заткнуть рот! Он гораздо опаснее, чем эта женщина.

– Ты прав. Но чтобы отказаться от удовольствия называть меня Ублюдок Рэймонд, он потребует немалый куш.

Финис поморщился и недовольно посмотрел на широкую спину племянника.

– Господь с тобой, Рэймонд!

Тот усмехнулся.

– Не нравится, как звучит? А я, по-твоему, что должен чувствовать?

– Но ведь все можно уладить, и никто не узнает…

Рэймонд резко обернулся.

– Даже если я сумею заткнуть рот Джимми и Марте, сам-то я буду знать правду! Я не Пенхаллоу, владелец Тревеллина, а всего лишь один из отцовских ублюдков! И прав у меня не больше, чем у Джимми! Ты думаешь, я смогу жить с этой мыслью? Да где тебе понять! Ты же не вырос с сознанием, что ты владелец родового имения – для тебя это пустой звук! Но для меня в этом все! Я сроднился с землей! Что для тебя земля? Что ты знаешь о ней? Мне ничего в этом мире не нужно – только Тревеллин и мое имя! Имя я потерял, а если сохраню Тревеллин, то только по милости моей няньки и братца-ублюдка!

– Мой дорогой друг, ты просто перенервничал! – испуганно воскликнул Финис. – Конечно, тебе столько пришлось пережить. Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, но, поверь, для подобных страстей нет никаких оснований! Если ты не намерен договариваться со своей нянькой, предоставь это мне…

– Не суй нос не в свое дело! Отец верно говорил! Если будешь подкатываться к Марте, она тебе всю физиономию расцарапает! Если отец велел ей молчать, она будет нема как рыба, а если нет, то ни ты, ни я ничего сделать не сумеем. И потом, я не желаю покупать свое положение, черт побери!

– Ну разумеется, если ты считаешь, что желания твоего отца для этой женщины закон…

– Она много лет была его любовницей. Ты не знал? И по-настоящему любила его. Это трудно объяснить: он никогда не был ей верен, как, впрочем, и всем остальным своим пассиям.

– Зачем мне подробности? – брезгливо поморщился Финис. – Я понятия не имел о его похождениях и предпочитаю не обсуждать их. Но должен предупредить тебя, что положение очень серьезное, и ты должен вести себя в высшей степени осмотрительно. Если что-нибудь просочится, надеюсь, у тебя хватит такта не упоминать мою сестру. Хотя вряд ли когда-нибудь выяснится, кто твоя настоящая мать, даже если… – Внезапно замолчав, он сжался в кресле, опасаясь, что разъяренный Рэймонд ударит его.

Но тот его не тронул.

– Убирайся! – крикнул он. – И забирай с собой свою сестрицу! Если явишься опять, жирный ханжа, я тебя вышвырну вон!

Финис, забыв о достоинстве, торопливо вскочил с кресла.

– Ты не в себе, Рэймонд, я ухожу. Я не хотел брать с собой сестру, но ее чувства к тебе не позволили ей остаться дома, за что ее вряд ли можно осуждать.

– Я не желаю видеть ее! Меня тошнит от одного ее вида! Как только подумаю, что… – Он прикрыл глаза трясущейся рукой. – Вам с ней лучше уйти.

Финис двинулся к двери.

– Уверяю тебя, что я не хотел… Однако я вынужден настаивать, чтобы ты сообщил мне, что собираешься делать.

– Не знаю.

– Я, конечно, сознаю всю тяжесть твоего положения…

– Пошел вон!

Глава 20

Даже злейший враг не мог бы упрекнуть Лавди Тревизин в дерзости. Она кротко выслушала суровые порицания, которые обрушили на нее дядя с тетей, не выказав при этом недовольства. Склонив свою миленькую головку, Лавди лишь теребила уголок муслинового фартучка. С той же невозмутимостью она приняла еще более яростные нападки Марты. Сочувственно взглянув на старуху, не стала отвечать на поток обвинений, а просто выскользнула из кухни. Лавди была готова к осуждению со стороны обслуживающего персонала и нисколько не огорчилась.

Она привыкла прислуживать и была так занята своей хозяйкой и латанием многочисленных прорех в хозяйстве, возникших из-за временной нетрудоспособности безутешной Сибиллы и истерики, которую сочла нужным закатить старшая горничная, что у нее практически не осталось времени для размышлений о причинах смерти Пенхаллоу. Когда ее вызвал инспектор, она так перепугалась, что солгала. Лавди считала полицейских своими врагами, и когда узнала, что Пенхаллоу был отравлен вероналом ее хозяйки, сразу поняла опасность своего положения и стала отрицать помолвку с Бартом. Позднее Барт отругал ее за это, пообещав защитить хоть от дюжины полицейских ищеек. В крепких объятиях Барта к Лавди вновь вернулось присутствие духа, однако ее беспокоил Конрад. Она опасалась, что он попытается избавиться от нее, обвинив в убийстве. Барт поднял ее на смех – он был столь уверен в лояльности брата, что, убедившись позднее в обратном, испытал потрясение. Когда его оттащили от Конрада, он, не помня себя, помчался к Лавди. Увидев его неистовую ярость, она мгновенно забыла о своих проблемах и, прижав любимого к груди, стала утешать его. Когда Барт выходил из себя, она чувствовала к нему поистине материнские чувства и была готова идти за него на эшафот. Лавди не любила и боялась Конрада, но мирилась с его присутствием, поскольку Барт обожал брата. Она надеялась, что со временем, когда ревность Конрада поутихнет, они сумеют поладить друг с другом. Поглаживая Барта по коротким жестким завиткам, Лавди уговаривала его успокоиться – ведь брат увидит, какая отличная из нее получится жена.

– Да я его и на порог не пущу! – заявил Барт, сверкая глазами. – И как только Кон мог сказать такое!

– Да, мой милый, но он просто боится потерять тебя, если ты женишься на мне. Считает, что я тебя не достойна, и, может, так оно и есть. Не надо винить его за это. Ты не будешь больше ссориться с ним, дорогой? Ведь все могут подумать, что это я тебя настраиваю.

Повернув голову, лежавшую у Лавди на плече, Барт пробормотал ей в шею:

– О боже, Лавди, как мне жаль отца! Если бы я только знал, кто убил его, то своими руками задушил бы! Кто мог совершить подобное?

Лавди сознавала, что неведомый убийца оказал ей хорошую услугу, но, поскольку такая точка зрения могла сильно задеть Барта, ограничилась вежливой фразой. Мол, она тоже любила Пенхаллоу и хотела бы, чтобы он прожил как можно дольше. Лавди с легкостью произнесла неискренние слова, понимая, что именно этого ждал от нее Барт.

С тем же притворным сочувствием она выслушала горестные излияния Клары. Ближе к вечеру Клара вдруг вспомнила, что сегодня день рождения Адама, который он собирался отметить в дружеском кругу. Вконец расстроившись, она побежала в свою комнату, где истерически разрыдалась, что было совсем не свойственно ее сдержанному темпераменту. Услышав сдавленные рыдания, проходившая по коридору Лавди заглянула к ней. Вид заплаканной Клары, горестно сжавшейся в кресле, растрогал ее. Она посоветовала ей лечь в постель, принесла горячую грелку и ласково увещевала и поглаживала, пока та не погрузилась в спасительный сон. А в это время взвинченная Фейт уже двадцать минут звонила в колокольчик, призывая к себе горничную.

– Это невыносимо! – воскликнула Фейт, когда Лавди наконец прибежала в ее спальню. – Просто ужас какой-то! Они подозревают всех! Я не могла предположить… Даже Оттери! Неужели они могут осудить невиновных, Лавди? Как ты считаешь?

– Конечно, нет, моя дорогая! Давайте я протру вам лицо лавандовой водой. Вам столько пришлось пережить! Поужинайте в постели и больше не думайте об этом. Пожалейте свою бедную голову!

– Я должна спуститься вниз, – жалобно промолвила Фейт. – Мое отсутствие может показаться странным.

– Вовсе нет. Что странного в том, что вдова переживает?

Фейт вздрогнула.

– Я старалась быть ему хорошей женой! Честное слово, Лавди!

– Вы такой и были, моя дорогая, никогда с ним не ссорились!

– Как ты думаешь, они меня подозревают?

Лавди рассмеялась:

– Да что вы!

– А Клэя? Тебе кто-нибудь говорил о моем мальчике? Скажи мне правду!

Лавди потрепала ее по руке:

– Да успокойтесь же, моя дорогая. Разве можно так изводиться? Никто пока ничего не знает. Ложитесь в постель и примите аспирин, вам сразу полегчает.

– Только не уходи, пожалуйста!

– Я должна помочь дяде с ужином, а то хозяева останутся голодными. У него от горя все из рук валится. А потом сразу же к вам. Давайте я вас раздену и умою.

Появление Лавди в столовой ни у кого не вызвало особого интереса, одна лишь Клара, поджав губы, произнесла, что у этой девицы все-таки доброе сердце. Немного вздремнув, она обрела привычное самообладание, и только заплаканные глаза напоминали о недавнем взрыве эмоций.

– Одно могу сказать, это не ее инициатива, тут целиком идея Барта, – продолжила она. – Странно, если бы она не воспользовалась случаем. Не будь она племянницей Рубена, я бы вообще не стала возражать. Не знаю, что бы мы сегодня делали без нее.

Конрад сжал губы и опустил голову.

– Я не признаю классовых различий и считаю ее незаурядной особой, – заметила Чармин. – И ничего не имею против такой невестки. Когда женишься, Барт, не забудь пригласить меня в Треллик!

Он бросил на нее исполненный благодарности взгляд.

– Клянусь, я так и сделаю, Чар!

– Подмасли его еще, и он пригласит тебя вместе с Розовой Помадкой, – растягивая слова, произнес Юджин.

– Мне вообще-то безразлично, на ком женится Барт, – проговорил Обри. – Но неудобно, что нам прислуживает его суженая. В этом есть какая-то пугающая аномалия.

В комнату вошла Лавди с десертом, и Чармин обратилась к ней:

– Я только что сказала Барту, что буду очень рада, если вы с ним пригласите меня в Треллик.

Все, кроме Барта, были шокированы. Вспыхнув, Лавди пробормотала:

– Вы так добры, мисс.

– Называй меня просто Чармин, моя дорогая девочка, ведь мы с тобой скоро породнимся, – заявила та, наглядно демонстрируя свободу от предрассудков.

Конрад вскочил, отбросив стул:

– Все, сыт по горло! Пудинга не надо! Лучше подайте тазик, а то меня того и гляди вывернет наизнанку!

Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Барт хотел броситься за ним, но Лавди, положив ему руку на плечо, мягко удержала его.

– Пока рано говорить об этом, мисс. Давайте сохраним все как есть.

Ее ответ привел Чармин в замешательство, зато был весьма благосклонно принят Кларой. Позже, когда все перешли в Желтую гостиную, она заявила, что он свидетельствует о добром нраве Лавди. Пользуясь отсутствием Барта, добавила, что ничто на свете не заставит ее полюбить эту девицу, но все могло оказаться гораздо хуже.

Вечерние посиделки в спальне у Пенхаллоу никогда не пользовались любовью у членов его семьи, а сейчас, когда они вдруг почувствовали себя покинутыми и никому не нужными, в гостиной и вовсе воцарилось уныние. У всех перед глазами стояла пустая темная комната в конце дома, а отсутствие Фейт и Клэя, Рэймонда и близнецов усугубляло всеобщую подавленность. Ингрэм, приковылявший из Дауэр-Хауса после ужина, поразился произошедшей перемене. Громко высморкавшись, заявил, что дом никогда не станет прежним. Общительный по натуре, он всегда с удовольствием принимал участие в вечерних бдениях у отца и подобно ему стремился собрать вокруг себя побольше родных (за исключением Обри и Клэя). Вот и сейчас Ингрэм хотел поискать близнецов, но был вовремя остановлен Кларой, которая мрачно посоветовала ему оставить их в покое. Обычно Ингрэм не слишком интересовался мачехой, но сейчас расстроился, что она уже отправилась спать.

– Она неважно себя чувствует, бедняжка, – объяснила Клара. – Сегодня у всех был нелегкий день.

– Возможно, но мне непонятно, почему Фейт считает своим долгом рыдать над телом мужа? – заметила со своей обычной бестактностью Вивьен. – Противно! Она ведет себя так, словно он был ей дорог, хотя все мы прекрасно знаем, что она была с ним несчастна и терпеть его не могла! К чему подобное лицемерие?

– Эй, полегче там! – запротестовал Ингрэм. – Какое ты имеешь право так говорить? Откуда ты знаешь, что она чувствует?

Вивьен дернула плечом.

– Будь у нее хоть капля честности, она бы не стала изображать безутешную вдову, когда ей впору прыгать от радости.

– Ты плохо знакома с психологией, – заявила Чармин. – Поведение Фейт полностью укладывается в рамки ее взгляда на жизнь. Я хорошо знаю этот тип людей и не сомневаюсь, что сейчас она искренне горюет, а до того столь же искренне считала себя несчастной. Фейт ограниченная, слабая и очень чувствительная женщина. Полжизни прожаловалась на свои горести, а теперь до самой смерти станет убеждать себя, что была отцу образцовой женой. Сейчас она потрясена и выбита из колеи. И вероятно, страдает от угрызений совести, упрекая себя за излишнюю холодность к мужу и вспоминая свою прежнюю любовь к нему. Это долго не продлится, но сейчас она ничуть не притворяется.

– Вероятно, ты права, дорогая Чар, – кивнул Юджин. – Однако Вивьен ближе к истине – Фейт много лет дает нам основания считать, что смерть отца явится для нее благословением небес.

– Неужели ты не понимаешь, что множество людей – и Фейт принадлежит к их числу – предаются туманным мечтам, а когда они сбываются, приходят в ужас и осознают, что вовсе этого не хотели? – насмешливо спросила Чармин. – Фейт по натуре страдалица, более того, получает удовольствие от своих страданий. Она и пальцем не пошевелит, чтобы как-то поправить дело, а будет лить слезы, лишь бы лишний раз не напрягаться. Более того, Фейт постоянно драматизирует ситуацию, причем совершенно подсознательно! Очень характерно для слабых, инертных натур. Так у них протекает умственная деятельность, если тут вообще можно говорить об уме. В данный момент она видит себя безутешной вдовой. Причем совершенно искренне. Можете называть это лицемерием, но я не согласна, поскольку вижу ее насквозь – Фейт настолько верит в свое лицедейство, что оно становится частью ее натуры.

– От души благодарю, – усмехнулся Юджин. – Мы очень признательны тебе за столь глубокий экскурс в характер Фейт, но нельзя ли найти более интересную тему для беседы?

– Кстати, я пришел, чтобы поговорить с Чар, – вмешался Ингрэм. – Мне надо кое-что обсудить с ней.

– Я к твоим услугам, – быстро сказала Чармин. – Пойдем в библиотеку.

– Дорогая, неужели ты будешь секретничать с Ингрэмом? – промолвил Обри, отрываясь от вышивки, над которой он трудился под одной из керосиновых ламп. – А я хотел посоветоваться с тобой относительно веточки, которую намерен вышить. По-моему, ее следует выполнить в красновато-коричневых тонах. Должно получиться очень мило, как ты считаешь?

Никто не усомнился, что Обри наплевать на мнение Чармин, один Ингрэм попался на эту уловку и с изумлением уставился на брата. Он не подозревал о его увлечении, совершенно не подобающем мужчине, и на его лице отразилось явное отвращение. Обри, который надеялся таким образом позлить близнецов, был раздосадован их отсутствием и решил отыграться на Ингрэме. Тот немедленно высказал свое мнение о характере и привычках младшего брата, обрушив на него поток избитых фраз и неистовых ругательств. Он настолько напоминал доблестного вояку, какими их изображают в комедиях, что Юджин не выдержал и, скривив губы, произнес:

– Офицер и джентльмен, господа!

Обри же пришел в такой восторг, что даже забыл подлить масла в столь удачно разожженный им огонь, и спохватился, когда Чармин стала выводить Ингрэма из комнаты.

– Не будь глупцом, Ингрэм! – раздраженно бросила она. – Разве ты не видишь, что он специально злит тебя?

– Щенок!

– Чар, драгоценная моя, не уводи его, пожалуйста! Он еще не сказал, что желал бы видеть меня в своем полку! Какая же ты бессердечная!

Чармин осталась глуха к его шуткам и увела Ингрэма в библиотеку.

– Ингрэм, ты напрасно обращаешь на него внимание, – заявила она. – Он же нарочно выламывается.

– Чертов хлюпик, баба в штанах… у меня просто слов нет!

– Господи, да я и без тебя знаю, что такое Обри. Кстати, не такой уж он и хлюпик. Прекрасно держится в седле и лучше всех управляется с гончими.

– Тем хуже для него! Но я не за тем пришел, чтобы обсуждать этого сукина сына! Чар, ты женщина с головой. Что ты думаешь о смерти отца?

– Не могу сказать ничего определенного. А ты как считаешь?

– Мы с Майрой долго толковали об этом и пришли к одному и тому же. Мне не очень удобно про это говорить, учитывая мое положение, но если присмотреться и разложить все по полочкам – причем, заметь, совершенно беспристрастно, – то все указывает в одном направлении.

– Полагаешь, Рэймонд убил отца? Он не похож на отравителя, но явно что-то скрывает.

– Рэймонд никогда не ладил с отцом, а в последнее время между ними черная кошка пробежала. А дикая попытка задушить отца? Я не слишком люблю Рэймонда, но мне кажется, что он на такое не способен! Темное дело, что и говорить.

– Да, – кивнула Чармин. – Я все думаю, что же такого совершил отец, чтобы Рэймонд настолько вышел из себя?

– Скорее всего они поссорились из-за денег.

– Но раньше до такого не доходило.

– Что-то связанное с дядей Фином?

– Неизвестно.

– Вот будет ужас, если это Рэймонд!

Чармин разозлило его явное лицемерие.

– Но ведь тебе-то это на руку?

– Легче на поворотах, Чар! – крикнул Ингрэм, краснея. – Мы с Рэймондом никогда не были друзьями, однако подобные намеки…

– Это не намеки. Вы с ним друг друга терпеть не можете. Ты считаешь, что лучше его управлял бы поместьем, и к тому же теперь, когда кошелек у Рэймонда в руках, твоя жизнь может осложниться.

Ингрэм, несколько смущенный ее откровенностью, пробормотал:

– Никогда не думал ни о чем подобном. Но если поместье унаследовал бы я, то не стал бы выгонять никого из дома!

– А мне кажется, всем бы на пользу пошло, если бы они сами стали зарабатывать себе на пропитание.

Ингрэм принял это на свой счет, и беседа прервалась. Чармин отправилась писать свое ежевечернее письмо Лейле Морпет, а Ингрэм вернулся в Желтую гостиную, чтобы поделиться своими соображениями с Юджином.

Юджин готов был принять любую версию, лишь бы она не затрагивала Вивьен. В душе он был уверен, что Рэймонд вряд ли опустится до отравления, но не любил его и не надеялся получить от него хоть какую-то денежную поддержку. Поэтому, преодолев свой внутренний скептицизм, Юджин нашел множество причин, чтобы поверить в виновность брата. Клара попыталась положить конец опасной дискуссии, упрямо настаивая на причастности к убийству Джимми, однако Вивьен, которая, несмотря на внешнюю дерзость, втайне побаивалась следствия, горячо поддержала Ингрэма. Клэй, вернувшийся в гостиную, с неподобающей горячностью постарался внести свою скромную лепту, но ему быстро заткнул рот Обри. Оторвавшись от своего рукоделия, он благожелательно произнес:

– Мой маленький братец, мы понимаем, что ты тоже подозреваешь Рэймонда, но тебе лучше помалкивать в присутствии взрослых. Кроме того, с твоей стороны неосторожно привлекать к себе повышенное внимание. Надеюсь, ты сообразил, о чем я?

Клэй замолчал и побежал к матери за поддержкой.

Фейт, поддавшись увещеваниям Лавди, съела легкий ужин и сразу почувствовала себя лучше. Она уже почти успокоила себя мыслью, что полиция вряд ли обнаружит подлинного убийцу, но появление сына снова повергло ее в отчаяние. Услышав о происходящей внизу дискуссии, Фейт воскликнула:

– Нет-нет! Это не мог быть Рэймонд!

– Но согласись, мама, все это выглядит очень подозрительно. Мы ведь знаем, что Рэймонд был у отца вчера утром, он и сам не отрицает. Мало того, он еще с ним и повздорил из-за того, что отец сорит деньгами. И именно Рэймонд наследует поместье. К тому же ведет он себя странно. Конечно, Рэймонд всегда был замкнутый и грубый, но после убийства отца…

– Остановись! – велела Фейт, приподнявшись с подушек. – Прекрати говорить гадости! Я запрещаю! Я точно знаю, что это не Рэймонд!

– Откуда ты можешь знать? – возразил Клэй. – Совершенно очевидно, что он уже на крючке у полицейских. Он ведь больше всех выиграл от смерти отца. А история с дядей Фином? Ясно, что эта парочка что-то скрывает. Почему Рэймонд отрицает, что дядя Фин в этом как-то замешан? Зачем дядя Фин приезжал к нам сегодня? Держу пари, не для того, чтобы справиться о твоем самочувствии! Нет, они с Рэймондом о чем-то договорились!

– Какая Финису выгода от смерти твоего отца? Они практически не встречались!

– Тогда что вчера ему понадобилось от отца? И почему Рэймонд сказал, что он его не видел?

– Не знаю! Вероятно, есть какое-то простое объяснение.

– Если это Рэймонд, будет громкий скандал, но если Обри или Барт, ситуация окажется ничуть не лучше.

– Обри или Барт?!

– Ну да, Кон считает, что это Лавди, но с таким же успехом это может быть Барт. Отец ведь спутал все его карты, и Барт, вероятно, опасался, что он лишит его наследства. А может, они вместе с Лавди…

– Клэй, с меня довольно! Как ты смеешь так говорить? Я не допущу! А если бы тебя заподозрили в убийстве? Как бы ты себя чувствовал?

Он усмехнулся.

– Обри мне уже так и заявил. Да и все остальные не исключают, что это мог быть я. Меня, конечно, забавляет подобный абсурд, однако…

Фейт побелела как полотно.

– Обри… нет-нет, ну кто обращает внимание на этого болтуна? У него злой язык. Полиция тебя вообще не подозревает!

– Естественно, с какой стати? – с деланой небрежностью промолвил Клэй.

Однако нарисованные сыном перспективы всю ночь не давали Фейт сомкнуть глаз, и когда на следующий день выяснилось, что полиция собирается вести расследование самым тщательным образом, вытаскивая на свет обстоятельства, которые семья предпочла бы предать забвению, ее нервное истощение стало настолько очевидным, что Чармин всерьез заговорила о психиатрической лечебнице.

Полиция обнаружила поистине поразительную способность выискивать разнообразную информацию. Случайно оброненное слово оборачивалось подробным допросом всех затронутых лиц, и вскоре выяснилось, что в доме нет практически ничего, что укрылось бы от бдительного ока сыщиков. Одна горничная слышала, как Клэй заявил, что свихнется, если отец засунет его в контору Клиффорда. Другие горничные прекрасно помнили, как они разыскивали мистера Барта по всему дому, когда разъяренный хозяин требовал его к себе. Марта сообщила, что незадолго до смерти Пенхаллоу вызывал к себе Лавди Тревизин, желая выяснить характер их отношений с Бартом. Еще она припомнила, что однажды хозяин велел ей увести свою рыдающую жену подальше от его глаз. Поощряемая инспектором, она с удовольствием развила эту тему, однако в результате у того сложилось мнение, что старушка преувеличивает. К тому времени он уже знал об особом положении, которое она заняла в доме после смерти первой миссис Пенхаллоу, и сделал вывод, что она попросту ревнует своего хозяина к Фейт. В том, что Пенхаллоу частенько доводил свою безответную жену до слез, Логан не сомневался, поскольку уже слышал о ее плаксивости. Он не исключал ее из списка подозреваемых, но считал маловероятным, чтобы после двадцатилетнего долготерпения ей вдруг взбрело в голову его убить. То, что она могла сделать это ради сына, инспектор отрицал. Судьба, уготованная Пенхаллоу для Клэя, не казалась Логану такой уж ужасной. Он допускал, что молодой джентльмен мог энергично возражать против того, чтобы его забрали из Кембриджа (где он явно терял время даром), но не придавал особого значения его истерическим заявлениям. По опыту инспектор знал, что молодые люди такого пошиба, когда их вынуждают делать то, что им не по душе, начинают нести несусветную чушь и вести себя так, словно наступил конец света. Перспектива работать под началом собственного кузена, жить дома, ничего не платя за кров, и иметь в своем распоряжении лошадей, машины и другие атрибуты роскошной жизни казалась инспектору весьма привлекательной. И даже если Клэй, которого он считал глупым и испорченным парнем, действительно протестовал против избранной для него карьеры, его мать должна была оценить все ее преимущества. Что может быть лучше, чем находиться рядом с любимым сыном, не беспокоясь о его обеспеченном будущем?

Инспектор Логан много слышал о деспотизме Пенхаллоу, но, не будучи знаком со стариком, слабо представлял те стороны его натуры, которые приводили в отчаяние Фейт и Вивьен. Из всего услышанного он составил себе портрет жизнерадостного старого повесы с властными замашками и неустойчивой моралью, который легко поддавался гневу, но был чрезвычайно щедр. Факт, что под родительским кровом оставалось так много его взрослых детей, свидетельствовал о том, что Пенхаллоу не очень притеснял их. Он попустительствовал их буйным шалостям и всегда был готов выручить детей из любой передряги. Деспотизм Пенхаллоу имел в своей основе самые благие намерения, и хотя его выходки и неумеренность действительно могли выводить людей из себя, инспектор сомневался, что в поведении хозяина было что-то такое, что могло подтолкнуть к убийству даже таких нервозных дам, как Фейт и Вивьен.

Из-за отсутствия Джимми подозрения инспектора сосредоточились на Рэймонде и Лавди Тревизин. Они, по его мнению, имели веские причины для убийства. Версию причастности Барта он пока держал про запас, не считая ее достаточно убедительной. Горе Барта казалось Логану искренним – тот не походил на человека, который может хладнокровно совершить убийство, подсыпав своей жертве яд. А вот Лавди вполне могла устранить главную помеху на пути к замужеству, прибегнув к отравлению, тем более яд был у нее под рукой. Она и стала бы главной подозреваемой, если бы Финис Оттери не явился к Пенхаллоу в день его смерти, а Рэймонд не отрицал бы, что видел его.

Инспектору не потребовалось много времени, чтобы выяснить, из-за чего так часто ссорились Рэймонд с отцом. Наследника поместья возмущало безумное мотовство Пенхаллоу. Если бы Рэймонд не набросился на отца утром того дня, когда произошло убийство, инспектор счел бы, что отравитель именно он. Но эти два события как-то не вязались друг с другом. Люди, способные задушить свою жертву, обычно не прибегают к ядам. Более того, было бы странно ожидать, что человек, который утром пытался задушить отца, причем при свидетелях, вечером решился бы на отравление. На подобное отважится только сумасшедший, а Рэймонд производил впечатление здравомыслящего мужчины. Вероятно, Рэймонд не кривил душой в отношении визита Финиса Оттери, и все было именно так, однако интуиция подсказывала инспектору, что за данным эпизодом скрывается нечто более важное.

– Я не очень-то полагаюсь на интуицию, но, сдается мне, в данном деле существует какая-то подоплека, – сказал он сержанту Плимстоку. – И у меня есть подозрение, что это связано с визитом мистера Оттери.

– Не знаю, сэр, – произнес тот. – Против него нет никаких улик.

– Да, улик пока недостаточно. Интересно, что заставило Рэймонда Пенхаллоу вцепиться папаше в горло?

– Все думают, что это из-за денег, которыми сорил старик. Да и сам мистер Рэймонд так утверждает.

– Да, он ведь отказался обналичивать отцовский чек.

В надежде найти ключ к разгадке инспектор еще раз опросил всех домочадцев, и прежде всего Фейт, опасавшуюся, что за ее преступление могут арестовать Клэя, Лавди, кого-нибудь из ее пасынков или даже Вивьен. Забыв о собственной безопасности, она стала выгораживать других, что в глазах инспектора сослужило ей лучшую службу, чем самая искусная защита. Фейт сообразила, что подозрения Логана падают на Рэймонда и Лавди, и сделала все, чтобы убедить инспектора, что ни один из них не способен совершить убийство. Она не любила детей Пенхаллоу, но к Рэймонду и Барту относилась лучше, чем к другим, потому что они никогда не задевали ее. Барт относился к ней с небрежным добродушием, а Рэймонд никогда не позволял себе критиковать ее поведение или взгляды. Хотя его поведение диктовалось скорее безразличием, чем симпатией, он всегда держался в рамках слегка отрывистой вежливости и не раз жестко пресекал попытки Юджина, Конрада и Обри поупражняться в остроумии в адрес Фейт. Клэя он тоже не задирал, хотя и не считал нужным замечать его. Однако Фейт была благодарна ему и за это, поскольку он единственный из всей семьи не повергал ее сына в мучительное смятение.

Поняв, что подставила Рэймонда под удар, Фейт стала невольно преувеличивать недоброжелательность своих пасынков и видеть в нем единственного, кто был добр к ней и сочувствовал ее несчастьям. Она замечала, что Рэймонд как-то по-особому мрачен, и мучилась от угрызений совести. Ведь Фейт искренне полагала, что, ускорив кончину Пенхаллоу, облагодетельствует все семейство. Вместо этого последствия ее деяния оказались страшными и непредсказуемыми, в чем, как она считала, роковую роль сыграло недомогание доктора Лифтона. Теперь, когда Фейт посмотрела в тоскливые глаза Рэймонда и узнала, что его подозревает инспектор, догадалась о нескрываемых ожиданиях Ингрэма, увидела, как оплакивают Пенхаллоу Клара и Барт и как растут взаимные подозрения в семье, она горько пожалела о своем безумном поступке. Если бы она могла вернуть мужа к жизни… В ее глазах он олицетворял все, что она так ненавидела в Тревеллине, однако без него дом погрузился в мрачный хаос, а царящее в нем напряжение и разлад были гораздо невыносимее тех оживленных стычек, которыми Адам так увлеченно дирижировал. Ей были отвратительны шумные сборища в его спальне, однако тишина, царившая там сейчас, была еще страшнее, и Фейт захотелось, чтобы там снова зазвучал громкий задиристый голос мужа.

Она очень надеялась, что полицейские не поймают Джимми и за неимением улик прекратят расследование. Ей казалось, что с их уходом рассеется ужас, затаившийся в уголках старого дома. Но на третий день полиция нашла Ублюдка Джимми.

Глава 21

Джимми арестовали в Бристоле, куда он приехал с целью уплыть в Америку. Когда Джимми прочел в дешевой бульварной газетке о смерти Пенхаллоу, он, как ни странно, не ударился в панику. Отказавшись от плана наняться на корабль матросом, Джимми решил просто спрятаться на борту.

Окольными путями эта весть долетела до Тревеллина, и когда инспектор Логан приехал в поместье, чтобы сообщить главе семейства, что украденные деньги оказались у Джимми, все уже были в курсе событий.

При разговоре инспектора с Рэймондом присутствовали Фейт, Чармин и Ингрэм. К новостям они отнеслись без особых эмоций. Фейт, единственная, кто облачился в траур, сидела у окна и в своем унылом черном платье походила на призрак. Вцепившись рукой в подлокотник кресла, она теребила складки юбки, с тревогой наблюдая за присутствующими. Чармин, как обычно, оседлала стул рядом с погасшим камином и не выпускала сигарету из зубов. Ингрэм сидел в кресле, вытянув искалеченную ногу. Рэймонд стоял посередине комнаты, засунув руку в карман и держась за спинку старинного стула. Когда инспектор сообщил, что при Джимми найдены три сотни фунтов, он молча кивнул. Зато Чармин тут же взяла быка за рога. Стряхнув пепел на ковер, она сказала:

– Да, до нас уже дошли слухи о его аресте. Отличная работа, инспектор. Но мне хотелось бы знать, правда ли, что при аресте Джимми заявил, будто хотел бы сообщить нечто важное?

Рэймонд стоял с каменным лицом. Ему казалось, что под ним разверзается земля и все, чем он жил, проваливается в пропасть, оставляя его среди мрачных руин. Он впал в оцепенение, не имея сил двинуться или говорить. Ингрэм тайком наблюдал за ним, но Рэймонд уже мало заботился о том, что может выдать себя.

Недовольный инспектор холодно заявил, что не знает, откуда взялись подобные слухи, но Чармин тут же парировала, что он, вероятно, плохо знаком с особенностями английской провинциальной жизни.

– Я не располагаю информацией, – объявил Логан, спасаясь за завесой официальности.

– Да полно, старина, к чему эти тайны! – раздраженно воскликнул Ингрэм. – Нам уже из нескольких источников известно, что Джимми при аресте заявил, что расскажет полиции нечто такое, что изменит весь ход следствия.

– Неужели, сэр? Надеюсь, я смогу получить эти сведения из уст самого молодого человека. Собственно, я приехал сюда только затем, чтобы сообщить, что пропавшие деньги нашлись. – Он взглянул на Рэймонда. – Необходимо предъявить иск, сэр. В сложившихся обстоятельствах…

– Я не собираюсь предъявлять иск.

Его слова потонули в хоре возмущенных возгласов. Инспектор, попытавшийся объяснить всю сложность ситуации, замолчал, не в силах перекричать Ингрэма и Чармин, и впился взглядом в напряженное лицо Рэймонда.

– Какого черта! – бушевал Ингрэм. – Ты хочешь, чтобы он прикарманил денежки да еще получил твое благословение?

– Плюс сотня, которую отец оставил ему по завещанию, – добавила Чармин. – Если ты боишься скандала, то мы и так уже по уши в них. Я не в восторге, что вся округа узнает о наших родственных отношениях с Джимми, однако…

– Да все и так это знают! – насмешливо воскликнул Ингрэм. – Кому какое дело? Отцовские ублюдки повсюду! С чего ты так раздобрился, Рэймонд? Почему не хочешь подать в суд на этого гаденыша? Полюбил его? Мне всегда казалось, что ты его не выносишь!

– Мы не намерены обвинять этого парня в убийстве, – заявила Чармин. – Я всегда считала, что ему незачем было убивать отца. А что касается его заявления полиции, я бы не стала ему доверять. Это скорее истерика насмерть перепуганного человека. Хотя следует провести расследование…

– Благодарю вас, мисс, – перебил ее инспектор, теряя контроль над собой. – У вас есть еще предложения?

Ингрэм, казалось, не заметил его сарказма:

– Ты можешь не придавать значения его словам, Чар. Но кое-кто из нас желает выяснить, что такое известно Ублюдку Джимми, чего не знаем мы!

– Ингрэм, не надо, прошу тебя, – промолвила Фейт.

– Не затыкай нам рот, Фейт. Вы так стремитесь всех выгородить, что совершенно забываете: убили нашего отца! Вы бы лучше заботились о том, чтобы вывести преступника на чистую воду.

– Замолчи! И оставь Фейт в покое! – вмешалась Чармин. – Ты напрасно ждешь от нее трезвого взгляда на вещи – она ведь не способна к логическому мышлению. Я льщу себя надеждой, что могу судить непредвзято, и должна сказать, что сочувствую Фейт. В конце концов, существует семейная солидарность.

– Согласен! – кивнул Ингрэм. – Я всегда был солидарен с отцом и продолжаю хранить ему верность! Хватит замалчивать и шептаться по углам! Я хочу, чтобы убийцу отца призвали к ответу, и мне наплевать, кто им окажется! Око за око – вот мой девиз! Да у меня просто кровь закипает, когда я думаю о его страшной кончине!

Рэймонд презрительно усмехнулся:

– Скажи уж сразу, что подозреваешь меня.

– На воре шапка горит! – воскликнул Ингрэм.

– Не отвечай ему, Рэймонд, – взмолилась Фейт, комкая платок в руке. – Я уверена, что ты не убивал отца! Тебе такое даже в голову не придет!

– Очень даже пришло! – с легким смешком возразил Ингрэм. – Не буду называть имен, но мне хочется знать, с чего ты вдруг взялся душить старика. И, насколько мне известно, только Ублюдок Джимми может ответить на этот вопрос!

Фейт резко встала. Она так дрожала, что ей пришлось взяться за спинку стула. Лицо ее побледнело, голос срывался, но она с достоинством произнесла:

– Ингрэм, ты, кажется, забыл, что хозяйка здесь пока я. И не потерплю подобных разговоров. Ты просто завидуешь Рэймонду. С тех пор как… это произошло, ты постоянно мутишь воду, стараясь обвинить Рэймонда, поскольку сам не прочь получить поместье. Но я положу этому конец. Уходи, пожалуйста! Тебе тут нечего делать.

– Черт побери! – удивилась Чармин. – Отлично сказано, Фейт! Не могу с вами не согласиться.

Ингрэм, ошарашенный ее неожиданным выпадом, не сразу нашелся что ответить.

– Хорошо, если меня гонят из моего собственного дома…

– Именно так! – перебил его Рэймонд. – Ты получил команду? Так выполняй! Катись отсюда подальше!

Побагровевший Ингрэм поднялся.

– Какого черта, Рэймонд…

– Я тоже ухожу, сэр, – тактично произнес инспектор.

Рэймонд повернулся к нему:

– Как вам будет угодно. Ввиду того, что мы с Джимми находимся под подозрением в убийстве, я бы хотел узнать о результатах его допроса. Вам ведь не терпится допросить его?

– Да, сэр. Я намерен поговорить с ним сегодня же.

Кивнув, Рэймонд пошел к выходу и открыл дверь. Инспектор пропустил Ингрэма вперед, и тот, пожав плечами, похромал прочь из комнаты. За ними последовал Рэймонд, захлопнувший за собой дверь.

Чармин загасила окурок.

– Вот уж не ожидала от вас, Фейт! – сказала она. – Давно бы так! Да вы не бойтесь – Ингрэм только на словах храбрый. Он вас не тронет.

– Мне безразлично, что он сделает, – заявила Фейт, вцепившись в стул.

– Вы ведь не собираетесь здесь оставаться?

– Если бы я могла уехать прямо сейчас! У меня просто сил нет все это выносить. Я схожу с ума!

– Нельзя так переживать по каждому поводу, – поучительно произнесла Чармин. – Лично я стараюсь сохранять хладнокровие.

Лицо Фейт исказила гримаса.

– Хладнокровие? – негодующе воскликнула она. – Неужели ты такая бесчувственная? Ты всегда была такой – жесткой и холодной.

– Если вы хотите сказать, что у меня отсутствует способность взвинчивать себя сверх всякой меры, то я с вами согласна, – сухо промолвила Чармин.

Фейт зарыдала и бросилась к двери.

Проводив Ингрэма с инспектором, Рэймонд направился в свою контору. На столе он нашел несколько писем и стал просматривать их, складывая прочитанные на поднос. Все они были не срочные, и Рэймонд рассудил, что Ингрэм вполне может заняться ими позже. Потом он выдвинул ящик стола и принялся методически перетряхивать его содержимое: одни бумаги рвал, другие складывал в стопки и перетягивал резинкой, надписывая на узких полосках бумаги их содержимое. В тот момент, когда он осознал, что жизнь его пошла под откос, ему вдруг неожиданно пришел на ум выход, который освободит его от душевных мук. Не пройдет и нескольких часов, как полиции станет известна тайна его рождения, ведь Джимми, несомненно, подслушивал под дверью во время их последней ссоры с отцом. Полиция вряд ли поспешит обнародовать эту сенсационную новость, но сочтет ее достаточным мотивом для убийства и станет дотошно разрабатывать эту версию. Рано или поздно все выплывет наружу, и жизнь потеряет всякий смысл. Так уж лучше умереть сейчас, пока в глазах всего мира он – Пенхаллоу, законный владелец Тревеллина. Перспектива быть обвиненным в убийстве Рэймонда не пугала, смерть отца казалась чем-то настолько второстепенным, что он вообще не думал о ней. Но вот то, что все узнают о его незаконном рождении и он будет вынужден уступить свое место Ингрэму, представлялось чудовищным и невыносимым. Ингрэм будет торжествовать, а к нему, жалкому ублюдку, люди начнут испытывать жалость, что еще хуже, чем чужой триумф. Рэймонд не обладал живым воображением, но сейчас ясно вообразил все унижения, через какие ему придется пройти, если он предпочтет остаться в живых.

Рэймонд принялся разбирать бумаги. «Нет, – подумал он, – лучше уж умереть. Тогда мне будет безразлично, что обо мне скажут. Они решат, что я убил отца, чтобы заткнуть ему рот. Ну и пусть. Возможно, это даже к лучшему. Полиция закроет дело, а Ингрэм попридержит язык, ведь я ему больше не буду мешать. Они все ему, вероятно, расскажут, но дальше него это не пойдет. Но Джимми может разнести весть по округе или начнет шантажировать Ингрэма, желая вытянуть из него деньги. Впрочем, это уже проблемы Ингрэма. Он сумеет справиться с Джимми.

Рэймонд открыл правый нижний ящик стола и достал небольшой армейский пистолет в кобуре. Это был пистолет Ингрэма, который тот привез с войны. Он как-то оставил его в Тревеллине, да и забыл про него. Аккуратный Рэймонд держал его в отличном состоянии, хотя сам им никогда не пользовался. В том же ящике лежала коробка с патронами. Рэймонд вынул револьвер из кобуры и зарядил его. Положив оружие на пресс-папье, он подошел к сейфу. Там все лежало в полном порядке, но он еще раз методично переложил бумаги. Чуть поколебавшись, вынул из кармана ключи и, взяв из связки ключ от сейфа, положил их внутрь и запер сейф.

Потом оглядел комнату, стараясь вспомнить, не упустил ли он чего-то из виду. Бухгалтерские книги были в образцовом порядке, и дай бог, чтобы Ингрэм вел их столь же безупречно. Хотя не все ли ему равно, что будет делать Ингрэм, когда станет владельцем поместья? Рэймонд скользнул взглядом по полкам с папками. Арендная плата. Ферма. Конюшни. Конезавод. Племенной скот. Хотелось бы, чтобы Демон оправдал ожидания. Надо в последний раз посмотреть на жеребенка, с которым связано столько надежд. Сентиментальный вздор, но в последние три дня у него не было времени заглянуть в верхний загон, так почему бы не сделать это напоследок?

Оставалось еще несколько дел, ими следовало заняться в ближайшие недели. Необходимо напомнить о них Ингрэму и не забыть про смету на новый денник. Рэймонд снова сел за стол, взял авторучку и стал неторопливо писать письмо брату.

Это было странное предсмертное послание, в нем не содержалось ни единого намека на то, что́ собирался совершить Рэймонд – ни слов прощания, ни распоряжений относительно личного имущества. Лишь сухие указания, где найти те или иные документы, что сделать в первую очередь и каким кодом открывается сейф. Он положил листок в конверт, вложил туда же ключ от сейфа и, запечатав его, надписал.

Положив конверт на пресс-папье, Рэймонд встал и сунул пистолет в карман. В большой бронзовой пепельнице лежала одна из его трубок с невытряхнутым пеплом. Он взял ее в руки, чтобы выбить и положить на камин, но вспомнил, что курить ему больше не придется, и с усмешкой бросил трубку в мусорную корзину.

Рэймонд бросил прощальный взгляд на свой кабинет. Здесь уже никогда не будет прежнего порядка. Ингрэм был очень неряшлив, и в его бумагах вечно царил хаос. Представить его сидящим в этой комнате было невыносимо, и Рэймонд снова сказал себе, что теперь уже не важно, что тот сотворит с его аккуратными папками. И все же он надеялся, что брат не уничтожит плоды его неустанного труда. Ему стало больно от мысли, что Ингрэм может пустить поместье по ветру, и, резко развернувшись, Рэймонд вышел из комнаты.

В коридоре он встретил Марту, выходившую из кладовой. Ему показалось, будто она взглянула на него с нескрываемой враждебностью. Выйдя в сад, Рэймонд решил, что все сложилось к лучшему. Даже если бы Джимми сбежал в Америку, он все равно не смог бы вынести своего положения. Странно, что он не подумал об этом с самого начала.

Эти размышления повлекли за собой другие. Идя по саду к конюшням, Рэймонд думал обо всех скрытых опасностях, которые могут подстерегать его, если он решится жить дальше. У него могут потребовать свидетельство о рождении, и не известно, к чему это приведет. Или вдруг объявится случайный свидетель, который видел Пенхаллоу с женой и свояченицей во время их медового месяца. Он будет жить в вечной тревоге, не зная, в какой момент злодейка-судьба преподнесет ему свой дьявольский подарок. Нет, лучше оборвать все сейчас! В своем письме Ингрэму он хотел просить брата сохранить тайну его рождения, но не сумел заставить себя написать унизительные слова. Да и вряд ли стоило это делать. Хотя Ингрэм и не особенно любил его, он слишком гордился своим именем, чтобы вытаскивать наружу столь неприглядную историю. Все сочтут его убийцей – это не так уж страшно; но если умереть сейчас, никто не узнает, что он лишь один из внебрачных отпрысков Пенхаллоу, и в памяти людей навсегда останется Рэймондом Пенхаллоу.

Когда Рэймонд появился на конюшне, к нему подошел Уинс обсудить местные дела. Рэймонд по привычке выслушал конюха и даже хотел дать ему кое-какие указания, но решил, что глупо давать распоряжения, которые Ингрэм все равно отменит. Поэтому он сказал Уинсу, что все обдумает и скажет о своем решении позже.

Пока ему седлали любимого коня, Рэймонд шагнул к деннику, в котором стоял один из его охотничьих жеребцов, и стал ласкать его, трепля по ушам и поглаживая атласную шею. Конь, знавший, что Рэймонд никогда не приходит с пустыми руками, толкнул его мордой и тихо фыркнул. Рэймонд дал ему сахара, снова погладил и отвернулся. Он надеялся, что Ингрэм не продаст его охотничьих лошадей, которых он очень любил.

Младший конюх вывел его коня. Рэймонд в последний раз посмотрел на обустроенную им конюшню. Ладно! Ингрэм справится не хуже его, и нечего разводить сантименты. Он вскочил в седло, кивнул Уинсу и двинулся в сторону конезавода.

Подъехав к верхнему загону, Рэймонд натянул поводья и некоторое время рассматривал Демона. Да, несомненный успех. Безупречные стати, какими можно только восхищаться. Длинные мускулистые предплечья, великолепные лопатки, высокая тонкая холка и красивый изгиб колен. Будущий чемпион. Жаль, что он уже не сможет объездить его. Если у Ингрэма хватит разума, он поручит это Барту и близко не подпустит к Демону Кона. Не получается у Кона объезжать лошадей: слишком нетерпелив и резок, тем более для такого резвого жеребенка. Все, хватит! Не надо попусту изводиться – Ингрэм отлично справится с данным делом.

Чуть повернувшись в седле, Рэймонд бросил взгляд на Тревеллин. Внизу, за сенью деревьев, тянул к небу высокие фронтоны старый серый дом, утонувший в зелени запущенного сада. Из кухонной трубы поднимался легкий дымок. Западный флигель закрывало ярко-голубое пятно цветущих гортензий. Рэймонд отвернулся и поехал прочь, ни разу не оглянувшись.

Он двинулся в сторону реки, как и несколько дней назад. Как давно это было! Почему его снова потянуло туда? Там наверняка полно отдыхающих, ведь лето в самом разгаре. Но Рэймонд всегда любил Мур, особенно его тихую заводь, и если уж сводить счеты с жизнью, то лучшего места не найти.

Приблизившись к заводи, он с удивлением обнаружил, что на берегу никого нет. Вода тихо струилась, и где-то высоко в синеве заливался жаворонок. Рэймонд подставил лицо легкому ветерку, дующему с востока, и сидел неподвижно, глядя на горизонт. Его линия была изломана гранитными скалами, у подножия которых горели золотом кусты утесника. Ветерок приносил ностальгический запах торфа и чабреца, напомнивший ему о счастливых днях, проведенных на берегах Мура. «Ну что ж, я прожил сорок счастливых лет, – подумал Рэймонд, спешиваясь и поднимая стремена. – Многие мои одногодки полегли на войне. А мне еще повезло. Слава богу, я не женат. А что бы я делал, будь у меня жена и дети? Черт, вот только жаль, что это Ингрэм!»

Рэймонд стал расстегивать уздечку.

– Я тебя распрягу, старина, – сказал он, погладив жеребца по морде. – А то еще запутаешься и сломаешь ногу.

Конь стоял неподвижно, чуть лоснясь от жары. Рэймонд снял с него уздечку, дружески потрепал по шее и звучно хлопнул по крупу. Пару минут он смотрел ему вслед, а потом, решив, что тянуть больше нечего, достал из кармана револьвер.

Глава 22

Отсутствие Рэймонда за чаем не вызвало удивления. Барт знал, что он побывал на конюшне, а оттуда, вероятно, поскакал на конезавод. Сам Барт после обеда поехал в Треллик, чтобы посмотреть дом и решить, что надо обустроить, прежде чем они с Лавди поселятся там. Там сейчас жил управляющий поместьем, и Барт надеялся, что Рэймонд распорядится освободить для них дом еще до официального утверждения завещания. После смерти отца и ссоры с Конрадом оставаться в Тревеллине было для него пыткой. Он не мог заставить себя войти в пустую спальню или просто пройти мимо. Даже вид отцовской собаки был для него мучителен, но старая спаниельша, словно почувствовав, что из всех детей Барт больше всех любил ее хозяина, постоянно жалась к нему, бродя за ним по всему дому и не спуская с него печальных глаз, пока не разжалобила его настолько, что он взял ее под свою защиту и яростно отверг предложение Юджина пристрелить ее.

Проведать семью приехал Клиффорд, но на сей раз один, без жены. Он рассорился с Розамундой, насколько это вообще было возможно для человека с легким характером. Розамунда, весьма прохладно относившаяся к семейству Пенхаллоу, была настолько шокирована известием о разразившемся скандале, что в самых суровых выражениях призвала мужа порвать все связи с родственниками. Его социальное положение, не говоря уже о будущем дочерей, взывала она, неизбежно пострадает, если он публично не отречется от кузенов. Клиффорд сильно рассердился и ушел на работу, не поцеловав супругу, обстоятельство, прежде неслыханное в их семейной жизни. Клиффорд, который все детство провел в доме Пенхаллоу, был опечален его смертью, а еще больше тем, как это произошло. Он заявил жене, что просто обязан выразить им свое сочувствие и будет полной свиньей, если вдруг решит устраниться.

Результаты расследования привели его в смятение. Поначалу он был уверен, что Пенхаллоу убил Ублюдок Джимми, но под давлением обстоятельств признал, что это дело рук кого-то из родственников: Рэймонда, Клэя или даже Фейт, чье истерическое поведение у него в конторе никак не выходило у него из головы. Клиффорд стал невольно обдумывать, что предпринять, если случится худшее и полиция арестует кого-то из подозреваемых. Сразу нанять лучшего адвоката. И никакой экономии, у них достаточно средств, чтобы обеспечить достойную защиту!

В Тревеллине он узнал, что Ублюдка Джимми арестовали в Бристоле. Эту новость ему сообщил Юджин, добавив, что все с нетерпением ждут его признаний, которые обещают быть сенсационными.

На круглом лице Клиффорда выразилось столько озабоченности, что оно стало почти комичным.

Покачав головой, он с трагическим видом заявил, что ему это очень не нравится.

– Неужели? – удивился Обри. – Наверное, потому, что это прескверное дело тебя не касается. Ты просто не представляешь, как выбивает из колеи быть подозреваемым. Возьмем, к примеру, меня! В тот момент, когда услышал, что Джимми собирается сделать некое разоблачительное признание, я помолодел на десять лет! Честное слово. И все потому, что гнусный секрет, каким бы он там ни был, уж точно не касается меня.

– Я не поверю ни единому его слову, даже если Джимми присягнет на Библии! – объявил нахмурившийся Барт.

– Правда? Это потому, что у тебя идея фикс, что никто из нас не способен на убийство отца? Или ты боишься, что ему известно нечто ужасное о Лавди?

– Нет! – возмутился Барт. – И, будь добр, не мели языком насчет Лавди!

Клиффорд попросил Обри замолчать, а Барта мягко упрекнул за простодушие, с которым тот попадается на любую удочку. Когда принесли поднос с чаем, в комнату вошли Фейт и Вивьен, и Клиффорд воспользовался случаем, чтобы расспросить Фейт относительно дальнейших планов Клэя. Прежде чем она успела ответить, ее сынок, стоявший неподалеку, торопливо сказал, что еще не решил, чем займется. Это неожиданное заявление вызвало всеобщее изумление, и только Обри моментально все понял.

– Мне кажется, попытки Клэя отвести от себя подозрения выглядят неуклюже. Придумай что-нибудь более убедительное, братик…

– Помолчи, Обри! – резко осадила Фейт. – Я не хочу, чтобы Клэй стал адвокатом. Я пока не знаю, как обстоят дела и смогу ли я позволить себе… Может, Адам оставил ему что-нибудь?

– Разве дядя вам не говорил? Вы ведь должны знать условия своего брачного контракта.

Поскольку Фейт имела о нем смутное представление, Клиффорд, покончив с чаем, предложил ей все объяснить. Фейт с благодарностью приняла помощь, и они оба направились в гостиную в тот момент, когда в столовую вошел Конрад.

Поздоровавшись с кузеном, Конрад подождал, пока за ними захлопнется дверь, и объявил:

– Странное дело! Конь вернулся в конюшню без уздечки!

– Что? Вернулся без уздечки? Что ты хочешь этим сказать? – отозвалась Чармин.

– Рэймонд взял его днем и поехал на конезавод.

– Очень интересно! – прокомментировал Юджин, протягивая руку за сэндвичем. – Но вряд ли следует волноваться по этому поводу. Вероятно, Рэймонд решил двинуться дальше и отправил коня домой. Скорее всего он сел на автобус и поехал в Бодмин.

– Но он в жизни этого не делал! – возразил Конрад. – Тогда почему Рэймонд не поскакал в Бодмин верхом?

– Слишком жарко, – объяснил Юджин, зевая. – Похоже, бесполезно требовать от Сибиллы, чтобы она делала сэндвичи без огурцов. Ей давно пора знать, что огурцы мне есть вредно.

Барт вскочил с места.

– К черту все ваши домыслы! С Рэймондом что-то случилось!

– Ну уж не знаю, – проговорила Клара, потирая кончик носа. – Странно, конечно, но не настолько, чтобы поднимать шум. Если бы на Котье была уздечка, я бы подумала, что Рэймонд упал с лошади, но если он сам ее снял, тогда беспокоиться не о чем.

– Он мог расшибиться, – сказал Барт, торопливо допивая чай. Он посмотрел на брата-близнеца, и его голос прозвучал жестко: – Ты послал кого-нибудь за ним?

– Нет. Да и зачем? Если бы он расшибся, то не разнуздал бы коня. А раз смог, значит, и в седло сумел бы сесть. Видимо, у него были причины отослать Котье домой.

Обри подошел к Кларе со своей чашкой.

– Захватывающий сюжет! Мне почему-то кажется, что Рэймонд покинул наши края.

– Ничего смешного! – возразил Барт.

– Разве? А вот мне кажется весьма забавным, что наш хладнокровный Рэймонд может скрыться от правосудия. Вероятно, предчувствие, что Джимми сообщит об истинной причине их ссоры с отцом, подорвало его нервную систему.

– Свинья, – процедил Барт сквозь зубы, кидаясь на Обри.

Тот, внимательно следивший из-под прикрытых век за братом, успел увернуться и перехватил его правую руку:

– Остынь, мой маленький братик! Мне бы очень не хотелось сломать тебе руку, так что не дергайся!

– Отпусти!

– Ну вот, одной чашкой в сервизе меньше, – мрачно усмехнулась Клара, подбирая осколки. – Нельзя ли поосторожнее, мальчики?

– Какая удача! – воскликнул Обри, отпуская Барта. – Надеюсь, я ее разбил. Терпеть не могу этот сервиз.

– Черт бы тебя подрал, – пробурчал Барт, потирая руку. – Нахватался грязных японских приемчиков. Я все же отправлю людей на поиски.

– Трогательно! – заявил Обри, когда Барт ушел. – Может, организуем тотализатор и будем делать ставки на Рэймонда?

– Очень странно, – обеспокоенно заметила Клара. – Что его заставило разнуздать лошадь? Он натаскивал ее на что-нибудь?

– А зачем ее дрессировать, дорогая Клара? Разве у нас цирк?

– Да, вряд ли он стал бы этим заниматься, – согласилась та.

– А если Обри прав? – подал голос Клэй. – Может, Рэймонд действительно перетрусил и смылся?

– Господи, ты когда-нибудь научишься понимать шутки? – устало спросил Юджин.

– Все это прекрасно, но я не вижу…

– Тихо! – шикнул на него Обри. – Разве ты не заметил, что братья устали от твоего голоса, малыш?

– Звучит забавно, если учесть, что за последние двадцать минут я только раз подал голос, – рассердился Клэй. – Вы, кажется, считаете…

– Одна реплика в двадцать минут – максимум, что мы можем вынести, – твердо сказал Обри.

Клэй вскочил, со стуком отодвинув стул.

– Здесь и без тебя было несладко, а с тобой так и вообще отвратительно! – выпалил он и быстро вышел.

– Наконец-то избавились, – вздохнул Обри, устраиваясь в кресле.

– Нечего цепляться к мальчишке, – покачала головой Клара. – Он тут долго не задержится.

– Только эта мысль и поддерживает меня, милая Клара.

– Пойду-ка я схожу на конюшню и посмотрю, что там делается, – со своей обычной непоследовательностью решила Клара. – Не нравится мне все это!

Вивьен проводила ее взглядом и посмотрела на Обри:

– Ты серьезно? Считаешь, что это как-то связано с арестом Джимми? Рэймонд сбежал?

– Ласточка моя, тебе не кажется, что если бы он решил исчезнуть, то взял бы машину? – предположил Юджин, нежно ущипнув жену за ухо.

– Ты прав, – вздохнула она.

Вернувшийся в гостиную Клиффорд стал готовиться к отъезду, но перед тем поинтересовался, где его мать. Узнав, что заставило ее пойти на конюшню, он заволновался и выразил надежду, что с Рэймондом ничего не случилось.

– Я, пожалуй, останусь, пока все не выяснится, – сказал Клиффорд. – Пойду посмотрю, как там идут поиски.

– Да найдется он, куда ему деться, – равнодушно произнес Конрад.

Но помрачневший Клиффорд все же присоединился к Кларе. Через полчаса они вернулись с известием, что Барт отправил конюхов на поиски, а сам поскакал к Муру.

– Один из конюхов видел, как Рэймонд смотрел на жеребят у верхнего загона, – сообщил Клиффорд. – Но это было несколько часов назад! Куда же он уехал? На конезаводе его не видели.

– Надеюсь, на нас не свалится очередное несчастье! – вздохнула Клара, терзаясь от дурных предчувствий.

Чармин, читавшая книгу, подняла голову и сухо произнесла:

– Только не говорите ничего Фейт, пока все не выяснится. Она по малейшему поводу впадает в истерику.

– Да Фейт и в голову не придет беспокоиться о Рэймонде, – презрительно процедил Конрад.

– Тихо! Кто-то идет! – воскликнула Клара.

– Всего лишь Ингрэм, – ответил Конрад, узнавший прихрамывающую походку брата.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Ингрэм. Его цветущая физиономия была необычно бледна, глаза возбужденно блестели. С трудом сглотнув, он вытер платком лицо.

– Боже мой! Вы уже знаете? Видимо, нет. Господи, дай мне силы!

Он был столь явно потрясен, что даже Юджин очнулся от ленивой дремоты.

– Что случилось? Прекрати кудахтать, Ингрэм!

– Рэймонд! – отрывисто бросил тот. – Рэймонд!

– Он попытался бежать? – спросил Обри.

– Застрелился!

– Господи! – воскликнул Конрад.

Застонав, Клара упала на диван и стала молча раскачиваться взад и вперед. Чармин вскочила со стула.

– Невероятно!

– Да, говорю вам, он застрелился!

– Но как… Где?.. Когда? – заикаясь, спросил побелевший Конрад.

– Выстрелил себе в голову. Прямо у заводи, – ответил Ингрэм, вытирая со лба пот.

– Его нашел Барт?

– Нет, какие-то туристы. Они сразу же поехали в Бодмин и сообщили в полицию. Мне позвонил инспектор. Я был просто ошеломлен! Понятно, почему он это сделал, но я никогда не думал, что Рэймонд способен на такое. Однако теперь нет никаких сомнений – это он!

– Осторожно! – предупредила Чармин.

В дверях, испуганно раскрыв глаза, стояла Фейт.

– Рэймонд? Что ты о нем не думал? Почему вы все так смотрите? Что случилось?

Никто ей не ответил. Посмотрев на плачущую Клару, она прерывающимся голосом спросила:

– Клара, что произошло? Почему вы все молчите? В чем дело?

– Рэймонд застрелился.

К Фейт подошла Чармин:

– Держите себя в руках! Нам всем сейчас нелегко. Не надо поддаваться панике. Обри, принеси коньяк из столовой! Она сейчас хлопнется в обморок!

В тот же момент Фейт рухнула на пол.

– Обри, быстрее! – скомандовала Чармин, опускаясь на колени рядом с Фейт и расстегивая ворот ее платья. – Я же говорила! Не путайся под ногами, Ингрэм! Я отлично справлюсь без твоей помощи. Сейчас она очнется.

– Может, положить ее на диван? – предложила Вивьен, беспомощно суетившаяся рядом с Чармин.

– Нет, здесь она быстрее придет в себя. У кого-нибудь есть нюхательные соли? Или нашатырь?

– Сейчас принесу, – сказала Вивьен и бросилась вон из комнаты.

Когда она вернулась, Фейт уже очнулась, и ее заставили выпить пару глотков коньяка.

– Я потеряла сознание? – прошептала она. – Но отчего… не понимаю, что это со мной! – Она поднесла трясущуюся руку к волосам. – Моя прическа! Мне уже лучше. Как глупо все вышло! Но что… – Фейт запнулась и внезапно все вспомнила. – О нет! – всхлипнула она.

– Спокойно! – строго сказала Чармин. – Помогите мне положить ее на диван!

Ингрэм поднял Фейт с пола и перенес на диван.

– Не волнуйтесь, – посоветовал он. – Ужасное событие, что и говорить. Меня тоже чуть не сшибли с ног эти новости. Вам уже лучше?

Клара, которая продолжала раскачиваться на диване, не обращая внимания ни на Фейт, ни на собственного сына, неуклюже поглаживавшего ее по плечу, вдруг громко произнесла:

– Он поехал посмотреть на Демона. Рэймонд гордился этим жеребенком. А я теперь и взглянуть на него не смогу. Бедный мальчик, так умереть… И никого рядом!

– Он убил отца, тетя Клара, – сурово заметил Ингрэм.

– Заткнись! – крикнул Конрад.

– К чему отрицать очевидный факт, старина?

– Заткнись, я сказал!

Фейт с трудом приподнялась с подушек и оттолкнула Чармин.

– Отпусти меня! – взвизгнула она. – Я хочу уйти! Прошу тебя! Я не могу… не могу больше… О нет, нет, нет!

Она так дико кричала, что Чармин, опасавшаяся очередной истерики, взяла ее за плечи и энергично тряхнула.

– Прекратите немедленно, Фейт! Вы слышите? Успокойтесь!

Та, подавив рыдания, посмотрела ей в лицо расширенными от ужаса глазами.

– Да, я должна успокоиться и замолчать. Ничего этого не было. Такого просто не могло случиться. Мне нехорошо. Позовите Лавди.

– Давай отведем ее в спальню, – бросила Чармин Конраду. – Дай ей руку.

Фейт позволила поднять себя. Пошатываясь и прижимаясь к Конраду, она заковыляла к двери. Чармин с нюхательными солями и коньяком последовала за ними, предварительно отправив Вивьен за Лавди.

– Какая жалость, что Чармин забрала коньяк, – вздохнул Обри, когда они удалились. – Я потрясен! По правде говоря, я не верил, что Рэймонд убил отца. А теперь еще эта дикая реакция Фейт. Меня она просто ошеломила. Не хочу показаться легкомысленным, но, возможно, между ней и Рэймондом было нечто большее, чем мы могли предполагать?

– Нет, ничего у них не было! – возразила Вивьен. – Вполне в твоем духе говорить всякие гадости! Для тебя это лишь повод сострить!

– Какие уж тут остроты, милая!

– Тогда помолчи, будь добр, – вмешался Клиффорд. – Ингрэм, я, пожалуй, отправлюсь в полицейский участок. Там могут возникнуть проблемы – ты не возражаешь, если я буду действовать от твоего имени?

– Очень благородно с твоей стороны, старина. Ты лучше меня знаешь все эти формальности. Теперь следствие, вероятно, прекратят. Дело закрыто, и лучше, что все закончилось так, а не иначе. Ну, вы сами понимаете!

– А инспектор не говорил тебе, что там наболтал Джимми? – поинтересовался Юджин.

– Нет, я не спрашивал. О Джимми я даже не вспомнил. И только по дороге сюда мне вдруг пришло в голову, что Рэймонд из-за него застрелился. Он боялся, что Ублюдок расскажет, из-за чего они поссорились с отцом. Я с самого начала предполагал, что дело тут нечисто.

– Вивьен, будь добра, присмотри за моей матерью, – попросил Клиффорд. – Я скоро вернусь, мама!

– Не беспокойся за меня, Клиф. И не надо за мной присматривать. Я пойду полежу у себя. Но кто-нибудь должен найти Барта и сообщить ему о несчастье, только поделикатнее. Какой удар для него, ведь он больше всех дружил с бедным Рэймондом. Господи, и надо было мне дожить до такого!

Между тем наверху Лавди Тревизин приводила в чувство свою хозяйку, которая билась в истерике. Чармин подступила к ней с коньяком, но Фейт резко оттолкнула ее, крикнув, чтобы ее оставили в покое. Лавди тактично попросила Чармин удалиться, пообещав, что справится сама. Как только та ушла, она обняла Фейт и стала нашептывать ей слова утешения. Лавди не понимала невнятных выкриков Фейт, перемежающихся с душераздирающими рыданиями, однако кивала, повторяя «да, да, конечно» и «успокойтесь, дорогая», пока та наконец не утихла. Раздев хозяйку, она уложила ее в постель и заставила проглотить пару таблеток аспирина.

– Не оставляй меня, – прошептала Фейт. – Не пускай никого сюда.

– Конечно, бедная моя! Вы только не волнуйтесь, – кивнула Лавди, придвигая стул и садясь рядом с кроватью. – Дайте я поглажу вашу ручку, чтобы вы поскорей заснули. Столько всего на вас свалилось!

– Лавди, он застрелился! Рэймонд застрелился! Он решил, что полиция арестует его. А я и не знала, что Рэймонд повздорил с Адамом! Что между ними произошло? Зачем он это сделал? Если бы только он мне сказал! Но он и словом не обмолвился. Лавди, я всегда старалась быть им всем вместо матери, но они мне не позволяли. Боже, что мне теперь делать? Поздно, слишком поздно!

– Тише, дорогая моя! Вы бы все равно не смогли ничего предотвратить. Вам не за что винить себя. Закройте глазки и попытайтесь уснуть! Вам сразу станет лучше.

Рука Фейт вдруг затряслась, и, к ужасу служанки, ее хозяйка разразилась диким хохотом. По лицу заструились слезы. Стук в дверь прервал этот припадок.

– Не пускай никого! – крикнула Фейт.

Но дверь уже открылась, и в комнату заглянул бледный испуганный Клэй.

– Мама знает? – задыхающимся голосом спросил он.

– Конечно, знает! – ответила Лавди. – Уходите отсюда! Она не хочет никого видеть.

– Все это ужасно, но теперь уже ясно, что Рэймонд…

– Да идите же отсюда! Вы своей болтовней сведете ее с ума! – сурово произнесла Лавди.

Клэй обиделся, но, поскольку мать не замечала его присутствия, после минутного колебания счел благоразумным удалиться. Фейт лежала неподвижно, уставившись в одну точку и не отпуская руку Лавди. Та сидела рядом с ней, пока за окном не раздались торопливые шаги. Прислушавшись, Лавди осторожно высвободила руку и приблизилась к окну.

– Это Барт! – сообщила она. – Я пойду вниз. Сейчас ему нужна моя поддержка.

– Не оставляй меня! – взмолилась Фейт.

– Это Барт, – повторила Лавди. – Я должна идти. Не волнуйтесь, я скоро вернусь.

Она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Войдя в дом, Барт швырнул свой хлыст на стол. Из Желтой гостиной выбежал Конрад и схватил его за руки.

– Не надо, братишка! – хрипло сказал он. – Ради бога, Барт!

Тот грубо оттолкнул его:

– Отстань от меня! Не лезь! Нам с тобой говорить не о чем!

Ингрэм, вышедший из гостиной вслед за Конрадом, попытался вмешаться:

– Держи себя в руках, старина! Я понимаю, такой удар, однако…

– Убирайся к чертовой матери! – заорал Барт, побелев. – Вам всем на него наплевать!

– Барт, любимый мой!

Тот быстро взглянул вверх, где на лестнице стояла Лавди, опустив ладонь на широкую балюстраду. Его лицо исказилось, он всхлипнул и стал как слепой подниматься по ступеням. Лавди протянула к нему руки и в следующее мгновение уже обнимала его, поглаживая по голове и что-то шепча:

– Ну-ну, миленький мой. Пойдем, твоя Лавди утешит тебя!

– Боже мой!

– Знаю, знаю. Пойдем со мной, солнышко!

Обняв ее, Барт послушно двинулся наверх.

Снизу из холла за ними с ненавистью наблюдал Конрад, бледный как полотно. Ингрэм сделал неуклюжую попытку ободрить его:

– Он просто расстроен, Кон. Это скоро пройдет. Я бы на твоем месте не слишком переживал.

Презрительно взглянув на него, тот отвернулся и вышел из комнаты.

Вернувшись в гостиную, Ингрэм печально покачал головой:

– Нашим несчастьям просто нет конца. Теперь близнецы! Барт, вероятно, узнал обо всем на конюшне. Придется мне их мирить.

Обри с восхищением посмотрел на него:

– Наш Ингрэм просто неподражаем! С такой легкостью вошел в роль главы рода, причем без всякой подготовки! Я бы, например, растерялся, а он и бровью не повел.

Ингрэм смерил его неприязненным взглядом, но ответить ему помешал вошедший Рубен, который молча протянул хозяину письмо.

– Что это? – спросил Ингрэм, узнав почерк. – Где ты это взял?

– Письмо от мистера Рэймонда, – строго произнес Рубен. – Оно лежало на его письменном столе. Чем стоять да глазеть на него, лучше прочитайте скорее.

– Ну ты и наглец, черт подери! – беззлобно бросил Ингрэм и разорвал конверт.

На пол упал ключ от сейфа. Ингрэм поднял и стал читать письмо. Все вокруг затихли.

– Будь я проклят! – воскликнул он, дочитав до конца. – Вполне в его духе! Он всегда был непробиваемым, но это уже перебор! Вот, Юджин, посмотри. Как тебе это нравится?

Он протянул листок брату. Все сгрудились вокруг Юджина, пытаясь заглянуть ему через плечо и мешая разобрать строки. Чармин выхватила письмо и стала читать его вслух. Когда она закончила, в комнате воцарилось молчание. Неожиданно расплакалась Вивьен.

– Ласточка моя! – воскликнул Юджин, обнимая жену.

– Я никогда его не любила, но это просто ужасно, – хрипло произнесла она, вытирая глаза. – Позаботиться обо всех делах, чтобы облегчить Ингрэму жизнь и ни словом не обмолвиться о том, что он собрался сделать с собой! Господи, как трагично! Простите меня. Нервы ни к черту. Я не хотела устраивать сцену.

– Его деловитость не изменила ему и перед смертью! – подытожил Ингрэм, протягивая руку за письмом. – Отдай мне его, Чар, я пойду в полицию. Дело близится к финалу. При любом раскладе нам надо по возможности избегать скандала.

Вивьен вспыхнула от возмущения, выпалив:

– И ты еще называешь Рэймонда непробиваемым! А что тогда о тебе сказать? Стоишь здесь и рассуждаешь о скандале, когда случилось такое несчастье! Будто это самое главное!

– Все вы, кажется, забываете, что Рэймонд, по которому вы льете слезы, убил нашего отца! – возмутился Ингрэм.

– Туда ему и дорога! – закричала Вивьен, потеряв контроль над собой. – Это лучшее, что он сделал в своей жизни, и мне очень жаль, что у него не выдержали нервы!

Глава 23

Барт появился только к ужину и выглядел спокойным, хотя к еде едва притронулся и все время молчал. Ингрэм остался в Тревеллине, как и Клиффорд, который вернулся после встречи с инспектором Логаном. Естественно, разговор вертелся вокруг самоубийства Рэймонда. Барт молча терпел и только кривил губы, давая понять, как противна ему эта болтовня.

Клиффорд считал, что теперь дело об убийстве закроют, но относительно ожидаемых откровений Джимми ничего сказать не мог, поскольку инспектор хранил молчание. Вероятно, он просто не успел допросить парня. Чармин и Обри стали упрекать его в недостатке настойчивости, на что Клиффорд резонно возразил, что выуживать информацию из инспектора не входит в его обязанности – у него и без того дел хватает.

Клара не вышла к ужину, и Ингрэм счел своим долгом зайти к ней и выразить надежду, что она останется в Тревеллине.

– Я не из тех, кто стремится избавиться от своих родных, – заявил он. – Мне всегда нравилось, что отец стремился объединить семью, особенно в наши дни, когда люди перестают уважать отчий дом и своих близких. И потом, без вас, тетя, Тревеллин будет совсем не тот.

– Спасибо, мой дорогой, но я, право, не знаю, – промолвила она. – Я просто раздавлена, Ингрэм. Сначала Адам, теперь Рэймонд. Со временем это пройдет, но сейчас я не в силах ни о чем думать. Иди вниз и скажи всем, чтобы не беспокоились обо мне. Я побуду пока у себя. Вы с ним не особо ладили, я знаю, но ко мне он всегда был добр, и невыносимо увидеть его место за столом пустым.

Ингрэм спустился к ужину без нее и, чуть поколебавшись, занял место во главе стола, заметив, что теперь все свободны поступать как хотят.

– Я лично собираюсь унести ноги подальше, – заявил Обри. – Не говоря уже о последних событиях, которые безнадежно испортили это место, моей нервной системе грозит полное истощение, если я останусь в этой пошлой атмосфере, которую нагнетает здесь Ингрэм.

– Подожди, пока тебя спросят! – резко бросил Ингрэм.

– Разве ты не хочешь спросить меня? – с невинным видом поинтересовался Обри. – А я был уверен, что тебя интересует мое мнение. Порой мне кажется, что ты готов стать мне вторым отцом.

Ингрэм ответил ему в том же духе, и между ними чуть не вспыхнула ссора. Ее вовремя пресек разносивший овощи Рубен, призвавший братьев к порядку столь сурово и безапелляционно, что они снова почувствовали себя нашкодившими школярами.

После ужина Барт сухо сказал Ингрэму, что им надо поговорить наедине. Дружески взяв брата под руку, Ингрэм отвел его в библиотеку, уверяя, что он в полном его распоряжении.

– Я понимаю, каково тебе, парень, – сочувственно произнес он. – Такая встряска! Но время – лучший лекарь, сам знаешь! Оно лечит все раны и возвращает нас к жизни!

Барт стряхнул его руку с рукава.

– Я не собираюсь обсуждать данную тему. Как скоро я смогу получить Треллик?

Ингрэм приоткрыл рот.

– Не могу точно сказать. Сначала нужно официально утвердить завещание, а потом…

– Все это я знаю! Но мне нужно съехать отсюда. Жить здесь я больше не смогу. Тебе проще – ты Рэймонда не выносил. Но я-то с ним отлично ладил. Работать с Рэймондом было одно удовольствие. Я и представить не мог… Теперь в Тревеллине стало совсем плохо! И не говори мне, что все утрясется. Может, и утрясется, но уже без меня. Я собираюсь сразу же жениться на Лавди и свалить отсюда. Когда умер отец, здесь сразу все переменилось, а теперь и вообще хуже некуда!

– Но как же так, дружище? Мне без тебя не обойтись!

– Ничего, справишься. С меня хватит. Поначалу я даже хотел отказаться от Треллика, но Лавди… Ладно, попробую там. Она права – я только здесь смогу быть счастлив. Но в Тревеллине не останусь, Ингрэм. Иначе свихнусь!

– Ну полно тебе, брат! Через пару дней жизнь предстанет перед тобой в ином свете.

– Нет, никогда! – отрезал Барт. – Я все время буду видеть, как Рэймонд в последний раз приезжает посмотреть на своего Демона, а потом… Господи, ну зачем он это сделал? – Он опустился на стул и закрыл лицо руками.

– Вот что я тебе посоветую, братишка! – начал Ингрэм, неловко похлопав Барта по плечу. – Тебе надо выпить как следует и переменить обстановку. Я бы на твоем месте не торопился с женитьбой. У тебя много времени, чтобы все взвесить. Мы даже отца не похоронили. Подумай, что скажут люди.

– Ладно, подожду до… похорон, но потом – все. Не волнуйся, я не собираюсь жениться здесь. Мы с Лавди поедем в Лондон. Ты не можешь мне помешать, Ингрэм.

Вздохнув, тот грустно покачал головой. Сейчас спорить с Бартом бесполезно. Поэтому он ограничился обещанием как можно скорее уладить дела с Трелликом и попросил брата не раскисать. Он был категорически против его женитьбы, но выходило так, что только Лавди могла вернуть Барта к жизни. В любом случае без его помощи ему не обойтись, пока не подрастет сын Рудольф. А бросать конюшню сейчас по меньшей мере неразумно, и надо сделать так, чтобы до Барта это поскорее дошло. И здесь Ингрэм тоже возлагал большие надежды на Лавди.

Их беседе положил конец Рубен, сообщивший, что приехал инспектор Логан. Барт понуро побрел к себе, а Ингрэм направился в гостиную, где его ожидал инспектор.

Аспирин возымел свое действие, и Фейт проспала до позднего вечера. Когда она проснулась, у ее постели уже сидела Лавди с чашкой куриного бульона.

Горничная причесала Фейт, припудрила ей нос и подложила под спину пару подушек. Та не сопротивлялась и выглядела такой вялой, что Лавди решила посоветоваться с Чармин, не вызвать ли к ней утром доктора. Когда она поставила перед хозяйкой поднос с едой, та еле слышно проговорила:

– Я не хочу есть. Что там происходит? Расскажи мне.

– Обязательно, моя дорогая, но сначала выпейте немного бульона, а то вы у нас совсем разболеетесь.

Она начала кормить ее с ложечки, уговаривая не волноваться.

– Вы с мистером Клэем скоро уедете и забудете обо всем.

– Нет, – уныло возразила Фейт. – Я никогда не забуду.

– Сможете, моя дорогая. Барт тоже совсем сник, он ведь очень уважал мистера Рэймонда, а тут такой удар. Но и он скоро оправится.

– Барт! – вздрогнула Фейт и подняла на Лавди полные ужаса глаза. – Я совсем забыла про него. Он переживает?

– Разумеется. У Барта доброе сердце, и ему тяжело, что мистер Рэймонд убил мистера Пенхаллоу. Он просто разрывается на части, а мой Барт не привык к подобным напастям. Дайте мне только забрать его из Тревеллина, а там уж я сумею утешить его. А тут еще мистер Кон! Барт не хочет с ним знаться, будто у нас и без того мало горестей. Такие были неразлучники, а теперь они на ножах.

Фейт закрыла глаза рукой.

– Даже близнецы! И им тоже досталось!

– Ну ничего, все поменяется, когда мы с Бартом станем мужем и женой. Мистер Кон просто ревнует. Со временем он опомнится, а мой Барт незлопамятный. Вам надо уехать прямо после похорон, а то без меня вам тут туго придется.

– Ах нет! Лавди, не покидай меня!

– Я нужна Барту, и мой долг не оставлять его одного. Да он с ума сойдет, если останется тут, где каждый кирпичик ему о покойных напоминает. Но со мной-то он быстро оживет!

– Надеюсь, – грустно промолвила Фейт. – Хочется думать, что для него не все потеряно. Полицейские приезжали? Что происходит внизу?

Но Лавди не могла сказать ничего определенного, поскольку постоянно находилась с Бартом. Тогда Фейт попросила ее позвать Вивьен.

Через несколько минут в дверь постучали, и на пороге появилась Вивьен. Вежливо поинтересовавшись здоровьем Фейт, она спросила, не мешает ли ей сигарета. Фейт покачала головой:

– Нет. Садись поближе. Не знаю, почему вдруг я потеряла сознание. Рассказывай, что там у вас происходит.

– Да ничего особенного, – ответила Вивьен, придвигая к кровати стул. – Ужин прошел омерзительно. Ингрэм плюхнулся на место Рэймонда, а Чар выступала в своем духе, пока все не возмутились. Вы знаете, Фейт, я всегда считала, что наши сборища в спальне у мистера Пенхаллоу – нечто чудовищное, но после его смерти все стало в сто раз хуже. Звучит абсурдно, но иногда мне кажется, что если бы однажды я проснулась и обнаружила, что ничего не случилось и все идет по-старому, я была бы просто счастлива.

Фейт сжала руки.

– О, как я тебя понимаю! Рассказывай дальше!

– Барт очень переживает и не хочет больше заниматься лошадьми, что не устраивает Ингрэма. Да и меня тоже, – усмехнулась Вивьен.

– Тебя?

Вивьен молча затянулась сигаретой.

– Да, меня. Получилось очень забавно. Вы ведь помните, как я желала уехать из Тревеллина и вернуться в Лондон? Когда я узнала, что мистер Пенхаллоу мертв, то решила, что мечта моя сбылась.

Фейт с беспокойством посмотрела на нее.

– Так оно и есть. Вы ведь уедете в Лондон?

– Нет! Мне предстоит торчать в Дауэр-Хаусе до скончания века или по крайней мере пока не подрастут сыновья Ингрэма, а к этому времени я окончательно выйду в тираж.

– В Дауэр-Хаусе? Но почему?

Вивьен пожала плечами.

– Даже если Барт согласится помогать, у него просто не будет возможности, ведь ему придется управлять своей фермой. Ингрэм один не справится, а управляющего он нанимать не хочет. В общем, попросил Юджина вести всю бухгалтерию и предложил ему жить в Дауэр-Хаусе.

– О, Вивьен! – сочувственно воскликнула Фейт. – Мне жаль! А ты пыталась убедить Юджина отказаться?

– Нет, ему эта идея пришлась по вкусу! И потом, мистер Пенхаллоу оставил ему гораздо меньше, чем он ожидал, а его здоровье не позволяет заняться чем-то серьезным. Не могу же я вставать на дыбы, если знаю, что ничто иное ему не по силам. Такое уж мое счастье. По крайней мере теперь мы будем жить одни. Правда, Дауэр-Хаус слишком велик для нас, и мне придется многое делать самой, но это будет наш собственный дом.

– А я полагала, вы уедете, – недоуменно сказала Фейт. – Мне казалось, что теперь все у тебя наладится.

– Мне тоже так казалось. Но только все пошло не по плану. Спасибо, что хоть не посадили за убийство. Меня ведь тоже подозревали. Вот уж не думала, что Рэймонд способен на такое. А вы?

Фейт покачала головой.

– А это точно? Неужели все так считают – и полиция, и остальные?

– Из-за чего еще ему стреляться? Он оставил Ингрэму письмо…

– Но ведь Рэймонд ни в чем не признался!

– Да, о смерти отца там ни слова, да и о его собственных намерениях тоже. Весьма необычное предсмертное послание. Но оно не оставляет сомнения в том, что это было самоубийство. Он написал Ингрэму, где лежат ключи и все документы, и потом… нет, хватит об этом. Мне и без того тошно!

Фейт стала бить дрожь. Посмотрев на свои трясущиеся руки, она быстро сжала их.

– А что сказал Джимми? – еле слышно спросила она.

– Не знаю. Я не видела инспектора, но Ингрэму он, видимо, тоже ничего не сообщил, иначе он бы с нами поделился. Честно говоря, наш новоиспеченный владелец Тревеллина так поглощен грандиозными планами на будущее, что до всего остального ему дела нет. Атмосфера в доме меня угнетает. Да к тому же эта мерзкая старуха Марта ходит и бубнит, что все устроилось самым лучшим образом и теперь в Тревеллине будут жить как прежде. Хоть меня и подозревали в убийстве, я все же не такая черствая, чтобы считать, будто смерть Рэймонда – к лучшему.

– Ужас! Просто чудовищно, – прошептала Фейт, пряча лицо в ладонях.

– Не надо мне было все это говорить, – сокрушенно произнесла Вивьен, опасаясь, что Фейт закатит истерику. – Я, пожалуй, пойду, а вы отдыхайте. Вам больше ничего не нужно?

Фейт покачала головой. Вивьен ушла, но через пару минут появилась Лавди и стала готовить хозяйку ко сну. Она предложила переночевать на кушетке рядом с кроватью Фейт, но та предпочла остаться в одиночестве. Она поблагодарила Лавди и отослала ее спать. Горничная оставила на прикроватном столике керосиновую лампу, и Фейт долго лежала, уставившись в пустоту, где перед ней постоянно возникала одна и та же картина: Рэймонд снимает с коня уздечку и отсылает его домой, а затем стреляет в себя на берегу безлюдной заводи.

Керосин в лампе почти выгорел, и Фейт повернулась, чтобы прикрутить фитиль. Уходя, Лавди задернула тяжелые шторы, и комната погрузилась в темноту. Фейт попыталась закрыть глаза и уснуть, но у нее не получилось. Ее бросало в жар, тело ныло, голова гудела от тяжелых мыслей. Мечась по кровати, она чувствовала, что сон к ней уже не придет никогда. Образ Рэймонда преследовал ее так настойчиво, что почти обрел реальные очертания. Она начала говорить с ним, словно надеясь, что голос долетит до тех печальных сфер, где обреталась его душа. Фейт пыталась все объяснить ему, вымолить у него прощение, заверить, что не желала причинять ему зла, и, главное, спросить – почему он убил себя? Сбивчиво повторяя одно и то же, она ни разу не вспомнила о своем муже. Главным для нее сейчас было объяснить душе Рэймонда, почему она убила его отца, не предполагая, что его смерть обернется ужасными последствиями.

– Я же не знала, что ты поссорился с ним, Рэймонд. Ты мне ничего об этом не говорил. Я была уверена, что все сочтут его смерть естественной. Я хотела как лучше! Зачем ты повздорил с ним? Но даже если так, тебя бы все равно никто не смог обвинить! У них же не было никаких улик. Разве можно терять голову, Рэймонд? Я бы не позволила им арестовать тебя! Поверь мне, я вовсе не хотела этого! Разве я могла предположить, что все так обернется? Адам ведь был очень плох и все равно бы умер. Я не считала это преступлением, честное слово! Он всем нам портил жизнь, а я хотела защитить Клэя… Но если бы я только знала! Ни за что бы этого не совершила! Поверь мне, я не хотела, чтобы ты страдал из-за моей ошибки!

Этот бесконечный монолог был прерван скрипом открывающейся двери. Фейт в ужасе приподнялась, ожидая увидеть Рэймонда, но это была Чармин со свечой в руке.

– У вас все в порядке? Мне показалось, что вы кого-то звали.

Фейт откинулась на подушки.

– Нет, я не звала.

Чармин пристально посмотрела на нее.

– Не можете заснуть? Да хватит вам переживать. Сделанного не вернешь. Согласна, все это очень печально, но я говорила о вас с Ингрэмом, и мы решили, что вам лучше уехать из Тревеллина. Он готов дать вам денег, чтобы вы с Клэем могли жить в другом месте. А когда получите свою долю, вы будете вполне обеспечены и сможете отправить Клэя в Кембридж или еще куда-нибудь. Вы ведь всегда этого хотели?

– А они уверены, что именно Рэймонд сделал это?

Чармин поставила свечу и стала оправлять скомканные простыни.

– Вам не о чем беспокоиться, дорогая! Полиция приняла данную версию. Прекратите терзаться и постарайтесь заснуть!

Она укрыла Фейт одеялом и ушла, не посочувствовав столь бурному проявлению эмоций у своей мачехи. В конце концов, самоубийство Рэймонда было самым лучшим выходом из положения.

…Однако главный констебль с инспектором Логаном эту точку зрения не разделяли. Для них смерть Рэймонда стала потрясением, и главный констебль был очень недоволен, что Логан допустил подобный ход событий.

– Но, сэр, мне было не на что опереться! – стал оправдываться тот. – Вы сами знаете, я не мог арестовать Рэймонда Пенхаллоу, не имея улик! Да и против остальных у меня не было ничего такого, что бы можно было предъявить в суде. До сих пор не понимаю, почему он застрелился.

– Вероятно, за этим стоит нечто, до чего вы так и не докопались, Логан, – строго произнес майор. – Жалею, что не привлек к делу Скотленд-Ярд.

– Простите, сэр, но даже лучший в мире детектив не найдет улик, которых не существует. Вы правы, за этим что-то стояло! Я чувствовал, когда вел расследование. И сдается мне, там было нечто скверное. Я не суеверен, но порой мне казалось, будто в доме скрывалась какая-то страшная тайна. Иногда даже мороз по коже пробирал.

Майор покачал головой и стал тыкать пером в пресс-папье.

– Не удивлюсь, если это так. Пенхаллоу был сущий дьявол. Я как профессионал не имею права так говорить, но, по мне, так он заслужил свой конец.

– Мне все же хотелось распутать это дело до конца. И такой шанс имелся, но арест Джимми и его заявление спутало карты. Жаль, что все это вышло наружу. Одно можно сказать наверняка – Рэймонд Пенхаллоу испугался, что Джимми выдаст нечто очень важное для него, поэтому и разнес себе голову.

– А парень сообщил что-либо важное?

– Нет, сэр, ничего такого, что помогло бы следствию. Он думал, что дворецкий, который очень предан семье, не рассказал нам о ссоре Рэймонда со стариком. Парень не успел ничего подслушать, хотя если бы знал, что там происходит, прилип бы к замочной скважине гораздо раньше. Мерзкий тип, скажу я вам! Он услышал слова Пенхаллоу: «Но что бы я ни решил, знай свое место, мой мальчик!» На что Рэймонд ответил: «Ты дьявол, я убью тебя! Убью, изверг проклятый!» Жаль, что Джимми не оказался под дверью чуть раньше. Я много бы дал, чтобы узнать, что же произошло между Пенхаллоу и его сыном. Что заставило его пойти на такой риск и отравить старика сразу же после того, как он чуть не задушил его? Наверное, что-то из ряда вон выходящее – ведь, насколько я понял, Рэймонд был не из тех, кто легко теряет голову.

– Да, – согласился майор. – Темное дело, как ни посмотри.

– Вы правы, сэр. Совсем безнадежное.


Купить книгу "Убийство Адама Пенхаллоу" Хейер Джорджетт

home | my bookshelf | | Убийство Адама Пенхаллоу |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу