Book: Реконструкторы (сборник)



Реконструкторы (сборник)

Андрей Скоробогатов, Илья Тё

Реконструкторы (сборник)

Андрей Скоробогатов, Илья Тё

Реконструкторы

Глава 1

Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны могучих сосен. Игар, молодой ратник дружины Эймунда, бежал по лесу на восток. Воин спешил к речному броду, где на черноольховых берегах стоял лагерь неприятеля, славянского конунга Бурислава.

Днём ожидалась сеча, и от успеха разведки, а также внезапности нападения зависела победа северных ратоборцев. Дружинники Бурислава наверняка выставили дозор, и Игар старался двигаться максимально бесшумно. Получалось не слишком удачно – кольчужный нагрудник звенел при каждом шаге, а сучки под ногами предательски хрустели. Сотовый телефон, не выключенный и заложенный в грудной карман подкольчужника, откуда его невозможно было сейчас достать, мог в любой момент зазвенеть. По уму его полагалось класть в голенище сапога, но Игар торопился, собираясь в разведку, и сейчас ругал себя за это.

Мнимое спокойствие и тишину утреннего леса в эти мгновения прерывали лишь песня зяблика, да шелест листьев. Однако неожиданно для себя, молодой «викинг» почувствовал внутреннее напряжение и резко остановился – шагах в двадцати перед собой он увидел холм, поросший кустарником, в зарослях которого, судя по размерам, мог прятаться человек.

Предчувствие не обмануло «викинга» – навстречу из ветвей выскочил «славянин».

– Ага! Попался, норвежская морда! Давно я тебя поджидаю!

Игар мгновенно выхватил из ножен свой грозный норманнский меч и с громким, почти звериным рыком бросился в бой. Светловолосый противник оказался ниже ростом, имел короткую кольчугу, в руке его крутился легкий клинок. Защищался воин категорически не славянским щитом-баклером с острым, выпирающим почти на ладонь умбоном.

В реальном бою, подумалось «викингу», его враг был бы просто обречен в схватке с закованным в железы тяжеловооруженным скандинавом, однако нагрудник и шлем варяга весили прилично и только затрудняли движения.

Этот факт заставил Игара сначала уйти в оборону – он решил не рисковать и попытаться вернуться от кустов к дороге, где на ровном грунте ему будет удобнее подловить своего более «легкого» и, соответственно, подвижного соперника. Однако после первых ударов стало ясно, что противник – полный новичок в деле мечной рубки, и действовать можно смелее. В свое время Игар активно увлекался не только ролевыми «боёвками», но и реальным клинковым боем, а в школе имел даже разряд по спортивному фехтованию – на саблях, разумеется, рапиры со шпагами его отчего-то не прельщали. Скинув затрудняющий обзор шлем, и используя, в том числе, чисто физическое превосходство в силе и росте, Игар стал теснить противника, стараясь уже не отводить поединок к дороге, а напротив – прижать врага холму и кустам.

– У, зараза, хорошо рубишься! – прокричал славянин, против желания отступая к холму; было видно, что он уже устал.

– Где лагерь? – выкрикнул викинг. – Говори, и я пощажу тебя!

– А вот хрен тебе, проклятый язычник! – выкрикнул славянин и перешел в атаку. – За князя Бурислава! За Русь Святую!

– А сам не язычник, старовер недобитый? – рассмеялся Игар, легко отбивая натиск говорливого соперника, и закричал в ответ: – За Одина Одноглазого! За Предателя и Злодея![1] Пусть ждет нас Валгалла, где вечно живут храбрецы!

– Болтун ты, – зашипел славянин, ноги его уже то и дело соскальзывали по склону, – Не люблю варяжских богов и всю их кровожадную веру. Смерть Одину! Смерть!

В это мгновение, совершенно неожиданно и резко, погода начала стремительно портиться – с дороги подул не по-летнему холодный ветер, небо закрыла тьма, послышались громовые раскаты. Игорь с удивлением взглянул на небо, затем отошел на пару шагов и опустил меч.

– Что за ерунда… – проговорил он. – Гады метеорологи, обещали же хорошую погоду!

Первые крупные дождевые капли упали на сражавшихся, предвещая идущий следом настоящий ливень Соперник Игара воспользовался замешательством и поразил врага прямо в сердце…

* * *

– Тебя же Семён зовут? – спросил Игар, поправляя на плечах съехавший кольчужный нагрудник.

– Ага, – кивнул славянин и погладил короткую светлую бородку.

Варяжский воин поднялся с земли.

– А меня Игорь. Ты мне всё же скажи, далеко до вашего лагеря? Сейчас, похоже, ливень начнется, а до «мертвятника» ползти лень.

– Минут семь идти, – неохотно признался Семён и спросил: – Думаешь, сражение отменяется?

Игорь поднял с земли шлем, отжал промокшие от пота и дождя длинные волосы, затем нахлобучил конический убор на голову.

– Не думаю, что отменяется. Грозу бы переждать.

Семён укрепил меч в перевязи, повесил щит на плечо и указал рукой на юг.

– Пошли, там есть скальный карниз, пересидим. Мне тоже не охота мокнуть.

Игорь кивнул, и «воины» – славянин и варяг – поспешили к скалам.

– А дерешься ты, надо сказать, слабенько, – заметил Игорь-Игар. – Если бы не дождь, я бы тебя одолел. Вижу, ты первый раз на игре?

– Да, я новичок. А фехтовать учился сам, уж как могу, – речь Семена прервала музыка, он достал из кармана коммуникатор и ответил: – Да. Нет, я в другую сторону пошел, в лесу пережду. Хорошо, вернусь, как закончится.

– Что, ваши? – спросил Игорь.

– Ага, зовут всех в лагерь. Говорят, гроза надолго. Но ничего, переждём.

Спустя мгновение после слов Семёна молния ударила в дерево, находящееся в десятке метров от парней, от мгновенно последовавшего грома заложило уши.

– Фу, блин, так и ослепнуть можно, – испуганно пробормотал Семён. – Выключу-ка я телефонный модуль, а то опасно при грозе… А вот и скалы!

В месте, к которому пришли «воины», скальные породы выходили из-под земли наружу и широкими уступами поднимались на высоту, пожалуй, четырёхэтажного дома. Изогнутые берёзы росли вокруг по краям узкого оврага. Такие места не редко встречаются по всему Среднему Уралу и называются урочищами. Ребята перешли овраг и укрылись под одним из гранитных уступов, образовавшим карниз. Здесь уже кто-то был до них – под ногами лежала сложенная в несколько раз бумажка, на которой просматривались какие-то цветные рисунки.

Семён поднял её с земли – бумага выглядела вполне пристойно и чисто – и осторожно развернул.

– Смотри-ка, – сказал он, – карта юга Свердловской области и Екатеринбурга с окрестностями. И даже совсем не грязная. Тебе надо?

– Давай, – усмехнулся Игорь, сложил карту и убрал в карман.

Небо меж тем словно разверзлось над лесом – казалось, будто недавно помянутый Один или кто-то другой из небожителей льёт на землю воду из своего корыта.

– Застряли? – то ли спросил, то ли подвёл итог ситуации Семён.

– Похоже… – Игорь, убрал меч с пояса и опустился на корточки.

Семён последовал его примеру.

– А чего тебя одного в разведку послали? – поинтересовался «славянин».

Игорь отмахнулся:

– Хотели ещё новичка одного послать, Юрика, да нужен он мне, с такими только проблемы лишние. Ты как реконом[2] стал?

– Давно хотел, а тут знакомая пригласила. Говорит, раз увлекаешься историей, почему не попробовать? Подготовился вот, одежда, оружие… Потратиться пришлось, но что делать – интересно же.

– Ясно, – сказал «викинг», немного нахмурившись. Встречал он подобных случайных людей, и ничего путного из них не выходило. – А почему славян выбрал? Патриотизм и всё такое?

– Не сказал бы, что я большой патриот. Просто сначала фолк-роком увлекся, потом…

Сверкнула молния, и послышался ещё один ближний раскат грома.

– Ты давно в клубе состоишь?

– Четвертый раз на игрушке, – ответил Игорь и поправился, чтобы его не посчитали снобом. – Правда, это разве много? Некоторые тут собираются с девяностых. Эдик тот же, он же Эймунд… Ты местный? Из Ёбурга?

– Да, я у южного автовокзала живу. А ты?

– А я в Пионерском поселке. В педагогическом учусь, на переводчика, – сказал Игорь и, приподнявшись, снял перчатку и шлем с нагрудником, пояснив: – Душно, не могу.

Семён поразмыслил и последовал его примеру, стянув свою лёгкую кольчугу.

– Хм, интересно. Языки, значит, изучаешь?

– Да, в школе учил английский и немецкий, сейчас ещё сам за скандинавские взялся. Пока ещё слабо, но отдельные фразы могу.

– Понятно, – кивнул Семён и замолчал.

Не сказать, чтобы собеседник показался ему неинтересным – просто настроения разговаривать сейчас не было – во время грозы на него всегда накатывала какая-то непонятная тоска.

Ливень меж тем не утихал, правда, раскаты грома слышались теперь всё дальше и дальше. В овраг натекла вода, и теперь оттуда шел пар. Игорь достал из кармана свой сотовый и запустил mp3-плеер. Послышались тяжелые гитарные риффы, чуть позже – хоровой вокал на смеси английского и шведского.

– «Терион»? – спросил Семён, усмехнувшись.

«Викинг» кивнул.

– Он самый! Не нравится?

– Ну, почему не нравится? Года три назад я у них все альбомы переслушал. Сейчас поднадоело, чего-то полегче хочется.

– Чего, например? – спросил Игорь, выключая плеер в сотовом.

Семён достал свой коммуникатор, протянул «ухо» от наушников соседу и запустил песню.

– Красиво, правда, для меня – слишком легкое, – проговорил Игорь, слушая вступление. – Кто такие?

– Группа «Рось» из Ярославля. На стихи Алексея Толстого.

Послышался мелодичный женский голос.

Дым лесной вползает к небу,

Жалят тело злые стрелы;

Страшен смирному Дулебу

Синий глаз и волос белый.

Игорь откинулся назад, прислонившись к скале. «Дым, – думал он, глядя на овраг. – Дым лесной вползает к небу… Странная какая-то гроза, было чистое небо – и на тебе, началась».

Над оврагом, действительно, словно парило и странный зеленоватые в отсветах молний испарения ползли кустами, подкрадываясь к скалам.

– Кстати, ты бы выключил сотовый, – неожиданно вспомнил Семён. – Во время грозы лучше мобильным не пользоваться, бывали случаи, когда молния попадала.

– А твой же работает?

– У меня компьютер включен, а модуль GSM выключен. На коммуникаторе это возможно, а у тебя нет. Кто-нибудь позвонит, электромагнитное поле поменяется, фиг знает, как себя молния поведет.

Игорь поморщился, но на кнопку выключения мобильного всё же нажал.

Почти в тот же самый момент яркая вспышка озарило всё пространство вокруг парней. Громыхнуло совсем рядом, да так, что Игорь с Семёном на какое-то время почти оглохли.

– Что это было? – спросил Игорь, тряся головой.

– Молния ударила, – проговорил Семён, отмахиваясь от странного то ли пара, то ли дыма, который дополз до их укрытия. – При выключении мобильника идет сигнал на станцию – видимо, притянулась.

– Ха, да я понял, что молния ударила! Что, прямо в нас ударила?!

– Если бы в нас, ты бы почувствовал, – съехидничал Семен. – В скалу… Смотри, гроза кончилась, что ли?

Туманообразная дымка рассеялась. Ребята одновременно поднялись, удивленно оглядываясь по сторонам – гроза прекратилась столь же мгновенно, как и началась. Перед ними стоял тихий летний лес, и хотя небо всё ещё покрывали довольно плотные облака, дождя уже не было.

– Ну что, пойдем обратно? – спросил Игорь.

– Погоди, как-то мне это не нравится, – сказал Семён. – Такое чувство, что вокруг что-то изменилось.

Он повернулся и посмотрел вверх, на скалы. На первый взгляд, всё было нормально, но через пару мгновений одна небольшая деталь заставила волосы зашевелиться. Когда Семён обходил эти места прошлым вечером, он заметил наверху утёса надпись баллончиком – что-то вроде обычного «Здесь был Вася».

Сейчас надписи не было.

Можно допустить, что краску смыло дождём, либо кто-то ночью старательно соскоблил её, но подобное казалось столь же абсурдным, как и отсутствие надписи.

– Странно…

– Что такое? – спросил Игорь и тоже посмотрел наверх.

– Ничего… – соврал Семён, подумав, что ему всё равно не поверят. Выключил плеер, отсоединил наушники и положил в карман. – Пошли к речке, там разойдемся по лагерям. Погода вроде бы улучшилась, может и будет боёвка.

Парни подобрали амуницию и направились на запад. Мокрые стебли травы били по ногам, вода капала с деревьев. Лесные птицы снова запели после дождя.

– Что-то сеть не ловится, – заметил Игорь, глядя на экран сотового.

– Смотри! – сказал Семён и остановился. – Ты помнишь, здесь разве были густые папоротники?

– Не обратил внимания, – откликнулся Игорь, оглянувшись. – Были, наверное, не выросли же за час?

Семён кивнул, хотя сомнение осталось. По мере того, как они отходили от урочища, это чувство нисколько не исчезало, а напротив, усиливалось.

– А ты где-то учишься? – как ни в чем не бывало, спросил «викинг».

– В радиофаке УПИ отучился. Третий год работаю в сервисном центре начальником отдела. Компы, оргтехнику чиним.

Игорь неожиданно хохотнул.

– Знаешь анекдот про УПИ и педагогический?

– Нет, – проговорил Семён; ему сейчас было не до анекдотов – чувство тревоги не давало покоя, но он попросил: – Рассказывай.

– Ходит мама с семнадцатилетним сыном по Екатеринбургу, выбирают, куда бы поступить. Приезжают в УПИ, а там… – Игорь остановился и поправил меч. – А там половина студентов ходят пьяные, у входа бутылки валяются.

– Ну, это не правда. У нас пили далеко не все…

– Ты слушай! Мама сыну говорит: «Нет, сюда я тебе не позволю поступить, тут тебя научат плохому. Пошли искать другой институт». Приезжают в «Пед», а там всё прилично – чистенько, все трезвые, много девушек, правда, в фойе, в кресле, сидит один пьяный парень и спит. Мама и говорит: «Нет, тут конечно получше, но всё равно, смотри – один пьяный есть. Значит, пошли в какой-нибудь другой ВУЗ». А парень, слышишь, в кресле просыпается и говорит: «А может быть к нам, в УПИ?» Сёма, мы, кажется, заблудились.

– Смешно, – ухмыльнулся Семён. – Ладно, давай дорогу искать. Странно как-то – я не помню, куда идти.

* * *

– Игорь, я тебе говорю – не было там тропы на запад, – сказал «славянин» уставшему спутнику. Они уже второй час бродили по лесу в поисках лагеря. – У меня вообще такое чувство, что мы попали… в какое-то другое место.

– В смысле? – усмехнулся «викинг». – Куда это мы могли попасть?

Семён остановился, сорвал листья черемши и отправил в рот. Игорь поморщился, но затем последовал примеру друга – ему тоже хотелось есть.

– Шутки шутками, но ты помнишь тот зеленоватый дым в овраге? – спросил Семён.

– Да, помню. Странный дым или туман. Но мало ли чего не увидишь в грозу.

– Не хотелось тебе говорить, но я смотрел как-то передачу про паронормальные явления… Там говорили, что именно такой зелёный дым видели на Голосовом овраге в Москве. Ты слышал про эту штуковину?

– Не-а, – ответил Игорь. – Что там? Временной провал?

– Типа того… ладно, раз этому не веришь, то скажи, почему ни у тебя, ни у меня не ловятся станции сотовой связи? А у меня ещё и GPS-навигатор в коммунике спутники не видит. И куда делся ручей с бродом? Ты видишь этому какое-то логическое объяснение?

– Не знаю. Странно, что мы речку найти не можем, но чего уж сразу какие-то провалы во времени приплетать? Просто мы после дождя не сориентировались – всё иначе смотрится. Лес-то нам незнакомый, к тому же. Надо дальше идти.

Семен покачал головой, и реконы пошли дальше. Сосновый лес постепенно сменялся березняком, дорога шла немного под откос. Спустя полчаса ручей всё же нашелся, хотя тёк он совершенно не на юг, а на северо-восток, да и выглядел более полноводным, чем помнилось парням. «Викинг» присел на корточки, зачерпнул горсть – вода оказалась обжигающе-ледяной и на удивление чистой.

– Слушай, а пошли вдоль берега? – предложил Игорь, поднялся и развернул карту. – Этот ручей течет в ту сторону, значит… впереди должны быть Дегтярск и Чусовая.

– Да уж, должны быть, – задумчиво проговорил Семён. – Если только они существуют… Ты обратил внимание? Мы не видели в лесу ни одной пивной банки, обертки, даже бутылки пустой.

– Слушай, хватит, мне надоели твои глупости паронормальные, – рассердился «викинг». – Думаешь, мне нравится эта ситуация? В общем, как хочешь, а я пойду вдоль берега.

Игорь надел шлем и зашагал вдоль берега ручья. Семёну ничего не осталось делать, как пойти вслед за ним – других идей как выйти из леса всё равно не было.

– А я тоже анекдот студенческий вспомнил, – сказал через пару минут «славянин», чтобы хоть как-то разрядить ситуацию. – Рассказать?

– Давай.

– Послал как-то Бог на землю ангела, посмотреть, как учатся студенты в начале семестра. Ангел прилетает, говорит: «Мед и Пед учатся, Политех пьянствует и балагурит»…

– Так. Похоже на истину.

– Это не всё. В середине семестра опять ангела посылают. Тот возвращается, говорит то же самое: «Мед и Пед учатся, Политех пьянствует и балагурит». И, наконец, во время сессии Бог снова посылает ангела на землю, а тот возвращается и говорит: «Мед и Пед билеты учат, Политех Богу молится»…

– «Вот им и поможем!» – продолжил Игорь, усмехнувшись. – Вспомнил я этот анекдот. Смотри, что это за ерунда?

Ручей впереди постепенно разливался в небольшой водоём. Деревьев на берегах пруда произрастало мало, зато то тут, то там виднелись невысокие пеньки осины и вяза. На водоёме послышался всплеск воды, и парни увидели небольшое животное, плывущее в направлении берега.



– Гляди! Это что, бобр? – удивлённо воскликнул Игорь.

Зверёк нырнул под воду в метре от берега, оставив на поверхности воды пузырьки воздуха.

– Нет, это что-то поменьше. На выхухоль похоже. А бобры – они вон там, – Семён указал рукой по направлению течения. – Там у них, похоже, плотина.

– Да? Бред какой-то, – сказал «викинг». – Я что-то не слышал о выхухолях в Ревдинском округе.

Семён кивнул.

– Это выхухоль. Если не путаю, они только в Башкирии остались и в Челябинской области, а на Среднем Урале вымерли.

– Так, кто у нас ещё водоплавающий? – спросил Игорь и задумался. – О, ондатра! На прошлом конвенте у нас ребята их видели под Белояркой, на Пышме.

– Ондатра покрупнее будет и у неё морда тупая, – возразил Семён. – А у этой что-то типа хоботка было.

– Нет, пускай будет ондатра, – нахмурился Игорь и направился дальше. – Кстати, знаешь анекдот про выхухоль и ежа?

Впереди, как и предполагал его спутник, оказалась небольшая бобровая плотина с хаткой. Игорь подумал было спросить Семёна, а водятся ли в Свердловской области бобры, но решил лучше не делать этого – и так ситуация была абсурдная и никак не укладывалась в голове.

Через пару сотен метров пути лес перед ними расступился, и они увидели широкую просеку, идущую с запада на восток. Посередине просеки была проложена дорога, проходившая по невысокому мостику через ручей.

– Что за фигня… – испуганно проговорил Игорь, достал из кармана карту и повторил: – Фигня, ей богу! – откуда тут дорога?

Семён пожал плечам:

– Я же говорю – странные дела.

«Викинг» попытался успокоиться и найти какое-то логичное объяснение.

– А, хотя… Смотри, – он показал карту Семёну, – может, это вовсе не приток Чусовой? А?

– Может, этот ручей в Патрушиху впадает? Тогда с той стороны полигон танковый, Погореловский Кордон, а это военная дорога. А? Вроде бы всё сходится.

– Ерунду ты говоришь, Игорёха! – Семён махнул рукой на карту. – Какой, на фиг, кордон?! Ты что, хочешь сказать, что мы пешком уже от Ревды до Ёбурга дошли? Сорок километров? А где Чусовая? А железка?

Он быстро направился к середине просеки.

– А что ты предполагаешь? – в ответ закричал Игорь и побежал вперед, к дороге. – Что мы в прошлом? Что мансюки вырубили просеку и построили мост?

Семён взобрался на мост. Сооружение было каменным, арочной конструкции, массивные гранитные блоки поросли внизу синим лишайником. Сама дорога трехметровой ширины оказалась выполненной из длинных полос красного материала, похожего по структуре на асфальт, но более ровного и твёрдого. Местами из стыков полос торчали побеги молодого узколиста. Семёну стало не по себе от мысли, что он не видел ничего похожего на Земле.

– Игорь! – закричал он. – Мы хрен знает куда попали! Такого не было под Ёбургом, да и… вообще не было на Земле.

– Да почему не было?! Я тебе говорю, блин, это военная дорога, там, – он указал рукой на запад, – Широкая Речка. Значит, и Ревда с Дегтярском там, пошли на запад, через пару часов доберёмся до ребят!

– Ты пойми, нет на западе твоего Дегтярска, и Ревды нет! И ребят нет! И лагеря!

Игорь замолчал. Бросил на дорогу уже снятый к тому времени нагрудник, сунул в карман карту и спросил более спокойным голосом:

– Куда тогда предлагаешь идти? Да, кстати, включи ещё раз сотовый, может здесь он поймает спутник, а?

– Да не буду я включать GPS, у меня батарея скоро сядет! – Семён был почти на взводе. – Бессмысленно всё это. И не надо никуда идти! Раз есть дорога, значит, по ней кто-то ездит, надо просто остаться и ждать! Нет другого выхода.

«Викинг» страшно нахмурился и закричал:

– Ждать надо, говоришь?! А не хочу я ждать! Я жрать хочу, понимаешь?! Надо идти на Запад, к Дегтярску! Тут всего километров десять. Кольчуги спрячем, так легче идти будет, потом съездим на машине и заберём.

– Слушай, устал я, честное слов! – сказал Семён и уселся на мостовой бордюр. – Все ноги уже стоптал в этих сапогах. Переждём какое-то время, а там что-нибудь придумаем, давай так, а?.

Он снял щит и кольчугу, меч с пояса, положил на край моста, где уже лежал оставленный Игорем нагрудник и, усевшись на бордюр, принялся стягивать тяжёлые сапоги и снимать носки.

У Игоря всё вкипело внутри – больше всего он не хотел сидеть на месте и ждать неизвестно чего.

– Ну и сиди, – сквозь зубы проговорил варяжский воин и хотел ещё что-то добавить, но увидев ноги «славянина», осёкся.

Ноги у Семёна, действительно стёрлись в кровь за время хождения по лесу. Парень сидел и разминал пальцы, подставляя ступни дуновению лёгкого ветерка.

– Слушай, – сказал Игорь, сменяя гнев на милость, – давай так. Ты посиди, отдохни, а я пойду по дороге, посмотрю, что впереди. Потом вернусь и расскажу. Пройду километров четыре-пять. Ровно час туда, час обратно, засеку время.

– Да нет, – покачал головой Семён, – не стоит нам ходит поодиночке. Я посижу немного и пойдём.

Игорь с сомнением посмотрел на ступни нового приятеля.

– Нет, уж, сиди! Вон, опусти ноги в воду, легче станет. А я пошёл!

И он решительно зашагал по дороге.

– Да подожди ты! – послышалось сзади. – Не стоит нам разделяться.

– Не спорь! Сядь, отдыхай, через два часа вернусь, – бросил Игорь через плечо.

Он ещё не знал, какую ошибку совершает.

Глава 2

С одной стороны, Семён был рад передышке – ноги действительно болели и отдых ему требовался. С другой – он негодовал. Как можно быть настолько упертым болваном и не понять простой истины, что уже и ежё ясно, что нет на западе никакого Дегтярска, равно как и Ревды, и реки Чусовая!

Они с Игорем не просто заблудились в лесу, они попали в совершенно иное место, очень похожее на среднеуральский лес, но иное. Как попали – не понятно, но не могло же случиться всё так, что они совершенно не узнают местность, по которой уже ходили. Странная дорога, бобровая плотина и неработающие сотовые – разве таких доказательств мало, чтобы понять ситуацию? Они явно не там, где находились до грозы!

Нет, не стоило Игорю уходить, надо было отдохнуть и идти вместе. Ну не виноват же он, что стёр ноги этими чёртовыми сапогамии!

Семён спустился к речке и опустил в прохладную воду горящие ступни – ох как хорошо!

Он вытащил коммуникатор, хотел послушать музыку, но аппарат пикнул, и вылезла табличка – «Основной аккумулятор разряжен. Для предотвращения потери данных замените или подзарядите аккумулятор…». Видимо, телефон тщетно пытался найти станцию связи и истратил весь заряд. Маленький ресурс батареи – главный минус таких навороченных устройств. Реконструктор чертыхнулся, и, выключив аппарат, стал разглядывать лес вокруг, легонько бултыхая ногами в воде.

Так он просидел с полчаса – ноги в прохладной воде почти перестали болеть, но стал всё сильнее давал о себе знать голод.

Семён встал и осушил ступни пучками травы. Приглядевшись к округе, он обнаружил на противоположной обочине вниз по течению ручья небольшую ложбину, поросшую каким-то кустарником. При ближайшем рассмотрении кустарник оказался жимолостью с необычно крупными синими плодами. Ягоды показались Семёну слегка кисловатыми, но сочными и достаточно спелыми. Семён съел пару гостей ягод, но голод всё равно оставался, и, вернувшись к мосту, начал слоняться вокруг босиком.

В метрах семидесяти на восток у дороги стоял покосившийся столб, который почему-то не был сразу замечен ребятами. Рекон решил разглядеть его поближе.

Столб состоял из деревянного шеста, укрепленного в земле при помощи всё того же красного асфальта. Наверху имелась небольшая, двадцати сантиметров в длину, и немного заржавевшая по краям жестяная табличка. На красном фоне красовалась белая стрелка, указывающая на восток, красный диагональный крест и цифра «5».

Красный диагональный крест показался Семёну удивительно знакомыми, правда, точно он не вспомнил, откуда, но больше всего обрадовала цифра «5». Конечно, она была написана немного странно – верхняя черта шла не горизонтально, а под углом, и нижняя завитушка казалась излишне выгнутой. Однако у рекона не осталось и тени сомнения в том, что это ни что иное, чем земная, арабская цифра «пять». Конечно, в окрестностях Екатеринбурга такого столба быть не могло, но даже если они оказались в каком-то «ином месте», то дело придется иметь не с пятнистыми гуманоидами, а кем-то, несомненно похожим на людей, если не с самими землянами.

Захотелось поделиться открытием с Игорем. Эх, ну зачем он ушёл! К тому же, стрелка указывает на восток, а на запад указателей нет – так значит, и надо идти на восток. А раз на табличке есть цифра «5», то, возможно, до какого-то жилого пункта всего пять километров. Или не километров? Кто знает, если они оказались действительно не на Земле, то какие тут единицы измерения?

Семен снова вернулся к мосту. Конечно, вопросов оставалось больше, чем ответов, рекона мучила тревога. Он легко переносил одиночество, но быть одному в абсолютно чужом мире – а рекон теперь ни на йоту не сомневался, что он не на Земле, – ему не приходилось.

Прошло ещё полчаса, потом ещё – близилось время, когда Игорь должен был вернуться. Семён начинал нервничать всё больше и больше, а в голове роилась куча вопросов. Кто построил эту дорогу? Почему вокруг не видно людей, не проехала ни одна машина? Может, здесь вообще не осталось живых, а мост и дорога – остатки вымершей цивилизации? Перед глазами всплыли сюжеты из научной фантастики с пресловутыми «чужими», захватившими планету людей.

«Да уж, сбылась мечта идиота. Первая ролёвка – и сразу такая передряга, – грустно подумалось рекону. – Говорили родные – не езди никуда, так нет же, поехал зачем-то».

Вспомнились родители, Екатеринбург. Стало грустно, и Семён решил больше не думать об этом. Чтобы прогнать тоску и немного успокоиться, «славянин» начал тихонько насвистывать мелодию, но никак не мог.

Семён включил коммуникатор и проверил время – до возвращения Игоря оставалось десять минут. Поднявшись с бордюра, парень надел сапоги и посмотрел на запад, куда ушел приятель – если бы он возвращался, то должен уже появиться в поле зрения. Однако на дороге не было видно никого.

Семён выругался – вот ведь как чувствовал, что не надо ходить поодиночке. Но время ожидания вышло – теперь ему не оставалось ничего, как либо тупо сидеть и ждать до ночи, либо самому идти в сторону, куда ушёл Игорь.

И он пошел. Сначала шел медленно, потом перешел на легкий бег. Ноги, стёртые сапогами, отзывались болью при каждом шаге, но раз он решил идти, то менять свое решение уже было поздно.

Лес по краям дороги был настолько одинаковым, что, сколько бы Семён не шел, ландшафт оставался неизменным. Зрительно казалось, что дорога идет немного в гору, хотя наклона не чувствовалось. Через минут пять рекон остановился, отдышался и посмотрел назад. Мост всё ещё виднелся вдали, но несколько удивляло то, что дорога позади также показалась поднимающейся по склону холма, хотя то место, где они с Игорем вышли из леса, больше напоминало низменность. «Нет, это мне только кажется, – решил рекон и пошел дальше, но уже шагом. – Хватит на сегодня странностей».

Дорога плавно поворачивала на юг. Игоря впереди не было видно.

– Иго-о-орь!!! – крикнул Семён, и негромкое эхо, отразившись от леса, прилетело обратно. «Нет, кричать не стоит, мало ли что…», – подумал рекон, и продолжил дорогу.

Навстречу дул легкий летний ветер. Дышалось здесь на удивление легко, в воздухе не чувствовалось ни малейшего намека на выхлопные газы или другие следы цивилизации. Может, это далекое будущее, где люди вымерли несколько сотен лет назад? Хотя, дорога не похожа на сильно заброшенную – за пару сотен лет от покрытия остались бы только небольшие участки. Всё равно, Семён до сих пор не видел здесь других признаков цивилизации, кроме столба, моста и дороги.

А впереди, за поворотом, метрах в пятидесяти снова виднелась развилка. В месте соединения дорог находилась небольшая круглая площадка из того же красного асфальта. На развилке стоял такой же столб, что и у моста. Левый свороток дороги был уже, чем правый, но указатель на столбе показывал налево, около стрелки стояла цифра «9». Странная цифра, со спиралькой внутри верхнего круга.

«Наверняка Игорь заметил столб и пошёл налево», – решил Семён и хотел уже, было, отправиться в ту же сторону, как в этот момент услышал странный звук, выбивавшийся из звуковой картины окружающего леса. Он был явно человеческого происхождения, напоминая шум какого-то двигателя. Семён прислушался, пытаясь найти источник звука. Звук шёл с востока, из-за леса, он все усиливался, перерастая в негромкий рокот. Реконструктор вышел на круглый пятачок и посмотрел в ту сторону.

Источник шума показался спустя минуту, и находился не на просеке, а над ней. Это был небольшой летательный аппарат, словно сошедший с первых страниц земной истории авиации – не то самолёт, не то легкий вертолёт. Два наклонных винта крепились на выносных стойках по бокам узкого корпуса, на носу аппарата виднелся ствол какого-то орудия, а за лобовым стеклом маячило лицо пилота. Лётчик заметил Семёна и начал снижаться над дорогой, стараясь сесть на круглый пяточёк.

Семён сначала импульсивно бросился в кусты, а потом остановился уже у самой опушки леса. Куда и зачем бежать? В конце концов, это был первый человек, которого он видел тут, не считая пропавшего Игоря. Он отошёл ещё немного в сторонку, с волнением наблюдая за посадкой.

Когда странная машина опустилась на площадку, пилот вылез из неё и направился к Семёну. Это оказался человек невысокого роста, со светлыми усами и короткой, как и у Семёна, бородой. Одет он был в серую плотную куртку с пуховым воротником и сложным орнаментом на плечах. Голову покрывала плотная вязаная шапка с длинными ушами.

– На-ко, откуль тута взялси? – сказал пилот, приблизившись. На вид ему было лет тридцать пять, выглядел незнакомец, несмотря на большой револьвер, висевший на боку, вполне дружелюбно. – Говорю разумеешь ли?

Незнакомец сильно окал, интонация голоса тоже показалась странной – казалось, что каждое предложение – вопросительное.

«Надо же, по-русски говорит, только странно как-то», – подумал Семён.

– Разумею, – ответил он, хотя сам немного не понял слова «говорю» с неправильным ударением.

Пилот посмеялся.

– Так пошто бёг-то? Раз ты наш.

– У вас оружие, – проговорил Семён. – Я подумал, что вы меня будете убивать.

Пилот неожиданно помрачнел и вытащил револьвер.

– Есть про что убиваць? А ну крест выкажи-ка!

Букву «че» незнакомец выговаривал как-то странно – было не понятно, то ли это «че», то ли «цэ», да и другие согласные звучали непривычно мягко. Семён был крещёным, хоть и не особенно верующим. Он достал из-под стёганого подкольчужника свой серебряный крестик и показал пилоту.

– Со крестом. На-ко, серебро, – пилот приблизился и погладил поверхность креста. Опустил револьвер и пожал руку. – Меня Егорием звать. Ты как есюды попал-то? Тут ж война кругом!

– Где война? – удивился землянин и представился: – Семён.

Пилот махнул рукой, указывая на запад и на юг.

– Вона война. Вскоре и на восток пойдёт. Тут приграничье как раз, в лесу партизана вогульскиё, а за лесом-то войска Харальда, князя ферьярьскога.

– Войска?! – воскликнул землянин. – Партизаны? У меня друг пошел по той дороге, надо срочно найти его, пока не попал в плен!

Егорий покачал головой.

– Беда с твоим другом, но тут уж не поделаць ничего – к ферьярьцам иттить порато опасно, да и не вместит винтолёт троих-то. Как хочешь – тебя выручу забрать до городка, а куды уж там – сам решай. А откуды ты такой чудной-то? Тебя послушаць, словно книгу стару почитати, половину словес не бардаешь! Крестолесовской, поди?

– Я с Земли… Кстати, какая это планета?

– С Земли? – удивился пилот, и потом расхохотался. – Так ведь нема Земли-то, уже, почитай, колен двадцать как в Новомирьи живем! Темнишь, братец. Уж пойдем, дородно в лесу сиживаць.

Слова лётчика повергли Семёна в небольшой шок. Затем он спохватился, вспомнил про Игоря.

– Егорий, у вас же аппарат летательный, тут недалеко лететь, надо догнать моего друга и забрать его тоже. Всего километров… то есть вёрст шесть пролететь, не больше!

Пилот нахмурился и пошел к дороге, объясняя попутно:

– Значицца, дело такоё, Семён. Либо со мной летишь во двоем, либо ты остаёсся и другу своёва заплутавшего ходишь[3]. Говорю же, троих-от винтолёт не вынесёт, да и горючега не хватит попусту летат да садицце. Решай, нет нужды тебя упрашиваць. Позжа вышлем винтолёт твоёва друга ходить.

Семён вздохнул – действительно, делать было нечего. Если Егорий обещает, то уж лучше так искать Игоря с воздуха, чем ему бродить по лесу.

Они вышли к винтолёту. Аппарат был в длину метров шесть и выглядел несколько примитивно, хотя землянин видел, что держится в воздухе он весьма уверенно. По бокам продолговатого корпуса виднелась узорчатая надпись «КАNЯ-24» и красные диагональные кресты на бело-синем фоне. Семёну знак показался похожим на Андреевский крест, флаг военно-морского флота, но только там крест был синим, а поле красно-белое.



Егорий подлез под левую винтовую опору и открыл переднюю дверцу.

– Вы меня поймите, Егорий, мы с Земли, мы, правда, с Земли! Мы участвовали… в особом состязании, поэтому так странно одеты. Во время грозы мы спрятались в скалах, и…

– Не бардаю, – оборвал его лётчик и воткнул револьвер в специальный зажим. – Надень оплецуху, не то уши при полёте застудишь. И заложь наушники, а то винты громко вережжат.

На заднем сиденье лежала вязаная шапка с ушами, как и у Егория. Семён, утративший всякую надежду уговорить пилота, вдруг вспомнил о своём неопровержимом доказательстве. Достал из кармана коммуникатор и показал.

– А такое вы видели? У вас есть подобные устройства?

Землянин нажал кнопку включения. Зазвучала музыка, на экранчике показалась заставка-приветствие, после чего аппарат снова завопил о том, что батарея разряжена. Землянин выключил телефон – мало ли, сколько ещё раз потребуется его демонстрировать? На лице Егория отразилось большое изумление, после чего пилот проговорил:

– Ну, ты и истовённо – иномирец, признаю. В Крестолесьи – и то, таких агрегатов не стренуть. Там музыкальные машинки размером с сундучок… Я про таких, как ты, чужеземцев читал, что ёни с севера далёкого походят, изо льдов. Туды купцы из Синелесьи двои-раз ходили, да так и не воротились. Раз ты оттуды пришел, то я непременно должон тебя в город отправить, садись скоре, да полетели!

– А как же мой друг? – сказал Семён.

– Сыщем друга, воперьво давай тебя до Троеугорья довезём. Да и смена моя кончаецца, передаць пора.

Семён кивнул, хотя не знал, можно ли полностью доверять пилоту. В то же время, информация о том, что тут слышали про чужеземцев, придала землянину небольшую надежду – раз были чужеземцы, то, может быть, путь домой не закрыт? Егорий тем временем сел за руль и начал дергать на разные рычажки.

– Троеугорье – это ваша столица?

Пилот посмеялся.

– Какой там, столица – так, городок наш приграничный. Столица-то у Серафимского княуству дальше ко северу лежит, на морьску берегу. Мы, поморы, окромя колоний, все на северах живем.

Поморы. В памяти всплыли кадры из фильмов о русском Севере, фотографии из этнографических книжек. У старшей сестры муж был родом из Архангельска, он рассказывал о своём деде, который был помором. Теперь всё это слилось в одну картину, и Семёну стало ясно, откуда такой удивительный говор, старинные слова и странная одежда. Но мир был другой. Совсем другой. И загадок меньше не стало – откуда в этом мире могли появиться земные поморы, причём с такой необычной техникой? Что за война на западе, и что станет с Игорем? Бывший рекон взял в руки шапку с сиденья и застыл в нерешительности.

В этот момент облака разошлись на большом участке неба. Семён посмотрел наверх и чуть не ахнул: вместо привычного солнечного диска там виднелось огромное светящееся пятно, с рваными краями и прорехами. Сомнения, если после встречи с Егорием они ещё оставались у Семёна, теперь улетучились полностью: он находился не на Земле.

– Ну что, Семён, летишь со мной, здесь остаёсся ль? – спросил Егорий, наклоняясь с переднего сиденья.

Напомнил о себе голод, да и логика подсказывала, что надо лететь. Семён вздохнул, надел шапку и сел на заднее сиденье.

Егорий забормотал что-то невнятное, видимо, оберегающую молитву, затем зашумели трехлопастные роторы винтолёта, и разговаривать стало невозможно. Землянин закрыл дверцу кабинки, прижал шерстяные наушники-затычки к ушам и откинулся на кожаное кресло. Короткий разбег – и машина оторвалась от земли, резко набирая высоту.

Аппарат двигался с приличной скоростью – около сотни километров в час. Сначала они летели над просекой, затем свернули на северо-восток. Хотя сложно было сказать, точно ли это северо-восток – из-за облаков Семён так до конца и не понял, в какой части света он находится и какое сейчас время суток. Лес вокруг казался бесконечным, его пересекали лишь редкие ниточки речушек и ручьев. Впереди виднелись какие-то горы и возвышенности, также поросшие смешанным лесом. Природа казалась нетронутой.

Землянин попытался вглядеться в линию горизонта, но был удивлен, когда не смог понять, где кончается лес, и где начинаются облака. Периодически облака расступались, и в разрывы выглядывало это странное, похожее на пятно, солнце.

Свет его казался каким-то неестественным, и неожиданно Семён понял, в чём это проявляется. Все объекты в этом мире не отбрасывали чёткой тени. Тень получалась размытая, словно от лампы дневного света. Землянин стал думать, в чем может быть дело, и ему подумалось, что это как-то связано с атмосферными явлениями. Возможно, в атмосфере этой планеты есть слой, который таким причудливым образом преломляет свет светила? Поэтому и видно пятно, а не диск. Интересно будет спросить об этом местных ученых, если таковые найдутся. Нет, ученые определенно должны быть, без учёных невозможно сделать такой сложный аппарат, как вертолёт.

Полёт занял чуть больше часа. Семён погрузился в свои мысли и не заметил, что они прилетели. Городок словно вырастал из леса, стоящего на трех холмах, и его постройки можно было заметить только при близком приближении. Посадочное поле было небольшим, всего метров пятьдесят в поперечнике, на нем стояли ещё три таких же винтолёта. Егорий ловко посадил «Каню-24» на крайнюю левую площадку, рядом с высоким бревенчатым забором. Семён снял наушники с шапкой и спросил пилота:

– Куда теперь?

– Поглядим, – ответил Егорий. – Воперьво, начальству тебя покажем. Время уж ко вечеру близицце-то. Пошли-ка ко лётному двору.

Глава 3

Очнувшись, Игорь некоторое время лежал с закрытыми глазами. Жесткий войлок покалывал тело. В открытом окне выше над головой слышалось шуршание листвы, лай собак вдалеке.

Даже с закрытыми глазами Игорь чувствовал заливающий мир яркий солнечный свет. Внезапно его заслонил темный силуэт, и на лицо брызнули холодной водой. Вздрогнув и выругавшись, Игорь поднял веки, затем автоматически попытался сесть – в груди резко кольнуло. Непроизвольно застонав, рекон зажмурился и снова откинулся на спину.

Над ним прозвучал звонкий девичий голос, говоривший что-то на незнакомом языке. Впрочем, настолько ли незнакомом? Отдельные слова показались Игорю на удивление понятными.

Вторично открыв глаза, Игорь узрел перед собой чернявую девицу со стянутыми хвостом угольно-черными волосами и темной, почти шоколадного цвета кожей. На первый взгляд девушка казалась необычайно загорелой азиаткой или даже негритянкой, однако черты лица её, правильные и прямые, словно скопированные с античных статуй, были вполне европейскими. В руках «негроидная арийка» сжимала металлический ковш.

Во всем облике девушки сквозило нечто … необычайное, однако Игорь не мог объяснить что именно, кроме внешности, кожи и черт лица: греческий подбородок и нос дополняли широкие скулы, и весьма странным казался разрез огромных, широких глаз. Общая смуглокожесть также наводила на размышления.

Несмотря на странную внешность, девица была удивительно миловидна. Привлекательный образ её усиливала несколько необычная одежда. На девушке красовался очень узкий жилет, едва прикрывавший весьма крупную для тонкой талии грудь, и юбка, доходящая до щиколоток. Юбку рассекал длинный разрез, из которого выглядывало кофейного цвета бедро. Ткани одежды были насыщенного, ярко-алого цвета.

– Arrayven, ich nayv, – повторила невидимая девушка, – gut Gersen farmant[4].

Больной открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут сообразил, на каком языке говорят. В педагогическом Игорь учился на лингвиста скандинавских языков, но кроме основного курса зубрил самостоятельно различные атлантические диалекты странников-норманнов, которые находил интересными для самообразования.

На удаленных островах и уголках суши, куда дикие викинги добирались через седой океан на утлых суденышках, процветала целая языковая палитра, которую при некотором желании можно было назвать подлинным лингвистическим антиквариатом. В частности, Игоря волновали так называемые «Lengmily», использовавшийся когда-то в Исландии, «Harmily», процветавший в свое время на Оркнейях, Шетланде и Фаррерском архипелаге, а также знаменитый и проживший до наших дней «Flandmarol», жестокий, насыщенный нецензурными оборотами и оскорбляющей богов бранью «жаргон рыбаков», используемый северными разбойниками и китобоями.

«Гранит науки» давался Игорю легко, если дело касалось языков, истории, географии, литературы и не затрагивало такие сферы, как математика или физика. Изучению скандинавской лингвистики и культуры способствовали также участие в движении реконструкторов и увлечение тяжёлой музыкой, да и вообще, ярко выраженный гуманитарный склад игоревого ума. Игорь мечтал стать филологом, переводчиком, возможно даже дипломатом, собирался по окончании университета обязательно посетить страны Скандинавии, чтобы пообщаться с «носителями» и познакомиться, так сказать, с предметом изучения непосредственно. Однако… никогда не думал, что владение мертвыми диалектами может понадобиться столь скоро и в столь своеобразных обстоятельствах.

Ибо он понял, что сказала ему девица.

«Arrayven», – означало «живой», насколько он смог уловить. А «Gersen farmant», по всей видимости, «Герсен лечил». Значение слова «герсен» Игорь определить не мог, возможно, это было имя, или одно из названий местного медицинского персонала. Как бы там ни было, общий смысл фразы, оказался рекону доступен и он, пораженный только что сделанным открытием, автоматически воздел руки в универсальном дипломатическом жесте – вверх, раскрытыми ладонями в сторону собеседника.

Жест значил: «Мир. Я безоружен».

Девица премило улыбнулась и кивнула, прикрыв глаза. Было видно, что она поняла этот «жест миролюбия». Смуглянка кинула ему полотенце, поставила ковшик на стоящую рядом тумбу, сказала: «Waiter!»[5] и вышла.

Вытерев влажные грудь и лицо, путешественник осмотрелся.

Он лежал на металлической кушетке в небольшой узкой комнате, стены которой были оклеены светло-красной бумагой с серыми и черными полосами. С потолка смотрели грубые деревянные балки.

Потолок, двери, плинтус, и доски пола покрывала кроваво-красная краска одного тона с тем лишь отличием, что на полу эмаль уже сильно истёрлась человеческими ногами. Игорь отметил, что с красным цветом в убранстве наблюдается некоторый перебор.

Кроме дощатой кушетки, судя по жесткости, застеленной тонким матрасом и ветхой простыней, в комнате находились длинный стол, стулья, стоящие у стола и вдоль стен, небольшой платяной шкаф, тумба и несколько книжных полок. Часть комнаты, наиболее удаленная от двери, отгораживалась также деревянной стойкой и шторой. Возможно, заключил Игорь, то была раздевалка.

Свет заливал комнату через широкие прямоугольные с небольшими форточками в верхних углах. Форточки закрывали старые от грязи москитные сетки, приклеенные или прибитые к раме гвоздями…

Глядя на сеть, Игорь неожиданно вспомнил вчерашний день. В мозгу запрыгали хаотические картинки.

Кушетка, красно-серая комната, сексуальная смуглянка, говорящая по-исландски, могли каким-то фантастическим образом оказаться лагерем спасателей, экологов, туристов, охотников, иностранных реконов, наконец, – то есть чем-то связанным с его прошлой жизнью.

Но только не то, с чем он столкнулся вчера. Разумеется, если это не было бредом.

Нахмурившись, Игорь стал восстанавливать прошлое в памяти.

Расставшись с Семеном, он отправился по дороге. Картинки этого куска времени проявлялись довольно смутно, возможно, сказывались усталость, голод и некоторое раздражение, с которыми викинг Игар оставлял единственного спутника. Хотя он искреннее сочувствовал Семёну, но одновременно злился на случайного товарища: кто же отправляется на реконструкторский конвент в плохо подобранных сапогах?..

Крепкие ноги самого Игоря уверенно маршировали по влажной дороге, усталость и голод уже давали о себе знать, и чем дальше Игорь удалялся от моста, на котором оставил Семена, тем больше жалел о принятом решении. Оставить единственного товарища казалось сейчас глупостью. Впрочем, успокаивал он себя, ровно через час он повернёт назад, вернётся к товарищу, а дальше они подумают, что делать.

Пройдя очередной поворот, Игорь увидел развилку. Красная дорога делилась здесь надвое. На стыке дорог стоял столб с указателем. Обрадованный Игорь бросился к нему, чтобы прочитать, но на тонкой деревянной дощечке была только странная цифра «9» и стрелка.

Ни названий пунктов, ни расстояний, только украшенная необычной завитушкой девятка. Красноречие столбовой надписи окончательно вывело Игоря из себя. Одна полоса дороги заворачивала на северо-запад. Теоретически – на Дегтярск. Вторая уводила к югу, в совершенно неизвестном для Игоря направлении. Достав карту, рекон только сплюнул. Дорога, по которой он шел, никак не стыковалась с географией, нарисованной на бумаге. Выбрав направление «на Дегтярск» и всё ещё на что-то надеясь, Игорь быстрым шагом двинулся на северо-запад.

Но когда отведённое им самим на движением время подошло к концу Игорь прошёл километров шесть-семь в выбранную сторону – а двигался он быстро – и почти окончательно пришёл к выводу, что никакого Дегтярска здесь нет, а вокруг – творится полная чертовщина.

Прежде всего, за этот час он не встретил совершенно никаких признаков цивилизации, кроме столба, что было невозможно, если считать, что они находились в окрестностях крупного современного города. Телефон по-прежнему упорно молчал. Однако это были только цветочки по сравнению с открытием, которое ждало Игоря впереди.

Когда наступил момент поворачивать назад, Игорь сбавил темп, ещё раз внимательно осмотрелся и при этом взглянул на небо. Увиденное едва не свалило «викинга» с ног.

Как и всякий современный человек, привыкнув к обыденности своего существования, Игорь очень редко смотрел в небеса, особенно днём. Солнце, которое он увидел сквозь расступившиеся тучи, не только не поменяло своего положения после полудня, который давно уже миновал, но и решительно увеличилось в размерах! Гигантское солнечное пятно, в десятки раз больше привычного земного светила, исторгало ослепительные лучи, находясь почти прямо над головой, в зените, и занимая добрую четверть неба. У большинства деревьев и у самого Игоря практически не было тени, вернее, тени имелись, но размытые, с нечеткой границей, будто размазанной на картине водой.

«Викингу» стало плохо. Осознание «иномирности» теперь стало очевидным. Как ни крути, «славянин» Семен, которого викинг безосновательно обругал и оставил одного в неизвестном мире, оказался полностью прав.

Они с Семёном действительно… куда-то провалились.

Хотя в своё время Игорь достаточно читал фантастики, в споре с Семёном широта взгляда на мир, которую неизбежно формирует этот вид литературы, не сработала. Тем не менее, в данную минуту «викинг» уже вполне допускал саму идею переноса из мира в мир. Но, несмотря на явную книжную увлекательность подобных сюжетов, сейчас он чувствовал только холодный, совершенно спокойный, логичный, расчетливый, облепляющий не душу – а хуже! – сам разум, страх. Дело в том, что в отличие от многих любителей авантюрного фантастического чтива, Игорь вполне отдавал себе отчет, что любой так называемый «иной мир», не говоря уже о прошлом родной Земли, являет собой отнюдь не романтическую сказку с благородными рыцарями, коварными злодеями, мудрыми королями и прекрасными дамами. Реальная история была куда более прозаична и жестока. В мире викингов и славян, если уж на то пошло, и его и Семена ждала единственная логичная участь – «холоп» у славян и «трэль» у варягов. Раб! Третьего история не предусматривала.

В совершенном отчаянии несчастный лингвист повернул назад к «славянину» Семену, как вдруг услышал звонкое цоканье и металлический перезвон.

На мгновение Игорь застыл, а в следующую секунду его охватила паника. Он сегодня долго искал людей, но, впервые за долгие часы услышав связанные с человеком звуки, вдруг испугался. Рослый и смелый парень, он был ничем в новом мире, вернее мир вокруг мог оказаться каким угодно! Один в незнакомом лесу, в нелепом викинговском костюме, шокированный происходящими вокруг необъяснимыми явлениями, молодой человек вдруг почувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

Она несколько замешкался, не зная, как лучше поступить – прятаться или дождаться появления источника звуков, но пока колебался, из-за деревьев, скрывающих очередной поворот, показались всадники. В первые же секунды «викинг» насчитал трех верховых, ехавших по тесной дороге вряд – на всю ширину. За ними следовал ещё одна троица, затем ещё – всего человек двадцать.

Заметив Игоря, тройка «передовых» дружно гикнула, будто ожидала появления незнакомца, и пришпорила лошадей. Они понеслись на него, стремительно набирая скорость.

Во рту стало кисло. Проглотив возникший в горле комок, Игорь подавил желание бежать, вспыхнувшее в пятках, и остался на месте. В конце концов, это люди. Прежде чем сделать что-то, они должны поговорить… Рекон неспешно сошел на обочину, как бы пропуская всадников, зачем-то вытащил свой бесполезный меч, и прислонил полированное лезвие к выставленной вперед правой ноге. В голове почему-то поплыли обрывки из голливудских фильмов про хронокорректоров, и страницы читанных по случаю фэнтезийных романов. Параллельные миры, темные рыцари, магия, кавалерийские кони, и он – в шлеме с мечом. Не сказка ли?

Кони, впрочем, выглядели не сказочно – они неслись прямо на него. От животных несло грязью и потом, а неуклюже громоздящиеся наездники не походили на рыцарей. Головы их украшали странные уборы, более всего напоминавшие бейсболки, – их очертания четко вырисовывались на фоне более ярких небес. Доспехов на конниках также не было, – то, что он видел, скорее, следовало назвать широкими рубахами, рукава которых хлопали на ветру.

Чудовища стремительно приближались. Последним, что видел Игорь, стали силуэты карабинов, в руках атаковавшей его троицы. Он попытался увернуться, но передовое животное, громко заржав, не дало ему уйти. В следующее мгновение огромная туша закрыла собой небосвод. Тело коня ударило реконструктора в ребра, и он взлетел в воздух, как кегля, снесенная тяжёлым чугунным молотом.

Глава 4

Семён хотел попросить еды, но решил не торопить события. Они вышли из машины. К винтолёту подбежал паренёк в длинной серой рубахе, кативший громоздкую тележку с баком – вероятно, заправщик.

Направились к двухэтажному бревенчатому зданию с высокой башенкой. Над полукруглыми воротами висел странный герб – синий трехглавый лебедь с шеями в виде креста, а ниже виднелась табличка – «Поморьско Лётно Воиньство». Семён обратил внимание, что буквы «и» и «эн» пишутся не так, как на Земле: «и» – с горизонтальной чертой, а «н» – с наклонной, как в латинице.

Внутри отделка здания была вполне сносной – стены побелены, на полу пуховый ковёр, длинные скамьи по бокам. Землянин обратил внимание на лампы на стенах – похоже, электричество в городе есть. В сенях разулись, Егорий перекрестился на деревянные точёные иконы в углу – двумя перстами, по-староверски, Семён последовал его примеру, хотя получилось это неумело.

– Нонче представлю тебя Олегу Трифоновичу, – тихо сказал Егорий. – Ён начальник гарнизону, во чине полководца. Ты помолчи, да порато лишнега не сказывай.

Землянин до сих пор не мог понять точного значения слова «порато». Они проследовали по ряду комнат, Егорий приветствовал встречавшихся летчиков легким кивком и словом «Доброхотствую». Семён заметил, что большинство из них примерно такого же, как и Егорий, роста – не больше метра семидесяти. Видимо, здесь весь народ был невысоким.

Олег Трифонович оказался коренастым помором лет сорока, с приличной покладистой бородой. Коричневый сюртук с множеством пуговиц, по-видимому, заменял военный китель, а на плечах был красно-белый орнамент, отличавшийся от того, что носил Егорий.

– Доброхотствую, полководец, – сказал Егорий и коротко поклонился. Видимо, честь здесь при разговоре со старшим по званию не отдавали. – Облёт-то во квадрате шестнадцать произвёл, машина во исправности. В раоне Сосновой Дороги неизвестной обнаружон. Семёном назвалси, говорит странно, утверждат, что со Земли.

– Ха, брехня кака?! – воскликнул басом Олег Трифонович, подозрительно оглядывая землянина. – Никак ходок ферьярьской. Ле саранпальской, кто из переехавших.

Егорий с Семёном коротко переглянулись, и землянин понял, что лучше помолчать.

– Порато не находит на ходока-то[6], Олег Трифонович, – осторожно сказал пилот. – Ко тому ж со крестом серебряным, ковки сложной. При себё-то имёт машинку пишшашшуу, коих, разумею, нет инде[7] и у мастеров крестолесовских. Говорит, как во книжках старых. Инде про войну не знат! Мне кажет-то, чужеземец из-за северов заплутавший. Читал жь, Олег Трифонович, во «Соловье-Вестнике» истории про иномирцов, истовённо оттуда. Кто ведат, можа у них мир по-давношному Землёю кличут.

– Басни читать-то всяк горазд, – нахмурился Олег Трифонович. – А ты попробь-ка страну да научны издумки от ходоков зашшитить! Хотя… помню годов-то шесть назад сверьху приказ приходил про иномирцев, говорили-де не трогать да осторожно быть. Не ведаю, чего и делат.

– Стали бы ферьярцы засылаць во Серафимьё ходоков, оружие не имящих? – спросил Егорий, пытаясь ещё больше убедить полководца. – По мне, так начальству доложить надобно.

– Начальству? – задумался Олег Трифонович и ещё раз внимательно посмотрел на Семёна. – Можат, и надобно, да только дел невпроворот… Семён тебя звать? Поди сюды, Семён, крест выкажь-ка.

Землянин подошел к столу и достал из-под рубахи свой крестик. Начальник осмотрел изображение на передней стороне, затем перевернул на тыльную сторону и прочитал надпись «спаси и сохрани».

– Дивно как-то буквы написаны, – проговорил он. – Не по-нашенски. Да и крест не деревянной. А что за машинка-то у тебя?

– Вот, посмотрите, – сказал Семён и достал из кармана коммуникатор. – Только она сейчас работать не может, ей нужно зарядиться, да и сети у вас нет.

Олег Трифонович неумело взял в руки сотовый телефон, взвесил на руке, перевернул и потрогал выступающую камеру.

– И здесь буквы дивные. Нашто ёна?

– В смысле, зачем? – переспросил землянин. – Мы с помощью таких аппаратов связываемся между собой, можем переговариваться на дальних расстояниях, как…

– Как по телеслову? – удивился военный. – А мы – это хто?

– Люди моей цивилизации, – сказал Семён, решив больше не упоминать про Землю, и поправился, чтобы его поняли, – страны, откуда я родом. А кроме функции связи тут есть и фотокамера, и… программа для чтения, набора текста, музыкальный плеер. Он много чего может, только батарея садится быстро.

– Как чудно да не скрасна говоришь! – проговорил Олег Трифонович, впервые улыбнулся и вернул сотовый. – Ну и куды девать тебя такога?

– Ну, для начала, мне хотелось бы поесть, – признался Семён. – Я с утра не кушал.

– Иссь, что-ли, хотишь? Егорий, веди его ко себе во дом, накорми, да пусть там и спит пока. А завтрема веди прямо к Сергию Михайловичу, ён городской наместник, пускай-от и разбирается, куды и что. Не до того мне.

Полководец отвернулся, показывая, что разговор закончен.

– Погодите, Олег Трифонович, – рискнул спросить Семён. Егорий нахмурился и кивнул головой, намекая на то, что пора уходить. – У меня есть к вам одна просьба. Со мной был друг, тоже иномирец, он пошёл по дороге на запад. Как мне сказали, там идёт война, и…

– Сыщем и друга твово, как[8] дале военных рубежов не зашел, – проворчал начальник гарнизона и зарылся в свои бумаги.

* * *

От Лётного Двора землянин и поморец направились вниз по склону холма, мимо стройного ряда деревянных фасадов. Люди были одеты в простые монотонные наряды, однако «деревенщиной», в плохом смысле этого слова, тут и не пахло – горожане выглядели опрятными и образованными. Поморские девушки – все как одна красавицы – скромно опускали глаза, когда проходили мимо мужчин. Семён обратил внимание на большое число детворы на улице – похоже, с рождаемостью тут проблем не было. Ни одного пьяного землянин не заметил и потому сделал вывод, что порядки здесь разительно отличаются от порядков нынешнего вымирающего российского села.

Дом у Егория Ивановича, как и у большинства горожан, был большой, обильно украшенный резьбой. К дому примыкало несколько хозяйственных построек, назначения которых Семён не уяснил. Забора не было – видимо, горожане настолько доверяли друг другу, что оставляли земельные участки открытыми. У порога их встретил большой кот, похожий на дикого лесного.

Семья Егория приняла землянина тепло и радушно. Молодая миловидная жена принесла на ужин мясной бульон с бараниной, почему-то названный «ухой», каравай ароматного ржаного хлеба и кваса. Похоже, что традиции гостеприимства остались у поморов с давних, ещё Земных времён. Семён был готов сразу наброситься на еду, но Егорий остановил его.

– Негоже грязнорукому за стол садицце. Иди-ка к рукомойнику.

«С чужими традициями лучше не спорить», – решил Семён, хотя живот уже крутило так, что не было мочи.

К вечеру облака рассеялись. Семён вышел во двор и снова поразился строению этого мира. Вместо яркой, отчётливо различимой звезды, на небе светилось гигантское пятно с размытыми, завихряющимися краями, постепенно гаснувшее на востоке.

– А где ваше светило? – удивленно спросил Семён вышедшего вслед за ним на крыльцо Егория.

– Чудной ты. Как где-ка, если вон ёно, шолнцё-то наше! – ответил помор и посмотрел, прищурясь, на пятно. – У вас тама-ка, небось, всё по-иному?

– Да, у нас солнце имеет вид маленького диска, а тут…

Этот мир был гораздо сложнее, чем мог подумать Семён. Землянину ещё предстояло открыть все его тайны.

Когда стемнело, Егорий принёс откуда-то чистую льняную одежду и отвёл гостя в маленькую отдельную комнатушку. Спал Семён на двух составленных вместе лавках, на пуховой перине. Убранство комнаты для гостей казалось бедным – маленький столик, сундук в углу, полочка с маленькими резными иконами. Семён заметил, что вместо традиционного в трехчастной иконе Николая Угодника изображён некто с диагональным крестом – видимо, апостол Андрей. Похоже, здесь он был самым почитаемым святым.

С потолка свисала лампа накаливания в простеньком торшере, было заметно, что электропроводку подвели относительно недавно. За окном было намного тише, чем у шумного автовокзала в Екатеринбурге, воздух и в городе оставался свежайшим, и землянин мгновенно заснул.

* * *

Проснулся он утром оттого, что кто-то щекотал по носу гусиным пером. Землянин открыл глаза, чихнул, и увидел убегающего озорного мальчишку – сынишку пилота, Егория.

– Ах ты, хулиган маленький! – сказал Семён, вскочил с постели и хотел, было, погнаться за проказником, но внезапно увидел в окно странную процессию и остановился.

По узкой улочке, на которую выходило окно, шли люди – и старики, и дети, шли медленно, в одну сторону. Женщины, одетые в черные платки, что-то надрывно пели, а в середине процессии трое мужиков несли на длинных жердях выдолбленную половинку соснового ствола. Семён спросонья не сразу сообразил, что этот ствол – гроб, а процессия – не что иное, как обряд погребения.

– Дядьку Василя хоронють, – сказал мальчишка, незаметно подошедший к окну. – Мне остатьси веляно, от мертвеца дом сторожиць, а я хотел поглядець, как через речку переносить будут.

– А… зачем через речку?

– Обвыцьё такоё, – просто ответил мальчик. – Надо так.

Процессия прошла мимо дома и скрылась за поворотом улицы. Землянин спросил:

– А дядька твой родной?

– Не-а, пошто родной. Так, сосед наш.

– Тебя как звать? – спросил Семён.

– Филиппкой. Дядя Семён, родители-то до погосту ушли, велели мне вас накормиць. Походите на кухню-то.

Ребёнку было от силы лет шесть – семь, а выглядел он на удивление серьёзным и хозяйственным. Прогнал из кухни кота, которого, как оказалось, зовут заморским именем Эдьмунд, и достал из печи ухватом горшочек с тарелкой. На завтрак хозяева оставили кашу и пару ржаных плюшек – не сильно питательно, но всё же. Семён вымыл руки перед рукомойником – пора привыкать к местным традициям – неумело перекрестился на иконы в углу, изображая благодарственную молитву, и принялся за трапезу. Филиппка сидел рядом и внимательно наблюдал за землянином, сначала это немного раздражало, но в конце Семён привык, набрался смелости и спросил:

– Филипп, а нет чего-нибудь мясного? Просто я привык утром есть… питательную пищу.

Мальчик весело засмеялся и проговорил:

– Чудной вы, дядька Семён, кака-ж мясна-то пища, когда у нас сёдне пятница – день постный?

– Я… просто не знал, что пятница, – нашёл отговорку Семён и нахмурился. Перспектива соблюдать пост не сильно вдохновляла, но, похоже, другого выхода не было. – Со счёту дней сбился.

– Быват, – откликнулся сын пилота.

Неожиданно Семён вспомнил о вопросе, который собирался задать ещё вчера, но как-то забыл.

– А какое сегодня число?

– А, почитай, уже восемьнацато июню, Петров пост идёт.

– Какой год?

Мальчишка рассмеялся и спросил:

– Да откудова свалилси такой чудной? Четыреста третёй уж, почитай, от сотвореня миру.

За прошедший день Семён научился не удивляться подобным новостям, вот и сейчас эту информацию он просто принял к сведению.

* * *

Хозяева пришли через час. Семёна одели в старый, но неплохо сохранившийся сюртук, некогда принадлежавший дяде Егория, и они пошли с пилотом к городскому наместнику, чьи каменные двухэтажные апартаменты виднелись на холме. Егорий всю дорогу молчал – вероятно, привычная болтливость пропала после похорон соседа.

Вход в здание не охранялся – видимо, наместник был готов принять любого из пятнадцати тысяч жителей Троеугорска. Сергий Михайлович оказался ростом примерно с Семёна – чуть больше метра семидесяти. В отличие от большинства замеченных на улице горожан, бороды и усов он не носил, лицо было гладко выбрито, волосы коротко подстрижены. Если бы землянин встретил наместника на улице Екатеринбурга, то ни за что бы не выделил его из толпы. Единственное, что немного отличало Сергия Михайловича от россиян двадцать первого века – это строгий темный сюртук странного покроя с тонкой меховой оторочкой на воротнике. На столе у городского начальника лежал деревянный аппарат непонятного назначения с красивой резьбой, вдоль стены стояли два старинных высоких шкафа с множеством книг. Над столом висел портрет какой-то пары, судя по одежде – высокого ранга.

– Садись, Семён, – городничий пожал руку землянину и указал на стул. – И ты, Егорий Иванович, садись, коль пришёл. Мне про случай ваш уже рассказал Олег Трифонович. Признаюсь, я представлял тебя, Семён, совсем другим. С Земли ты, иль с Чужеземья Северного – для меня без разницы. Одно я знаю, что таковые, как ты, люди в Поморье появлялись и век, и два назад. Один из них, по слухам, жив до сих пор.

«Это интересно, – подумал Семён. – Если есть землянин, значит, мы с Игорем не одни в этом мире». Наместник замолчал, видимо, задумался.

– Сергий Михайлович, разрешите спросить? – решился Семён. – Вы говорите практически на том же языке, на котором говорят и у нас…

– Не стоит на «вы», Семён, – покачал головой городничий. – Ты уж не ребёнок, чтобы мне «выкать». И как, прости, тебя по отчеству, иль не носите у себя отчества?

– Вячеславович. Семён Вячеславович Григорьев. Откуда ты знаешь язык?

– Так вот, Семён Вячеславович. Я учился в Новуградской академии, что находится на границе Серафимья и Крестолесья, в устье Мокшени. Там нас учили старой речи, что называлась российским языком. Как сказал мне Олег Трифонович, ты говоришь на ней?

– Да, это русский язык, если быть точным. Но почему на нем не говорят другие?

Поморец покачал головой.

– Разговаривать на нем не приветствуется, потому как это язык научных трудов. Ровно так же, как и не говорим в миру мы на старославянском, языке молитв. Ко тому же, сейчас большинство книг издаются на поморской говори. Однако, в Новуграде немало тех, кто отходит от устоев и спокойно общается в быту на сим древнем языке. Новуград вообще город странный…

Землянин кивнул. Наместник внезапно спохватился, вытащил из деревянного устройства на столе цилиндр с проводом, повернул какие-то рычажки и громко сказал:

– Мосей, будь доброй, снеси нам чайник и три стакану.

Телефон, понял Семён. У поморцев есть устройства связи, и это хорошо. Наместник упомянул много непонятных географических названий, и Семён спросил у него:

– Сергий Михайлович, у тебя есть карта?

Наместник кивнул, нисколько не удивившись подобной просьбе, поднялся и достал из глубин шкафа свернутую трубкой карту.


Стр:


– Чудной ты, Семён, – вполголоса проговорил Егорий. – У нас же во доме така истовённо карта-то и лежит. Поконал бы, и я бы дал, пошто наместника-то тревожиць.

– Ничего, пусть. Вот она, земля Поморска, – проговорил тем временем городской глава и развернул на столе большой лист. – Карта несколько устарела, ко примеру, граница Мансийского Хаканата теперь восточнее идёт, вот тут… Очень близко к нашему городу, как видишь. Сейчас там вялотекущий конфликт. Серафьмье наше – самое западное княуство… то есть княжество, восточнее по северам идет Крестолесье, и самое восточное – Синелесье. В ём много мансийцев живёт. А южнее Крестолесья и Синелесья – Приошерье, они к морю не выходят, зато снабжают половину материка зерном. Всего четыре княжества у нас. И вот здесь, в устье Мокшени – Новуград, новый город.

– А он кому принадлежит? К Серафимью, или к Крестолесью?

– А ни к кому ён не принадлежит, – встрял Егорий. – Ён вольной град, его все княуства вдруг строили, с вогулами в придачу.

– В смысле, «вдруг»?

– «Вдруг» – означает «вместе», «совместно», – пояснил наместник. – Вероятно, ты ещё каких-то слов не понимаешь?

– Никак не могу понять значения слова «порато», – признался Семён. – При чём здесь порка?

Поморцы рассмеялись. В этот момент вошел Мосей с подносом, молча пожал всем руки и так же молча удалился. Являлся ли он слугой, либо просто кем-то из сотрудников, Семён не понял.

– Это слово переводится как «много», «чересчур», – пояснил Сергий Михайлович и разлил зелёный чай по стаканам. – Ты давай, вопросы-то задавай, мне понравилось быть учителем и переводчиком!

Они просидели у наместника около часа, выпив по три стакана чая. Лишь пару раз во время разговора их прерывал звон (не звонок, а именно мелодичный звон) телеслова, и городской начальник отвлекался на свои дела. Семёна интересовало всё – начиная от истории Новомирья и заканчивая причинами войны.

– Причины войны просты и понятны, – сказал Сергий Михайлович. – Ферьярцы, они же сами называют себя мидгардцами, лишь пятнадцать годов назад стали производить дизели и машины на бензиновой тяге. Развитию их активному мешает, во-первых, малое количество нефтяных месторождений на своей земле. Наилегчайший способ перестать их закупать из-за рубежа – присоединить земли Саранпала и Мансипала к себе.

– Что это за земли?

Наместник описал рукой большой полукруг над картой.

– Это две половины Мансийского Хаканата, западная и восточная части огромной вогульской империи. Империи, что занимает больше половины Материка и, по сути, нами созданной, поморцами. Без технологий наших они так бы и остались такими, каковыми были в начале.

– Остались бы дикими? – предположил землянин, вспомнив о земных мансийцах, которых иногда показывали по областным каналам.

– Нет, ну почему ж дикими. Их древняя культура своеобразна, а религия сложна. Но без нас бы они остались таким же закрытым лесным народом, разбитым на сотню родов. Мы не стали нести им свою веру, как это, если не путаю я, делали когда-то на Земле. Мы принесли им… государственность, вроде бы, так это зовётся?

Семён кивнул.

– А сколько всего поморцев, ферьярцев и манси?

– Ферьярцев, почитай, около восьмидесяти пяти мильонов, не считая рабов. В Хаканате народу – мильонов сто пятнадцать, но из них двадцать тувы и примерно десять – переехавших с южного архипелага маорийцев.

«Маори? Они-то здесь каким боком затесались?» – подумал Семён, но решил ничего не говорить.

– А нас – тридцать шесть, коли не путаю? – спросил Егорий.

Наместник кивнул и убрал карту.

– Да, не считая колонистов по всему свету.

– Это в Серафимье? – не понял Семён.

– Нет, это всё Поморье. В Серафимье живет одиннадцать мильонов. Мы – малый народ, зажатый между двумя империями.

– Зато – самый развитый, как я понял?

Сергий Михайлович кивнул, допил стакан чая и громко поставил его на стол, перевернув.

– Именно так. Но мы заговорились. Сёдня же я отправлю с телеграфной станции быстрое письмо дьяку Василю Аристарховичу Солодову, главе Особого Приказа при Совете Миров… то есть Общин. Не сомневаюсь, назавтра же будет приказ доставить тебя в Пятилахтинск, потому готов будь к переезду.

– А как быть с документами? – спросил Семён. – Меня пропустят в столицу без документов?

– Да, Сергий Михайлович, у его и копейки нема, – добавил Егорий Иванович. – Мы уж думали-то всем миром ему деньгу собраць, но, быват, ты споможешь? Как-никак, иномирец Семён, дело важно.

– Да, разумеется, временную метрику мы тебе составим, и денег на неделю воперёд дадим, – наместник кивнул и поднялся. – Билеты, ежели всё получится, на переезд купим. Ну что, господа, меня дела ждут, надобно перестройку стены городской осмотреть будет.

– Ещё один вопрос, Сергий Михайлович. В самом начале вы… то есть ты упомянул о чужеземце, который жив до сих пор. Кто он такой?

Городской наместник покачал головой.

– Мне мало о том ведомо, но ещё когда учился я в Новуграде, десять годов назад, поговаривали у нас о некоем старце учёном, что трудится в Доме Науки. Дескать, прибыл он неизвестно откуда, ровно как и ты. Звали его Александр, но было ему уже за восьмой десяток. Не ведаю, жив он, иль нет. Вроде как сын у него оставался…

Егорий так же резко поставил пустой стакан на стол – вероятно, так обозначали конёц чаепития.

– Пойдём, Семён, нечего Сергия Михайловича задерживаць.

И Семён тоже стукнул перевёрнутым стаканом по столу.

Глава 5

.

Игар очень смутно помнил то, что произошло после столкновения с всадниками. Первым, что он осознал спустя долгое время, была тупая, грызущая тело боль. Боль барахталась всюду – в ушибленной груди, в избитых дорогой ногах, в суставах, которые стягивала веревка. Последняя мучила немилосердно, Игорь почти не чувствовал пальцев и как-то отвлеченно подумал, что если пытка продолжиться, то пользоваться ими он не сможет никогда. Чье-то колено, уперевшись сначала в шею, затем в поясницу прижало его к земле. С него грубо сорвали шлем, едва не лишив носа, перчатку и пояс, забрали меч. Мужские голоса, комментируя странное одеяние незнакомца, говорили между собой сначала удивленно, затем откровенно насмехаясь над доспехами реконструктора. Сильные руки подняли студента над трактом, поставили на ноги. Очень странным казалось Игорю непосредственность и быстрота, с которой его разоблачали. Ему подумалось, что люди чужого мира, встретившие на дороге незнакомца, облаченного столь странно, как он, должны проявить большее удивление и растерянность. Но темным всадникам, по всей видимости, путники в средневековых кольчугах были совершенно не интересны либо … они встречали их не впервой.

С ним никто не разговаривал, ни о чем не спрашивали. Били скорее для порядка, чем по-настоящему. Очень скоро варяг осознал себя бредущим по дороге за вихляющим конским крупом. Вероятно, ему повезло, и подкованные копыта не прошлись по голове и телу. Лошадь сшибла Игоря грудью, он отлетел на несколько метров, врезался спиной в жесткий грунт, но остался, в общем, цел. Сильный ушиб, и, возможно, сломанное ребро причиняли ужасную боль, но двигаться реконструктор мог.

Следующие несколько часов он со связанными руками ковылял за лошадью. Никто не удосужился прикрепить конец веревки к седлу, а потому, движение пленника подстегивал только подгоняющий его с боку и сзади конный конвоир, время от времени тыкающий в спину чем-то тонким и жестким. Ружейным прикладом это быть не могло, а оборачиваться, чтобы посмотреть, у Игоря не было сил. Наконец, крайние изнеможение и подавленность сделали свое дело. Чувствуя, что просто не в состоянии идти дальше, Игорь повалился сначала на колени, затем упал лицом вниз. Спрыгнувший конвоир перевернул его сапогом. На фоне постепенно разгорающегося над головой Игоря гигантского светила, возникла широкая фигура с «бейсболкой» на голове.

– Farnasen?[9] – спросили сверху.

Игорь закрыл глаза.

Самым странным являлось то, что, шагая с конной колонной несколько часов и слыша многочисленные команды, веселый смех, и просто разговоры всадников между собой. Игорь не уловил, что говорили вокруг на одном из северных диалектов. Только сейчас, очнувшись в «красно-серой» комнате с полуголой девицей, он осознал это четко. Речь всадников являлась непривычной смесью фарерского и исландского диалектов, а значит его облачение «под варяга» в некотором смысле тут не подходило. Местные общались вовсе не на языке скандинавов – шведов, датчан или норвежцев. В ходу была речь более дикая, древняя, насквозь просоленная рыбой и северным океаном, – то была речь оркнейцев, шетландцев, фарерцев и исландцев – дивный говор атлантических островов, ранней Гренландии и Америки «до Колумба».

Лингвист, сидящий в голове Игоря, оказался искренне удивлен. Диалекты Атлантики давно уже умерли на Земле. Остатки «лингмайли» давно слились с датской речью, «гардмайли», употребляемый до сих пор, являлся официальным «исландским», однако много ли осталось от него, после нескольких потоков миграции из Норвегии, Ирландии, Шотландии, Дании и других европейских стран? На Шетланде и Оркнеях сейчас звучала только английская речь. И только «фландмароль» ещё жил в виде следов и остатков в сленге северных рыбаков.

В сочетании с гаснущим на ночь и разгорающимся днём солнцем, со странным узором звёзд, всё это наводило на пугающие размышления. Одно Игорь понял четко – никаким прошлым Земли здесь не пахло. В прошлом его планеты не могло быть древних исландцев с карабинами на конях. Но где он тогда?

Реконструктор покачал головой. Вокруг творилась полная чертовщина. Даже если признать возможным совершившийся пространственный или временной «провал», всё остальное он был не в состоянии объяснить.

Очнувшись в красно-серой комнате, со смуглокожей девицей, поливающей его из ковша, Игорь некоторое время просто лежал, наслаждаясь ощущением абсолютнейшего покоя. После ужасных часов, поведенных на избитых ногах, шагая пыльной ночной дороге, кровать и девица казались сказкой, даже с бинтами через помятую грудь.

Исследовав комнату, он с огромным удивлением обнаружил свою одежду. Джинсы и футболка оказались отстираны, выглажены (на джинсы навели стрелки) и аккуратно уложены «стопочкой» на стуле. Странным было другое: все личные вещи Игоря, включая предметы, лежавшие в карманах джинсов, находились здесь же, рядом с одеждой. Изумленный Игорь обнаружил мобильный телефон, бумажные деньги с мелочью, ключи от дома с брелком-открывашкой, и даже какой-то мусор, о существовании которого в собственных карманах не догадывался – магазинные чеки и старая обертка от жвачки. Тут же лежали кожаный пояс, и, как это ни странно, карта Свердловской области, найденная Семеном под скальным навесом перед ударом молнии.

Отсутствовали предметы «военного» назначения, вернее «псевдовоенного», если уж говорить откровенно: шлем, латная перчатка, меч, складной перочинный нож. Чудесный алый варяжский подкольчужник лежал под джинсами, очевидно принятый за элемент одежды Игоря, а не часть его реконструкторского наряда.

Перебрав оставленные вещи, Игорь вернулся в кровать.

Дотошность пленителей и странность их поведения удивляли. С одной стороны, чуть не зашибли до полусмерти на дороге, причём молча, без предварительных разговоров, с другой стороны – столько политеса в отношении к его вещам и одежде.

«Все чудесатее, и чудесатее», – пожав плечами, подумал Игорь, вспомнив знаменитую фразу, написанную на стене родного университета.

Тем временем, девица вернулась. Она принесла больному хлеб и похлебку. Без тени стеснения наклонилась над кроватью, пододвинула тумбу, поставила тарелки на стол.

Похлебка имела вид бледный и казалась совершенно пустой. С хлебом обстояло получше: грубый, огромный ломоть, ещё теплый и свежий, невольно вызывал слюнки. Не собираясь спорить, Игорь жадно принялся за еду. Он не знал, как долго проспал после потери сознания, но, учитывая что стояло уже утро, с момента последнего приема пищи в лагере реконструкторов, прошло больше суток.

– Taster? – спросила девушка.

– Не понимаю, – Игорь помотал головой, уминая булку. – Хотя … понимаю. Да, очень вкусно.

Девица мило кивнула.

– Teya! – видимо, уразумев, что Игорь слабовато смыслит в староисландском, она указала на себя, приложив ладони к груди.

– А-а, – Игорь кивнул, – очень приятно. Ты – Тея, ясно. Дай пожрать, а? Тея, кстати, красивое имя. Только ни хрена не скандинавское.

– Teya! – снова повторила смуглянка, затем показала обеими руками на Игоря, вопросительно подняв бровь. – An Hurman ur?

Игорь усмехнулся и даже отложил ложку. Дипломатия представления и знакомства, похоже, останется неизменной во все века и во всех мирах, даже на землях под мерцающими солнцами.

– Игорь, – ответил он, похлопав себя ниже шеи. – Имя такое есть. Не знаю, сохранилось ли он в вашем мудреном языке, но по идее должно, корни то у исландцев в основном скандинавские.

– Igar! – очень звучно повторила девица, переменив в имени ударение. Глаза её загорелись и, несмотря на юный возраст, тонкую талию и общую смазливость рожицы, вдруг показались страннику очень мудрыми и глубокими.

– Игорь, – поправил он, но тут же махнул рукой, – хотя ладно, пусть будет Игар. Раз уж началось всё с этого чёртового конвента…

Страшно голодный, Игорь вернулся к трапезе. Поговорить с собеседницей хотелось страшно, но не в ущерб пище, в конце концов, он не ел слишком долго. Наболтаться ещё успеют, раз сразу не прибили.

Ложка заскоблила по дну, выцеживая жидковатый суп. Тут Игорь отметил ещё один необычный момент. Ложка, которой он хлебал суп, оказалась алюминиевой, тарелка – также металлической и покрытой эмалью. Ни о каком средневековье, соответственно, речь идти не могла. Как минимум – «век железный», что-то вроде девятнадцатого столетия Земли. Алюминий, гальваника, кавалерийские карабины … кстати было бы неплохо осмотреть местное оружие – прогресс вооружении всегда идет впереди гражданской науки. Если у них тут пластиковые винтовки с оптическими прицелами и электроникой, то выводы на счет XIX века придется оставить. С другой стороны, конструкции с прикладами, силуэты которых он заметил ночью в руках схвативших его кавалеристов, вполне могли оказаться кремневыми гладкостволками. И что тогда?

Игорь пожал плечами. Ни один из вариантов не приближал его к главной разгадке – где именно он очутился. Сочетание алюминиевой посуды и мертвого «атлантического» языка исключали возможность «прошлого», поскольку в XIX веке земной истории по староисландски уже почти никто не говорил. С другой стороны, наличие странного солнца исключало вариант перемещения на другую планету в известной Игорю звездной вселенной. Если бы в метагалактике, то есть в сфере, которую можно обозревать с земли с помощью телескопов, находилось хоть одно такое светило – земные астрономы бы знали об этом, верно?

В то же время, пришлось откинуть и допущение о параллельных Земле мирах. Параллельный мир, насколько понимал Игорь, есть некая копия Земли, чуть иная, но очень похожая. Мигающее солнце в ней также не предусмотрено. А может, он лежит в клинике шизофреников, накачанный наркотиками, и всё окружающее только снится?

Вздохнув, Игорь отодвинул пустую тарелку в сторону. Нет, пожалуй – идею с бредом тоже придется отбросить: здравомыслящий человек всегда отличит реальность от сна. Все что случилось – случилось по-настоящему. Просто нужно попробовать разобраться.

* * *

Тея оказалась прекрасной сиделкой. Игорь, вернее, уже Игар, лучшей не мог и желать. Она провела почти весь день, не отходя от него, принесла одежду, еду, сделала перевязку, поила травами, ухаживала, как могла. Раны оказались не страшными. Пока Игар валялся без памяти, на ребра наложили примитивную шину, намазали неизвестной вонючей мазью, перебинтовали. И, поскольку он явно находился не в медицинской клинике, претензий по примитивному уходу предъявлять не стоило.

Веселая девушка, кровать, теплый чай (по вкусу, правда, совершенно на чай не похожий), всё это было прекрасно и никак не увязывалось со страшным инцидентом на дороге. В конце концов, окружающие его люди, составляли единое общество (хотя бы гипотетически), а значит, превалировать в общении с чужестранцами должны либо жестокость, столь наглядно проявленная ночными кавалеристами, либо мягкость и теплота, которыми согревала реконструктора Тея.

Раскрывать свою способность понимать староисландский язык Игар не спешил. В конце концов, для общения с девицей хватало и прочих средств. Красавица понимала его с полуслова и с полужеста. Иногда, они даже хохотали вместе над какой-нибудь примитивной шуткой, которую Игару-Игорю удавалось изобразить без слов, прибегая к мимике, позам и жестикуляции.

К концу дня, с Теей удалось установить весьма дружеские отношения, что вселяло в Игара большие надежды. Столь миловидная девушка, полагал он, должна производить на мужчин сильное впечатление и пользоваться хотя бы минимальным влиянием в мужском обществе. Это милое существо может стать гарантией его жизни на случай, если всё обернется плохо.

Выходить за пределы строения, в котором размещалась красная-серая комната, было запрещено, о чем сообщила Тея, неистово качая головой каждый раз, когда он показывал на выход. Нарушить запрет Игар не пытался – с помятыми ребрами, без еды, оружия, а главное знаний о новом мире, далеко не уйдешь. Встав у окна, Игар изучал новый мир сквозь стекло. Совершенно очевидным было то, что он находится в центре большого военного поселения, возможно, в кавалерийских частях какого-нибудь местного королька, а может в кочевье осовремененных степняков-странников, таборе местных цыган, отряде рыцарей, восставших, конных разбойников или какого-нибудь местного аналога донских казаков.

Его комната располагалась в вагончике, снятом с колес и стоящем в ряду таких же «мобильных» домов. Колеса, насколько мог догадаться Игар, валялись рядом с каждым домиком-вагоном, накрытые брезентом. Вся территория огораживалась легким забором из кольев, соединенных гибкими жердями. Сегменты забора выглядели явно переносными, поскольку соединялись съемными деревянными защелками и, очевидно, собрать или разобрать такой забор было возможно за несколько часов.

Кроме разборной ограды, лагерь окружала огромная масса лошадей. Часть из них, используемая для езды верховых, стояла в стойлах или кружила под седлами, неся на себе седоков. Другая, много большая часть, гуляла на выпасе под охраной вооруженных всадников.

Фигуры дозорных мелькали далеко, однако в перемещениях небольших групп и отдельных кавалеристов Игар уловил стройную систему. Никто, из попавшихся в поле зрение пленника конников, не слонялся без дела. С равными интервалами вдаль, за холмы, уходили разъезды, иные, напротив, возвращались с дозора домой. Как и отряды «дозорных», отряды «пастухов» менялись согласно стройной системе, а пешие караулы с карабинами двигались вдоль периметра неусыпно и настороженно.

«Военные?» – мелькнула мысль у Игара. Убрав длинные волосы за уши и на затылок, он подумал, что поведение захвативших его всадников более всего походит на поведение служивых на войне или в глубоком рейде. Кочевники и бандиты, как бы многочисленны они ни были, так себя не ведут. Окончательно убедится в верности своих выводов Игар смог, дождавшись небольшого отряда, проехавшего мимо окон его «вагона».

Внешне все бойцы в седлах казались очень похожими – облачены в широкие серые шаровары, алые рубашки навыпуск, опоясанные тонкими ремешками в красно-черную полоску. На рукавах и груди он увидел металлические бляшки, вышитые серебряной нитью цифры и блестящие нашивки серого цвета. Шаровары украшали красные галуны, рукава алых рубах – двойные и тройные черные полосы. Головы всадников покрывали памятные Игару кепки-бейсболки, закрепленные толстыми ремешками на подбородке. При свете дня местные головные уборы не казались нелепыми. Бейсболки они напоминали только по форме: и «купол», и козырек головного убора были выполнены из железа, украшены серебрением и непонятным гербом, изображающим четыре фигуры – Быка, Старца, Дракона и Петуха.

Изображения эти Игар рассмотрел четко, поскольку фигурки на гербе оказались прорисованы с необычайным старанием (что было странно для подобной массы изделий) и смотрелись довольно натурально. Хотя на рубахах Игар не заметил погон или орденов, вдруг стало очевидно, что перед ним не кочевники, не «рыцари», не «разбойники», и даже не просто «вчерашние лесные всадники». Перед окнами дефилировали, красуясь выучкой, выправкой, бравостью, военнослужащие неизвестной регулярной армии, – дисциплинированный служивый народ.

«Вояки!» – окончательно заключил Игорь. Одежда его пленителей являлась именно «формой» – облачением профессиональных солдат. Осознав этот факт, Игар задумался на пару мгновений. Военная форма создается для обозначения воинских званий, принадлежности к родам войск, а также, чтобы отличать друг от друга солдат различных подразделений. Не означает ли это, что пленивший его отряд является частью куда более многочисленной Армии, состоящий из сотен таких отрядов?

Наблюдая через стекло за суетящимися весь день исландо-фарерцами, Игар отметил ещё одну особенность. В основной своей массе снующие мимо вояки весьма не велики ростом, что показалось ему в первый момент странным для потомков гигантов-викингов.

По здравому размышлению, Игар заключил, что не прав. На Земле средний мужской рост перешагнул рубеж ста шестидесяти сантиметров к середине двадцатого века. До этого, вследствие плохого питания и низкого качества медицины, люди были значительно ниже. Отдельные великаны, два и более метра ростом попадались всегда, особенно среди имущих сословий, где с питанием и заботой о здоровье обстояло получше, однако общего правила это не исключало. В обществах с низкой организацией, малоэффективной аграрной экономикой и примитивным уровнем развития техники и науки (в том числе медицинской) люди рождаются низкорослыми – это закон.

Сам Игар на этом фоне выделялся потрясающе. И в Екатеринбурге он не мог назвать себя малышом – почти метр девяносто, саженные плечи, толстые запястья – этим он отличался от сверстников ещё в старших классах школы. Здесь же основная масса красно-серо-черных, едва доставала ему до плеча. Ночные всадники, избивавшие на пыльной дороге, были выше его только потому, что сидели на лошадях, или на нем самом. Стоя рядом, лицо в лицо, он возвышался над любым средним «викингом» более чем на голову.

Другим, более важным обстоятельством, окончательно сбившим Игара с толку, стала линия горизонта. Лагерь всадников раскинулся на небольшой возвышенности и из окон вагончика, в отличие от вчерашней лесной дороги, проходящей между холмами, открывался куда более широкий вид. Первые несколько минут Игар любовался доступной ему панорамой без какой-либо задней мысли, и лишь чуть позднее понял, насколько обширна открывающаяся перспектива!

Горизонт ускользал на сотни, если не на тысячи километров. Осознать это было трудно, ведь на первый взгляд, вид походил на земной. Поля, лесные массивы, речки, холмы и, наконец, линия горизонта, отрезающая собой небеса. Однако за линией, которая на вскидку являлась невысокой горной грядой, просторы тянулись далее, и снова далее, будто бы в бесконечность. Бескрайность эта скрывалась в небесной дымке, и, несмотря на безоблачную погоду и ясный, прозрачный воздух, предела взгляду, как такового, просто не существовало.

Раздосадованный отсутствием логических объяснений данного явления, Игар легонько стукнул кулаком по стене. К сожалению, у него не хватало знаний по физике, астрономии, математике, чтобы выстроить хоть какое-то объяснение наблюдаемым фактам, а потому количество феноменов, обрушившихся на голову за одни сутки, выводило его из себя. Слишком много вопросов – и слишком мало ответов!

В конце концов, Игар заключил, что главное для него в сложившейся ситуации – не волноваться. Его окружали люди, и, значит, местная космогония при всех своих вывертах вполне годилась для существования хомо сапиенс. А думать следует о насущном, поскольку пленившие его вчера кавалеристы, в любом случае представляли сию минуту для Игара куда большую опасность и загадку, чем невидимый в ясном небе горизонт и чуждый рисунок созвездий.

Помимо наблюдений Игар прислушивался к местной речи. Все – кавалеристы, люди, снующие по лагерю, обитатели соседних вагончиков и более дальних бараков – общались между собой. Спустя несколько часов напряженного внимания, наблюдая за жестикуляцией и общим несложным смыслом местных разговоров, Игар смог припомнить большую часть из того, что весьма добросовестно учил, а также насытить мозг большим количеством новых «старо-исландских» словечек и оборотов.

Студент не мог ручаться, но казалось, теперь он готов понимать очень многое из местных разговоров.

Первым объектом для тренинга стала, разумеется, смуглянка Тея. По-прежнему имитируя человека, абсолютно незнакомого со старо-исландским, Игар жестами задавал ей вопросы. Как и всякий носитель языка при общении с иностранцем, Тея не только отвечала на вопросы однозначными фразами, вроде «да» или «нет», но много и активно говорила, сопровождая короткие ответы настоящим шлейфом сопроводительных фраз. Им-то Игар и внимал с утроенным интересом.

Прежде всего, чтобы упростить взаимопонимание и направить словоизлияния прекрасной Теи в нужное русло, Игар достал из стопки личных вещей карту Свердловской области, развернул её на полу, потыкал пальцем в карту, потом в себя, потом в карту, и, наконец, в грудь Теи. К его удовлетворению, девушка быстро всё поняла и вскоре притащила в красно-серый вагончик почти такую же карту, но … совершенно незнакомой Игару местности.

Увидев «географию» нового мира, Игар глубоко вздохнул и непроизвольно, стараясь успокиться, пригладил волосы. Солнце за окном светило всё так же ярко, Тея оставалась такой же милой, однако сердце реконструктора забилось сильнее и чаще. Сомнений у «викинга» относительно произошедшего с ним и с Семёном, более не оставалось.


Стр:


В разложенном виде, карта Теи представляла собой квадрат примерно метр на метр. В верхнем углу находилась надпись, исполненная замысловатым шрифтом, которая гласила: «Worda Cvadratus» – «Мировой Квадрат».

Игар задумчиво хмыкнул: где-то есть Земной Шар, а где-то, значит, – Мировой Квадрат. Ну что же, вполне достойное название для ещё одной обители человечества.

Вопреки его ожиданиям, карта была написана не на рунах, а на латинице, шрифтом, стилизованным под руны. Видимо, фарерцы-переселенцы отказались от родного рунического письма и восприняли прелести римского алфавита, что казалось вполне объяснимым с точки зрения рациональности и стремления человека разумного к упрощению.

По периметру Мировой Квадрат ограничивался вполне понятным «горным» рельефом из многочисленных цветных полос, изображающих разность высот. Частота полосок, говорила о неимоверной крутизне и высоте горной рамки Квадрата. На севере и на юге (если считать верх и низ карты «севером» и «югом» соответственно) перед горной рамкой пролегали значительные полоски суши, покрытые ледниками. На западе и востоке (то есть на левой и правой сторонах Квадрата) к горной рамке вплотную подступал океан.

Большую часть карты заполнял синий фон. Как не трудно было догадаться, так изображалась вода. Почти весь верхний правый угол карты занимал большой континент. К западу, к юго-западу и к югу от него располагались крупные острова и архипелаги.

Масштаб карты указывался в милях. Одна английская морская миля, насколько помнил рекон, составляла примерно тысячу восемьсот метров, однако местный эталон измерения расстояний мог отличаться от классического английского. Тем не менее, Игар, желая рассчитать размер Мирового Квадрата хотя бы приблизительно, решил взять за основу известную ему единицу, и быстро прикинул, что сторона Мирового Квадрата составляет около двадцати тысяч километров[10], то есть примерно две длины России от Калининграда до Петропавловска.

Комментарии Теи, сопровождаемые порханием тонкой ручки над континентами и морями, чуть прояснили Игару картину.

По словам Теи, в Мировом Квадрате проживало шесть народов, а именно Feryar, Mansy, Maory, Tuvy, Pomoren и Naraukanen.

Державу, в которой он оказался, Тея обозначила словом Feryar, что было понятно, – Ферьярцы, являлись потомками фарерцев, малого народа с островов Северного моря, и исландцев. Собственно, Игар догадался об этом сам, без подсказок.

Второй нацией, с которой ферьярцы, по всей видимости, находились в конфликте, являлись Mansy. Тея отзывалась о них предосудительно, а Игар, ориентируясь на звучание слова, заключил, что речь идет о потомках народа Манси, проживающих в России, на Земле. Землянин вспомнил шутку о лесном народе, сказанную Семёну в сосновом лесу – кто знал, что это может оказаться реальностью?

Вполне понятными казались имена двух прочих народов – Маори и Тува. В их земном происхождении также сомневаться не приходилось.

Вопросы у него вызывали загадочные «Naraukanen» (Игар заключил, что речь идет о каком-то неизвестном ему индейском племени) и «Pomoren». Последние могли оказаться древним славянским народом с берегов Балтики (уничтоженных крестовыми походами и натиском поляков), немцами из восточно-германской Померании, или же известным субэтносом русского народа, в основном переселенцев из средневековой Новгородской республики, селившимся с конца XII века на побережье Белого и Баренцева морей. Возможности прояснить этот вопрос Игра пока не находил, а потому не особенно и пытался. Более всего, его, конечно, волновали Ферьярцы, пленником которых он стал. Путешественник принялся расспрашивать о них Тею.

Судя по всему, нападение ферьярских всадников на Игара объяснялось элементарно – дозорным передового отряда предписывалось атаковать всякого, встреченного на пути, даже сугубо мирного человека. По приказу командующего, убивать полагалось всех встреченных. Абсолютной секретности перемещения войск подобная мера, разумеется, не обеспечивала. Однако, как объяснила смуглянка, методика тотальной зачистки, являлась своего рода «правилом» исландо-фарерцев и военный предводитель кавалеристов, в общем-то, оставался тут не причём. Не он придумал – не ему было отменять. Соответственно, молчаливое нападение на Игара объяснялось вовсе не враждебным к нему настроем – просто так было принято. В каком-то смысле ему даже повезло, поскольку разведчики, удивленные странным облачением незнакомца, очень похожим на одеяния далеких предков, не стали пленника добивать, а отвезли в лагерь.

«Надо же, – усмехнулся Игар, – выходит, что реконструкторское облачение спасло мне жизнь!»

Решив прояснить для себя самый важный из всех вопросов, Игар обвел руками вагон, себя и девицу, затем постучал раскрытой ладонью по карте.

«Где мы?» – спрашивал он.

Тея и тут поняла вопрос почти сразу. Её палец соскользнул вниз и уткнулся в тонкий участок, разделяющий территории с названиями «Feryar» на западе и «Saranpal» на востоке.

«Border Pomoren»[11], – было написано там.

Глава 6

По словам девушки, судьба Игара должна была решиться необычайно скоро. Хозяином лагеря являлся некий Харгаф Харальдсон (Харальдович), имя которого Тея произносила с возвышенным придыханием. Командование Лесного фронта, который упирался своим северным краем как раз в границу с государством «Pomoren», готовилось к наступательной операции, или же, напротив, собиралось дать отпор государству «Mansy Hakanaten», собиравшимся атаковать в этой точке. Что именно ожидалось, Тея объяснить не могла, обозначая грядущие события словом «fartai», то есть «стычка», «сражение».

Игара разница также не волновала. Ни мансийцев, ни исландо-фарерцев, насколько он уловил, совершенно не беспокоила принадлежность разделяющей их территории неким «Pomoren», то есть нейтральной нации, не участвующей в войне. Либо те были слишком слабы, чтобы пренебрегать их интересами, либо воюющим сторонам было уже всё равно. И те, и другие в случае необходимости готовились провести полки через нейтральные земли.

Для указанных целей, на север Лесного фронта из центра империи прибыл огромный кавалерийский отряд, названный Теей отрядом «конунга Харгафа», авангард которого Игар и встретил вчера на дороге.

Слово «отряд» использовалось Теей условно. Со слов девушки Игар уяснил, что общая численность подвластных конунгу войск зашкаливала за тридцать тысяч всадников. Отряд, таким образом, следовало назвать скорее «конным корпусом» или даже «армией».

Игара взял передовой дозор авангарда этого отряда. Таинственный и умиляющий Тею «конунг Харгаф» при этом знаменательном событии лично, естественно, не присутствовал.

Военачальнику доложили, но слишком занятый перемещением тридцатитысячной массы по узким лесным трактам, их размещением, снабжением, сообщениями дозоров и контролем движения обозных частей, местный командир оказался слишком занят, чтобы бросится допрашивать Игара немедля. По мнению дозорных, на очевидного шпиона Игар не походил, а даже если бы им являлся, был обезврежен после пленения. Посему пойманного незнакомца в дурашливом костюме перевезли в штабной лагерь Харгафа и поместили в вагон под надзор сиделки.

Титул конунга, насколько смог уловить Игар по излишне эмоциональному рассказу Теи, объяснявшей «немому» собеседнику суть явлений, обильно жестикулируя руками, вовсе не являлся королевским. В древней Скандинавии «konung» означало Король, однако здесь, по всей видимости, являлось синонимом «герцога», «графа» или «великого князя». По словам Теи, монархом исландо-фарерцев, вернее – «Feryar», «ферьярцев», как она их величала, уже более ста лет являлся не конунг-король, а некий субъект, именуемый «Imperor Feryaren».

Связь между первым словом указанного названия и древним титулом римских цезарей, немецких «кайзеров» и русских «царей» была настолько очевидна, что Игар, не мудрствуя лукаво, окрестил местную монархию викингов «Ферьярской Империей», а конунгов – «графами» или «князьями».

Помимо всего прочего, к титулу «конунга Харгафа» Тея присоединяла некое словосочетание, которое Игар смог перевести на русский не иначе как «Его Свирепость», что для осовремененных викингов, каковыми в культурном смысле являлись ферьярцы, можно было считать вполне закономерным. Игар решил переводить словосочетание «Его Свирепость» всё же как «Его Сиятельство», если вдруг когда-то придется поработать переводчиком с местного диалекта на русский.

Будучи человеком жизнерадостным и оптимитичным, Игар надеялся в глубине души, что контакт с Землей не потерян навсегда. Если можно войти в этот мир, значит можно и выйти. А потом – вернуться опять, но уже во всеоружии с научными консультантами и войсками. Если когда-нибудь цивилизациям Земли и «местных» народов удастся выйти на контакт, то он, Игорь-Игар будет первым и пока единственным человеком, владеющим «мертвым» языком на дипломатических переговорах.

Пока же Игар коротал время с Теей в ожидании «Его Сиятельства конунга Харгафа Харальдсона», человека, с прибытием которого должна была решится его судьба.

К вящему волнению реконструктора, ожидаемое не заставило себя ждать.

* * *

Когда темное небо со странным рисунком звезд затянуло густеющими облаками и ночной тьмой, в узкую комнату «вагончика» ввалилось сразу несколько человек. Смуглокожая красотка Тея вошла первой, но сразу отпрянула к стенке, пропуская внутрь массивные мужские фигуры. Вошедшие молча воззрились на Игоря.

Мужчин оказалось пятеро, внешне все казались похожими друг на друга, так как одеты были в уже знакомую Игару красно-серую форму. Судя по количеству цепей, бляшек и значков, являвшихся, очевидно, аналогом земных погон, а также по опрятности рубах и солидному возрасту посетителей, нетрудно было догадаться, что Игара почтили своим присутствием старшие офицеры.

Один из них, к совершеннейшему обалдению Игара, поразил его своим ростом.

В отличие от большинства ферьярцев, не превышавших, как уже говорилось ста шестидесяти с кепкой, первый вошедший казался подлинным великаном. Проникая в комнату, массивный воин нагнул голову, чтобы не снести лбом дверной косяк. Выпрямившись, он достал макушкой почти до потолка. Игар прикинул, что в гиганте, взирающем сейчас на него сверху вниз, два метра с лишним. Массивные плечи, большая голова, украшенная светлою шевелюрой – всё было под стать таким размерам.

«Вот и викинги-великаны появились», – в некотором замешательстве присвистнул про себя Игар.

Спутники подпирающего потолок чудовища на его фоне смотрелись мелко. Ребята крепкие, с суровыми глазами, но рост – смешной.

Большинство вошедших ферьярцев не напоминали викингов совершенно. Щеки и подбородки их оказались гладко выбриты, волосы, в основном длинные, аккуратно собраны в хвостики на затылке. Почти все щеголяли усами, преимущественно закрученными на манер русских гусар эпохи сражений с Наполеоном. С викингами вошедших роднили цвета шевелюр – перед Игаром стояли только русые и блондины. Рыжие и черноволосые отсутствовали как класс. «Скандинавский рост», как уже говорилось, имел только один из пяти – первый из вошедших, подпирающий потолок. Но и он впечатления сто процентного «норманна» не создавал, ибо носил аккуратные маленькие очки-пенсне, да и гусарские усики с образом морского налетчика эпохи раннего средневековья вязались плохо.

Тем не менее, Игар подобрался – ведь эта странная компания должна была сейчас решить его судьбу.

– Marenay? – не здороваясь, спросил ближайший из «маленьких» посетителей, обращаясь, вероятно, к девице.

«Как чувствует?» – понял вопрос Игар. Уши его уже настроились на знакомую речь, и улавливать простейшее значение фраз стало легче.

Вопрошавший был бледен, узкоплеч, как все – блондинист, и кроме усов, единственный из всех, носил остренькую бородку.

– Чувствует хорошо, – ответила девушка на старо-исландском.

– Нашу речь понимает?

– Нет, господин.

– Что ещё?

– Очень веселый, господин. Постоянно смеется.

Бородатый «господин» нахмурился, потом вопросительно посмотрел на великана.

– Поднимите, – прогрохотал «подпирающий потолок».

Два спутника в красно-сером шагнули к Игару, но тот, желая опередить их, поднялся с кушетки сам.

Грудь болела и чтобы выпрямиться, Игару пришлось перекатиться через бок. Подняться, опершись на руку. Качаясь, он встал рядом кроватью.

– Guter, – сказал Игар, ужасно коверкая заученные когда-то слова. – Ig norsen ur savern gut[12].

Глаза великана, зависшие под потолком чуть ниже сосновых балок, удивленно захлопали под очками.

На несколько кратких мгновений, в черно-красном вагончике повисла мертвая тишина. Несколько заторможено, великан-ферьярец повернул голову к прекрасной сиделке Игара.

– Ты глупа, – произнес он спокойно, обращаясь к смуглокожей. Однако глубокий и низкий голос его прозвучал как удар.

Тея съежилась в уголке, как будто став меньше в размере. На девушку было жалко смотреть.

– Это я умен, – довольно нагло вступился за свою «сиделку» Игар, продолжая говорить на старо-исландском. – Тея не при чем, я специально с ней не разговаривал.

К удивлению Игара, великан даже не посмотрел в его сторону.

– Farnasen! – рыкнул он. – Тащите наружу!

Узкоплечий с бородкой коротко махнув пальцем, тем самым выгнав одного из офицеров за дверь. Офицер почти мгновенно вернулся, а за ним в комнату протопала пара солдат с карабинами и пристегнутыми штыками. В иной ситуации, Игар бы многозначительно хмыкнул – одного взгляда на «ружья» с близкого расстояния было достаточно, чтобы определить в них нарезные винтовки с поворотным продольно-скользящим затвором, – нечто вроде моделей Мосина или Ли-Энфилд в Первую мировую войну, однако в данную конкретную секунду, реконструктору было совсем не до определения степени технического прогресса потомков северных мореходов. «Продвинутые» скандинавы глядели совсем не добро.

В следующее мгновение, вселенная взорвалась – один из стрелков, не долго думая, засадил Игару прикладом в предплечье, вероятно в качестве временного наркоза. Ударил не сильно, но из глаз рекона посыпались искры, рука мгновенно онемела. Подхватив за локти, его выволокли из красно-серого вагона.

К удивлению реконструктора, Тея за него не вступилась. Очевидно, красивые девушки обладали в квадратном мире меньшим влиянием, чем на его родине.

Дальнейшее происходило стремительно, Игар даже не успевал отслеживать смену картинок.

Его подвели, а точнее подтащили к какому-то столбику за рядами «вагонов», по всей видимости, специально приспособленному для этих нужд. Столбик выглядел определенно не хорошо, ибо был сильно испачкан разнообразными наслоениями, напоминающими засохшие жидкости человеческого тела. Между бордовых, темно-коричневых и черных полос, торчали старые проржавелые под дождём наручники, в которые и воткнули кисти Игара, щелчком застегнув на запястьях.

Взяли его полуголым – как он лежал на кровати. В одних трусах Игар стоял в пропитанном влагой холодном ночном воздухе, переминаясь босыми ступнями по мокрой, колючей траве.

Все произошло настолько оперативно, что до рекона даже не сразу дошел смысл производимых с ним действий. Контраст между уютным красно-серым вагоном, неспешными беседами, красавицей Теей и мокрой холодной ночью оказался настолько разительным, что Игар элементарно опешил. А происходили, между тем, вполне понятные вещи.

Первый солдат чуть отшагнул в сторону. Второй встав напротив Игара, снял с плеча винтовку, передернул затвор, и, держа оружие наперевес, вопросительно обернулся на вставших рядом «великана» и «бородатого». За мужскими тушами мелькала фигурка Теи, которой так же была не безынтересна судьба её пациента. Ну что ж, и на том спасибо, отвлеченно подумал Игар.

Не произвольно, он глубоко вздохнул. Показательные расстрелы «строем» по взмаху сабли командующего офицера тут, очевидно, были не в моде. Или патроны экономят?

– Давай, – отдал команду великан.

– Ну, шпион, с…а! – Заявил, сквозь зубы солдатик. – Сейчас я тебя.

Фраза прозвучала, конечно, не так, Игар разобрал нечто вроде:

«Wul, taft bayarma!», но без труда понял, в чем смысл.

«П…ц», – прокомментировал он происходящее по-русски. На душе в это время было не спокойно, однако Игар не смог бы сказать, что сильно боится. Осознание близкой смерти пришло совершенно обыденно, и испытывал он скорее растерянность, нежели страх. В любом случае, приспела пора применить филологические таланты. Мысли лихорадочно понеслись в голове.

Как доказать, что ты не шпион? В момент поимки он находился в странной одежде. Джинсы, футболка, не говоря уже о кольчуге и фальшивом мече, вряд ли характерны для местных разведчиков. Убедит ли это? Пожалуй, нет. Одежда не обычна, но этого слишком мало.

Вещи? Могут ли вещи, прихваченные им с Земли, стать доказательством его «иномирности»? Монеты? Нет, слишком мелкий аргумент, к тому же, если «Pomoren» – славяне, то у них может быть похожий алфавит и похожие деньги, а это только усугубит ситуацию. Мобильник? Наверняка сел, непонятное устройство. Что же ещё? Тут Игара окатило как будто холодной волной – он вспомнил нужную вещь!

Коверкая слова и фразы (черт, надо было все же с Теей потренироваться!), студент произнес на староисландском удивительную тираду, настолько пространную, что ещё час назад, сам признал бы её невероятной. Наличие столба и винтовки, определенно, стимулировало способности к языкам:

– Ваше Сиятельство, – заявил он почти что чисто. – Вы ошибаетесь. Не шпион. Я из другого мира и могу доказать. Посмотрите на мои вещи, они убедят Вас, – с этими словами, он вытянул шею, пытаясь увидеть смуглокожую девушку, прятавшуюся за мужскими телами, а отыскав её взглядом, закричал, с трудом сдерживая в голосе дрожь:

– Teya! Ur mappa needen! – и добавил по-русски. – Пожалуйста, принеси!

Стрелок с винтовкой, обескураженный странным поведением «расстрельного», опустил оружие и ещё раз вопросительно поглядел на офицеров. Великан поправил пенсне и тоже, удивленный необычным поворотом дела, хмуро кивнул. Тея пулей скрылась в вагоне. Наконец, спустя тридцать-сорок секунд, показавшихся Игару часами, девушка вернулась обратно, неся в руках знакомый предмет.

Великан медленно развернул его. Задумчиво прикрыл рукой рот, глаза превратились в щелки.

– Mappa! – торжественно заявила Тея.

Великан держал в руках карту Свердловской области с указанием населенных пунктов и автомобильных дорог. На обратной стороне карты имелось схематичное изображение Свердловской области в границах Евразии и России.

Какими бы хитроумными приспособлениями не был оснащен шпион, вражеская разведка не станет делать для него одного – рисовать несуществующей области несуществующей страны на несуществующем континенте.

– Обратно в вагон, – сказал великан по староисландски.

* * *

Огромный викинг в пенсне оказался ни кем иным, как конунгом Харгафом Харальдсоном, о чем Игар вскоре догадался по обращению прочих офицеров.

Вернувшись в вагончик, гигант сел на кровать, ранее занимаемую Игаром, отчего предмет мебели жалобно заскрипел. Самого же пленника усадили перед кроватью на табурет. Два солдатика из «расстрельной команды» стояли у входа, довольно расслаблено, учитывая присутствие командующего корпусом, остальные офицеры, включая обладателя козлиной бородки, расположились вдоль стен. Тея примостилась тут же, у окошка. Игар держал в руках карту.

– Земля, – начал он, – это огромная планета. Вам, возможно, сложно будет понять, но наш мир больше вашего в несколько раз.

– Ты прибыл оттуда? – граф ткнул пальцем в карту.

– Да, – сказал Игар и показал Екатеринбург. – Моя родина называется …

– Это не важно. Зачем скрывал, что знаешь язык?

– Боялся, – честно признался Игар.

– Откуда знаешь язык?

– Специально изучал в Университете, – Игар замешкался, – Университет это что-то вроде школы или места, где учат, вы понимаете?

– Я знаю слово Университет, – перебил Харгаф. – Так значит, ты специально изучал наш язык, но при этом заявляешь, что ты не шпион.

– Да нет же! – Игар помотал головой, – я сказал совершенно не это. Я студент, я изучал ваш язык как науку, как учебный предмет. Несколько сотен лет назад, ваши предки жили на нашей планете, потом, вероятно, исчезли. Остались книги. Остались далекие потомки, говорящие на искаженном диалекте. Мы просто изучаем их в Универе, понимаете?

Великан и бородач переглянулись.

– Двести, – сказал граф. – Это случилось двести лет назад.

Словно потеряв к Игару интерес, оба старших офицера встали и, удалившись в уголок комнаты, стали беседовать о чем-то полушепотом. Игар пытался разобрать слова, но не мог – говорили тихо.

Наконец, Харгаф вернулся на табурет.

– Следовало бы всё же пристрелить тебя, – заявил он, – мало ли, с какими картами шляются по нашей земле мансийские ублюдки. Однако адьютант Герсен считает, что ты действительно иномирянин. Такие случаи происходят у нас время от времени, правда, редко, раз в десять – пятнадцать лет. Чуть позже я отправлю тебя в «Свинцовый Ветер» для изучения. Там ты ответишь на все вопросы и расскажешь всё, что знаешь о своём мире. Потом, возможно, я представлю тебя к императорскому Двору. Ну а пока я хотел бы услышать твой рассказ сам.

Игар внимательно посмотрел на Харгафа. Человек этот изначально показался Игару настоящим чудовищем, однако сейчас, глядя на глазки, поблескивающие под пенсне, Игар вдруг понял, что на гиганта викинга Его Свирепость похож только внешне. Интеллигентное лицо, со старомодными «закрученными» усами, умные глаза, спокойная манера держаться производили впечатление очень уверенного в себе, властного, но все же дисциплинированного человека. Жестокость и резкость, как видно, не были присущи Харгафу от рождения и проявлялись вследствие бушевавшей вокруг войны. Командир фронтового корпуса, как известно, не должен испытывать снисхождения к лазутчикам и шпионам.

Собравшись с мыслями, Игар начал свой долгий рассказ о Земле.

Глава 7

– Во-первых, мне интересно вот что. С какой стороны мирового квадрата вы прошли? – вкрадчиво спросил Василь Аристархович. – С южной, иль с северной?

– Вы хотите сказать, что мир имеет форму квадрата? – пожалуй, за все последние десять дней это была самая ошеломляющая информация из всего, что пришлось услышать. Землянин, безусловно, видел карты, но их квадратная форма воспринималась как условность.

– Из себя неуча-то не стройте, Семён Вячеславович, – холодно ответил дьяк Особого приказа. – Это ж написано во всех детских учебных книжках по мирозданью. По западному и восточному краю квадрата – Горная Рамка, за нею бездна. Юг и север остается. Строенье миров Ленты одинаково, и сегмент, откудова все иномирцы проходят, ровно так же устроён, как и наше Новомирьё.

Речь его походила на земную деревенскую, являясь смесью «поморской говори» с «книжным», как его тут называли. Видимо, в крупных городах два языка неизбежно смешивались. Дьяк был одним из немногих поморцев, обращавшихся к Григорьеву на «вы», и это звучало непривычно. В отличие от главы Троеугорска, этот чиновник выглядел менее дружелюбно. Оно и понятно – Особый Приказ, как понял Семён, был аналогом земных спецслужб.

«Ленты? Какой ещё ленты?» – не понял землялин.

– Так откудова вы прошли?

Большие настенные часы в кабинете своим мерным стуком раздражали Семёна, обстановка по напряженности своей напоминала допрос. Землянин задумался. Похоже, ему опять не верили.

– Я из земной России, – упорно повторил Семён и достал из кармана коммуникатор. – Есть ли у ваших иномирцев подобные аппараты?

Дьяк хмыкнул и жестом попросил посмотреть аппарат.

– Оно работает?

– Я могу его включить, но надолго он не протянет – батарея слишком слаба. Наверное, это будет последний раз, когда я увижу его включённым.

Василь Аристархович кивнул.

– Не надо включать. Позже. Что ж, у иномирцев вполне могут быть подобные аппараты. А с батареей сходите к нашим мастерам, можа чего и сделают.

– Нет, то есть вы мне не верите? Я не с Севера, я с Земли.

Дьяк молчал, крутя в руках деревянную авторучку – похоже, одно из недавних изобретений. Затем поднял глаза и спросил, прищурясь.

– Ежели вы с Земли, то, вероятно, можете хорошо рассказать историю страны вашей?

– Честно говоря, я не большой специалист в плане истории, но, насколько я понял, в последние дни, поморы – мои бывшие соотечественники, все они родом из России. А я, получается, из вашего прошлого.

Дьяк кивнул:

– Россия, она же Земная Империя, она же – Союз. Как говорят сейчас учёные мужи, это одно и то же, и все поморские первопоселенцы произошли оттуда.

– А как произошло переселение? И когда?

Чиновник пожал плечами.

– Откуда мне знать. Спросите лучше богословов, ведь то была воля Господа – предоставить поморам отдельный мир. Ежели про время говорить, то разные сроки называют – от одна тысяцна восемьсот семисятых до двухтысяцных годов от рождества Христова. Накупили бы вы книжек по истории, да почитали бы, чего меня спрашивать. Позвольте нонче мне вопросы задавать.

Вопросов меньше не стало, но Семён согласился.

– Пожалуйста, я готов продолжить допрос.

Дьяк криво усмехнулся.

– Ежели б вас допрашивать надобно было, мы бы не церемонились и за столом одним бы не сидели. Мы не ферьярцы, дабы кровавые допросы с палачами проводиць, да и вы, как следует из писем и облика, на шпионов не находите. Более того, такие люди, как вы – Серафимью нужные, да и всему Поморью во целом. Скажите мне, Семён Вячеславович, вот чего. Вы глядитесь неглупым человеком, наверняка у себя на отчине не жили бедняком. Каково ваше образованье, иль у вас там обученье без надобности?

«Чем я могу быть полезен поморцам? – подумал Семён. – Тут кругом войны, наверняка им нужны военные разработки, а я в них – нуль. С другой стороны, я тут, похоже, надолго, и если они найдут мне работу, то это было бы неплохо. Что плохого в том, что я поработаю на благо братского славянского народа?». Он решил не врать и потому прямо сказал:

– Почему без образования, я четыре года назад окончил Университет по специальности инженер-электронщик.

Лицо дьяка выразило явный интерес.

– Инженер? С чем же именно вы работали, со оружием?

– Нет, с военными системами я знаком крайне плохо. Была у меня одна работа про вычислительные машины старых подводных лодок, да и то… Потому, кстати, не знаю, какую пользу я могу принести государству.

– Ну хорошо, а что значит «электронщик»? Правильно ли я бардаю, это наука о… точной технике?

Семёну подумалось, что дьяк всё равно не поймёт современных земных терминов, решил пошутить и начал нудно перечислять всё, чему его учили в УПИ.

– Это наука о транзисторах, микросхемах, печатных платах, компьютерах, периферийных устройствах, локальных вычислительных сетях. Ещё я изучал операционные системы, низкоуровневое программирование, ассемблеры, системы машинных команд, да и на языках высокого уровня умею «кодить»…

Василь Аристархович кивнул и обрадовано проговорил.

– То есть, не облыжнился я, точнотехник вы. Паяльником лементы заделывать варзаете, э-э… то есть умеете?

– Да, правда, давно это было, – несколько удивлённо откликнулся землянин. – На курсе, кажется, втором была электромонтажная практика, сейчас больше руковожу… руководил. А что, вы можете найти мне работу? Сомневаюсь, что в вашем мире есть хоть что-то из перечисленного мной.

– Ну, почему же. Транзисторы, к примеру, есть, – чиновник понизил голос, и Григорьев понял, что речь идёт о чём-то секретном. – Точной наукой у нас в Поморье занимаются уже лет сорок, с тех самых пор, как повсеместно электричество проведено было. Сейчас я вам покажу кой-чего.

Дьяк поднялся и снял с полки какой-то большой книжный том без надписей на обложке. Открыл и показал черно-белое изображение. К удивлению Семёна, это была большая фотография тёмного зала с кучей проводов и деревянных полок. До этого Семёну в Новомирьи фотографии не попадались, вероятно, эта технология была секретной.

– Вот, взгляните. Ещё тридцать пять годов тому назад в Новом Китеже, в Крестолесье, была построена Великая Ламповая Счётная Машина. Потом такая же, быстрей токмо, в Андреево. А шесть годов тому назад мастера в Крестолесье начали выпускать Счетные Шкафы на твёрдых лементах, – дьяк хитро посмотрел на землянина и перелистнул на другую страницу. – Вот так они выглядят. Вам знакомо их строеньё?

– В общих чертах – да, правда, у нас такие машины были полвека назад. Всё равно, я не понимаю, при чем здесь Серафимье и вы.

– А я вам поясню, в чём дело. У Серафимья, как вы уже знаете, семнадцать колоний и восемь торговых консульств. Князь издал указ о переводе всех торговых расчетов на машинный вариант, и первые одиннадцать Счётных шкафов для столицы и наместничеств закуплены. Однако ж, умельцев, варзающих в точной технике, мало, в нашей стране их готовят только в одной закрытой конторе.

Дьяк захлопнул книгу и многозначительно замолчал. Судя по размерам Счётных Шкафов на фотографии, они представляли собой ЭВМ второго поколения, а то и более ранних – что-то вроде советских БЭСМ-6, про которые так любил рассказывать на лекциях один старик-профессор с радиофака. Старьё, конечно, но почему бы не попробовать? А разобраться и освежить всё в памяти при наличии инструкций и опытного мастера наверняка получится. Какая-никакая, а всё же работа.

– Вы намекаете на то, что можете меня туда порекомендовать, в эту вашу контору? – пошёл ва-банк Семён.

– А вы сообразительный, – усмехнулся Василь Аристархович. – С ходу поняли. Ну что, Семён Вячеславович, вы согласны?

Землянин промедлил пару секунд и коротко ответил:

– Да, согласен.

– Вот и славно! Мой подчинённый отправится туда с вами завтра же, – чиновник поднялся и протянул руку для рукопожатия. К концу разговора мнение об дьяке несколько изменилось, он стал выглядеть дружелюбнее, и Семён решил рискнуть.

– У меня в ответ к вам одна просьба, – не пожимая руки, сказал землянин. – Вместе со мной в Новомирье с Земли попал мой друг, его зовут Игорь.

Василь Аристархович неожиданно нахмурился и сел.

– Мне ничего не сообщали об этом.

«Врёт, наверняка сообщали», – понял Семён и продолжил.

– Мы разминулись на Сосновом Тракте, южнее Троеугорска. Судя по всему, он направился в сторону ферьярских позиций. Вы не могли бы установить его местонахождение?

– Игар, говорите… А как у друга фамильное имя?

– К сожалению, я не спросил… Не знаю точно, – сказал землянин.

– Боюсь, что нет, Семён Вячеславович. С ферьярцами у нас отношения и без того сложные, чтобы без нужды соваться. Да и к тому ж, какой он вам друг, раз вы даже его фамильного имени не ведаете?

– Он мой земляк! – воскликнул Григорьев. – К тому же, мало ли чего он может сообщить ферьярцам?

Дьяк задумался, потом несколько неохотно проговорил:

– Ладно, я попробую навести справки, но не обещаю. Это не последняя наша встреча, я сообщу, если чего узнаю.

* * *

Пятилахтинск выглядел сравнительно молодым городом. Новой столице Серафимья было всего семьдесят лет. По сравнению со столицей Крестолесья, городом Андреево, основанным три с половиной века назад, он был юнцом, подставившим своё безусое лицо ветрам северных морей. Город протянулся на добрые пятнадцать вёрст вдоль побережья Тамойского залива, но, несмотря на столь внушительные размеры, проживало в нём всего восемьдесят тысяч человек. С его стройными рядами небольших особняков всевозможных форм и расцветок и деревянными шатровыми часовнями, Пятилахтинск казался одновременно и гостеприимным, и современным. Духом и атмосферой он напоминал земной город где-нибудь на Северном Урале, к тому же был чист и благоустроен, и Григорьев здесь с первых дней чувствовал себя как дома.

Новое Поморье, как и древняя земная Гардарика – страна тысячи небольших городов и посёлков, из них лишь Новуград с его полумиллионным населением можно было назвать гигантом. Землянину не терпелось посетить этот загадочный город, но съездить туда средства пока что не позволяли. Семён в тайне надеялся, что Торговый Счётный Отдел когда-нибудь решит отправить своего нового сотрудника туда в командировку, только когда это будет – не понятно.

Надежды, что Игоря разыщут, таяли с каждым новым днём. Постепенно Семён привыкал к мысли, что он остался один в этом новом мире. Благо, занятий было множество, и времени скучать не оставалось. Как выяснилось, Серафимье было мировым лидером по выпуску книг, местные типографии умудрялись на паровых станках печатать продукцию для всех шести народов, населявших Новомирье. В гостином дворе, где Семён остановился, имелась небольшая библиотека. Как и посоветовал Василь Аристархович, Семён принялся по вечерам штудировать научно-популярную литературу, постепенно привыкнув к отличающемуся алфавиту и необычной орфографии.

Первая книга, которую он прочёл, называлась «Сказ о землях южных заморских, посещённых купцом Корнилом Воробьёвым». Книга была перепечатана с рукописей двухвековой давности, оставленных поморским путешественником, который посетил южную половину Мирового Квадрата. Именно после трудов Воробьёва тогдашним князем Серафимья было принято решение начать Южную Кампанию по колонизации и торговле.

В первой части автор рассказывал о быте и нравах «татарвы», как их тут называют, кочевого племени, живущего на степных плоскогорьях к югу от Мансипала. Раньше они не входили в состав Мансийского Хаканата и мало чем отличались от своих земных предков – тувинцев, живущих на юге Сибири. Однако к началу третьего века от Сотворения что-то в их мировоззрении поменялось. Бывшие кочевники сошли со своего привычного пути и стали строить первые города, осваивать новые технологии. «Интересно, на каком уровне развития они находятся сейчас?» – подумал Семён. Всё это ещё предстояло узнать.

В следующем разделе говорилось о походе на Юго-запад Мирового Квадрата, к большой группе островов Вутанмапу. Там проживал странный народ на-арауканов, который, как понял Семён, был потомком каких-то южноамериканских индейцев. Воробьёв рассказывает о грандиозных каменных храмах и пирамидах, стоящих посреди горной пустыни и о кровавых жертвоприношениях, на которых пришлось побывать путешественнику.

Странно, подумалось Семёну, ведь о них никто из поморцев даже и не упоминал. В третьей, последней части книги, повествовалось о двух больших «землях», лежащих далеко на юго-востоке, южнее территории тувинцев. Там проживал народ маори, потомки коренных новозеландцев. Высокие и темнокожие, они уже во втором веке имели единое королевство и с десяток крупных городов, возведённых среди густых умеренных лесов. Они умели строить парусные суда и к тому моменту уже были известны поморцам. После путешествия Воробьёва отношения двух народов стали ещё более тесными. Когда Семён ехал в столицу в автобусе, он в пол-уха слышал разговор двух почтенных темнокожих граждан, свободно изъяснявшихся на поморском диалекте. Как понял землянин, они родились в одной из поморских колоний, а затем эмигрировали в Серафимье.

– Чегой-то ты тут читаешь-то? – поинтересовался у Семёна Лексей Сергиевич, хромой ветеран откуда-то из Синелесья. Как и землянин, он обосновался здесь надолго, сняв большой номер на три месяца вперёд. После ужина большинство жильцов гостиного двора собирались в общем зале, где стояли удобные кресла. В углу незатейливую духовую мелодию играл граммофон – недавнее изобретение поморцев.

Семён показал соседу обложку книги.

– Ха, так чего тут читать-то, книжки таки ещё школяры читают. Брехня это, не так всё было.

Григорьев не рискнул рассказывать бывшему вояке о своём земном происхождении, объяснявшем столь непростительное невежество, и поэтому спросил:

– А чего б ты мне посоветовал-то? – спросил Семён, стараясь подражать местной речи.

– Ты почитай-ка «Поморский крах». Это наш автор, со Синелесья написал, Ромот Хоротов. Книга редкая, в лавках не поцясто встретишь.

Предложенная книга оказалась не менее интересна, чем первая, Семён прочёл стостраничный труд на одном дыхании. Автор рассказывал о тайнах мировой истории, и прочитанное шло вразрез с тем, что было изложено у Воробьёва.

Как писал автор со странным именем, ещё в конце первого века от Сотворения поморцы уже имели большой парусный флот, пушечное вооружение, и посетили все части Новомирья. С удивлением для себя Семён обнаружил, что существовало единое Поморское Царство со столицей в Андреево, граница которого простиралась до юго-западного побережья материка. Большой Остров – как понял Семён, так назывался нынешний Майнланд, – сначала был населён индейцами, а затем древние поморы присоединили его к себе в качестве полусвободной территории. Бьорн-на-Хаге, столица ферьярцев, как тут говорилось, являлся некогда столицей поморского наместничества. Население Царства составляло восемь миллионов человек, что с учётом небольшого возраста цивилизации казалось немыслимым.

Затем случилось непонятное – на одном из островов западного архипелага разыгралась страшная гроза, и прямо «из скалы», как тут говорилось, стали выходить люди. Одетые в одежду разных эпох, разного возраста, но все, как один – скандинавского происхождения. Всего переселенцев в первый раз набралось около полутора тысяч, но подобный пространственный «провал» был не единственный. Через несколько десятилетий число «новых людей» стало таким, что островной наместник решил выделить им часть Большого Острова. Новые викинги начали воссоздавать древнюю скандинавскую культуру и активно расти в численности. Сложно представить, какова была рождаемость, если всего за три поколения население резервации викингов достигло двухсот тысяч человек. Автор делает примечание – возможно, некоторые поморцы и мансийцы бежали на земли викингов и постепенно ассимилировались, обеспечив приток населения.

Так или иначе, но в конце второго века на территории Большого Острова было основано королевство Харальда Основателя, и началась первая в истории война. То ли миролюбивость славянского народа сыграла с ним злую шутку, то ли «викингам» помог их одноглазый Один, но поморцы, несмотря на численное превосходство, проиграли. После войны Поморское Царство лишилось двух третей своей площади и распалось на десяток малых, враждующих между собой княжеств и вечевых республик. Укрупнение поморских земель произошло лишь спустя век после войны, когда у ферьярцев уже была процветающая империя. Осколком Царства, утверждает Хоротов, является Крестолесье, однако факт поражения поморцев был тщательно завуалирован историками и вытеснен из официальных хроник.

У Семёна осталось сложное впечатление после прочитанного. Не выдумка ли это? Возможно, речь идёт о «псевдо-истории», а автор, как часто это бывало на Земле, решил заработать на сенсационном исследовании? Но землянину почему-то казалось, что всё написанное – правда. Слишком стройно была выстроена версия и слишком серьёзные приведены доказательства и факты. Если это так, то Игорь попал в руки агрессивного государства, народа, угрожающего всему этому миру. Семёну захотелось узнать побольше про викингов-ферьярцев. Эх, зачем только Игорь пошел по красной дороге на Запад? Одно слово – студент.

– Лексей Сергиевич, а есть у тебя ещё книжки каки-нтересные?

* * *

– И чего-йто ты там всё мастрачишь? – спросил Семёна главный мастер-техник Счётного Отдела. Землянин отложил паяльник, выключил сдувавший в окно пары канифоли вентилятор – устройство дорогое и редкое – и показал продолговатый резиновый кожух с двумя проводками, ведущими с разных концов.

– Да я так, для себя, – пояснил Григорьев.

– Нашто тобе эта штуковина-то? – мастер-техник снял крышку и рассмотрел плату. – Трансформатор пошто-то присобачил. Хорошо это всё, да пошто ты лементы-ка расходуешь зазря, а? А мне потом записки писать, что мол нехватка.

– Володимир Степанович, ты зазря не гневайся, я это всё с бракованных плат поспаивал, – пояснил землянин. – Они все со счетов-то посписаны. А как оно робит, я вам завтра выкажу, ежели не поломается ничего.

Главный мастер-техник кивнул и удалился к себе в мастерскую. Семён заново запустил вентилятор, взял паяльник и принялся припаивать конец провода к тонкому, вырезанному из меди наконечнику.

Три дня Семён потратил на ознакомление с местной системой обозначений и номенклатурой элементов. К его удивлению, больших различий в обозначения не встретилось – видимо, здесь имел место «земной след». День провозился с паяльником, осваивая подзабытое ремесло. Ещё через пару дней его провели в святая святых – подземный машинный зал, где собирались, ремонтировались и испытывались привезённые по частям из Крестолесья «счетные шкафы», эти громоздкие ЭВМ, управляемые с перфолент. Машинный язык основывался на кириллическом алфавите, но пока что работать на машинах Семён не умел – уж больно непривычным это казалось после «ассемблера». Операторов-программистов готовили отдельно, и освоить систему команд было делом времени.

На второй неделе дел оказалось мало – отдел практически подготовился к поездке в одно из торговых консульств и ждал теплохода. Семён, чтобы не терять даром рабочее время, решил попрактиковаться в изобретательстве. Пару часов потратил на расчёты, измерения и сравнения с земными стандартами, ещё полдня – на то, чтобы подготовить нужные элементы и материалы, и спустя сутки почти полностью собрал устройство.

– Риск, конечно, но риск оправдан, – проговорил он сам себе. – В конце концов, что я теряю? Уже ничего не теряю.

Семён достал из кармана коммуникатор и засунул медный штекер в USB-разъем. Затем, перекрестившись – эту привычку он перенял у других техников – воткнул трехгранную штепсельную вилку в розетку на столе.

Предохранители здесь были настолько редким и дорогим элементом, что инженер не рискнул их позаимствовать, опасаясь недовольства начальства. Вероятность того, что схема будет неисправна, и батарея коммуникатора сгорит, была высока – как никак, схему устройства Семён вспоминал по памяти, да и напутать в номенклатуре мог запросто. Однако, спустя пару секунд, к великой радости землянина на коммуникаторе зажёгся фиолетовый индикатор.

Зарядное устройство работало. Уже через час можно будет послушать земную музыку, посмотреть фотографии и поиграть в простенькую игрушку. Вспомнить о Земле, о родине, которая была так далеко.

Алеет мгла и меркнет звездный хор,

Рассвет глядит на старые могилы,

Мечи и флейты, славу и позор

Единое забвение покрыло.

Ни гордых дней, ни горьких не вернуть,

Ушли дела, и песни замолчали,

Алеет мгла, и проступает путь,

Случайный путь сегодняшней печали[13].

Глава 8

Прошедшие две недели пронеслись для Игара будто во сне. Он впитывал в себя новые знания как губка, поражался увиденному, делая открытия каждый день. Главное – пытался учить язык.

Ферьярский, он же старо-исландский, с которым Игар ранее сталкивался только в форме старинных библиотечных учебников, изданных ещё до революции, да специального датского сайта в Интернете, стал внезапно живым. Слова и фразы, исчезнувшие на Земле столетия назад, вдруг наполнились смыслом, звучанием.

Иногда Игар как будто останавливался на миг, прекращая свои беспрерывные упражнения, и ширма, скрывавшая от него правду о новом мире внезапно приоткрывалась. Ясно, как часто бывает во сне, когда являются неведомые днём откровения, он понимал вдруг, в чем заключается суть окружающей его удивительной реальности.

Мир этот был «Хранилищем». Удивительным гигантским музеем или фантастической лабораторией, где «реконструировались», «хранились» или «испытывались» исчезнувшие на земле культуры.

Ту же мысль подтверждала карта, та самая, которую Тея принесла ему в первый день. Игар корпел над ней часами и днями, пока не заучил наизусть. Новый мир заселяли не только исландо-фарерцы.

Тува и манси на востоке. Маори и индейцы на юге. Поморы на севере. Все эти этносы, теоретически сохранились и на Земле, слившись с другими, более многочисленными народами. Но оригинальные язык и культуру – потеряли, частично или совсем. Игар задумывался: что если некто перенес эти народы сюда? С единственной целью – сохранить их этнические традиции, веру, а также специфические, присущие им черты? Иначе чем вообще можно объяснить подобную «подборку» местного населения?

Размышляя об этом, Игар бегал по комнате из угла в угол, не находя себе места. Идея казалась навязчивой, он искал в ней подвохи и не находил.

Действительно, что ещё может объяснить произошедшее с ним и Семеном?

– Ни параллельный мир, ни будущее, ни прошлое, ни другая планета, ни фэнтезийная сказка, не альтернатива истории, – перебирал он версии. – Тогда что?

Нелепая идея про «хранилище мертвых культур» было единственной версией, объясняющей если не техническое устройство, не время, не место, но хотя бы цель существования окружающего огромного мира.

С техническим устройством как раз не было проблем. Помимо карты, Тея раздобыла приличных размеров атлас, содержащий исчерпывающие сведения о Мире-Складе-Народов.

Согласно представлениям «местных», новое мироздание являло собой пример абсолютно неземной «космогонии». Мир, в котором якобы оказался Игар, планетой не был.

Он являлся «Великой Лентой».

Прочитав абзац с этим сообщением в первый раз, Игар посмеялся, приняв текстовку за обычный мифологический бред, сродни представлениям дикарских народов о плоской земле, стоящей на трех китах или огромной черепахе. Однако, читая дальше, от этой точки зрения пришлось отказаться – и даже волосы зашевелились на голове Игара.

Составители атласа оперировал точными цифрами, шокируя лаконичностью и завершенностью данных. Согласно их преставлениям, мир являлся гигантской Лентой, шириной в десять тысяч восемьсот двадцать три ферьярские мили. Игар уже был знаком с местной системой счисления, схожей со старой европейской, которая действовала на Земле до ввода метрической системы. Без особого труда, он сделал перерасчет и заключил, что в метрической системе измерений ширина Великой Ленты, и соответственно, сторона Мирового Квадрата, составляет около восемнадцати тысяч километров от западной до восточной грани. Длина Ленты гипотетически считалась составителями атласа бесконечной – но только гипотетически. Однако в том, что мир является именно Лентой, никто из составителей не сомневался, ссылаясь при этом на данные науки.

Из аргументов приводился великий Северный и великий Южный Изгиб. Лента не шла по прямой. Он изгибалась под разными углами, причём, в Атласе приводилось схематическое изображение её внешнего вида – то, как она могла бы выглядеть из далекого космоса. Амплитуда колебаний Бесконечной Ленты была потрясающе велика. Из столицы Нео-Мидгарда – города Бьорн-на-Хаге, где находились главные имперские обсерватории, можно было наблюдать как «ближайшие» изгибы ленты, например, наклоненный под небольшим углом великий Южный, так и неимоверно далекие её изгибы – например, удаленный на два миллиона миль экстремальный Северный Изгиб.

Бесконечная Лента не была однородна и разделялась на «Секции Ленты», ближайшие из которых отчетливо просматривались из тех же обсерваторий в столице Империи. Самые близкие Секции – то есть те, что непосредственно граничили с «местной», не просматривались, разумеется, поскольку лежали практически в одной плоскости, однако множество дальних – просматривались вполне. Добраться туда было невозможно, однако астрономы давно составили примерные карты почти сотни тысяч Секций, которые можно было наблюдать благодаря удачному расположению их на «изгибах» Великой Ленты.

Большая часть Секций являлась Квадратами, однако встречались и прямоугольники, вытянутые вдоль Ленты («большие»), и прямоугольники, протянувшиеся поперек («малые»). Ширина Ленты также разнилась – местами она была шире, местами уже, и на отрезках переходов образовывались «дуги», превращавшие Секции Ленты в фигуры самых разнообразных форм – от Мировых Трапеций до Мировых Овалов. Самой распространенной фигурой, впрочем, был Мировой Квадрат. Именно таковой, в частности, являлась Секция, в которой оказался землянин. Мировой Квадрат секции Нео-Мидгарда, поморов и Мансийского Хаканата, именовался «девятьсот девятым» – по счету. От какого квадрата велось это исчисление, оставалось неясным – возможно, от видимого конца Южного изгиба.

Все Секции бесконечной Ленты отделялись друг от друга непроходимыми границами, именуемыми в Секции Нео-Мидгарда «Горной рамкой». Горная рамка ограничивала как саму Ленту на всем её протяжении, так и секции на Ленте между собой. Высота боковой Рамки, по данным атласа, превышала сотню миль, но береговая линия гор или же прилегающие к ней на суше долины изображалась на карте очень подробно. Мир девятьсот девятого Квадрата был давно освоен и изучен людьми.

Далее в атласе приводились карты звездного неба, через которое жирною полосой проходила Лента, а также мелкомасштабные карты отдельных островов и частей Мирового Квадрата.

Помотав головой, Игар хлопком закрыл атлас. Открытия впечатляли, но больше всего пока реконструктора занимали окружающие его люди.

Вторым после Теи человеком, с которым Игару пришлось близко познакомится, стал узкоплечий обладатель козлиной бородки, – некто офицер Герсен. Тот самый, о котором Харгаф говорил «Герсен считает, что ты иномирянин», а Тея – «Герсен лечил».

Вопреки суровому внешнему виду, костистой угловатой фигуре и острым черным глазам, Герсен оказался приятным собеседником и неплохим компаньоном для проведения пустых лагерных вечеров. Кроме того, как понял, Игар, конунг Харгаф поручил Герсену присматривать за диковинным пленником, ибо на Тею не полагался после случая с «языком». Герсен делал это без видимого неудовольствия, не напрягаясь.

Поглаживая козлиную бородку, Герсен неспешно посвящал Игара в подробности местного бытия.

Прежде всего – он рассказал о войне. Война бушевала на просторах Мирового Квадрата более трех лет. О поводах не вспоминали, кажется, это был ничтожный таможенный конфликт.

– Мансийцы подняли пошлины на ввоз ферьярской пшеницы, – пояснял Герсен. – И вместо отправки дипломатов Империя отправила флот.

Причины ужасающей бойни отличались от поводов. Суть схватки скрывалась не в дипломатии – в головах. Потомки норманнов мыслили так, как их далекие предки – категориями экспансии. Империя Нео-Мидгард существовала всего сто лет, и весь этот срок краткие годы мира служили лишь подготовкой к очередному силовому броску. Психология викингов, порожденная их древней культурой, была известна континентальным соседям, но, как всегда, мирные страны оказались не готовы к удару.

Мансийские корабли стояли по всему континенту небольшими группами и по одиночке, ибо в мирное время считалось хорошим тоном, когда в каждом крупном порту дремлет могучий линкор – напоминание о военной мощи Великого Хаканата.

Ферьярцы обрушились массой – нападая на «мониторные» группы не менее чем эскадрой. Бронированные чудовища – краса и гордость мансийского государства – тонули в гаванях, раздавленные численным превосходством эсминцев и канонерок. Флот Нео-Мидгарда был меньше, чем флот мансийской империи, однако в каждой отдельной схватке, викинги превосходили в численности.

На суше – история повторилась. Пока неспешные комиссариаты мансийцев, развращенные бюрократией мирных лет, проводили мобилизацию, заранее собранные дивизии Нео-Мидгарда стоптали чужую границу. Откат Хаканата был просто чудовищным и казался полным разгромом. Спасло всё то же – инерция Манси. Они очень медленно подготавливались к войне, и также медленно – признавали мысль о собственном поражении. Огромная территория позволила мансийцам собраться. Численное превосходство и стойкость – выстоять и ударить в ответ.

Спустя три года после начала истребительной бойни, стабилизированный по всем направлениям фронт превратился в пылающую линию мелких стычек. Здесь же, на границе с поморами, столкновения вообще стали редкостью. Впрочем, как заверял Герсен, положение должно было в скором времени измениться…

Центральной персоной в лагере, и соответственно, в судьбе самого Игара, оставался Его «свирепейшее» Сиятельство конунг Харгаф Харальдсон, которого Игар про себя величал Харальдовичем. Прозвище было не совсем верным, поскольку «Харальдсон», как понял Игар после пространных объяснений самого конунга, служило не отчеством, а фамилией рода. Быть «Харальдсоном» – означало быть потомком основателя императорской династии Империи Нео-Мидгард – легендарного Харальда Фундаментатора. Официальным названием лагеря конунга Харгафакаковым его прописывали в корреспонденции, было «Лагерь Третьего Кавалерийского корпуса, гвардейской дивизии Его Светлости (Свирепости) конунга Харгафа Харальдсона, сына Фридлейфа Харальдсона, внука Харальда Фундаментатора» – именно так, и не словом меньше. Таким образом, конунг Харгаф принадлежал к семье Императора и по местным понятиям являлся неописуемой шишкой.

Помимо знакомства с людьми и миром, Игар с головой погрузился в местный нехитрый военный быт. Лесной фронт считался одним из самых удаленных военных театров, а потому, существование Третьего кавалерийского корпуса текло неспешно и не перемежалась ежедневными схватками и смертями. Изредка (но действительно, очень редко), в лагере можно было услышать далекий гул канонады, но случалось такое не чаще чем раз или два раза в неделю, что для современной позиционной войны, как полагал Игар, являлось ничтожной статистикой. Истории той же Земли было известно множество подобных примеров.

Как помнил Игар, первый автомат, вернее, штурмовую винтовку, изобрели в России ещё в далеком 1916-м году, однако в начале века её не поняли и не приняли, исключительно из-за «представлений» военных о том, как ведется война. Промышленность и наука могли это сделать, но мозг человеческий – ещё не воспринимал.

То же самое Игар наблюдал и в Третьем кавалерийском. Однажды Герсен показал ему удивительную «смерть-машину», оказавшуюся на поверку обыкновенным пулеметом с кожухом водяного охлаждения. Кроме пулемета Игар наблюдал в расположении лагеря две странные трехколесные конструкции, которые не могли быть ничем иным, как примитивными броневиками или БМП. Задняя ось на рессорах опиралась на два колеса, суженный «нос» машины – на единое широкое колесо, прикрытое треугольным щитком, весьма напоминавшим Игару клюв фантастической птицы. Клюв этот не только прикрывал переднее колесо от попаданий, но являлся своеобразным бронированным тараном. Кроме того, прямые линии брони, расходящиеся от носа к задней части по косым плоскостям, придавали бронеавтомобилю выгодный профиль – пули с снаряды должны были «скользить» по листам, а не взламывать их прямым попаданием.

Все это было прекрасно. Однако в голове Игара не укладывалось, каким образом подобная техника уживается с самим существованием кавалерийского корпуса? Пулеметы, броневики и всадники с палашами не могли являться частью единой военной схемы. Очевидно, решил для себя Игар, военное искусство Нео-Мидгарда, а также, соответственно, Мансипала переживает некий переломный рубеж, переходный этап, за которым кавалерия исчезнет с полей сражений.

Ну а пока что, бойцов Харгафа совершенно не беспокоило несоответствие их славного кавалерийского корпуса уровню современной техники и науки. На броню с пулеметами смотрели как на инженерное чудо и с любовью поглаживали серебреные палаши. Потомки викингов вечерами собирались у костров, балагурили, офицеры наведывались друг к другу в гости, почти ничем не показывая, что находятся не просто на дальней пограничной заставе, а на самой что ни на есть линии фронта, пусть даже тихого и «лесного».

Ни схваток, ни артобстрелов, ни тем более авианалетов и ракетных ударов за время «сидения», Игар не наблюдал. Её Величество смерть, похоже, в лагерь не наведывалась, хотя в солдатской среде ходили слухи о вражеских партизанах, нападавших на кавалерию.

В личном статусе Игара, в то же время, происходили решительные и самому ему не совсем понятные изменения.

Прежде всего, его одежду и вещи, включая мобильник, деньги, джинсы, футболку, даже трусы, – изъяли и увезли. Харгаф сообщил, что предметы отправятся в «Свинцовый Ветер», однако, спустя несколько дней Игар начал в этом сильно сомневаться. Харгаф откровенно не спешил с отправкой загадочного найденыша в секретную службу. Никакая переписка, насколько мог судить Игар, по его поводу не велась, и ни один государственный чиновник не прибыл в лагерь, чтобы познакомиться с «находкой». Да и сам Харгаф очень редко затрагивал в беседах с Игаром тему сдачи своего пленника для научного изучения. Как видно, ни мало не стесняясь, конунг решил присвоить загадку себе. Учитывая полуфеодальный характер местного государства, это было вполне возможно, – такому как Харгаф, по словам Герсена, никто был не указ. С государственной изменой подобное поведение не имело ничего общего. Вельможа решил – вельможа сделал.

Вместо старой одежды Игару выдали новую. Швейных мастерских, как известно, при кавалерийских корпусах не содержат, поэтому вариант облачения у Игара оставался один – военный мундир. Сначала Харгаф думал выдать солдатскую форму, но потом, решился облачить своего личного пленника «в офицеры».

Тут же вскрылась ещё одна особенность мира Ленты. Дворяне в Нео-Мидгарде носили длинные волосы. Всякий офицер приравнивался к дворянину, а всякий дворянин при поступлении на службу автоматически зачислялся офицером или же, в крайнем случае, рядовым гвардейских частей. Третий кавалерийский корпус гвардейским не являлся, но Игар при этом обладал огромной шевелюрой. Вывод из двух фактов проистекал простой и нетривиальный. Хотя и обескураживающий Игара, – он никогда не предполагал, что длинные, «неформальские» волосы способны обеспечить ему офицерское достоинство.

Ему выдали широченные, серого цвета шаровары, живо напомнившие по форме смешные галифе начала прошлого века, алую рубаху-гимнастерку – именно такую, какую он видел на кавалеристах Харгафа в день своего пленения. Полагался также мрачный черный китель, новенький, с двумя рядами сверкающих стальных пуговиц, как видно, предназначенным для ношения с галстуком-бабочкой и рубашкой.

Повседневным головным убором «пост-скандинавских» кавалеристов оказался кивер, украшенный на тулье всё теми же Быком, Старцем, Драконом и Соколом, собравшимся вокруг круглого скандинавского щита, рассеченного двумя линиями на четыре части. На ноги предполагалось надеть сапоги с высокими голенищами – почти ботфорты, с широкими закрывающими колено раструбами, в которые нужно было заправлять шаровары.

Из защитного вооружения и прочих принадлежностей выдали также покрытую красной эмалью металлическую каску – перед боем на неё предполагалось заменять тряпичный кивер, плотный кожаный жилет (тоже черный), который заменял повседневный китель, или же надевался поверх него, кожаные рукавицы, доходящие чуть не до локтя, седельную сумку и портупею.

И черный китель, и алую гимнастерку украшали нашивки – весьма непривычные, черно-белые, украшенные серебряными полосками. Нашивки декорировались серым галуном, та же серебреная нить украшала и обшлага рукавов.

Сначала Игар полагал, что одеждой дело ограничится. Однако Герсен, который принес Игару всё указанное выше добро, молча удалился, а спустя час принес выписанные из арсенала кавалерийский палаш в кожаных ножнах, карабин с коротким штыком и кобуру с пистолетом.

Узрев такое богатство в руках своего «наставника», Игар удивленно крякнул.

Форма формой, но оружие – совершенно иное. Палаш и карабин означали, что его действительно произвели в офицеры Нео-Мидгарда. Без подготовки, без подготовительных курсов, – просто так.

Герсен объяснил всё элементарно.

– А разве может быть по-другому? – удивился ферьярец, подняв кустистую бровь. – Большинство наших офицеров получают чин, как и ты, без войсковой подготовки. Только у манси да у поморов, солдат приучают к оружию взрослыми. Каждый ферьярец – воин с рождения, тем более дворянин, будущий офицер. Отпрыски знатных семей зачисляются в полк сразу после обрезания пуповины. По достижении совершеннолетия их отправляют на службу. Малолетки прибывают в часть, уже имея на руках офицерские патенты, а те, кого не успели заранее зачислить в полк или же зачислили в какой-то другой, – с рекомендательными письмами от благородных отцов. Обычно этого достаточно, чтобы командир части принял мальца прапорщиком или подпоручиком.

Игар почесал затылок.

– Но как же образование и тренировки? – изумился он. – Уставы, воинская дисциплина, умение обращаться с винтовкой и палашом? Разве это не сказывается на боеспособности армии? Армия, где офицеры набраны из новобранцев, это …

– Это Нео-Мидгард! – перебил его Герсен, – Мы, потомки древних норманнов и большинство будущих офицеров начинают готовиться к службе тогда же, когда начинают ходить, – в домах матерей. С огнестрельным оружием умеет обращаться каждый мальчик Нео-Мидгарда с возраста пяти лет. По традиции отец или его вдова дарит сыну раба и палаш на день совершеннолетия. Раб и клинок дарятся мальчику для совершения обычая «demi». Ты понимаешь?

Игар покачал головой. Он не знал как переводится «demi», расспрашивать же не стал, – но от слова и интонации с которым оно было произнесено, веяло чем-то жутким и замогильным. Игара, впрочем, интересовало другое.

– Но ведь я не ферьярец? – прямо сказал он. – Меня не обучали войне с рождения.

– Зато ты не малолетка, – зло усмехнулся Герсен. – Меня достали шестнадцатилетние сосунки, присылаемые в корпус из-под материнских юбок с мечтами о смерти и подвигах безумных берсерков. Харгаф придумал правильно, – единственный способ не отдавать тебя чужим, это превратить в офицера Императорской армии. Как офицер ты получаешь дворянский статус, а как дворянин ты теперь неприкосновенен и не можешь рассматриваться как пленник. С другой стороны, после принесения присяги ты не сможешь сбежать от Харгафа под угрозой смерти. Все просчитано верно. Теперь ты принадлежишь Харальду Харальдсону с потрохами, и никто другой не смеет протянуть к тебе руки.

– И вы говорите мне об этом столь откровенно? – вновь удивился Игар.

– Говорю, как есть, – отрезал Герсен. – Не важно, как ты воспринимаешь слова, мой друг. Важно то, совпадают ли они с действительностью.

Игар кивнул. Простота, прямота и мрачный задор ферьярцев ему по-своему нравились. В конце концов, он не зря выбрал себе роль викинга на конвенте. Перед ним были именно они – древние скандинавы, но только осовремененные, имеющие вместо драккаров линкоры, а вместо секир и мечей – пулеметы и броневики. Но это были они – безумные северные ратоборцы, явившиеся из темных, почти легендарных времен и его детских фантазий.

Игар протянул ладонь – именно Игар, а не Игорь, – и взял из рук Герсена кавалерийский палаш. Ножны оружия обтягивала телячья кожа – прекрасно обработанная и схваченная в трех местах стальными кольцами и серебряною оправой. Обмотанная ремнем рукоять была удобной, технологичной и вполне современной, однако витиеватая гарда изображала руническую вязь, которой писались саги великой Эдды. Оружие называлось «холодным», но почти что жгло ему кожу – столько энергии влилось в него от простого прикосновения.

Служба викинга началась.

* * *

Зачисление неизвестного человека в корпус не составляло особой новости. Хотя армия Нео-Мидгарда считалась штатной, регулярной и кадровой, военачальники, особенно происходившие из знатных родов, обладали в своих частях почти неограниченной властью. В компетенцию Харгафа входило даже право казнить любого из своих офицеров, не говоря уже о приеме на службу или производстве в чин. Несмотря на наличие достаточно технологичных орудий, черты средневековых феодальных армий, таким образом, в Третьем кавалерийском присутствовали налицо.

В эти же дни, Игар столкнулся с другими молодыми офицерами. Их в корпусе оказалось достаточно, чтобы Игар не чувствовал себя белой вороной. Война шла давно, однако третий кавалерийский влился в ряды фронтовых частей недавно, потому значительную часть его составляли новобранцы – как среди офицеров и унтеров, так и среди рядовых.

Проблемой являлось то, что большинство ферьярцев, с которыми Игар участвовал в примитивных «занятиях», проводимых с молодняком неким генерал-адъютантом Краке, оказалось значительно младше его. Возраст новых приятелей составлял шестнадцать, от силы восемнадцать лет. На Земле Игару недавно исполнилось двадцать три, и он чувствовал себя среди малолетних поручиков не в своей тарелке. Кроме того, давала о себе знать земная акселерация. Игар превосходил старших офицеров на голову, но те хотя бы имели плотное сложение, широкие плечи или объемный живот. По сравнению же с младшими офицерами, не успевшими нагулять жирка и мускулатуры, Игар выглядел настоящим монстром – горой мяса и широких костей.

Как и сообщал Герсен, обучение молодых офицеров как таковое отсутствовало. Большинство пацанов и так могли весьма сносно обращаться с оружием и на зубок цитировали уставы, вбитые в голову (или в задницу) кнутом отца или розгой матери-вдовы. Дисциплина соблюдалась – беспрекословно. Солдат можно было публично наказывать плетью или шомполами от штуцеров, однако для офицеров не предусматривалось никаких иных наказаний кроме смерти. Остальное считалось для местных поручиков-лейтенантиков унизительным.

Самым удивительным было то, что вопреки всякой логике, это правило действовало. За два месяца «подготовки» ни один из мальцов-офицеров ни разу не ослушался Краке. Впрочем, это можно было понять, ведь, по словам Герсена, дворян на войне действительно казнили за непослушание. Быть же казненным по приказу старшего ферьярского командира, считалось не просто смертью – это ложилось позором на мать и отца!

Каждый офицер старался до невозможности сделать свое подразделение лучшим, а каждый солдат старался стать лучшим в своём подразделении. Методика обучения, таким образом, у викингов отсутствовала. Однако вместо технологии общей подготовки присутствовала психология индивидов, которая, как это ни странно, давала фору любым самым прогрессивным земным доктринам унифицированных тренировок. Каждый ферьярец был воином, рожденным только для одного – чтобы когда-нибудь умереть.

В учебную группу Игара, естественно, входили не все молодые офицеры корпуса (коих было несколько тысяч), а человек двадцать юношей-дворян, прикомандированных не к отдельным полкам, а непосредственно к штабу Харгафа.

Краке гонял их славно. Изучали, главным образом, тактику крупномасштабных полевых перестроений, современную бронированную технику (бронеавтомобили), баллистику орудий дальнего боя (как оказалось, имелись в виду 120-миллиметровые ферьярские гаубицы), основные принципы взаимодействия наземных соединений с флотом – то есть те дисциплины, которые будущие флаг-офицеры, офицер-курьеры и генерал-адъютанты не могли изучить «в домашних» условиях.

Конкретно для Игара, были предусмотрены также верховая езда и занятия по обращению с винтовкой и пистолетом.

Наблюдая за дополнительными занятиями, младшие товарищи иногда тихо над ним посмеивались, однако задирать или высказывать мнение вслух никто не смел – слишком уж сильно Игар выделялся из рядов одноклассников ростом и физической мощью. Кроме того, случайные конфликты между сослуживцами строжайше запрещались Уставом, написанным ещё полулегендарным Харальдом-Фундаментатором и почитавшимся среди ферьярцев чем-то вроде священного писания.

Нео-Мидгард всё более напоминал Игару «нацию-для-войны». По мере знакомства с лагерным бытом становилось совершенно очевидно, что цивилизация, имеющая своими корнями культуру разбойников-норманнов, превратилась здесь, в замкнутом пространстве Мирового Квадрата в нечто совершенно невообразимое. Эта культура, без сомнения оставалась «европейской». Очень часто Игару встречались искаженные остатки латинских, даже греческих слов, которые знали жители средневековой Скандинавии. Однако отсутствие христианства направило развитие ферьярцев совершено по иному пути. Вместо приличных католиков и протестантов современной Игару Исландии и Ирландии, здесь он видел людей, выросших на Малой и Средней Эдде и поклоняющихся не всепрощающему распятому Иисусу, а яростным божествам своей неистовой, но давно окультуренной на Земле прародины.

Даже христианство, как помнил Игар, оставило Земле примеры нечеловеческой жестокости, прикрываемой пледом библейских догм – о спасении и добре. Что же говорить о культуре, в которой откровенное зло, бешенство, бесстрашие и жестокость являлось ядром, главным фундаментом идеологии?

Технический прогресс и современное прагматическое мышление развивались здесь не в условиях протестантства и католицизма, а в условиях поклонения Локи-Пожирателю и Предателю-Одину, Богу-охотнику-на-людей. Место Рая здесь заменяла Валгалла, где вечно пируют берсерки, павшие на полях, и куда не пускают умерших в мирных постелях. Технологиям это не помешало – паровую машину и бездымный порох здесь также изобрели. Однако разница прогресса в мозгах была налицо. Эти люди в пенсне и отглаженной форме, чистые и прилизанные, высокообразованные и культурные, оставались норманнами до мозга костей. Их культура была и осталась культурой странников и убийц…

К слову сказать, в эти необычные, полные ежедневных открытий дни, жизнь Игара озаряли не только знакомства, но и омрачали расставания. Однажды утром конунг Харгаф получил и немедленно распечатал приказ о скором начале военных действий. Всех девушек, обитавших при лагере, увезли. Игар не успел даже увидеться с Теей, которая в эти месяцы стала, пожалуй, одним из самых близких его друзей. Статус Теи открылся Игару достаточно скоро и просто. Вопреки его представлениям, Тея не оказывала влияния на местных мужчин и, тем более, не могла за него вступиться.

В Нео-Мидгарде оказалось распространено бытовое рабство, и Тея была рабыней. На пороховых фабриках и военных заводах у станков стояли ферьярцы – ибо только свободный воин, по мнению местной идеологии, мог создавать оружие и сражаться оружием. Однако улицы подметали рабы. Они же трудились на сельских полях, в рудниках и прислуживали в виллах ферьярской знати. Относительно свободных рабов было достаточно мало – они почти не рождались в Нео-Мидгарде, и единственным источником их поступления были бесконечные войны, которые Империя вела все сто лет своего существования в Мировом Квадрате. Последняя война отгремела на островах Вутанмапу, и Тея была индианкой, правда с какой-то странной примесью, возможно с корнями маори, а возможно, самих ферьярцев.

Тея входила в небольшой штат красоток, набранных Харгафом для собственных нужд. Девушек он держал приблизительно три десятка, однако, насколько мог судить сам Игар, почти ими не занимался, наведываясь в «женский» вагончик крайне редко. Безусловно, конунг являлся здоровым и крепким мужчиной, однако управление кавалерийским корпусом представляло для него, как и для всякого другого викинга, гораздо большую забаву и важность, нежели постельные упражнения с собственными наложницами. Более того, Тею на некоторое время приставили к Игару, и первые две недели она заботилась о нем как могла – готовила, делала перевязку, накладывала примочки и мази.

С приказом о предстоящей военной кампании, всё изменилось. Харгаф велел выслать из лагеря всех лишних слуг и девиц. Вагоны с девушками поставили на колеса, и длинный караван с рабами пополз из лагеря на закат. Горизонт отсутствовал на плоской поверхности Мирового Квадрата, и очень долго, Игар провожал взглядом ту, что стала первым существом, встреченным им после пробуждения. Перед отъездом, Игар даже не успел взглянуть на её лицо, искупаться в удивительных глазах, так долго пленявших его своей бездонной голубизной, – попросту не успел.

Все это, впрочем, являлось лишь прелюдией к большим переменам, о которых новоиспеченный ферьярец ещё не подозревал.

Вечером того же дня полный генерал армии Империи Нео-Мидгард, командующий Третьим кавалерийским корпусом конунг Харгаф Харальдсон созвал экстренное совещание. Как поручик Штаба был приглашен и Игар. Вслед за Краке он и ещё два десятка юных флаг-офицеров вошли в вагончик комкорпуса.

На стульях сидели Герсен, конунг Харгаф и множество прочих офицеров, возглавляющих подразделения Третьего кавалерийского. На большом столе, за которым обычно устраивались еженедельные попойки и застолья, покоилась огромная карта Рэдланда, с четко прочерченной линией фронта, рассекающей континент.

– Думаю, все видели гонца из Сольвара, так что играть в секретность не стану, – сходу радостно заявил генерал конунг.

Все рассмеялись, а Игар при этом поморщился. «Да уж, – подумал он, – с соблюдением военной тайны у викингов дела обстоят ещё хуже, чем с общевойсковой подготовкой, если командующий соединением так начинает сообщение о секретном пакете. Впрочем, как и отсутствие подготовки, плохая «секретность» наверняка компенсируется норманнской психологией. Очень тяжело вообразить верующего в Валгаллу берсерка, предающего свою скандинавскую Родину за деньги или политическое убежище».

– Пакет поступил такой, – продолжал тем временем генерал-конунг. – Третьего дня на юге генштабом разворачивается наступление. Основной удар нацелен на пункты севернее Ошерского озера. Пехотные дивизии будут форсировать Ошеру вместе с корпусами бронекавалерии и выдвигаться по направлению к Воросве и Вороспаулю. Нам, на севере, а также несчастному генералу Габроку на юге Ошерской лужи (при этих словах офицеры захихикали – Игар не понял, смеялись ли они над шуткой командира по поводу «лужи» или же над «несчастным Габроком») приказано поддержать центральную линию одновременным ударом через южные поморские леса. Корпус будет переброшен по Фирретракту южнее Троеугорска (Харгаф провел по карте рукой). У поморов отличная асфальтированная дорога, охранения никакого, одни летающие винтолеты, но нашим силам они не страшны – кишкой не вышли с одним пулеметиком кидаться на имперские корпуса!

Офицеры снова заржали, а воодушевленный поддержкой конунг с энергией продолжал.

– На бросок через чащу по землям южного Серафимья отводится восемь дней. Пройдем насквозь, и выйдем на территорию Саранпала за линией мансийского фронта. Далее рванем по тылам восточнее Ошеры, обрежем коммуникации, в капусту порубим обозы, сожжем станции и склады. Возврат обратно не предусмотрен. В точке чуть севернее Вороспауля, – тут Харгаф стукнул кулаком по месту карте, – предполагается соединение с основными силами. Вопросы есть?

Один из ферьярцев поднялся.

– Что скажут поморы, когда увидят многочисленный конный корпус на своей земле? – обратился к Харгафу Герсен. – Не станет ли это началом войны с Серафимьем?

– Посмотрим, – при вопросе Герсена, Харгаф помрачнел, – сам думаю об этом постоянно, однако генштаб решил, и значит, мы идем через поморян. Их нейтралитет будет нарушен только формально, мы просто пройдем по тракту, без крови и быстро. Никого из местных трогать не будем, – он хищно оскалился, – по возможности, разумеется.

– Серафимье – очень развитая страна. Державой конечно не назовешь – маловата, однако укусить могут больно, – возразил Герсен.

– Да брось ты, – Харгаф отмахнулся, – их городки меньше моего поместья в Бьорне-на-Хаге. Если посмеют стрелять, мне предписано занять Троеугорск, а войскам северного Рэдланда – форсировать Тамойский залив и оккупировать Пятилахтинск. Поморы умны и искусны, однако у них слишком мало людей и слишком много государств на небольшую территорию, чтобы сопротивляться Империи.

Герсен, принимая довод, кивнул.

На сим и закончили, офицеры радостно загалдели. Как видно, им надоело бессмысленное сидение в лесном лагере. Приближение бойни, пусть даже чреватой многочисленными смертями среди личного состава, всколыхнуло в бойцах нешуточный энтузиазм. Норманны, подумал Игар, они норманны и есть. «Каждый солдат на войне должен всеми силами желать приближения своей смерти», – так, кажется, писал Харальд Фундаментатор в своём бессмертном – хе-хе – ферьярском Уставе. «Гибель в бою – есть высшее достояние свободного человека».

Игар усмехнулся. Он вспомнил слова, которые произнес во время встречи с Семеном, там, далеко на Земле, на красочном конвенте реконов: «Пусть ждет нас Валгалла, где вечно живут храбрецы!» Там, это являлось всего лишь шуткой, но здесь ….

«Пусть вечно живут храбрецы!»

Фраза, пожалуй, могла бы служить девизом Нео-Мидгарда. Вернее – «слоганом», если брать коммерциализированный «земной» вариант.

Тем временем, в общей суматохе, Герсен поманил его к себе пальцем. Игар послушно подошел. Конунг Харгаф что-то активно обсуждал с начальниками пулеметных команд, составлявших в корпусе отдельное элитное подразделение, и, пока командир был занят, прочие офицеры Штаба разбились на группы, обсуждая частности и детали.

Рядом с Герсеном стоял Краке.

– Вероятно, перед началом наступления, мы отправимся в Пятилахтинск для закупа военного оборудования, – сообщил Герсен задумчиво. – Смешно, но часть предметов снабжения мы покупаем у поморов, в частности, прицелы для артиллерийских орудий, ремкомплекты для бронеавтомобилей, моторные масла и прочие необходимые мелочи. Свой вопрос Харгафу я, собственно, задал именно по этой причине. Если с Серафимьем в ближайшее время предстоит конфликт, то кое-что из их техники следует заранее закупить. Краке, вы отпустите Игара со мной?

Краке пожал плечами.

– Отчего нет? – рассмеялся он, – с занятиями молодых офицеров, как я понимаю, на время рейда покончено, так что забирайте молодца с потрохами. Только зачем он Вам нужен?

– А вот это, с вашего позволения, позвольте мне утаить, – сверкнул зубами Герсен и решительно развернулся к землянину. – В Пятилахтинск, я полагаю, мы отправимся рано утром. Так что готовьтесь. От бурного кровопускания в Саранпале нас отделяет всего несколько дней.

Игару оставалось только кивнуть.

Глава 9

В Пятилахтинск выступили рано поутру, как и обещал Герсен Грим. Светловолосый офицер имел должность палач-адъютанта, – о чем Игар знал, – однако он не имел понятия, что должность со столь забавным и наводящим на определенные размышления названием, является, по сути, должностью «идеологического работника», ответственного за дисциплину, боевой дух, а также, как это ни странно, за снабжение корпуса всем необходимым.

К «необходимому» в данном случае относились оптические прицелы, бинокли для офицерского состава, инженерный инструмент, в частности домкраты и лебедки для бронеавтомобилей, смазочные материалы (для них же), а также некоторые химические изделия, которые промышленностью ферьярцев не производились. Игар был удивлен, но, по словам Герсена, выходило, будто поморы являются наиболее прогрессивным с точки зрения техники народом Мирового Квадрата. На Земле традиционным считалось отставание русских от Запада в области промышленного производства. Изобретать мы могли, но первыми наладить промышленное производство – почти никогда. В местном мире, очевидно, колесо истории вертелось иначе, поморы, на земле которых отсутствовала монархия, единое и неделимое государство, а также имперский дух, питавший Россию на Земле-прародине, развернулись вовсю. Герсен перечислял достижения поморян, и Игар, переиначивая россказни старшего товарища на собственные знания о технике, с удивлением понимал, что поморам доступны радио, телефонная связь и даже вертолеты.

– Дома у меня была поморская электрическая шкатулка, через которую можно слушать «музыку викингов», – проговорил Герсен Грим, и Игар вспомнил земной «Терион». Похоже, среди поздних скандинавских переселенцев были приверженцы тяжёлой музыки.

– Да, в мирных делах они преуспели, – продолжил меж тем ферьярец, – однако для практических, то есть военных целей, техника поморян приспособлена слабо. И это мой друг, весьма важный момент, на который тебе следует обратить внимание во время нашего путешествия.

Игар кивнул. Герсен взирал на поморов свысока, и технические чудеса, сотворенные народом-соседом, ферьярца мало впечатляли, поскольку создавались в основном для бытового применения и развлечений, за редким исключением, вроде артиллерийской оптики или вертолетов.

Но главная слабость, заключалась даже не в этом. Как утверждал Герсен Грим, поморы жили слишком разобщено, и отсутствие единого государства, делало славян слабыми, вне зависимости от их гениальных открытий.

Поморская земля показалась на третий день пути, когда воз миновал холмы и выехал к побережью Тамойского залива. С противоположной стороны виднелся небольшой уютный городок, состоящий в основном из двух и одноэтажных домов. В этом месте в узкий залив выдавался полуостров, и по дуге широкого водного поворота тянулись, прилипая к пирсам и берегу, картиночные строения. Центральную часть серафимской столицы закрывал большой комплекс зданий, называемый ферьярцами Cremlin, то есть самая старая, обнесенная забором часть города. Все здания, как домики частных жителей, так и общественные строения, например, склады и торговые цеха порта, пестрели всеми цветами радуги и прочими, разнообразнейшими колерами.

Три обоза, включая тот, где находился новоиспеченный дворянин, отправили на пароме на противоположную сторону залива. Издалека Игар видел дома фиолетовые, оранжевые, ультрамариновые и прочие – в немыслимой яркости и сочетаний, многие – с двускатными крышами. Воздействие старорусского стиля, тем не менее, чувствовалось вполне отчетливо. Кроме того, тут и там пестрели странные деревянные церквушки, пронзающие небеса узкими пирамидальными шпилями и крестами.

Избами и храмами, конечно, дело не ограничивалось. Герсен вещал, что поморы являются лучшими архитекторами Мирового Квадрата. Они не возводили помпезных дворцов и гигантских зданий, как ферьярцы и Мансипал, однако в частном домостроении им не было равных. Между привычных «избовых» форм Игар с огромным удивлением заметил дома в форме гигантских кубов и цилиндров, взгромоздившихся один на другой. Иногда казалось, что строение сейчас рухнет, однако, по словам Герсена, многие вычурные здания стояли более полувека.

Большая башня в центре, возможно, ратуша или муниципалитет (Игар не знал, как подобное называется у поморов) напоминало советский ампир со строгими формами, увековеченными в мраморе и граните. Было здесь и что-то подобное готическим замкам и мрачному романскому стилю с тяжелыми сводами, арками и цилиндрическим башнями-столбами «угнетающими пространство», однако в основном преобладало нечто, относящееся скорее к модернизму и даже постмодернизму. Правда, с весьма специфическими чертами, рожденными влиянием средневековой русской архитектуры.

Как бы там ни было, по мере приближения к Пятилахтинску, город пленял Игара и покорял. За названием, под которым можно было вообразить себе провинциальный город далекой современной России с вечно недоложенным на дорогах асфальтом и уродливыми хрущевками, скрывалось подлинное чудо – такое, которое невозможно было себе вообразить, не увидев Пятилахтинск вживую.

– Нравится? – спросил Герсен.

Игар немного замялся.

– Да, – наконец ответил он.

– То-то и оно, – Герсен многозначительно поднял палец, – каждая нация делает выбор, тратить ли усилия народа на красоты мирного времени или готовиться к истребительной борьбе. Когда мы начнем воевать с поморами, ты взглянешь на их города по-другому.

– Мы ведь не воюем, – насторожился Игар.

– Конечно, – кивнул в ответ Герсен. – Дай бог, и не будем воевать на нашем веку.

Закончив разговор, они, наконец, доехали до пристани в одной из «лахт», небольших бухточек, и, съехав с деревянного настила, вкатились в ворота города. Улицы Пятилахтинска были аккуратно закатаны тем самым красным асфальтом, который так поразил Игоря и Семена после «провала». Насколько Игар понимал, асфальт представлял собой смесь битумов, песка и щебня, с добавками минерального материала. Минеральные порошки, применяемые поморами, вероятно, имели красный оттенок, что, в конечном итоге и обуславливало цвет их дорог.

Качество покрытия, вернее, любовь и тщательность, с которыми оно было сделано, поражали. Вдоль дорог шло два тротуара, – очевидно, для пешеходов и самокатных тачек, с которыми деловито сновали занятые на работе поморцы. По самой дороге неспешно катились примитивные поморские автомобили (очень редкие и преимущественно грузовые), запряженные лошадями кибитки, гужевые повозки и отдельные конные счастливчики. Последних, впрочем, тоже было немного. Верхом в поморских городах катались только местные конные полицейские, именуемые, как и в старой России «городовыми», все прочие, должны были вести коней под уздцы. Герсена и Игара это правило не касалось, поскольку уже много часов они болтались в длинной шестиколесной телеге, что использовались в Третьем кавалерийском для фуражных и снабженческих нужд.

Ферьярцы прибыли в Серафимье с огромным обозом, включающем почти четыре десятка подобных большегрузных возов. По старинному обычаю большая часть вооруженной охраны осталась в вагонетках на противоположной стороне Тамойского залива, а часть безоружных солдат (с одними только клинками), включая самого Герсена и Игара, верхом на пустых возах попали в бухту на пароме и потянулись долгою чередой в портовый Гостиный двор.

Вошли и разместились лишь к вечеру. Небо темнело, привычно уже гасло неподвижное Солнце. Лавки закрылись, и на большой торг Герсен решил отправляться утром. Страдающее презрением к миролюбивым поморянам большинство офицеров завалилось спать. Дело тут, конечно, заключалось не столько в презрении, сколько в том, что большинство офицеров бывало уже в Пятилахтинске и красоты поморского порта их не особенно привлекали. Молодежь из знатных семей, потрясая кошельками, ближе к ночи собралась прокатиться по вечерним заведениям, однако Игар подобных увлечений не разделял. И пока небо не погасло окончательно, в полном одиночестве пошел прогуляться по удивительному и прекрасному городку.

Людской поток, несмотря на вечернее время, по-прежнему разливался по улицам Пятилахтинска, и Игар, отвыкший за два месяца пребывания в лагере от городского столпотворения, мучимый удивлением и интересом, мотал головой, рассматривая дома. Он напряженно вслушивался в поморскую речь, которая была очень похожа на русский язык и потому казалась почти родной.

Внезапно, и совершенно неожиданно, как это всегда и бывает с подобными Игару увлеченными наблюдателями, кто-то сильно схватил его за плечо.

Игар обернулся, готовый уже толкнуть обидчика и… опешил, почти потеряв дар речи.

Перед ним, широко улыбаясь, стоял никто иной, как потерянный шестьдесят дней назад рекон Семён, любитель фолк-рока и навороченных коммуникаторов.

– Ты откуда?! – заорал Игорь в горло на подзабытом русском.

– Да откуда и ты! – Друзья кинулись друг к другу и крепко обнялись.

Воистину, теперь, несмотря на всего лишь один день фактического знакомства, они не могли назваться кем-то иным. Только друзьями – землянами…

* * *

Час спустя, Игар стукнул кружкой по доскам столешницы.

Сразу после встречи, не видя ничего, кроме друг друга, они завалились в ближайший постоялый двор, которыми, слава богу, полнились улицы торгового Пятилахтинска. Заказали пива – заезжим, несмотря на пост, оно продавалось – печеной баранины и сели пить. Когда прошли эмоции от неожиданной, почти мистической встречи, разговор начался посерьезней – о том что делать, и как дальше быть. Кроме собственной судьбы, разумеется, друзей волновал мир, в котором они оказались, ведь разобраться в сути происходящего ни одному из них пока не удалось.

– Что есть главная ценность цивилизации? – загадочно проговорил Игар, наклоняясь к Семену. – Это же известно. Её культура, культурное наследие, если хочешь. Язык, религия, литература.

– Мифы, легенды, музыка. Искусство, одним словом, – кивнул Семён. – Допустим.

Игорь продолжал:

– Ну так поставь себя на место Творца! Представь, что именно ты сотворил нашу Землю! Вот ты создал для человечества клетку, оно там выросло и развилось. Ты потратил много труда: повесил солнце, чтобы дарить тепло, рассчитал массу планеты, чтобы создать нужную силу тяжести, насытил атмосферу кислородом, создал множество плодородных злаков, и вот – твои детища подросли. Но при этом, почти каждое столетие уничтожается один или другой народ. Глобализация, в том смысле, в котором мы понимаем её сейчас, происходила всегда, только более жестокими, быстрыми методами. Что сделали испанцы, когда явились к инкам и майя? Уничтожили всех, а тех, кого не уничтожили, заставили принять христианство, выучить испанский язык, забыть про культуру предков. Разве это не потеря культурного достояния?

– То же самое происходило с манси, маори, зулусами, туарегами, коптами, со всеми некогда прославленными, но «малыми» народами Евразии, Африки, Азии. Везде и всегда при завоевании, подчинении, заселении, просто при наплывах миграций происходила ассимиляция местного населения. В худшем случае его уничтожали, как хотел сделать Гитлер, и делали Чингисхан и Кортес, а в лучшем случае – ассимилировали, как делали римляне, русские, англичане. Ты понимаешь, в чем вывод? Если главная ценность для тебя, для Творца – многообразие человеческих достижений, то ты обязан сохранять уникальные культуры. Хотя бы в изолированных условиях! Представь, ты выводишь некий штамм бактерии. Основные исследования развиваются по основному пути. Однако по ходу эксперимента, возникает множество оригинальных ответвлений, дополнительных штаммов, которые проиграли борьбу с самыми сильными конкурентами, но всё же здоровы и весьма оригинальны – достойны права на существования… Что ты делаешь в этом случае? Не прекращая основного эксперимента, пересаживаешь «боковой» штамм в отдельную колбочку – в изолированное пространство!

– То есть ты хочешь сказать, что маори и манси, твои нео-мидгардцы и поморы, это «боковые» штаммы бактерий? – прервал монолог друга Семён. – Неудачники, проигравшие конкурентам на Земле?

– А разве нет?! Ведь все шесть народов, являющихся основными для этого мира, уже не существуют на родной планете. Вернее, живут их потомки, но не их специфическая культура. Манси и поморы – их осталась всего пара тысяч, арауканы – испаноговорящие аргентинцы. А викинги? Они теперь христиане! Да и нет больше «варягов» или «норманнов» есть приличные, окультуренные Европой «норвежцы» и «шведы». Ты разве не чувствуешь разницы?

– Все это бред, – Семен покачал головой. – Если так размышлять, то выходит что Лента это… это…

– Стенд для «изолированных» колб, запасная полка, реконструкция вымерших культур! – прокричал Игар. – Лента – это коллекция нашего Творца, секретный холодильник, в который он собирает штаммы «аутсайдеров», а может наоборот – наиболее ценные для него этносы, выкристаллизовавшиеся в процессе исторической эволюции. Согласись – культуры викингов или индейцев – одни из самых оригинальных за всю историю человечества. Что, если Творец собирает здесь вовсе не аутсайдеров, а наоборот, лидеров, самые оригинальные, самые уникальные культуры? Удаляет их из истории, поскольку они уже выведены?

– Человечество – не коллекция, и не штамм – упорно заявил Семен. – Никто нас не реконструирует, не собирает и не выводит.

– Но что тогда? – всплеснул руками Игар. – Как ты объяснишь существование Бесконечной Ленты? Ведь её искусственный характер очевиден, творением природы она не может являться никак!

Семен подумал, потом покачал головой.

– Прежде всего, я предлагаю тебе не зацикливаться на этих идеях, у нас слишком мало достоверной информации, чтобы делать выводы.

– Шутишь? У нас целый мир информации! Разве город за окном, Пятилахтинск, в котором торгуются на рынке поморы, маори и мидгардцы, это не доказательство моей теории?

– Косвенно, Игорь, косвенно. Ты не кипятись, – Семен снова покачал головой, поражаясь горячности своего «найденного» товарища. – Вспомни, не так давно ты вообще не верил, что мы «провалились» в другую реальность. А теперь убеждаешь меня в том, что открыл её истинное предназначение. Информации у нас на самом деле нет никакой, чтобы делать точные выводы. Все что мы можем – строить догадки, теории.

– И моя теория тебе не нравится.

– Господи, ну что ж ты такой горячий! Успокойся. Твоя идея, с моей точки зрения, не плоха. По крайней мере, я не вижу другой. Но слепо верить в неё …

– Значит, принимаем её как рабочую? – обрадовался Игар.

– Вероятно, – нехотя согласился Семен. – В целом, мне пока нечего возразить. Но одно скажу точно. Прежде чем разбираться с Творцами и глобальной космогонией, следует взяться за предметы поменьше, как полагаешь?

Игар нахмурился.

– Ты про войну говоришь?

– Про неё. Но не только. В отличие от тебя, я не только строил всякие теории, но и старался разжиться фактами, изучал хроники и документы, расспрашивал очевидцев. Поморам известно множество случаев «появления» в их землях подобных нам «чужемирцев», большинство таких случаев зафиксировано в прессе, а также документально в юридических документах. Свидетельства о лицах, явившихся в Поморье ниоткуда можно найти в нотариальных конторах, выдававших новым людям метрики или свидетельства на покупку вещей, в рапортах городовых, докладывавших о взрослых «найденышах», в судовых журналах капитанов и так далее.

Я выяснил, что большинство таких людей, в отличие от нас с тобой, появляются не из ниоткуда, а приходят к поморам с севера. В одном из малотиражных изданий, что я успел прочитать, рассказывается, что далеко на севере (собственно как и на юге – согласно россказням маорийцев), есть ледяной проход, соединяющий сегменты великой Ленты. Возможно, нам следует отправиться туда. Поморам известно более десяти случаев проникновения через «северный проход» на их земли. Три из них носят практически легендарный характер и случились более ста лет назад. На счёт одного случая вековой давности я не уверен, возможно, речь идёт даже и о землянине, но доказательств этому предположению я не нашёл. Остальные семь – произошли за последнее столетие. Речь не о том.

Есть документальные сведения о мире «за Ледяным проходом» – в соседней Секции Ленты. Они скудны, но они есть, и дают вполне конкретное представление о том, что там находится. Трудность заключается в том, что путешествовать нужно по ледяным пустошам, по льду и снегам, как на наш земной полюс – тысячи километров. Немногие решаются на такое, и немногие из решившихся доходят до соседнего сегмента. Ещё реже они возвращаются назад, чтобы рассказать. За всю историю ушедшие туда вернулись только один раз, но об этой экспедиции из Синелесья известно крайне мало – видимо, такая информация является государственной тайной. Остальные либо только приходили, либо только уходили. Но факт есть – добраться туда возможно.

– Вопрос только – нужно ли? – прервал монолог друга Игорь.

– Я полагаю, что нужно, если мы хотим выяснить, что такое Лента. Ведь вполне вероятно, Лента это вовсе не Лента, и все легенды о её бесконечности – просто пустой треп. Пока я думаю, мы можем с уверенностью сказать только одно. Мир, в котором мы оказались, имеет форму идеального, правильного квадрата, – раз. Он плоский – два. Сверху он закрыт куполом – три. И солнце, освещающее его – не звезда, а гигантский светильник – четыре. Из всего этого можно сделать вывод, что мир Нео-Мидгарда и Поморья является искусственным. Мы не знаем, что находиться в остальных сегментах Ленты, но вдруг там есть кто-то, кто поможет нам?

Игар задумался. Бесконечная Лента поражала его воображение.

– Вот я и толкую, – продолжил меж тем Семён. – Мы обязаны во всем разобраться, но не только строить теории, но и попытаться изучить пределы этого мира реально. Размеры Девятьсот Девятого Мира, не велики, они вполне сравнимы, например с масштабами России. Диаметр этой «вселенной», по данным поморов, а они опытные мореходы, и доплывали до Рамки не раз и не два, сторона мирового квадрата составляет восемнадцать тысяч вёрст. Ширина России от Питера до Чукотки немногим меньше. Беринг, Москвитин, Дежнёв проходили это расстояние на ладьях, санях и шлюпах. В нашем распоряжении паровые корабли и винтолёты. Единственное препятствие для путешествия – это деньги. Я накопил тут, работая с поморами, неплохую сумму, и полагаю, что если мы объединим наши усилия…

– Деньги у меня есть, – неожиданно перебил товарища Игорь. – Офицеры Нео-Мидгарда получают неплохое жалование и могут считаться весьма состоятельными людьми. Пожалуй, имперские фунты, это единственное, чего теперь у меня навалом. Так что проблема у нас не с деньгами – со временем. Как офицера действующей армии и более того, как дворянина Империи, во время войны меня никто в путешествие не отпустит.

Игар задумчиво помолчал.

– Да, собственно, я и сам не пойду. Хотя признаю, что ты прав, и контакты с соседней Секцией Ленты следует установить. Однако путешествие мы начнем, когда закончится война. То есть – только после победы.

Семён усмехнулся.

– Тебе следовало сказать: «нашей победы!» – заметил он, вспомнив знаменитый советский фильм. – Игорь, опомнись. Ты настолько предан Нео-Мидгарду? Ты же землянин, русский, а вовсе не викинг.

– Они тоже не викинги, – мрачно ответил Игар. – они переселенцы из Исландии и Фарерских островов, датской провинции.

– Тогда позволю себе напомнить немного истории, – назидательно произнес Семен. – Если ты помнишь, заселение Девятьсот Девятого Мирового Квадрата, началось примерно четыреста лет назад.

Сначала явились поморы. Именно поэтому, кстати, мои соплеменники считают себя богоизбранный народом – мы пришли сюда первыми из всех!

Затем – прибыли манси и тувинцы, практически одновременно.

Третьими появились индейцы на Вутанмапу, они до сих пор достаточно дикий народ.

Игар двусмысленно улыбнулся. Семен же тем временем продолжал:

– Когда появились маори, никто не знает – их собственные хроники этого не запечатлели. Однако одно неоспоримо. Последними появились викинги. И они – внесли ужасный хаос в миропорядок. Изначально земли викингов принадлежали индейцам. Затем – поморам, которые в силу культурного превосходства (да что уж говорить – и военного и экономического тоже), постепенно вытеснили индейцев с Майнланда.

Когда появились викинги, поморы из жалости предоставили кучке несчастных голодных переселенцев земли. Однако вскоре викинги расплодились и создали королевство, постепенно заняв всю территорию Большого Острова. Поморцы полагали, что этим всё и ограничиться, что викингам достаточно земли. Однако королевство Харальда Основателя продолжало расширятся. Вскоре случилась война, и у поморов и манси отобрали Редланд, запад материка. Харальд провозгласил создание Империи. И с тех пор – понеслось. Викинги ведут беспрерывные войны, прерываемые только их собственными конфликтами за престолонаследие. Тех пределов, которые Империя достигает сейчас, потомки фарерцев достигли всего за одно столетие!

Семен отвернулся.

– Напомню, последним актом завоеваний явился захват островов Вутанмапу, около десяти лет назад, – продолжил он со вздохом. – Сейчас идет война с Мансипалом. На очереди ещё маори, но те далеко. Поморы тешут себя надеждой, что викинги побоятся сунуться на их территорию из-за технического превосходства, но они не учитывают культуру Викингов. Идеология викингов – вечная экспансия, битва несмотря ни на что! Если Империю не остановить, она пожрет весь этот мир, понимаешь?

Но Игорь упорно покачал головой.

– Понимаю, – согласился он. – Но что в этом плохого? Единый мир, это ведь прекрасно.

– Ты с дуба рухнул? А кровь, а война? А человеческие жертвы? А разрушения?

– А научный прогресс, который в десятки раз ускоряется во время военных конфликтов? А будущее единство? А экономика с одной валютой? А отсутствие таможенных границ? А единый язык?

Пораженный Семен на мгновение замолчал. По его мнению, таможенные границы не стоили человеческих жизней.

Он уже открыл рот, чтобы возразить, но тут Игорь резко махнул рукой.

– Что мы с тобой всё время в глобальной философии копаемся? – воскликнул он с силой. – На самом деле всё просто! Я стал офицером Нео-Мидгарда и не могу сейчас бросить свою новую армию и страну. Если скажут воевать, – буду воевать. Семен, пойми меня правильно, но я теперь не просто студент из России. Ты верно заметил – я русский, вовсе не викинг. Но именно поэтому я должен идти на войну. Не потому, что отсутствие границ в будущем мне нравятся больше, чем жизни людей сейчас. Просто я дворянин и солдат Нео-Мидгарда. И, как бы там ни было, я своими губами произносил клятву присяги и принимал в руки офицерский палаш. Я не могу изменить.

– Аристократические замашки? – усмехнулся Семен, нахмурясь. – У нас, поморов, всё проще, без помпы, зато по-настоящему. Ты лучше обдумай-ка вот что. Нео-Мидгард сейчас – это крупнейшее государство Мирового Квадрата. Помнишь свою теорию на счет «побочных» штаммов и Хранилища для исчезнувших с Земли культур? Ведь если твоя теория верна, то викинги, объединяя весь мир, нарушают сам принцип существования Ленты. Творец насадил разные этносы, чтобы сохранить их культуры, а возможно, соединить их, добиться новых комбинаций в искусстве или идеологии. Но! Экспансия викингов нивелирует этот замысел. Захватывая народы и территории, цивилизация фарерцев не смешивает культуры, а подминает их под себя. Ты об этом думал, теоретик? Подчиняя себе весь Мировой Квадрат, фарерцы нарушают планы своего собственного столь любимого ими Альма Фатер – Одина! Ты можешь себе представить, что будет, если это на самом деле так?

Игар помрачнел ещё больше.

– Дергать смерть за усы, – задумчиво пробормотал он. – Раздражать гипотетическое Божество. Идти против замысла Творца.

Семен молча кивнул.

– Но даже если теория верная, – продолжил Игар упорно, – я присягал.

Семен отмахнулся с досадой, но потом, видимо, обдумав позицию собеседника, ещё раз махнул рукой, но уже примирительно.

– Ладно, – нехотя заявил он. – Клялся, значит, клялся, варяг ты хренов. Все понимаю. Значит – с экспедицией на север пока повременим. Но тогда что дальше?

– Не знаю, – Игар покачал головой. – Через два дня мы возвращаемся в расположение кавалерийского корпуса (про военную операцию Игар, почему-то решил умолчать). Потом, если отпустят в отпуск, надо, наверное, ехать в столицу, в Бьорну-на-Хаге. Там находится крупнейшая в мире императорская библиотека. А, кроме того, там есть секретный научный проект «Свинцовый ветер». Секретный-то он секретный, но похоже, что разработками руководит такой же беженец из ниоткуда, как мы – доктор Скиф. Собственно тут всё, даже сами народы являются «беженцами из ниоткуда». Надо валить к доку Скифу, может чего и узнаем. – Игар с надеждой посмотрел на товарища. – Ты, может, со мной останешься? Там вместе и поехали бы?

Семен тяжело вздохнул.

– Знаешь, Игореха … – Игар аж поежился, услышав старое, почти уже забытое земное обращение, – нет, не останусь.

Игар посмурнел:

– А чего так?

– А то, что общаемся мы с тобой торопливо, я всего рассказать тебе тоже не успел. Я слышал о неком учёном Александре, работавшем в Новуграде. Есть подозрение, что он провалился сюда с Земли, как и мы. Сам он, похоже, умер десять лет назад, и записей о себе почти никаких не оставил, но остался его сын, священник Пётр. Думаю, было бы неплохо с ним пообщаться, прежде чем что-то предпринимать. Сейчас я езжу по всему Поморью и собираюсь в Новуград, чтобы его отыскать.

Тут уж помолчал Игар. Священник-землянин Петр выглядел даже заманчивее чем загадочный, но совершенно непонятный ему нео-мидгардский «гений».

– А ты? Поедешь со мной в Новуград, если отпустят? – ехидно осведомился Семен.

– А это точная информация – про землянина?

– Ну ты даешь! Откуда я знаю? Вот приеду и расскажу. Отпишусь, точнее.

– А ведь верно, – воскликнул, обрадовавшись, Игар, – Что мы, в самом деле, как дикари? Почта ведь есть!

– Это вы дикари, – заметил бывший реконовский «славянин». – У нас в Поморье даже телефон с телеграфом имеется… Ладно, не кипятись!

Игар шутливо показал Семену огромный кулак. Тот в ответ презрительно фыркнул.

– Значит, на том и порешим? – заключил, наконец, поморец. – Ты возвращаешься к себе в корпус, а я – в гостиницу. Будет время – ты едешь в Бьорну-на Хаге, а я в Новуград. И раз в месяц будем письма друг другу слать.

– Раз в неделю. А то как я без тебя, «славянин» ты наш поморский?! – рассмеялся Игар.

– Добро, господин «варяг».

С этими словами, два рекона встали и хлопнули по рукам.

В камине трещали поленья, и жирный, клубящийся дым валил из раскаленной трубы ресторанчика в центре Пятилахтинска. Дым устремлялся кверху, в густое, темное небо, за которым, в прореженной тучами дали, плотный купол с искусственным солнцем укрывал девятьсот девятую секцию Бесконечной Ленты от космических излучений.

По водной глади Мирового Квадрата сновали пароходы поморов и маори. Фарерцы и мансийцы двигали миллионные армии к континентальному фронту. Великая Лента жила своей жизнью десятки тысячелетий, принимая и взращивая народы. Люди суетливо копошились меж космических Рамок, и резали друг друга с тем упоительным наслаждением, с которым только могут убивать подобных себе человеческие существа.

Однако два друга, которые снова направились в противоположные стороны, надеялись, что так будет не всегда. И хотя будущее представлялось им необычайно туманным, в одном вчерашние реконструкторы могли быть уверены наверняка: в новом мире они застряли надолго.

Они и представить не могли, что в этот удивительный день реконов на Великой Ленте присутствовало больше, чем два. Третий реконструктор – тот единственный, что вечно реконструирует нашу жизнь, глядел на сотворенный им мир и загадочно улыбался.


2009 г., Екатеринбург – Владивосток – Сеул.

Андрей Скоробогатов

Их нет

В наблюдательном пузыре было тепло и влажно.

– Разумные этого мира слишком глупы, чтобы составить нам конкуренцию в будущем, ― сказал младший координатор, наблюдая за студенистой голограммой в тепловизоре. ― Я убеждаюсь в этом раз за разом. Первый вид, с наибольшим объёмом головного мозга, безусловно, достиг успехов в охоте и собирательстве. Однако за десятки тысяч лет, что волосатые населяют северный континент, они так и не изобрёли колеса и не приручили ни одного животного. Если бы не мы, они не изобрели бы даже тех простых приспособлений для стрельбы и не продвинулись бы в развитии!

Космический моллюск подвинулся ближе к стенке, пропуская коллегу, и продолжил:

– Второй же вид, несмотря на успехи в языке и культуре, судя по всему, проиграет северянам эволюционную борьбу – их меньше и они до сих пор не вышли из тропиков. Про остатки популяций других прямоходящих я молчу, ибо многие даже не владеют огнём. Два огромных континента с другой стороны планеты до сих пор, по сути, не заселены ― нет, это очевидно, если ничего не менять, то этот мир будет потерян для галактики.

– Не будь категоричен, сын мой, ― проговорил старший головоног, втягивая нижнюю часть своего мягкого тела через гофрированную трубу в наблюдательный пузырь. ― Развитие разумных видов хорошо, если оно проходит естественно. Мы и так слишком поторопились, поделившись с северными людьми примитивными технологиями. Скоро этот мир ждёт новое глобальное оледенение, а подобные катаклизмы всё расставят на свои места.

– Ты абсолютно прав, но глобального оледенения нам ждать ещё ни одно тысячелетие. Взгляни, отец, на вот это племя, ― молодой шевельнул дюжиной щупалец, и студенистая голограмма на стенке пузыря поменяла масштаб. ― Оно ближе всех, ему нужно лишь сняться с кочевья и направиться по берегу океана, миновать водную преграду и перейти в северный континент. Стоит лишь немного подтолкнуть их к этому. И тогда, ввергнув два основных разумных вида этой планеты в конкурентную борьбу, мы сможем достичь небывалых успехов, вырастив крепких скелетообразных рабов, быстро плодящихся и успешно развивающихся. Недолговечных, конечно, и столь суетливых ― срок их жизни меньше нашего в тысячи раз. Но они крепки, у них хорошие органы чувств, быстрая реакция. Я говорил об этом, Центральный Галактический Пруд будет рад такому исходу экспедиции, ты знаешь. Вопрос только – кто из двух видов победит ― темнокожие, или рыжеволосые?

– Это племя темнокожих, безусловно, представляет большой интерес для нас, ― старик повернул к своему отпрыску два глазных стебелька из четырёх. ― Но подождём же ещё пару столетий, мой друг. Сейчас не время для принятия решений, тем более для изменения хода истории, как в случае с луком. Лучше, чтобы два вида остались на разных континентах. Сейчас время снова отправиться спать… Я отведаю свежих водорослей, а затем ползу в охлаждатель. Разбуди меня через пятнадцать местных лет, чтобы я сменил тебя.

– Да будет так, отец, ― младший моллюск покорно преклонил голову перед старшим координатором, обильно сбрызгивая слизью его щупальца. ― Да будет мягкой и скользкой твоя дорога к охлаждателю, приятной тебе темноты.

Тело отца всосалось обратно в гофрированную трубу. Когда последнее щупальце главы экспедиции покинуло наблюдательный пузырь, и младший координатор остался один, его пузырчатое тело приобрело коричневый оттенок.

«Популяция несправедлива по отношению к младшим координаторам, ― негодовал он. ― Десятки тысяч лет проведя в орбитальном комплексе, обречены мы выполнять приказания, повинуясь воле вышестоящих. Наши идеи не находят одобрения, ибо молоды мы и не опытны. Таково течение наших дней. Остаётся лишь наблюдать за прямоходящими дикарями, радоваться их умственному росту во благо галактики, и надеяться на лучшее, ведь не в силах я противоречить указанию».

А километровый овальный студень-корабль, вытаращив в сторону Земли защищённые полями гляделки-тепловизоры, неторопливо проплывал над жарким тропическим материком, который через тысячи лет назовут Африкой. Или не назовут?

* * *

– Я ходил вчера дальше на север, отец. Там, за морем – земля. Там холмы.

Чёрная кожа вождя племени блестела от пота на утреннем солнце. Он посмотрел на подбежавшего к нему Твёрдого Камня с недоверием.

– Там нет земли, – надменно ответил вождь. – И холмов нет.

– Но я видел, они есть!

– Их нет, – Рваное Ухо отвернулся и неторопливо пошёл к тростниковому навесу.

Его племя, состоявшее из семи взрослых и десятка детей, в течение всей своей жизни неторопливо следовало вдоль океанского побережья. Пищей им служили рыба, добываемая при помощи острог, прибрежные моллюски, а также плоды растущих вдоль берега деревьев. Охотой их род не занимался, и надобности углубляться далеко в лес не было, к тому же, они были не одни на побережье, а встречи с другими родами крайне не желательны.

– Пойдём туда. Тут мало еды и много людей! – ответил младший сын вождя, следуя за отцом.

– Мы останемся здесь, – Рваное Ухо развалился под навесом и стал вычёсывать кожных паразитов. – Мой отец жил здесь. Отец моего отца жил здесь. Мы не пойдём в твои края, которых нет.

Твёрдый Камень зарычал по-звериному и топнул ногой. Плохо быть младшим сыном! Отец стар, ему уже почти дважды по двадцать лет, и он боится контактов с другими родами, а свободные девушки в племени кончились. Твёрдому Камню скоро четырнадцать, а пары для него так и не нашлось. Но там, за морем, думалось парню, наверняка есть свободные женщины, куча девушек, готовых стать его жёнами.

– Я уйду один! – крикнул юноша и зашагал обратно на север.

Вождь посмеялся скрипучим голосом ему во след, и останавливать младшего сына не стал. Через пару десятков шагов юноша оглянулся. Всем было наплевать на Твёрдого Камня. Женщины плели верёвки и поддерживали огонь в очагах, мужчины обтёсывали остроги, а детишки плескались у кромки воды.

– Ты куда? – детский голос окрикнул юношу.

Это был племянник Твёрдого Камня, шестилетний Золотой Волос.

– На север, за море, – ответил юноша. – Там есть новая земля, и я уйду туда.

– А как же мы? – спросил мальчик, подбежав поближе.

– Вы останетесь здесь голодные. Рваное Ухо не прав.

Племянник задумался, почёсывая кудрявый затылок.

– Раз он не прав, то я пойду с тобой.

* * *

«Как же это удивительно, – думал младший координатор, втягивая в своё нутро нектар из водорослей. – Который раз удивляет неуёмный индивидуализм прямоходящих. Сумасшествие… Этот индивид так просто ослушался указаний своего отца, словно его не могут подвергнуть за это наказанию. Попробуй кто из моих прародителей совершить такое… Нет, уму не постижимо. Который раз уже мои нервные узлы приходят в возбуждение, когда я наблюдаю за подобным. Возможно, это характерно для скелетообразных – сохранение особью индивидуализма даже после развития нервной системы, но всё равно, это слишком жуткое качество, чтобы быть понятым нами. Возможно, всё вызвано сексуальной мотивацией индивида – в условиях моногамии он ищет себе партнёра, что заставляет его мыслить странно».

Моллюск перевернулся на другую сторону, поменяв цвет с красного на жёлтый, и неожиданно подумал:

«С другой стороны, всё это может быть полезным. Если этому индивиду удаться перебраться на тот берег, то это может повлиять на принятие решения о переправке… А, нет, – младший координатор стал синим. – Не может, ибо мой отец повелел держать два вида по разные стороны пролива. Жаль, а то было бы интересно».

* * *

– Рваное Ухо, Рваное Ухо! – Золотой Волос прибежал на стоянку поздно вечером, запыхавшись и вытирая слёзы с лица. – Твёрдый Камень в беде!

Вождь племени, прикорнувший под навесом, вскочил, протёр глаза и посмотрел на внука.

– Ты где был? Я хотел послать Чёрного Краба искать тебя.

– Я ходил с Твёрдым Камнем на север! Там, за поворотом, за морем – холмы!

Испуганные женщины бросили свои дела и прислушались к разговору.

– Их нет! – нахмурился Рваное Ухо. – Что случилось с Твёрдым Камнем? Зачем ты пошёл за ним!

– Там есть земля, я видел! – воскликнул мальчишка.

Вождь дал ему подзатыльник.

– Ты врёшь! – сказал вождь. – Мои предки жили здесь, я живу здесь, твои и мои потомки будут жить здесь. В этом мире нет ничего, кроме леса, берега и моря. Есть люди, много людей. Есть звери, птицы и рыбы, много птиц, зверей, рыб. Но есть только одно небо. Одно солнце и одна луна. Одно море. И есть только один берег.

– Они есть… – сказал ребёнок, всхлипнув. – Я сам видел. И Твёрдый Камень видел!

– Что с ним? – вспомнил вождь.

– Он пошёл навстречу горам в море, вброд по морскому дну. Но вдруг что-то случилось, и стал тонуть. Я побоялся идти за ним, и не смог его спасти.

– Твёрдый Камень утонул?! – воскликнул вождь, а женщины племени зарыдали.

– Его тело вынесло на отмель… – ответил Золотой волос.

Вождь сел под навес. Им овладевали противоречивые чувства. С одной стороны, глупец сам ослушался отца, направившись к берегу, которого нет. Рваное Ухо не любил Твёрдого Камня – из трёх сыновей он был самым упрямым и непокорным. С другой стороны, он потерял младшего сына, мужчину, члена своего рода.

– Ты врёшь! – повторил он, и намеривался было снова ударить внука, но старика остановила мать мальчика, Желтый Цветок.

– Ребёнку незачем врать. Надо пойти за телом, на север.

Рваное Ухо нахмурился, затем, после некоторого раздумья, ответил:

– Да, мы пойдём на север. Мы пойдём за телом Твёрдого Камня и увидим, что другого берега нет.

* * *

– С возвращением из темноты тебя, отец. Как ощущения? Как твои органы чувств?

Старший моллюск перевернулся на спину и попытался вытянутыми щупальцами достать до противоположной стенки наблюдательного пузыря. Не смог. Стареет.

– Несомненно, я бодр и рад возвращению к дежурству, мой сын. Что нового произошло за эти годы на нашей земле?

– Ничего особенно, отец. Произошло два сильных извержения вулкана, практически полностью уничтожившие популяцию слаборазвитых прямоходящих вон на тех экваториальных островах.

– Эти волосатые существа всё равно не были нужны. Что нового о темнокожих с южного континента? Они перешли пролив? Контакт видов состоялся?

– О, отец… То племя южного вида как раз готовится к переходу через пролив, но когда они встретят северную расу, никто не знает. Среди них встречаются столь странные, своенравные индивиды, что удивляешься, как они ещё не вымерли. Как быть дальше – решать не мне, я же отправлюсь спать, в темноту, в уютное чрево охлаждателя.

– Пусть будет мягким и скользким твой путь в темноту, мой сын, – старик пожелал сыну спокойной ночи и вперил свои глазные стебельки в студень тепловизора.

* * *

Золотой Волос ждал этого момента долгие годы. После похорон он обратился к племени:

– Дети мои! Чёрный Краб, мой отец, был вождём племени двенадцать лет. Я помню и его отца. Рваное Ухо думал сперва, что второго берега нет. Когда он увидел второй берег, дед сказал, что, хоть мы и видим берег, но его всё равно нет. Дед погиб, когда мне было семь. Чёрный Краб верил своему отцу и наложил табу на плаванье к тому берегу. Он мёртв сейчас. Сейчас нас стало больше, мы люди двух родов, не одного. И сейчас пора отменить запрет. Мы отправимся на тот берег!

– Но вдруг там живут звери, которых нам не победить? – спросила сына старуха Желтый Цветок. – Легенды говорят нам о зелёных чудовищах с пастью в два локтя. Легенды говорят о птицах ростом больше человека. Вдруг там есть кто-то, кто опасен нам?

– Не надо бояться неизвестных нам зверей! – воскликнул вождь. – Их нет! А нас дважды по двадцать. Мы свяжем плоты. Мы возьмём копья. Мы переплывём море, и будем жить на новой земле.

* * *

Старый координатор, упёршись пупырчатым телом о выступы-насесты наблюдательного пузыря, думал о вечном.

«Планеты движутся по своим орбитам, рождаются и умирают звёзды, погибают разумные виды, а жизнь течёт, и ничего не меняется. Надо же, если перевести срок моей жизни на местные года, мне будет сорок тысяч лет. И большую часть жизни я провёл в экспедиции… Да. Как быстро пробежали тысячелетия».

Космический моллюск побелел, глазные стебельки начали втягиваться в его студенистое тело. Но старик не дал сну побороть себя.

«Интересно, сможет ли сын заменить меня, если я решу уйти в темноту навсегда? – подумалось ему. – Наверняка нет, ведь он недостаточно спокоен и уравновешен. Он принимает слишком рискованные решения, не чувствуя естественного течения жизни и истории. Смена поколений… Это всегда катастрофа. Взять, хотя бы, вот это племя. Казалось бы, что почему бы им не жить на старом месте? Нет, стремление к обладанию большими пищевыми ресурсами, стремление к увеличению социальной группы, к исследованию новой земли… Чаще подобное проявляется у молодых особей, старики могли бы найти другие пути решения проблем».

Маленькие красные фигурки в тепловизоре вытянулись цепочкой и, неся младенцев на плотах-носилках, медленно плыли через двадцатикилометровый пролив, который разделял два больших континента, северный и южный.

«Право, я в смятении. Я не знаю, стоит ли позволять этим дикарям перебраться на тот берег? К сожалению, я ответственен за принятие решения, и мне не с кем советоваться. Так… Я полагаю, что полуостров, лежащий за проливом, уже достаточно густо населён популяциями северного вида. Их миграция продолжается уже многие века… Рано или поздно они всё равно встретятся, однако, численность мигрирующих групп ещё слишком мала. Нет, если дело продолжится, то южный вид однозначно проиграет борьбу за эту планету, если мы не вмешаемся».

* * *

– Отец! Я видел людей, других людей на севере! – Белое Копьё вернулся в новую стоянку племени, когда солнце уже садилось, и выглядел испуганным.

– Что? – изумился старик. – Какие ещё люди?

– Новые люди! Они не похожи на нас! У них белая кожа. У них густые рыжие волосы, как у антилопы. На лице, на лбу – везде. Нос большой, лоб маленький. Они носят шкуры животных, и их много, очень много!

Золотой Волос поднялся с лежанки и строго посмотрел на сына.

– Запомни, сын мой. Раньше, давно, мои предки, твои предки, жили там, – он указал рукой на юг. – Там было много людей, таких же как мы. Но они все остались там. Никто не догадался переплыть пролив, один я догадался. А теперь тут никого нет. Только мы, наше племя. Ещё небо, солнце, трава, звери и птицы. Других людей нет.

– Но я видел их! – воскликнул Белое Копьё. – Они появились за жёлтым ручьём совсем недавно. Их больше, чем дважды по двадцать! Я долго наблюдал, я видел, как они охотятся! Они метают в зверей свои тонкие копья при помощи… при помощи длинных кривых палок с верёвкой.

– Их нет, – ответил вождь и вернулся к своим делам. – Успокойся. Часто мы видим то, чего нет.

* * *

– Отец, ты хочешь сказать, что из племени переселенцев выжили всего четверо?

– Три года назад племена наконец встретились, – ответил старший координатор, опустив щупальца. – Это неизбежно. Распространение северного вида не остановить. Да, несмотря на то, что их мозг больше, они оказались глупее и в ходе того во многом исторического столкновения потеряли половину своих взрослых самцов. Но они взяли числом. Из чернокожих остались в живых двое взрослых мужчин, женщина и ребёнок. Это неизбежно, сын мой. Мы дали северному виду технологии, которые позволили выбраться им далеко вперёд. Приспособления для стрельбы, гончарное дело, изготовление лодок. Жаль, но это так – рано или поздно северный вид проникнет дальше на юг, пересечёт пролив и уничтожит темнокожих.

Младший координатор выслушал наставника, а затем проговорил.

– Ты утомился, отец, и тебе пора в уютную темноту.

– Да… Веди себя мудро в моё отсутствие.

– Я принимаю свой пост, отец. Да будет скользкой и мягкой твоя дорога в утробу охлаждателя.

Проследив, что всё обширное тело отца исчезло в гофрированной трубе-переходе, космический головоног поглядел записи тепловизора.

«Нет, я не намерен дольше это терпеть, – чувствуя чудовищное возбуждение, он схватился щупальцами за пузырчатые рычаги управления. – Это безумие, меня накажут, я это знаю. Но южный вид должен выжить, именно они нужны галактике, а не эти волосатые северяне. Южный вид умеет жить в социальных группах, при этом они умны и не боятся нарушать приказаний своих вождей! Именно такие рабы нужны галактике – умные, выносливые и сообразительные, не боящиеся принимать решения. Я многому научился у них, я тоже теперь не боюсь принимать решения. То, что я сейчас сделаю, безумно, но иначе нам не повернуть ход истории. Надеюсь, отец уже спит и не заметит, что я выбросил капсулу».

* * *

– …Мы не пойдём туда, – ответил вождь одного из четырёх прибрежных родов, собравшихся у большого костра. – Откуда нам знать, что они есть?

– Я переплыл пролив два раза. Я – Белое Копьё, сын Золотого Волоса, сына Чёрного Краба, сына Рваного Уха. Он думал, что земли за проливом нет. Мой отец переплыл пролив. Он думал, что людей за проливом нет, но они были. Нас в племени было больше, чем двадцать. Теперь нас пятеро, три мужчины, одна женщина и младенец. Люди за проливом глупы, но их много. Они убили моё племя, придёт время, они доберутся и до вас.

В среде собравшихся мужчин поднялся ропот. Всего их было около сорока, но что могли собиратели и рыболовы противопоставить вооружённым луками охотникам?

– Слушайте все! Нас оставалось четверо. Мы переплыли пролив и стали жить здесь, на старом берегу. В одну из ночей я увидел летящий с неба предмет. Он упал на побережье и до сих пор лежит там. Я, переплывший пролив два раза, не побоялся подойти к нему. Внутри были предметы, похожие на раковины. Духи предков подсказали мне, что надо делать.

Белое Копьё достал из плетёного мешка гладкое белое устройство и направил его на пальму, стоящую в сотне метров от костра.

* * *

– Отдай, – сказал первый дикарь и потянул ногу убитой газели на себя.

– Моё! – рявкнул второй и намеревался уже было ударить соплеменника, но увидел подошедшего вожака, испугался, и, приняв раболепную позу, отполз от добычи.

– Опасность! – сказал вожак и принюхался. – Луки взять.

Два дикаря, стоящих на страже поселения, потянулись к своему оружию. Луки… Теперь они не спасут их. Неандертальцы не знали, что их судьба, как и судьба всего их вида, уже давно решена безумным космическим моллюском.

Илья Тё

Аврора, жди меня, я иду

Я сел в аппарат, пристегнулся, пошевелил на голове гермошлем и помахал рукой техникам. Румын, который залез в аппарат чуть раньше, сидел слева от меня и при этом совершенно бездвижно. Я посмотрел на него, и лицо напарника показалось мне почему-то абсолютно белым, почти матовым – будто мел или пена на молоке. Но это, конечно, был обман зрения, эффект от яркого света, что заливал площадку, вырываясь из жерл сотен прожекторов.

– Как ощущения? – спросил я, решив поддержать товарища перед новым рабочим днём.

– Нормально, Ромик, – ответил он мне очень тихо и, в общем, без сильной дрожи. Однако голос румына при этом был хриплый, какой-то сдавленный, и я догадался, что мой бесценный напарник почти наделал в штаны. Страх окутывал его, плыл внутри, обтекал снаружи, сочился паром из пор.

Тем временем, аппарат зацепили крючком транспортера, и потащили по рельсам вниз, на стартовую площадку. Я видел это множество раз, и поэтому не смотрел. Спустя минут двадцать – встали. Транспортер медленно отвалил, и мы с румыном как всегда перед стартом оказались сами с собой, вернее, друг с другом: два комка плоти в железной банке, с парашютами за спиной. Потенциальные трупы – вместе и вроде врозь. С ощущением близкой смерти каждый сражается в одиночестве. С ужасом, танцующем в сердце, каждый вальсирует сам.

В этот короткий момент – в ничтожное мгновение передышки, когда руки и голова не заняты делом, а только лишь ожиданием, мне стало действительно страшно. Чтобы сдержать в руках дрожь, я ткнул румына кулаком в бок, поскольку в пристегнутом положении не дотягивался ему до плеча. И весело прокричал, сквозь нарастающий гул ракетоносителя:

– А что, Аврора, у себя в Бухаресте, ты небось не прыгал с такой высоты?

– Пошел ты, Ромик, – проорал мне Аврора Митич, среагировав на шутку именно так, как положено, – я молдованин, а не румын. А ты что, прыгал с такой высоты в своей паршивой Вологде?

– Ну, бывало.

– Опять гонишь, Рома, – искренне возмутился он, – твой «яшка» и близко не дотянет до стратосферы!

Рассмеявшись в ответ, я лишь глубоко вздохнул. Конечно, это был треп, Аврора был прав, и я немного приврал. И Як и Месер, на которых мне доводилось когда-то гонять за фрицами, казались бумажными самолетиками по сравнению с тем чудовищем, что должно было отринуть нас сейчас от земли. И с такой высоты я не прыгал никогда прежде. И очень возможно – не прыгну никогда более.

Гул тем временем достиг своего наивысшего пика – своей свистящей, разрезающей уши, заключительной ноты, такой знакомой мне по прошлым прыжкам. И это значило – у нас с Авророй счет пошел уже на мгновения.

– Значит так, – проорал в гермошлеме чуть сиплый голос руководителя ЦУП. – К старту готовы? Прекрасно. Напоминаю ещё раз. Аппарат пойдет в небо на автомате. Вам нужно только пережить перегрузку и не сдохнуть раньше, чем я велю. Как только пройдете уровень стратосферы, датчик высоты выдаст сигнал. Автоматически. После этого вы вручную срываете люк и по очереди, я повторяю, по очереди, выпрыгиваете с парашютом. Примерно минуту идете в свободном падении, затем раскроется парашют и скорость падения начнет замедляться. Цель задания, таким образом, – подняться на сто километров, прыгнуть и приземлиться в заданной точке живыми. Вы слышите, черти? В заданной точке живыми – это приказ! Голованы из расчетного подсчитали, что падать из космоса каждый из вас будет примерно семь с половиной минут. Вы уж их как-нибудь переживите, а то у нас мало осталось нормальных парашютистов. Вопросы есть?

– Семен Палыч, – подал голос Аврора, пытаясь шуткою, как и я, отогнать липкий холод от немеющих в ужасе позвонков, – а вот ежели мы из космоса будем падать, так может мы теперь космонавты? Может нам теперь по звезде дадут, аки Гагарину?

– Хрен ты, а не космонавт, рожа молдованская, – просипел в гермошлеме ЦУП. – Вы из космоса будете именно падать, а вовсе там не летать. В минобороны нужно точно знать, с какой высоты, бойцы могут прыгать с парашютом десантируясь на вражескую территорию, и с какой не могут. Орать об этом по всем каналам никто не станет. Понятно вам, товарищи испытатели?

– Так точно, товарищ генерал-майор!

– Да вы не волнуйтесь, – смягчился вдруг грозный голос в наушниках, – с таким опытом прыжков как у вас, пролетите как мухи, ей богу. Ромик, ты че молчишь?

– А у меня нет вопросов, товарищ генерал-майор. Партия сказала «надо», комсомол ответил…

– Все! – отрубил генерал. – Валяйте, черти, время на старт.

В следующую секунду он отключился, аппарат дрогнул всем своим стальным телом, как будто загнанное животное от заряда картечи в бок, и мы с Авророй действительно стали «валять», вернее валяться на своих креслах, со скипом сжимая зубы, чтобы не заорать. Окружающий воздух вдруг стал массивнее чугуна, нечто ужасное вдавило меня в жесткое стартовое сиденье, будто втоптав в него сапогом. Один техник рассказывал мне, что технология таких стартов пока не отработана, всё оборудование – экспериментальное, и перегрузки рассчитаны лишь приблизительно и примерно. Это потом, спустя месяцы, космонавты на орбитальных станциях будут махать руками в телевизионные камеры и улыбаться Стране Советов. А чтоб они улыбались, есть мы – безумные крысы для опытов и для рывков.

Где-то слева, Аврора смеется от предвкушения подвига или стенает от раздирающей ребра боли – я не могу разобрать. Наверняка смеется, ведь от боли он не кричит никогда. И только красная, жуткая, почти кумачового цвета кровь, такая яркая в заливающих мир лучах света, плещет из его носа жирными кривыми потоками.

Мы поднимаемся вверх. Сначала медленно, затем быстрей и быстрей. Иллюминаторов нет, они нам и не нужны. Мы с Авророй старые птицы, и сверлили собой небеса уже больше тысячи раз. Скажу вам – нечего там смотреть. Смотрите внизу, на земле. Я опускаю веки, и лица жены и дочки проплывают передо мной. Сегодня, как и всегда, семья не хотела меня отпускать. Но я опять отшутился: мол, что вы, обычный рабочий день. «Сегодня прыгаешь?» – спросила меня жена, как будто чувствуя мой подсознательный, тщательно скрытый, подавленный волей страх. «Всегда!» – подмигнул ей я и в губы поцеловал.

Кровь скользит по губам Авроры, а из жерл ракетоносителя вниз исторгается пламя. От нас сейчас ничего не зависит, думаем мы. Думаем вместе, одновременно – мой верный Аврора и я. Поднимемся – хорошо, но если что-то сорвется, то сдохнем наверняка. Из стратосферы нет выхода, кроме того, которым мы попытаемся сейчас спасти свои жизни. Вот это и есть наша вера, наш гимн, наш священный догмат. Если выживем, будем жить, а если не выживем – к черту! «Фатализм? Стоицизм? Мистицизм?» – Часто спрашивали меня на земле. О нет, отвечал я им, это всего лишь привычка.

Наконец датчик щелкает, и я открываю глаза. Связи с ЦУПом нет на такой высоте, да и не о чем говорить – «вручную срываете люк, приземляетесь в заданной точке».

Я отстегиваю ремни, и тело парит над сиденьем. Вокруг уже царит невесомость. Аврора кивает – давай! Я подплываю к крышке и, зацепившись ногами за специально встроенные уступы, до упора выворачиваю рычаг. Крышка внезапно срывается, и бешенный рывок воздуха выстреливает мной из кабины…

Спустя секунду я вновь открываю глаза. Шлем заливает рвота, затылок ужасно саднит. Там, внизу, кто-то сделал маленькую ошибку – это ясно теперь как день. Очень глупо так умирать, решаю я, и пытаюсь осмотреться вокруг.

Мир неистово вертится, обегая мой шлем по кругу, однако повсюду я вижу одно и то же – куски и части бездонных, серых, безграничных, враждебных небес. Они сливаются в моих глазах в сплошной стеклянный неистово закрученный калейдоскоп. Земли не видно, но через семь с половиной минут, она врежется в меня как снаряд – это единственное, что я знаю наверняка. Ужасно саднит рука, видимо, сломана рывком ветра. Она не слушается меня, и каждое движение мускулов отдает жутким спазмом по всему телу, как будто уколом шпильки отдаваясь в самом мозгу.

Жутким усилием, я концентрируюсь, и всё же заставляю свои конечности повиноваться моей почти обезумевшей воле. Я выпрямляюсь в стойку ныряльщика и мельтешение мира медленно замедляется, сменяясь стремительным, но в то же время плавным скольжением сквозь толщи облачной рвани.

Но температура растет. Воздух бешено трет мне бока. И кажется – я весь горю, как грешник, в глубине преисподней. Я поднимаю взгляд вверх, но матерюсь и зажмуриваюсь – мои ноги окутаны алым маревом, сыплют искрами, как крутящаяся фреза. Всего семь с половиной минут, успокаиваю я себя. Господь Всемогущий, пусть скафандр мой выдержит это!

И вот, наконец, впереди показывается земля. Она падает мне на голову резко, будто прыгнув из-за угла. Туман облаков расступается и твердь рушиться на меня тысячетонной стеной…

Следует страшный рывок – это раскрывается парашют.

Я не сдерживаюсь и кричу от нечеловеческой боли. Мне кажется, позвоночник мой порван, плечи вывернуты на изнанку, а сломанная рука, падает вниз отдельно от остального меня.

Удар.

Когда сознание возвращается, я слышу, как жужжит вертолёт.

Семен Палыч склоняется надо мной.

– Жив, жив! – Причитает он. – Молодчина, Ромик, какой же ты молодчина!

Сильные руки медиков, срывают с меня тесный шлем и плотная, остывшая рвота, медленно сползает по моей шее и моим бледным щекам. Из опыта я понимаю, что прошел уже как минимум час. Я лежу на земле, всё ещё привязанный к парашюту, не чувствуя обваренных ног. От обугленных стоп цвета сажи, простирается борозда, – это след от моей посадки… А вокруг простирается степь. Ковыль шевелится как вода, волна за волной, бурунами и валами.

– Что Аврора? – хрипит мое горло.

Генерал мрачно качает мне головой.

– Мертв, – отвечает он твердо. – Мои голованы ошиблись. Сила воздушной пробки оказалась выше расчетной. А может, давление на такой высоте было сегодня другим. Мы думаем, что при выходе из аппарата, он ударился головой о проем. Компенсаторы выдержали, конечно, ведь удар был не сильным. Но в стекле шлема мы нашли микротрещину, толщиной с человеческий волос. Аврора умер мгновенно, как только разряженный воздух коснулся его лица.

Я киваю. Я всё понимаю. Обычный рабочий день.

* * *

Спустя тридцать лет, рано утром, когда тьма ещё правит, но уже готовится отступать, я выхожу на крыльцо своей старой хрущевки в Вологде и смотрю в черные, бездонные небеса. Сейчас там пусто и тихо, как в глинобитном колодце посреди выжженой джезказганской пустыни. Звезд нет – они уже не горят. Ладонью, испещренной морщинами, я провожу по пергаментной лысине и остаткам седых волос.

Полуслепые глаза мои отрываются от небес и опускаются вниз, к земле. Они смотрят вокруг – на окружающий меня глупый, суетливый, копошащийся в грязи мир.

Мимо проскальзывает дочь. Красавица, если подумать. Она презрительно смотрит на меня – старого инвалида с ничтожной пенсией, и садиться в угловатую иномарку, которая увозит её в Москву.

Там в Москве, полгода назад какой-то подонок объявил о развале Союза. И в благодатной Молдавии, где похоронен мой бесстрашный Аврора, сейчас другая страна. В каком-то смысле, повезло только нашему генералу – он скончался с инфарктом точно в восемьдесят шестом…

Зачем мы делали это, размышляю я иногда? Ваяли державу, верили, не жалели здоровья, молодости, семейного счастья и даже жизни самой? Ради этого – нищих пенсий, убогих квартирок и подержанных иномарок, увозящих от нас дочерей?

О нет, говорю я себе, мы делали это ради совершенно иного. Великого, злого, страстного! Не имеющего меры или цены.

На груди моей, на лацкане старого пиджака, покачивается маленькая звезда. Золотая звезда, врученная мне моим священным Советским Союзом. Ничтожный кусок металла… Благодарность огромной нации одному из своих бесчисленных, забытых ныне героев!

Я вновь поднимаю голову и гляжу в небо сильным, открытым взглядом. Врешь, говорю я во тьму, одна звезда всё же есть! И снова смеюсь – как всегда, перед стартом на космодроме. Мне уже семьдесят пять и очень скоро моя звезда поднимется в небеса в свой самый последний раз. Поднимется, чтобы не упасть никогда.

И пусть мои руки дрожат, а глаза слезятся, я верю – моя Родина выстоит. И вслед за мной и Авророй, в это бездонное небо придут другие – бесстрашные, крепкие, молодые. Они будут «ваять» и строить. Но не из корысти и не ради убогой сытости. А только – в надежде славы. И, конечно, в надежде добра!

На горизонте медленно разгорается новый почти кумачовый расцвет. Он очень ярок и красен – как цвет старого, настоящего флага.

Я гляжу на эту алую зарю и улыбаюсь.

Аврора, жди меня, шепчу я одними губами.

Я иду к тебе. Я иду.

Андрей Скоробогатов

Седые небеса Мансипала

Проснувшись после многовекового сна, Седой Старец вышел из своего священного дома и посмотрел на крышу с двумя дымоходами – золотым и серебряным. Пройдясь по ночному небосводу, по прозрачными лугам, подсвеченным луной, он остановился перед прорехой, через которую был виден мир людей. Старику не терпелось узнать – что произошло за все эти годы.

Ночная мгла скрывала мир людей, виднелись лишь незнакомые огни каких-то поселений. Небожитель отошёл от прорехи и задумался, прислушавшись к себе. Первым пришло ощущение, что всё изменилось. Века забвения не могли пройти даром, это он понимал, однако ветер перемен, дувший из срединного мира Ма, был настолько чужим и враждебным, что старик невольно поёжился, кутаясь в свои золотые одежды.

Солнце ещё только начинало свой восход на небеса, но Нум-Торум знал, что оно поныне чужое – Хотал-эква, бывшая покровительница светила, спит у дедов, на самом верхнем из небес Мансипала, оставив солнцеворот на попечение другим богам.

Это случилось давно, более четырёх столетий тому назад…

Когда монотеизм пришёл и на эти земли, исконные хранители Каменного пояса решили не вступать в битву. Божества рыболовов и охотников не способны долго противостоять натиску единобожия, что кочевого, мусульманского, что городского, христианского. Семейство смирилось с поражением – век мансийских богов прошёл, и большинство из семейства демиургов уснули крепким сном до лучших времён, либо ушли в иные края и вселенные.

Боги приходят и уходят, а срединный мир остаётся.

После пробуждения Седой Старец не встретил никого из родни, обитавшей ранее в верхнем мире. Сёстры ушли с небосвода выше, на самый край небес. Туда, где жили деды, общие для всех земных богов. Самый любимый из сыновей – Мир-Суснэ-Хум, наблюдавший за миром людей, умчался в другие пространства. Пять других сыновей, смотревших с неба за землями от Камы до Оби, и дочь-богатырша Казым-ими уснули в лесных урочищах, и Нум-Торум не знал, разбудил ли их тоже ветер перемен.

Оставалось надеяться, что чья-нибудь душа пролетит мимо его владений и расскажет демиургу, что произошло за все эти годы – ведь сойти вниз ему не позволял запрет, данный после развода с супругой – царицей срединного мира Колташ-Эква.

Солнце взошло – оно оказалось безлико. Никто не сопровождал его по небесам Мансипала, оставив огненный шар катиться самому по себе. Вот тут-то Нум-Торум заволновался – такого не могло быть, ведь хоть кто-то должен же следить за ходом светила – будь то Георгий Победоносец, или пророк Мохаммед, или, на худой конец, славянский Даждьбог. Что-то случилось, вот только что?

Нум-Торум принюхался. Слегка ощутимый запах пепла шёл по небесам откуда-то с северо-запада. Вероятно, снова открылся вход в нижний мир – такое и случалось раньше, но это вряд ли могло быть причиной того, что старец проснулся. Пробудить его могло другое событие, более значительное.

Старец умел ждать, однако молчание и одиночество надоело ему. Он возвратился в свой священный дом, взял рыболовные снасти и свой золотой трон. Установил трон напротив небесной дыры и насадил на тонкий золотой крючок волшебную наживку. Нум-Торум закинул удочку и, оставив блестящий поплавок барахтаться среди перистых облаков, затянул долгую древнюю песню.

* * *

Перед первой поклёвкой прошло немало дней. Увидев барахтающийся поплавок, небожитель прекратил пение, вскочил с трона и вытянул леску со своей добычей. Выловленная сущность оказалась злой – это был мелкий дух болезней, куль. Чёрный волчонок барахтался и брыкался, пытаясь освободиться из рук небесного великана-старика. Не дать, не взять мелкая рыбёшка-краснопёрка, попавшаяся рыбаку.

– Пусти!

– Пущу, как только скажешь мне, что происходит в срединном мире.

Куль пригляделся к Седому Старцу и раскрыл рот от удивления.

– Нум-Торум! Ты ли это? Мы не думали, что ты проснёшься.

Старик кивнул.

– Ты первым попался мне. Неужели ваше племя стало столь велико, что любой из вас так просто клюёт на небесную наживку?

– Нас много! – хвастливо сказал дух. – Нас сотни тысяч в каждом из отравленных городов Мансипала. Наши кормильцы толпами ходит по пыльным улицам, едят то, что не съели бы и крысы. Как и прежде, мы питаемся их болью, плодимся и благоденствуем – вот то, о чём мы мечтали многие века.

– Сотни тысяч, говоришь… Неужели Куль-Отыр, ваш владыка, наплодил так много своих мерзких детей?

– Глава подземного царства ушёл, – огорчённо сказал волчонок. – Зато теперь мы сами по себе, нас никто не может наказать!

Не мог Куль-Отыр уйти. Седой Старец не верил в это.

– Много ли людей живёт сейчас в Мансипале?

– Много миллионов людей! – воскликнул куль. – Они разрезали Парму грязными дорогами, построили людские муравейники. Многие разучились ходить пешком – за них это делают бездушные машины. Ради таких машин они разворотили все горы и перекопали все равнины. А в часть земель на юге Каменного пояса не смеем ходить даже мы. Неведомая доселе болезнь отравила там все слои срединного мира несколько десятилетий назад – виной тому желание людей получить новое оружие, разрушающее землю и камень. От леших с Запада приходят слухи, что в других землях то оружие принесло ещё большую беду… И это хорошо!

Нум-Торум нахмурился и выбросил духа-волчонка обратно, в небесную дыру. Не хотелось больше слушать россказни этого глупого духа.

Насадил новую наживку, забросил удочку и снова затянул старую песню.

* * *

Прошло две недели, прежде чем на удочку небожителя попалась вторая сущность – реинкарнирующаяся душа-тень исхор, некогда принадлежавшая молодому мужчине.

– Здравствуй, внук, – обратился Нум-Торум, посадив исхор на колено.

– И тебе здравствуй, – душа смотрела на божество осоловевшим взглядом. – Кто ты?

– Люди совсем забыли про меня? – удивился Седой Старец, но решил не сердиться – всё же, не удивительно, столько веков прошло. – Я создатель земли, податель небесного света. Я охраняю мораль и порядок этого мира. Меня звали Нум-Торум, что означает «небесное высшее существо». Когда-то давно, когда народы жили отдельно, и иные божества не знали о Мансипале, я почитался верховным божеством.

– Я слышал о Нум-Торуме, – кивнул дух человека. – Моя бабка говорила что-то в детстве. Но не знал, кто он, и не верил в него.

– А в кого же сейчас верят жители срединного мира? В Иисусу? В Магомета?

– Люди-то? А кто их знает? – пожал плечами исхор. – Кто-то говорит, что верит, кто-то нет, а толку. По сути, ни в кого мы сейчас не верим. Зачем верить, когда исход один.

Старик сокрушённо покачал седой головой.

– Как ты погиб? На охоте, в лапах хозяина леса, или в храбром бою, защищая землю от врага?

– Не, зачем в бою. Водка, огненная вода… От неё много манси померло.

Нум-Торум сокрушённо покачал головой. Потом вспомнил то, что сказал дух-куль и спросил:

– Правда ли, что народа Пармы теперь много миллионов в срединном мире? Правда, что вы построили много городов?

– Манси? Да нас не больше десяти тысяч осталось! Все остальные люди с запада и с юга приехали.

Седому старцу было больно слышать об этом, но он смирился с этим – много веков прошло, новые племена теперь в Мансипале, новые времена.

– Куда же ты теперь? Ты нашёл младенца, чтобы вновь воплотиться на родной земле?

– Нет. Нас рождается год от года всё меньше и меньше. Народ Пармы вымирает.

И вторую свою добычу отпустил Нум-Торум в небесное окно, в срединный мир.

* * *

Ещё пара недель прошло с тех пор, как Седой Старец забросил удочку в третий раз. В третий раз на приманку старика попалась не душа человеческая и не дух, а крохотная, по сравнению с небесным великаном, золотая статуэтка.

Это была Сорни-Эква, «Золотая Баба», что много лет являлась главным идолом-эпитетом Колташ-Эквы, богини срединного мира. По велению жены Нум-Торума статуэтку много лет назад спрятали в болотах двое охотников, покончившие затем с собой, чтобы никто не узнал тайного места. Нум-Торум пока ещё не ведал об этом, но он понял одно – если Сорни-Эква попалась на небесную приманку, значит, она больше не нужна жителям срединного мира. Значит, в Колташ-Экву больше не верят, и она не охраняет свои изваяния от глаз чужаков.

Неужели и из срединного мира ушли все боги? Старик пока не видел подходящего способа узнать ответа на все вопросы. Поразмыслив, он положив снасти около небесной дыры и обошёл священный дом. Там, на небесном лугу, к столбу была привязан крылатый конь Калм. Оседлав небесного скакуна, Седой Старец направил его вверх, на третье небо Мансипала. Ему хотелось разбудить родню.

* * *

– Их осталось мало, – тихо проговорила Хотал-Эква, низвергнутая богиня солнца.

– И они не верят больше в нас, – сказал Этпос-Ойка, бывший бог луны.

– Все эти годы мы ждали, что что-нибудь изменится, – подал голос бог грома, Сяхыл-Торум. – Но ждать нечего!

– Нам остался ничтожно малый участок небес. Мы загнаны в тупик, нам нечего больше делать здесь, – кивнула Най-анки, богиня огня.

– Нет! – сказал Нум-Торум. – Мы не можем так просто бросить народ Пармы. Пока остался хоть кто-то из них, мы обязаны оставаться здесь, на небесах Мансипала.

Родственники Седого Старца удивлённо посмотрели на него.

– Ты не хочешь быть с нами?

– Ты хочешь оставить нашу небесную семью без старейшины?

– Как мы будем без тебя?

– Я останусь здесь, – твёрдо ответил Нум-Торум. – Я не могу бросить внуков срединного мира.

Яркая вспышка озарила третье небо Мансипала на севере. Через разверзнутый небосвод к собравшимся родственникам шла юная женщина с семью косами. От её лица шло сияние, а облачена она была в золотые одежды с красным узором и воротником из соболиного меха.

– Сестра! – воскликнула богиня солнца.

– Ты вернулась к нам, – прогремел Сяхыл-Торум.

Колташ-Эква лучезарно улыбнулась.

– Родичи мои! Идёмте за мной. Мой младший сын, Мир-сусне-хум, создал в другом пространстве Новый Мансипал! Там много густых лесов, прекрасных гор и полноводных рек. Народ Пармы процветает там, их многие миллионы. Идёмте же за мной, я проведу вас туда через первозданный хаос. Это будет долгая дорога, но мы пройдём её вместе.

– Ты не должна быть здесь! – строго сказал Нум-Торум своей бывшей супруге. – Я низверг тебя вниз, в срединный мир. Твоё место там.

– Мы должны забыть былые обиды, – проговорила эква. – Идём с нами, сорни торум.

– Я останусь на небесах Мансипала. А вы все предали меня и предали наших внуков.

* * *

Сначала горестно было Седому Старцу. Покинули его родные, дети забыли про Нум-Торума, и почти не осталось внуков-людей из народа Пармы.

Но у небожителя ещё оставалась волшебная наживка, и была куча свободного времени. Хороша рыбалка – нет более приятного занятия для старого божества.

Теперь он просто ловил рыбу, спустившись в срединный мир на своей сверкающей колеснице. Ловил настоящую, живую рыбу, живущую в верховьях рек Северного Урала. А геологи и лесные туристы-экстрималы, пробирающиеся сквозь тайгу некогда священной горы вогулов Холат-Сяхл, с удивлением наблюдали яркое свечение в туманной дымке облаков и видели едва различимый золотой луч. НЛО, говорили они – не иначе.

Наступила зима, реки и ручьи покрылись льдом. Нум-Торум смотал блестящую нить, убрал наживку и вернулся в свой священный дом. Пристроив подушку с золотой парчой на тахте, решил он снова лечь, чтобы уснуть вековым сном, однако услышал стук копыт по небесному полю, и выглянул окно.

Перед домом небожителя стоял пёстрый, как месяц, священный зверь с восемью крыльями, на котором восседал юноша, безбородый, улыбчивый и вечно молодой. Это был Мир-Сусне-Хум, бывший посланник небес на земле.

– Не думал я, что ты вернёшься, – сказал Нум-Торум.

– Я пришёл за тобой, отец, – сказал сын, спешившись.

– А стоило ли? – хитро прищурился старик. – Ты уверен, что я пойду с тобой?

– Ты нужен нам, и ты знаешь это. Вся наша семья ждёт тебя, миллионы внуков ждут твоего прихода на небеса Нового Мансипала. Зачем сидеть здесь.

Задумался старик. Тяжек был выбор.

– Там сейчас осень, там чисто и свежо, – проговорил Мир-Сусне-Хум. – Муксун идёт на нерест…

Нум-Торум поднялся с топчана.

– Запряги моего коня, а я схожу за снастями, – нахмурившись, проговорил старик. – Но не смей и думать, что я уйду в ваш новый мир навсегда! Я просто хочу ещё порыбачить.

Илья Тё

Трубка мира

«…La Russie ne boude pas – elle se recueille

(Россия сосредотачивается)…»

(«Journal de St.Petersbourg», князь Горчаков, 22.09.1856.)

* * *

В пасмурный день 18 января 1871 года Александр Михайлович Горчаков выехал из своего Вильбаденского особняка в отвратительном настроении, настолько гадком, насколько вообще возможно для человека министерского достоинства.

Александр Михайлович считался снобом, старым бюрократом с замашками самодура. Сквозь толстые очки он взирал на окружающий мир близорукими серыми глазами, с язвительной усмешкой на тонких, чуть бледных губах. Представитель генерального штаба генерал-граф Шувалов, следовавший в эти сложные дни за канцлером почти неотступно, видя полную нерешительность Его Высокопревосходительства, позволил себе напроситься к Горчакову в карету, а затем в поезд, который унес обоих сановников к границам России.

Прямую линию на Москву через Минск запустили совсем недавно, едва три месяца назад, новенькие колеса вагонов выбивали ровную дробь, и мчались по рельсам с головокружительной скоростью – двадцать миль в час! – вызывая на лицах пассажиров оживленный восторг. Однако физиономия самого русского лейб-канцлера и, по совместительству, министра иностранных дел г-на Горчакова оставалась по-прежнему невозмутимо-язвительной и, как ни странно, потерянной одновременно. Старый дипломат пытался скрыть захватившие его весьма двусмысленные переживания, однако растерянность этого некогда энергически активного человека проглядывала явно – в кривых ужимках, резких жестах, но, более всего, в опустошенных глазах.

То, что произошло в Берлине, было невозможно назвать иначе, чем «la german obsession» – очередным «немецким предательством».

Горчаков, бывший живым очевидцем измены Австрии во время Крымской войны, сильнее кого бы то ни было чувствовал всю горечь своего нового дипломатического поражения – поражения огромной Российской державы и собственной маленькой, казавшейся невероятно удачной, но, как стало очевидно, совершенно никчемной карьеры.

Став лейб-канцлером много лет назад – как раз после падения Севастополя, поражения в войне, в самый разгар неприязненных комбинаций, политических плевков и издевательств, которыми подвергли его страну в Париже и Вене бывшие союзники и друзья – Александр Михайлович усвоил для себя единственную достойную цель, которая подстегивала его всю долгую жизнь – желание отомстить!

О да, размышлял Шувалов, тягостные впечатления от Крымского дела и венских конференций наложили ужасную печать на всю последующую деятельность лейб-канцлера. Сдержанность в первые годы после разгрома и, наконец, первые, пока ещё слабые, удары русской дипломатии, направленные на возмездие австрийцам за подлость, на политический реванш над французами, а также денонсацию последствий Крымского унижения – в этом заключался весь Горчаков.

И зря.

События, настигшие их с канцлером в Вальбадене под Берлином, в одно мгновение превратили горчаковские планы в прах!

Кто мог подумать три года назад, что Бисмарк – бывший ганноверский студент-дуэлянт, недоучившийся философ, посол маленькой Пруссии в блистательном Петербурге, а ныне канцлер и создатель империй, сыграет с русским правительством столь нелепую шутку? Под копытами прусских драгун лежала растоптанная Франция, униженная поражением Австрия искала в Берлине дружбы, прусский король Вильгельм провозгласил «Второй рейх» и примерял кесарскую корону, но вот Россия – единственная, благодаря которой подобный триумф стал возможен, получила от немцев … что? Союз Бисмарка с Австрией против русских?

Шувалов скривился и покачал головой. По его мнению, подобное не должно было происходить. Вся нелепая неуравновешенность сложившейся в Европе ситуации, вызывала в нем бурное критическое чувство, ради которого, собственно, он и отправился с Горчаковым. Вечер вяло сдавался на милость ночи, тьма медленно пожирала кровавое солнце над линией горизонта, и генерал-граф, размышляя, нервно покачивал ногой, развалившись в кресле напротив русского «железного канцлера». Горчаков, насколько было известно Шувалову, являлся товарищем знаменитого поэта Пушкина по лицею. Кроме того, Шувалов ЗНАЛ, что в будущем Горчаков останется последним из царскосельских лицеистов – и уже это одно вызывало к его личности недюжинный интерес со стороны потомков.

Иногда Шувалов пытался заговорить с предметом своих исследований, однако в первые минуты после отправления дипломатического вагона, лейб-канцлер оказался не склонен к общению, а потому фальшивому генералу-графу пришлось ограничиться лицезрением сутулой фигуры первого русского чиновника, а также дерзкими, чуть насмешливыми взглядами в его сторону.

Результат не замедлил себя ждать. Очень скоро, не выдержав затянувшегося молчания и несносного поведения молодого человека, Горчаков, наконец, раздраженно дернул рукой:

– Вижу, Павел Андреевич, вы находите мой позор смешным, – помпезно заявил он и тут же вскричал возбужденно, – притом совершенно напрасно! Согласен, дипломатическим корпусом в последние годы совершено много ошибок, – ибо ужасный для нас исход политики Бисмарка очевиден. Однако же суть избранного Россией метода дипломатии подвергать сомнению вы не смейте!

Шувалов вздохнул.

– Не смею, не смею, – протянул он миролюбиво и отмахнулся широкой ладонью. – Только что с того, Александр Михалыч? Сейчас очевидно, что Прусскому королевству, при всем гении Бисмарка и мощнейшей армии созданной Рооном, не хватило бы сил бы объединить раздробленную Германию, кабы не удивительное, стечение обстоятельств, которое казалось немыслимым всего четыре года назад! Бисмарк громит Данию, Австрию и, наконец, Францию поодиночке, последовательно, одну страну за другой. Как такое возможно?.. Но главное, что делает при этом Россия, ближайшая и самая грозная соседка пруссаков? Молчит?! Достаточно было одной петиции в Вену о соблюдении нами нейтралитета, и австрийцы ударили бы Пруссии в спину, едва бы те посмели даже взглянуть на Париж!

Генерал-граф покачал головой.

– Определенно, сударь, как ни жестоко звучит, но единая Германия, «второй рейх», несущий в ближайшем будущем Европе ужасные войны и разрушения, своим создателем должна почитать не «prince Bismark», но «prince Gotchakov»! Ответьте, милостивый государь, разве я не прав?

После продолжительного молчания, заполнившего окружающее пространство от стены до стены, крайне нехотя и с непередаваемо раздраженным выражением на вытянутом лице, Александр Михайлович едва заметно кивнул. Сейчас, после разгрома французов, и стремительного сближения Бисмарка с недавними враждебными Германии австрийцами, расклад политической ловушки, в которую вовлекла Россию старая дружба всемогущего русского лейб-канцлера с безвестным прусским послом, выглядела очевидно для всякого, умеющего читать газетные заголовки!

В центре Европы, где на протяжении трех веков неограниченно властвовали французы, австрийцы и русские, вдруг появилась из ниоткуда совершенно юная, доселе невиданная, но потрясающая своим могуществом сила, – великая настолько, что уже попирала основы складывавшегося почти тысячу лет миропорядка!

Благодаря ему, Горчакову, его близорукости во всех смыслах.

Очки Горчакова вспотели. Униженный не столько собеседником, сколько обстоятельствами разговора, лейб-канцлер молча отвернулся от генерал-графа, чуть отодвинул шторку вагонного окна и тоскливо вгляделся в проплывающие мимо просторы. В закатном мареве мимо плыли утонувшие в снегах белорусские леса. Блиставший днём белый снег и высокие стройные деревья казались в оконном стекле грязно-черными и отвратительными, пугающими и немого зловещими.

«Как политика», – уголком рта, снова криво улыбнулся князь Горчаков.

– Помилуйте, – холодно проговорил он вслух, пытаясь защищаться. – Считаете, что я виноват? Да неужто! Этот «prince Bismark» просто изрядный «Shelm». Ошибки дипломатии не нужно искать в подлости бывших друзей. Я оказал Бисмарку протекцию, курировал все его начинания, заботился о нем как наседка… Как покойный царь Николай лелеял когда-то австрийского недоноска Франца-Иосифа, предавшего нас в Крымскую кампанию… Повсюду подлость и обман! Поймите же, меня учили быть дипломатом, а не охотником на воров! Я … не знаю… По прибытии В Питер немедленно подам в отставку. Если Государь не откажет…

– Откажет! – неожиданно грубо отрубил Шувалов. Лейб-канцлер, не ожидавший подобной выходки в отношении будущего мнения самого Государя, округлил глаза, но генерал-граф продолжал говорить без пауз и остановок, не давая раскрыть рта.

– В подобных вещах не нужно искать виноватых, – с жаром вещал Шувалов. – Если надобно мое мнение, скажу откровенно, как и всегда! Вам без меня известно, что Европа уж десять лет сравнивает вас именно с Бисмарком, которому вы последние четыре года неизменно проигрывайте!

– Россия, вступившая в XIX столетие величайшей державой Европы, посрамившей самого Бонапарте, – продолжал Шувалов, – считается ныне слабейшей из великих держав, заключив после Крыма самый унизительный мир, когда-либо заключенных русскими с батыева набега! Спустя десять лет после Крыма, основываясь единственно на желании отомстить французам и австрийцам, вы сближаетесь с Бисмарком и позволяете Пруссии объединить немецкие земли, создав на границе России мощнейшего противника, который сразу после победы – немедленно! – заключает союз с вашими злейшими врагами на Балканах. Вы ЭТО называете дипломатией? Повторюсь, единая Германия не столько плод усилий немцев, сколько плод глупости русских, позволивших им это сделать, основываясь лишь на личной обиде лейб-канцлера за Крымское поражение. Подобное нельзя оправдать ничем!

Лейб-канцлер шумно выдохнул, отвернулся, уткнул лоб в стекло. Возраст Горчакова давал себя знать давно. Пожилой министр не в первый раз отмечал в себе эти «вспышки немощи», вызываемые не столько усталостью или физической изношенностью замученного работой организма, сколько потрясением от неудач и осознания бесплодных попыток, в последнее время повалившихся на него – и на любимую страну – безостановочным потоком. Шувалов знал, что часто, едва ли не ежедневно, Горчаков спрашивает себя, зачем он остается у власти? И отвечает самому себе: потому что… вокруг просто нет никого, кто мог бы его заменить!!

После поражения в дипломатическом заигрывании с Бисмарком, Горчакова сочтут недальновидным глупцом, бледной немощью, состязавшейся с настоящим «железным канцлером», но в узком кругу вельможных сановников и придворной камарильи, из среды которой только и мог быть назначен первый чиновник великой русской империи, никого лучшего не имелось, по крайней мере – никого более преданного и честного.

– Добро… – сам не понимая почему, вдруг прошептал Горчаков. – Господь милостив, дай Бог простит… – крайне подавлено лейб-канцлер покачал головой, но вслед затем, словно встрепенувшись и возвратившись в обычное свое язвительно-ехидное состояние, криво улыбнулся. – И что же вы мне советуете, сударь, ежели не отставку?

В отличие от всего прошлого разговора, на этот раз замолчал Шувалов. Безмолвная пауза вновь натянулась и зависла в пространстве над креслами собеседников. Лицо генерала графа стало серьезным и жестким. Глаза его, веселые и лучистые минутой ранее, на мгновение словно подернулись пеленой, чуть сузились и потускнели, заполненные мглистым туманом.

Почти в абсолютной тишине, прерываемой в эту минуту едва различимым для обоих сановников стуком колес, молодой генерал запустил руку в карман и извлек оттуда некий предмет, не производивший на первый взгляд особого впечатления.

– Вот это. – Проговорил Шувалов и многозначительно кивнул на вещицу.

Горчаков развернулся, по пански выдвинув бок, напрягая близорукие глаза под очками.

На широкой ладони генерал-графа покоилась обычная циммермановская трубка из полированного бриара с костяными накладками и сложной резьбой. Где чубук и чашу не закрывала кость, материал был темно-бардовый, переливавшийся в свете заходящего солнца кровавыми волнами в густой черной пене.

– Курить? – Горчаков взглянул на Шувалова как на сумасшедшего, немного растерянно пожал плечами, и вдруг совершенно неожиданно для себя едва слышно рассмеялся. Напряжение разом спало. Разумеется, это была всего лишь шутка.

– Да бросьте, – покачал головой канцлер, – табак или алкоголь мне прошлого не вернут и не прибавят ума четыре года тому назад…

– Сейчас в ней нет табака, – вопреки возражению, Шувалов не убрал руку и даже протянул её ближе. Возьмите. Я говорю серьезно. Просто возьмите в руки и посмотрите.

Нехотя, но не видя поводов для возражений, лейб-канцлер принял от настойчивого генерала незнакомый предмет и задумчиво повертел в руках. Трубка действительно была пустая, однако в момент прикосновения, Горчаков почувствовал нечто вроде легкого укола в черепе и головокружения, мир вокруг словно бы дернулся и подпрыгнул. Такое, впрочем, случалось с Александром Михайловичем после прогулок быстрым шагом и на совещаниях госсовета, когда ожидалось явление Государя. Сейчас ничего подобного не было – однако колени чуть дрогнули, а пол вагона качнулся вдруг под ногами.

– То, что вы видите не просто курительная трубка, – донесся откуда-то издалека голос генерала Шувалова. – Вещь, которую вы держите в руках, необычайно многофункциональна. Взгляните сюда.

Ухоженным указательным пальцем, Шувалов ткнул в чубук трубки. В то же мгновение, мир перед глазами лейб-канцлера восстановился, вернувшись в обычное ровное состояние и всемогущий министр, чуть помотав от неожиданности головой и захлопав глазами, воззрился на собеседника.

Генерал продолжал:

– Чаша трубки только кажется бриаровой, а мундштук – янтарным. На самом деле тело предмета создано из очень легкого материала, только внешне напоминающего полированный вереск и древнюю смолу, но на деле крепче молибденовой стали. Предмет не подвержен коррозии, гниению, может лежать в открытом пламени и выдерживает чудовищные перепады температур. Полагаю, если поместить эту вещь в топку домны, она даже не сменит цвет.

– Чубук трубки сделан из того же материала, однако не единый как чаша, а содержит несколько вкраплений, черного и ярко-алого цвета, выделяющихся на фоне бордовых лжебриаровых и золотистых янтарных тонов. Эти вкрапления суть кнопочные панели для манипуляций, сенсорные, а проще говоря «не вдавливаемые» клавиши. Держать трубку рекомендуется за чашу, где сенсорных клавиш нет.

– Первая клавиша, милостивый государь, управляет потоком времени, о котором вы только что помянули. Вторая клавиша может воздействовать на пространство, правда в весьма ограниченных пределах.

– Сквозь ткань четырехмерной вселенной мы способны перебрасывать лишь сам аппарат переноса – трубку – а также несколько грамм материи дополнительно.

– Позавчера я получил эту удивительную вещицу на станции в Вильбадене от солидно одетого немца в котелке и с тростью, причём совершенно мне незнакомого. По его словам, трубку вручил ему какой-то берлинский попрошайка – также незнакомый, а тому она досталась от неизвестного русского приказчика, гостевавшего в Пруссии по торговым делам и случайно обронившего ценную вещь на улице. Трубку я не покупал – мне просто дали её подержать.

Слова произнесены были Шуваловым легко и непринужденно, веселым, доброжелательным тоном, однако лейб-канцлер, до которого смысл сказанного доходил постепенно, почувствовал в них нечто ужасное и мистическое, потрясшее казалось, сами основы его властной министерской души.

– «Просто дали её подержать…» – процитировал он, всё ещё судорожно пытаясь уловить смысл глупого рассказа, чтобы не казаться невежливым и для чего-то ещё, ускользающего от сознания, но невероятно важного и значительного.

– Кто вы? – через силу, чуть сипло, наконец, выдавил он.

– Граф Шувалов, конечно, – улыбнувшись, генерал дернул плечами, – а впрочем… Как вы, возможно, догадались, при перемещении во времени, перенос человеческого тела в прошлое или будущее невозможен, – слишком велика масса. Именно поэтому мы используем легкие КОПИРУЮЩИЕ ПРИБОРЫ, имеющие образ преимущественно ценных вещей, но не денег и не оружия, оборот которых часто ограничен.

– Для хронокорректировок из двадцать первого века интересны в основном близкие к нам столетия, не позднее XVII, XVIII веков. Исправлять историю раньше проще, однако опаснее. При более ранних корректировках есть риск потерять оригинальный язык и культуру, которые знают отправленные в прошлое хронокорректировщики. Если объяснять примитивно, то при внесении изменений, допустим в римскую эпоху, есть вероятность, что в России и Англии будущего не станут говорить на «нашем русском» или «нашем английском» языках.

– Литература цементирует язык и культуру, поэтому перемещения во времени разрешены с той эпохи, когда создано много письменных источников, фиксирующих национальные языки будущего – а это как раз XVII, XVIII, XIX или XX век… Впрочем, я отвлекаюсь.

– Вы позволите? – небрежным движением генерал-граф извлек курительную трубку из рук растерянного Горчакова и, жестом завзятого курильщика, вставил её в рот.

– Учитывая ограничения при переносе сквозь время, – процедил он сквозь сжимающие мундштук зубы, – мы вынуждены делать копирующие приборы крайне многофункциональными. Например, моя трубка содержит часы-эталон, громадную информационную базу, аптечку, лазерный нож, рентгеновский и ультразвуковой сканер, видеокамеру и даже встроенный парализатор. Если вдавить одну из панелей, затем взять трубку в рот повернуть лицо в сторону собеседника, сжав при этом мундштук зубами, противник потеряет сознание на несколько часов, а при более сильном воздействии умрет от кровоизлияния в мозг. Управление прочими функциями голографическое, активируется единственной кнопкой. Собственно на корпусе есть только клавиши активации и дезактивации перемещений во времени, оружия и вызов меню. Все это мелочи, впрочем, я …

Шувалов помотал головой.

– До момента переноса у меня осталось несколько минут, – поспешно заявил он, – за это время, надеюсь, я успею объяснить причину нашей встречи и принципы работы моего копирующего прибора…

– Копирующего ЧТО? – прохрипел горлом Александр Михайлович.

Бровь Шувалов поднялась вверх.

– Нас с вами, разумеется, неужели не поняли? – граф покачал головой. – Каждый, кто входит в контакт с копирующим прибором, может быть стерт и перезаписан! Изначально, в прибор записывают только память и личность хронокорректора из будущего, обычно старика или инвалида, согласного на такую работу и подготовленного для неё. Хронокорректор лишается тела и существует внутри курительной трубки лишь как матрица памяти. Затем, трубка перекидывается в прошлое. Любой нашедший её копируется, а затем стирается из собственного тела. Хронокорректор из трубки записывается как бы поверх чужой личности. При контакте с новым, более выгодным для оператора носителем, он может перезаписаться ещё раз, а в старый носитель вернуть изначальную личность, лишив памяти на несколько часов или дней. Таким образом, чтобы продвигаться к ключевым фигурам, находящимся на вершинах государственной власти, нам достаточно просто передавать трубку из рук в руки как сувенир, последовательно меняя тела… Однако же в вашем случае, Александр Михайлович, я рассчитываю на кое-что большее, чем завладение новым телом!

Ожидая реакции на тираду, Шувалов вальяжно откинулся в кресле.

– Что ж в моем случае? – всё ещё не вполне понимая, подавленно выдавил Горчаков.

– В вашем случае, мы совершим ещё один прыжок в прошлое на четыре года назад! – воскликнул хронокорректор. – Мы с вами, я имею ввиду. Оба будем записаны в трубку. Моя личность, как матрица изначального оператора более приоритетна, поэтому, когда неизвестный прохожий подберет прибор в 1866 году, в год начала бесконечных триумфов Бисмарка, в новом теле проснусь именно я. Но как только мы доберемся ДО ВАС ТОГДАШНЕГО вы снова станете самим собой, канцлером Горчаковым, но на четыре года разумнее и моложе!

– Мне точно известно, что из всех российских дипломатов того времени, вы были самым способным и преданным, самым деятельным и самым разумным! Не ваша вина, что вы проиграли дипломатическую партию с Бисмарком – тому было много причин. При Николае, в царствование которого начиналась ваша карьера, Россия считала своим долгом хлопотать о равновесии дел в Европе, о порядке и мире, о вымышленном высоком долге России, даже в ущерб национальным интересам и потребностям собственной страны! Мне известно, что в самый пик крымского унижения, когда в Вене проводились многочисленные конференции, оскорбляющие Россию, вам пришлось быть послом в Австрийской империи и лично наблюдать двуличность бывших союзников предавших вашу Родину в самый критический для неё момент. Неудивительно поэтому, что почти несуществующая проблема возврата южной Бессарабии и денонсации условий Крымского мира, стала краеугольным камнем вашей политики вместо более простых и прагматических интересов!

– Всю свою жизнь вы мстили французам и австрийцам за унижение в Вене, и дружили с пруссаками, беспочвенно потакая прихотям Бисмарка. Русская дипломатия середины века слишком честна и примитивна для эры раздела мира, политических интриг, заговоров и революций… Идеализм, как идиотизм, поверьте, худший метод внешней политики. Полагаю, вернувшись в прошлое и зная будущее, вы откроете для себя много новых принципов для построения отношений с соседями … Я же продолжу свой путь. Через вас, возможно, до самого Императора…

– Что?! – до последнего мгновения сидевший тихо лейб-канцлер резко привстал.

Отвлекшись от самодовольного монолога, генерал-граф поднял глаза и внезапно осекся.

Выражение лица князя и канцлера Александра Михайловича было невозможно передать.

– На государя покушаться… – прошипел сдавленным голосом «la prince Gortchakov» и грозно поднялся, расправив плечи, готовый броситься корпусом на врага, но тут же обмяк и свалился в кресло, сраженный парализующим лучом.

Шувалов вытащил изо рта свое оружие и глубоко вздохнул.

Копирующее устройство продолжало работать, переписывая матрицу лейб-канцлера и генерал-графа внутрь себя. Как только души будут записаны и проверена идентичность оригиналам, произойдет активация и многофункциональная машинка перенесет бриалитовую трубку на четыре года назад, куда-нибудь на пустующую белорусскую дорогу, в глубокий сугроб. Окружающий мир исчезнет вместе с ними, оставив только прошлое и маленький потерянный сувенир с душами двух новых хронокорректоров…

– Императора Франции, а не вашего, – договорил генерал и, задернув штору на окошке, приготовился к мгновенному концу света.

* * *

Четыре года спустя, правда, в противоположном естественному течению времени направлении, ранним солнечным утром пятого мая 1866 года, генерал-граф Шувалов, в новом теле МЕСТНОГО лейб-канцлера Горчакова, оставив размокшую от грязного снега Moskow, мчался обратно к границам Пруссии в свой Вильбаденский дипломатический особняк. Прямой паровозной линии до Берлина ещё не существовало, под Минском путейцы только клали первые рельсы, а потому всемогущий русский министр летел вершить судьбы Европы и мира – что, впрочем, в тогда составляло одно и тоже – трясясь в кибитке в сопровождении бравого эскорта улан.

В правом кармане «железного канцлера» – настоящего железного канцлера, а не того, чьим именем спустя семь десятилетий немцы станут называть океанические линкоры – в аккуратной ореховой коробочке покоилась маленькая курительная трубка с янтарным мундштуком и чашей из полированного вереска.

«Из Берлина сразу в Париж, – размышлял Горчаков-Шувалов, – Наполеон Третий, о да!.. Трубку подарю ему, а Горчакова перезапишу в это тело. Союз России и Франции, заключенный на полвека раньше, чем случилось в реальной истории, уничтожит саму возможность объединения немцев и мировых войн, грозящих потрясти следующее, неумолимо надвигающееся двадцатое столетие! А пока …»

Достав из коробки трубку, хронокорректор не спеша заполнил машину времени резанным табаком и, чиркнув о терку бертолетовой спичкой, с наслаждением закурил.

Андрей Скоробогатов

Игрушка на снегу

1

– Латиносы опять с британцами грызутся, – хмыкнул Сашка Круглов, почёсывая подбородок. – Вроде бы всё уже давно поделили, ещё в пятьдесят восьмом. Нет, блин, опять…

Полковник Ким вынырнул из сфероэкрана, в котором осматривал панорамы с автоматических станций слежения, расставленных вокруг базы.

– Где, на полуострове?

– Палмерлэнд, Сергей Манжурович. Около Чарльзтауна.

Товарищ полковник поднялся и подошёл к столу Александра. Вгляделся в голограмму.

– Откуда инфа? Недавно началось?

– Агентство «Русский Юго-запад». Новость полчаса назад пришла.

Ким пробормотал: «Сейчас узнаем», нацепил на ухо голо-проектор и убежал в спальные отсеки, быстро водя пальцами в картинке перед носом. С генштабом связывается. Смешной он, всё же, подумалось Сашке, – нет, чтобы здесь позвонить, скрытничает зачем-то. А на терминале всё равно видно, куда звонит.

Лейтенант Круглов зевнул и оглядел помещение, потом пролистал отчёты на экране, переворачивая виртуальные страницы при помощи взгляда. Всё работало исправно, как и положено в мирное время. «Поспать, что ли, пока Манжурыч убежал», – подкралась предательская мысль, но Александр решил не рисковать. Дежурство – есть дежурство, и, несмотря на либеральные порядки на базе, долг бойца-полярника превыше всего.

Он занимал самую «блатную» и простую, с точки зрения окружающих, должность на пограничной базе – системщик. В обязанности входило управление шестью техниками-киберами и контроль над исправной работой всех систем, включая освещение и отопление. В мирное время работа действительно была лёгкой – киберы сами меняли в отсеках автономные альфа-батерейки и неисправные модули, чистили помещения и переносили тяжести. Однако если случалась какая-то серьёзная неисправность, либо сами киберы ломались, особенно зимой, работать приходилось в авральном режиме. Иначе жизнь всех пятнадцати обитателей станции оказывалась под угрозой.

Скучно было. Ну-ка, что там, в отсеках.

– Сержант Артемьев, ты дурак, – сказал Круглов, включив голографическую трансляцию из аранжереии. – Он тебя всё равно переиграет. Лучше бы со мной пошпилил, или вон, китайский поучил.

– Знаю я, товарищ лейтенант, – пробормотал Павел, растерянно взглянув в камеру поверх очков. До этого он увлечённо резался в покер с кибером номер пять. – Я просто только сейчас обнаружил, что он обучен.

– Его ещё Андреич научил, в позапрошлом. Он даже блефовать умеет.

– Что там, на полуострове, товарищ лейтенант? – поинтересовался Артемьев.

Круглов пожал плечами.

– Не знаю, Пашка, но, похоже, новая заварушка. Передел территорий. Сейчас вон Манжурыч звонит куда-то в штаб.

Полковник был лёгок на помине – ворвался в аппаратную, чуть не столкнувшись в дверях с кибером номер два, плюхнулся в кресло и рявкнул по внутренней связи.

– Всем на вирт-построение!

Сашка приосанился, вырубил лишние окна и «облака», включил видео-трансляцию. Перед ним на панорамном 3Д-экране показались четырнадцать бородатых морд – весь личный и командный состав базы «Санин-3». Многие ещё только проснулись, и теперь, позёвывая, растирали щёки.

– На полуострове у нас, похоже, ожидается полный антарктический песец, – начал Ким. – И не только на полуострове. Южноамериканский Союз объявил, что вся западная часть материка вплоть до Трансатлантических должна принадлежать ему.

– Оп оно как! Вот имбицилы! – подал голос пулемётчик с труднопроизносимым именем Раджеш Бхардвадж.

– Отставить имбицилов! Ситуация серьёзная. Если не удаться решить вопрос дипломатически, то под угрозой оказывается вся Западная провинция, купольник Русгород и шесть горнодобывающих платформ. Сорок тысяч граждан Евразийской Конфедерции Антарктики! Из штаба пришло распоряжение: перейти всем приграничным базам и добывающим установкам на военное положение.

«Блин, опять инет и игрушки скажут отрубить», – огорчился Сашка.

По опыту прошлых лет он помнил, что как начиналась какая-нибудь заварушка, главкомы в Мирнополе сразу включают паранойю и перекрывают каналы.

Полковник тем временем продолжал.

– Связь только с штабами и подразделениями. Техническому отделу проверить состояние информационных систем.

– Сергей Манжурыч, но при чём здесь «Санин-3»? – проворчал майор Ван Ли. У китайца, отвечающего за атомную энергоустановку, был скверный характер. – Где мы – и где Западная провинция? Сидим тут на восьмидесятой параллели уже второй год, вокруг никого на сто километров, даже пингвинов…

Ким прервал подчинённого.

– Майор Ли! Опыт антарктических войн показывает, что после одной такой заварушки в активность приходят все шесть антарктических объединений. Битву за Южные Шетландские забыл? Восточная провинция находится в стратегически важном районе. На Советском плато, на пересечении путей… да что я рассказываю.

«Всё бубнит и бубнит, – подумал Сашка и подпёр подбородок рукой. – Скорей бы вахта кончилась, да свалить от него куда-нибудь в Новолазаревск, где баб побольше и иностранцев поменьше… А то и вообще, из Антарктики».

2

На дворе был март шестьдесят первого – ранняя осень, самое тёплое время года в этих краях.

Круглов родился на станции Беллинсгаузен, за пять лет до отмены Договора об Антарктике. Родители Александра погибли, когда ему было пятнадцать, при бомбёжке первого российского купольника – Беллинсбурга. Лейтенант бывал за пределами Антарктиды всего пару раз – да и то, в холодном Пунта-Аренасе. Больше «на севера» он не ездил, зато антарктические посёлки объездил все.

Когда в две тысяча тридцать девятом Договор об Антарктике был отменён, начался первый передел территорий и активная колонизация пригодных для поселения оазисов на побережье. Свободная ото льда зона к тому времени заметно увеличилась, а новые технологии позволили быстро возводить во льдах купольные автономные посёлки. В них располагались и жилые помещения, и склады, и военные базы, и промышленные центры по переработке и доставке ископаемых. В одном таком поселении могли проживать до двадцати тысяч полярников.

Через двадцать лет совокупное население антарктических купольников приблизилось к полумиллиону человек, две трети из которых составляли военные. Вместо двух десятков стран, некогда имевших антарктические станции, теперь осталось всего шесть крупных объединений, контролирующих Антарктиду. Они были формально независимы, но поддерживались государствами, которые ещё с начала двадцатого века имели претензии к южному материку.

Особенностью Евразийской Конфедерции Антарктики являлось то, что её население составляли бывшие граждане сразу четырёх государств – России, Объединённой Кореи, Индии и Китая. Территории, принадлежащие Конфедерции, лежали в нескольких частях Антарктиды – и на западной, и на восточной стороне, как на побережье, так и в глубине материка. Чтобы обеспечить охрану провинций, на подступах к оазисам и добывающим станциям устанавливались небольшие пограничные базы, выполнявшие также роль исследовательских станций и опорных пунктов на пути следования конвоев. Подобные мобильные комплексы, способные оставаться автономными на долгий срок, ставили во льдах и соперники Конфедерции, и на то были веские причины.

Антарктида оказалась для перенаселённой Земли тем «неприкосновенным запасом», обладание которым имело стратегическое значение для будущего наций. Нефть, железная руда и уран для атомных станций – за эти ресурсы шла непрерывная борьба. И если на пяти остальных материках велись уже совсем другие войны, то здесь, среди льдов, порохом пахло намного чаще…

3

– Сержант Артемьев, тебе блондинки больше нравятся, или брюнетки? – спросил Сашка.

– Рыженькие, товарищ лейтенант. Две пары у меня.

– Две пары рыженьких?!

– Нет, – грустно сказал Пашка и показал двух валетов и две тройки.

– А, ты про карты… У меня фулл хаус!

Играли в покер на орешки. Круглов выигрывал.

– Дурак ты, сержант Артемьев. Ни в картах тебе не везёт, ни с рыженькими.

– С женщинами тут всем не везёт, Александр Степанович. Во всей Антарктике одна баба на пять мужиков.

– Ты не спорь, ты раздавай.

Через полчаса орешки у Артемьева кончились. Сержант был готов поставить на кон уже что-то посерьёзнее, но всех прервало сообщение Кима:

– Камрады, через минут десять ждём обоза из Восточного. Боеприпасы привезли, топливо и посылки. Круглов, переведи киберов на грузовой режим. Артемьев, Бхардвадж – готовьте ангар, Ли – встречай гостей.

– Потом доиграем, товарищ лейтенант, – вздохнул Артемьев.

Вездеходы были здоровенные, в пять метров шириной. Бронированные, с крупнокалиберными пулемётами на крыше и достаточно быстрые – могли разгоняться до девяноста километров в час. Ангар базы мог вместить только одну машину, поэтому к створкам подъехала первая, а две другие, входящие в обоз, остались стоять поодаль.

Створки ангара разомкнулись, и навстречу Пашке и Раджешу, одетых в полярные скафандры, устремился ледяной воздух с Советского плато. За ними на колёсных шасси выкатились киберы, опустив длинные манипуляторы книзу, как вилки погрузчиков.

– Давненько я не выползал, – пробубнил сержант через маску. – Холодно.

– Какой, на фиг, холодно, Артемьев! Минус двадцать семь, теплынь, – сказал через аудиосвязь Александр, наблюдая за картинкой из камер ангара. – И давление ничего. Проверь – мне должна быть посылка, я заказывал. Киберам не давай – растрясут.

– Позвольте, я сам вам посылку занесу вашу посылку, – послышался незнакомый голос.

Спустя пару минут в аппаратную вошёл высокий безбородый мужчина в расстёгнутой куртке-скафандре и представился:

– Старший лейтенант Котовский, Артур Артёмович. Специалист по информационным системам штаба.

– Лейтенант Круглов. Саша. Главный раздолбай на «Санин-3».

Котовский усмехнулся.

– Вы зря так о своей профессии, Александр. Без системных специалистов у нас никак, – он протянул полупрозрачный свёрток. – Вот ваша посылка – я видел её в списках. Теперь к делу. Я прибыл из Мирнополя по личному поручению главкома. Командиру вашему я уже доложил. Мне поручено произвести замену старых серверных модулей на всех базах Восточной провинции. Как вы слышали, обнаружена брешь в ядре версии четыре-одиннадцать, позволяющая осуществить несанкционированный доступ.

– Но, позвольте, товарищ старший лейтенант! – перебил его Круглов. Ему вовсе не хотелось заниматься подобными делами. – Зачем менять модули, когда можно вручную обновить ядро? К тому же – инет сейчас отрублен, связь по безопаске только со штабом – я бы давно заметил, если бы за нами кто-то следил, уж поверьте, опыт у меня приличный.

Старлей понимающе кивнул.

– Да я бы и сам так сделал. Но – распоряжение главкома, – старлей достал коммуникатор и показал голограмму с документом. – Сейчас заварушка на западе начинается. Фиг его знает, чего будет. Говорят, что латиносы с британцами уже давно следят за нами…

– Нет, ну что за параноики в штабе! И надолго вы к нам?

– Я думаю, мы с вами переустановим всё за одну смену. Потом переночую, а когда обоз обратно поедет, на него сяду.

4

Серверные модули – маленькие чёрные бруски с коннекторами – менялись достаточно легко. Серверные блоки были сдублированы во всех отсеках станции, и при отказе одного из них все приборы и устройства переключались на соседний. На замену ушло всего полчаса, и ещё два часа Сашка потратил на подключение всех дополнительных модулей, файловых хранилищ и терминалов. Потом проверил и передал вахту Артемьеву – тот, конечно, сечёт поменьше, но парень ответственный, и раз в двое суток Круглов оставлял его на ночное дежурство.

На ужин в тесной столовой, на котором собрались десять человек, подавали крабовый бульон, салат и солонину. Всё внимание было приковано к гостю – ведь люди из Мирополя, столицы Конфедерции, бывали в Восточной провинции крайне редко.

– Ну, как там, в Мирнополе, товарищ старший лейтенант? – спросил один из сержантов. – Девушки ещё не перевелись?

– Осталось немножко, – кивнул Котовский и поинтересовался. – А откуда у вас такие вкусные салаты?

– А вы видели нашу оранжерею? – спросил майор Ли. – У нас там растёт подарок от японских друзей – гибридные плодоносы. На одном растении – и помидоры, и свежий салат, и корнеплоды. Растут как на дрожжах, естественные витамины, на весь личный состав хватает…

– Я там был, но не обратил внимания – установкой занимался, – признался Котовский. – Да, интересно. Всё же, верно сделано – минимум пространства, максимум функций. На Антарктиде без этого никак.

– Когда-нибудь эти зелёные твари захватят мир, – пошутил Круглов. Бхардвадж хохотнул и подавился, закашлялся.

– Да как ты можешь так говорить о гибридных плодоносах? – воскликнул Ли. Юмора старик не понимал. – Что, салаты не нравятся?

– Нравятся, просто вы, товарищ майор, не смотрели старинных сериалов про плотоядные растения…

Полковник Ким прервал лейтенанта, обратившись к гостю.

– Спасибо вам за работу. Без обновления систем безопасности никак. Ночевать будете во втором спальном отсеке.

«Ну, конечно, делал всё я, а спасибо ему, – подумал хмуро Круглов, но озвучивать не стал. – Так всегда бывает».

5

– Это что у тебя за фиговина? – спросил Ким, разглядывая маленькую статуэтку улыбающегося пингвина. – Какой довольный, как селёдки объелся.

– Это изваяние нашего великого Тукса, покровителя всех полярных системщиков, – сказал Круглов и отобрал у командира пингвинёнка. Он сам не особенно верил во всю эту ересь, но статуэтку везли издалека, из подмосковного Сколково, и стоила она немало.

– Странный ты, всё же, – сказал Сергей Манжурович, глядя на автоматически разворачивающуюся постель. – Другие вон постеры с сиськами заказывают, а ты пингвинов каких-то.

– Вступайте в нашу секту, товарищ полковник, и вы поймёте, что пингвины лучше женщин, – ответил Сашка и спрятал статуэтку в тумбочку. – Что-нибудь новое слышно из штаба про Запад, Сергей Манжурович? А то я без Интернета, как без рук.

Ким пожал плечами:

– Воюют. Стреляют. Чарльзтаун британцы вроде бы отстояли, но две буровые установки профукали, – командир плюхнулся на койку и скомандовал в наушный коммуникатор: – Отбой.

Круглов погасил свет в отсеке и упал на соседнюю.

– Товарищ полковник – шёпотом спросил Раджеш.

– Чего тебе? – буркнул Манжурыч.

– А этот Артур Артёмович, он где спит?

– Я же говорил! Во втором. С Чаном, Петровым, Ганди и Сидоренко.

Послышался голос Вана Ли.

– Спи, Бхардвадж, он нормальный мужик. Я его видел в Чжуншане, он там…

– Отставить разговоры! – строго сказал Ким, и Круглов вырубился. На него эта команда полковника всегда действовала лучше любого снотворного.

Сон был неровным. В сотый раз снилось, что «на северах» разыгралась ядерная война, и Антарктида осталась единственными континентом, где выжили люди.

6

Проснулся от крика. Кричали где-то в соседнем отсеке.

– Что там? – взволнованно спросил Ким. – Круглов, иди, проверь.

Сашка отстегнул от кровати автомат и вышел в тамбур. В этот же момент послышались выстрелы, и Круглов отпрянул.

Манжурыч сматерился по-корейски, отпихнул Круглова и вышел в отсек.

– Товарищ полковник, может, вы это зря? – спросил лейтенант. – Бхардвадж, иди с ним!

Ли проснулся от выстрелов, спросил.

– Что там происходит?

– Сейчас, – пробормотал Круглов и врубил настенный проектор, вывел картинку…

В соседнем спальном все были мертвы. Миниханов, дежуривший у реактора, тоже. Круглов вытер испарину со лба, подключился к реакторной консоли. Она была независима от основных систем, всё в норме. Звука нигде не было. В ангаре пусто, в столовой тоже.

Картинка из аппаратной держалась недолго. Котовский с автоматом в руках завис над Артемьевым, который корчился в кресле с простреленными ногам. Затем послышался выстрел, и диверсант упал. Картинка погасла.

Круглов ломанулся в аппаратную, надо было помочь полковнику.

– Держи его! – сказал Сергей Маньжурович. Котовский лежал на полу. – Раджеш, сходи за Ли.

Александр наклонился, чтобы поднять диверсанта. В следующий момент послышался щелчок парализатора, и лейтенант упал без сознания.

7

Очнулся он быстро. Александр сидел на полу, руки были связаны за спиной каким-то шнуром. По полу аппаратной тянулась кровавая дорожка.

Его подняли и посадили в кресло. Ким спросил:

– В порядке? Голова не болит?

– Да, но… товарищ полковник, почему я связан?

Из-за спины возник Артур Артёмович. Живой и здоровый.

– Тут такое дело, дружище. Для твоей же безопасности. Прости, но так надо.

«Мятеж», – смекнул Александр. Интересно, что им нужно?

– Ну и кому вы продались, Сергей Манжурович?

Кореец усмехнулся.

– Никому я не продался. Дни ЕКА как независимого государства всё равно сочтены. Её существование – ошибка истории, и мировое сообщество решило эту ошибку исправить. У народов северного полушария есть Арктика, есть Гренландия. Есть океаны… А теперь позволь нам задавать вопросы, Александр.

– Ну, выбора у меня нет. Давайте попробуем.

Старлей подошёл поближе.

– Ситуация следующая. Все боевые системы мы отключили. Связь и камеры тоже, но потом консоль управления… случайно закрылась. Серверные модули и часть систем всё ещё работает. Проще всего долбануть ракетой по базе, и дело с концом, но – радиационное заражение, и на таком важном пути. К тому же, скоро зима. Не исключено, что база перейдёт в чужие руки, как и многие другие, но это не важно. Нам надо оставить базу пустой и законсервированной. Нужен пароль на деактивацию атомной установки…

Круглов усмехнулся.

– Но атомная установка автономна. Пароль от управления знает только Ван. Где он, кстати?

Ким кивнул.

– Да, я в курсе, что только ему он известен. Они с индусом закрылись в спальном отсеке.

– Надо же! Разве Ли не причастен к вашему заговору?

– Нет. Это не заговор… это распоряжение из штаба. Ты должен помочь нам – ввести пароль на деактивацию серверных блоков и открыть створки – сказал Котовский. – А затем попробуем вместе уговорить китайца, чтобы он вырубил реактор. В этом случае мы сохраним тебе жизнь, и даже можем гарантировать неплохое место в администрации Восточного.

– Мне не нужно место – Круглов решил немного потянуть время, потому что начал избавляться от шнура за спиной. Благо, руки ему связали второпях и неумело. – Я хочу улететь в Питер. Или в Волжский Мегалополис. Вы мне достанете билеты?

Котовский кивнул.

– Без проблем. Пароль.

– Кстати, где Артемьев? Он же знал половину паролей.

– Знал, но не сказал. Снаружи. С остальными.

Артемьева было жалко. Очень жалко.

– Сергей Манжурович? Но почему именно вы предали нас?! Почему не, скажем, Сидоренко? Или Чан?

Старлей врезал Александру по уху.

– Не тяни время! Вводи пароль, с…а!

– Мне его что, носом вводить? – Круглов понадеялся, что ему развяжут руки, но Ким был умнее.

– Включи ему экранную клаву, Артур.

Котовский отложил парализатор, открыл аплет и отступил в сторону. Сашка кивнул, подумал: «Сейчас, или никогда», зацепил пальцами спинку кресла и, упёршись ногами, послал его в сторону полковника, одновременно отскочив к тамбуру. Ким упал, ударившись головой о переборку, а старлей схватил парализатор и выстрелил, но ошибся на пару сантиметров. Круглов прыгнул вниз, в складской отсек, и опрокинул гору ящиков на лестницу, завалив вход. Десятка секунд хватило на то, чтобы окончательно избавиться от шнура, стягивающего руки. К тому времени, когда Котовский спустился вниз, Александр уже перебрался в ангар, закрыл переборку, и, накинув куртку-скафандр, вылез наружу, под слепящее солнце Антарктики.

8

– Пашка жив, но у него прострелены ноги, – сказал Круглов и надел обратно кислородную маску. Он сидел у входа в потолочный тамбур спального отсека. – И переохлаждение. Он лежал у свалки, я дотащил его, помогите.

– Что там происходит?! – спросил Бхардвадж, накинул куртку и вылез.

Пока они отогревали Артемьева и вкалывали ему обезболивающее, Александр поведал в двух словах китайцу и индусу, что произошло в аппаратной.

– Они всё равно не смогут сюда добраться, ведь так? – сказал Ли. – Переборки же бронированные. К тому же, силой меня не заставить, я всё равно не выключу реактор. Я всю жизнь работал на благо ЕКА…

– Вам не кажется, что температура упала? – сказал Раджеш. – Похоже, добрались до систем отопления.

– Скорее всего – физически перерубили кабель.

Из тамбура послышался скрежет и жужжание электросварки. Артемьев забормотал что-то невнятное, про рыженьких.

– Они включили кибера… – понял Круглов, и вдруг его осенило. – Точно! Киберы! Проще всего перехватить их управление.

Он достал из тумбочки улыбающегося пингвина и открутил одну из его лапок. Затем вытащил тонкий провод, подцепился к настенному терминалу и переключил его на себя. На экране замелькали чёрные текстовые строчки с цветными буквами команд и каталогов.

– Что за хрень? – спросил Раджеш.

– Консоль супер-администратора, низкоуровневый доступ к серверному ядру, – пробормотал Александр. – Такой инструмент есть только у разработчиков системы. Плюс куча других фишек.

– Ничего себе игрушка.

По крыше отсека прошлась пулемётная очередь. Видимо, стреляли из верхней турели, вручную, без дистанта. Но лейтенанта это не могло напугать – броню отсеков всё равно не пробить из такого пулемёта. Как осатанелый, Сашка набивал команды, подгребая под себя и перенастраивая всё новые модули информационного комплекса станции.

Через десять минут, когда бронированная переборка была уже почти пропилена насквозь, все серверные блоки стали подконтрольны Круглову. Кибер номер четыре выключил сварочный аппарат, а спустя ещё пару минут вернулся в аппаратную и пристрелил старлея-диверсанта и бывшего командира базы «Санин-3».

9

Привычной связи с Восточным всё ещё не было – шифрованное соединение не проходило. Радио про Восточную Антарктику молчало, а спутниковые номера соседних баз и Восточный не отвечали.

– Хуже всего жить в этом информационном вакууме, – воскликнул Бхарвадж, когда они закончили уборку в базе. – Если сегодня не будет конвоя с шахты С-5, то можно сойти с ума.

Артемьев бредил рыженькими.

– Мы бы перезимовали, провизии хватит, – сказал Ли. – Но, похоже, Пашке совсем хреново. Надо везти его в госпиталь.

– А ты уверен, что в Восточном ещё не сменилась власть? – спросил Круглов. – Если ЕКА больше нет, то там уже давно австралопитеки.

– Нет, с Унией Австралия-ЮАР у нас перемирие, – возразил китаец. – По правде сказать, я не верю в распад Конфедерции. Ким явно кому-то продался, поверь мне. Можно позвонить по спутниковому в штаб, чтобы проверить. Но я не знаю кодов доступа.

– Их знал только Ким. Предатель… – проговорил Раджи.

Системщик задумался. Круглов знал все пароли, но пока решил молчать.

– Александр Степанович, а автоматические станции слежения в пределах действия сети работают? – вдруг спросил Раджеш.

Лейтенант кивнул и засунул голову в обзорный сфероэкран. Пробежался по камерам.

На третьей панораме, в десяти километрах к югу от базы, он увидел снежную бурю, несущуюся над трактом в направление «Санин-3», и увеличил картинку.

– Едут… – проговорил Круглов.

– Кто, наши? – обрадовано воскликнул Бхардвадж.

– Нет. Новозеландцы. На канадских броненосцах, восемь… десять штук. Они будут здесь через пятнадцать минут.

– Мы не сможем принять бой! – воскликнул Ли. – У нас всего один стрелок!

Александр сорвал защитную плёнку на красной приборной панели и вбил пароль на трансформацию станции. Бхарвадж метнулся к пульту.

– Откуда ты знаешь пароль?! – вскричал индус и попытался дотянуться до «отмены», но Александр оттолкнул его.

– Системный инженер знает всё…

Корпус станции затрясся. Круглов снял шлем управления и отдал Ли, затем быстро накинул куртку и проговорил, протирая уставшие глаза.

– Ли, проверь системы. Раджи, бери на себя стрелковую часть.

– Но куда, чёрт возьми?! – спросил Раджеш, схватившись за голову.

– В Мирнополь. Спасти Артемьева могут только в столице. Если и там не осталось своих, придётся пересекать океан, до Хобарта мы дотянем.

Круглов застегнул куртку. Ли спросил, не оборачиваясь.

– А ты-то куда?

– А я оставлю нашим новозеланским приятелям один сюрприз.

10

Лопнул и свернулся чехол, укрывавший турбины от снега. Над реакторным отсеком развернулись три огромных лепестка. Из днища столовой и оранжереи раскрылись веерами два широких крыла. Снег, облепивший полукруглые турбины, расплавился и с шипением начал испаряться, блоки приподнялись над поверхностью ледника и прижались друг к другу, образуя прочный обтекаемый фюзеляж. Съехала и сложилась броня, закрывавшая лобовое стекло аппаратной, и свет низко висящего полярного солнца ударил в глаза Александру.

Это были его полярное солнцо и его земля, понял Круглов. Пусть лучше они снова какое-то время будут ничейными, как много лет назад, чем станут чужими ему.

Взглянув спустя десять минут в экран заднего обзора, лейтенант увидел расцветающий ядерный цветок на месте, откуда стартовал экраноплан «Санин-3», казавшийся теперь игрушкой в руках полярного ветра.

Илья Тё

Баллистика Таллиона

Выскользнув из паромобиля, я хлопнул дверцей и быстро поднялся по мраморным ступеням. Удивительно, но здание Верховного Суда казалось мне значительно больше, когда я смотрел на его черно-белую фотографию, находясь в Шанхае. Блюстрады, портики, фантастический ряд коринфских колонн, украшающих фасад здания и даже блистающий вкраплениями лазурита каррарский мрамор – всё было тем же. Однако совершенно иным, по всей видимости, являлось теперь мое восприятие. Ранее мне казалось, что строгая архитектура этого воистину уникального места должна поражать входящих своей простотой и масштабностью, пробуждать в душах смертных священный трепет или, по меньшей мере, вызывать некую сдержанную боязнь, подсознательный страх, которую обязан испытывать каждый имеющий человеческие потроха идиот, что входит в истинную Обитель Смерти… Однако ничего подобного я не чувствовал.

Верховный Суд являлся старой богадельней. Задуманный ещё во времена основания Унитарной Республики и построенный два века назад в самом сердце Форта Росс, прямо на аллее Царей, Верховный Суд считался высшей инстанцией для рассмотрения ужасающих уголовных преступлений, и служил, таким образом, своеобразным олицетворением республиканского правосудия. Теоретически, он оставался таковым до сих пор. Именно – теоретически. Ибо одиннадцать лет назад всё решительно изменилось …

Кивнув на входе дежурному приставу, я протянул ему свой яркий жетон интерпрето, затем показал заверенный шанхайским судом лист Приведения Приговора и вежливо поинтересовался, как пройти в местную исполнительную палату. Услышав вопрос, до этого доброжелательный полисмен брезгливо осклабился. Чуть отстранившись, он ткнул пальцем в висящую на стене план-схему и многозначительно отвернулся.

Пожав плечами, я продолжил свой путь. В Шанхае к моей профессии относились по-разному. Стезя интерпрето тяжела, если вы понимаете, о чем я толкую. Причём не только в профессиональном плане, как тяжелая работа, но и в плане моральном – люди нас не особенно уважают. Что удивительно, нас не ценят даже клиенты, хотя уж они то, без сомнения, должны быть более чем благодарны за наш горестный труд.

Изучив схему, я без труда добрался до нужного мне кабинета. Встав перед дверью, легонько постучал по дверному полотну, а затем, не дожидаясь ответа, ввалился в комнату, размахивая чемоданом. В комнате, за безликим канцелярским столом восседал угловатый человек в мятом твидовом костюме с галстуком-бабочкой, неопределенного цвета. Человек был высок, обладал вытянутым лицом, маленькими глуповатыми глазками и большими, торчащими в стороны ушами. Увидев знакомую и такую родную мне лошадиную морду, я с удовольствием хмыкнул.

– Здравствуйте, Джордж, – произнес я и шагнул к старому другу. Джордж посмотрел на меня и спустя долю секунды, потраченную на узнавание, радостно приподнял брови.

– Айван? Приветствую.

Он поднялся из-за стола, и протянул мне свою крепкую руку.

– Прибыли так скоро? Не прошло и четырех дней с момента заявки. Оперативно.

В ответ я лишь улыбнулся и нравоучительно воздел палец вверх.

– Современные паровые дирижабли могут развивать фантастическую скорость, Джордж. А товарищество 'Буш и компания', разумеется, сделало мне скидку на авиабилеты.

– Ах, товарищество… – услышав свою фамилию, Джордж немного сконфузился. – Ну и как поживает мой разлюбезный папаша?

– О-о, – протянул я, – жив и здоров, слава богу, однако по-прежнему неумеренно болтлив. Хотя … простите. Учитывая причины моего визита, выражение 'жив и здоров', должно быть, несколько неуместно.

– Да бросьте, Айван, – махнул рукой Джордж, – я не институтка, а потому не склонен к душещипательному бреду, что ныне моден у интеллигентов. Хеб-сед есть Хеб-сед, что ещё можно тут сказать?

Я мысленно поддержал Джорджа: действительно, Хеб-сед есть Хеб-сед и сказать тут более совершенно нечего. Крепко обнявшись и ещё раз обменявшись рукопожатиями, мы вышли из его кабинета. Затем проследовали длинными коридорами куда-то за поворот, и далее – к темному лестничному пролету, ведущему в подземные этажи.

– Ну и как вам перелет через Тихий Океан? – поинтересовался на полпути Джордж, пытаясь поддержать приятельский разговор во время движения по сумрачным переходам огромного здания. – Я лично боюсь подниматься в воздух до дрожи в коленях. Разве что по лестнице. – Он рассмеялся. – В пассажирских дирижаблях, говорят, очень тесно.

– Ну, не настолько тесно как здесь, – рискнул пошутить я, показывая на давящие бетонные своды, проползающие над нами, – однако летать через Океан действительно тяжело. Стоимость билетов умопомрачительна, но даже в первом классе кресла поставлены очень близко. Сидеть совсем не удобно.

– Особенно вам, сударь, с вашими длинными ногами и острыми коленями, – усмехнулся Джордж.

– Особенно мне, – улыбнулся я ему в ответ.

Оба замолчали. Говорить на самом деле было нечего. Мы с Бушем младшим являлись старинными приятелями, знакомыми ещё с гардемаринского класса в Шанхае, а потому понимали друг друга с полуслова и, более того, могли непринужденно молчать если говорить было не о чем, не испытывая при том какого-либо дискомфорта.

В Шанхае он учился в училище имени Апраксина на штурмана, я там же, но на морского баллистика. По окончании, владеющий авиационной компанией папаша, пытался пристроить Джорджа к себе, гонять дирижабли над бескрайними просторами Северной Пацифиды. Однако Буш младший, к удивлению своего 'небесного' пращура, ненавидел небо до рвоты. Не то чтобы он физически не переносил перегрузок или боялся высоты, а просто не любил летать – категорически. Да и предпочтения в те годы у господ гардемаринов Унитарной Республики были совершенно иные.

В общем, не смотря на перспективы и увещевания предков, 'младший' Джордж оказался строптивым малым. Он решительно послал папашу подальше с его дирижаблями и поперся сначала в Высшее флотское училище в Гонолулу, а затем, когда выгнали за неуспеваемость, отправился добровольцем в Лахор. Паки там шалили, постреливали по индусам из трехлинеек, а пару раз, как сообщали в 'Репаблик-телеграф', дело доходило даже до сабельной рубки. До наших казачков, впрочем, пакам было далеко, как в смысле организации, так и в смысле личной боевой подготовки, ведь донские и техасские сотни в экспедиционные корпуса Пенджаба набирались из ветеранов. Так что же говорить о морской артиллерии? Тут, разумеется, дикари тягаться с Республикой не могли. Снятые с крейсеров тяжелые картауны и единороги, поставленные в окрестностях Лахора, сравняли паков с землей. Впрочем, не только их военные лагеря и кавалерийские эскадроны, но и мирные поселения с маленькими детьми, седыми стариками, и с женами, закрытыми паранджой…

Как бы там ни было, спустя три года, Джордж младший вернулся с войны. В Шанхай, к родителям он не поехал, отделавшись коротким письмом, а отправился сразу в столицу. На деревянной ноге, с повязкой через выбитый шальным осколком глаз, с щегольскими, круто закрученными усами гвардейца, огромной суммой наградных и премиальных республиканских долларов, а также чудесным орденом Князя Владимира Святого (с бантами), приколотого к цветастой ленте над сердцем. Не смотря на оторванную миной ногу, которую ныне заменял костыль-имплантант из мореного дуба с широким каучуковым 'копытцем', армейский френч на нем сидел как литой. В военной форме, с прямой, как полет свинца спиной, в тот год Джордж казался не человеком – скалистой грудой, незыблемой, непобедимой и безумно лихой.

Демобилизованного кавалера Святого Владимира, приняли на службу в полицию Форта Росс без проволочек – отказать такому калеке никто из тыловых крыс не посмел. А поскольку инвалидность мешала Джорджу патрулировать улицы миллионного и, безусловно, самого большого города в мире, его зачислили в штат судебных приставов. В результате, молодой, всего тридцатидвухлетний ветеран Пенджабской кампании и блистательного кавалерийского сражения под Лахором протирал зад в кабинете и раскладывал по папкам стряпчие бумажонки…

– А вы то как сами, Айван? – спросил вдруг меня Джордж. – Все так и мотаетесь по тюрьмам да по острогам? Не надоел ещё интерпреторский хлебушек?

– Деньги есть деньги, – пожал плечами я, – это всего лишь бизнес.

Буш младший кивнул. Он всегда соглашался со мной в этом щекотливом вопросе. Интерпрето на самом деле являлись не государственными служащими, а работниками коммерческих корпораций. Услуги подобных мне специалистов ценились дорого – ведь второго, такого как я нужно было поискать. Впрочем, работа того стоила. Во всех смыслах, как ни крути.

Подземный этаж, в котором мы очутились, спустившись по лестнице, оказался неожиданно велик для Палаты исполнения приговоров. До этого мне приходилось бывать в разных вариантах Палат, но в основном в Сибири, в Монголии и однажды – в Польском доминионе. В столичном же варианте Обители Смерти я пребывал в первый раз. Впечатления, впрочем, она особого не производила. Больше чем остальные по размеру – но и только. Планировка местной Палаты исполнения приговоров на первый взгляд показалась мне обычной: вход в неё предварял длинный, но при этом широкий коридор, отгороженный от лестницы тремя рядами решеток, с небольшими дверцами. За каждой решеткой располагалась бронированная кабинка полисмена, вооруженного семизарядным кольтом детройтской сборки (у столичной полиции водились только такие) и декоративной полицейской сабелькой, совершенно бесполезной в настоящем бою.

С презрением покосившись на сабельки, Джордж невнятно буркнул начальнику караула и забрал у меня лист Приведения Приговора. Что-то переписал оттуда в караульный журнал, подписал сам, дал расписаться мне, а после удовлетворенно ткнул пальцем в сторону двери. Манерам, как видно, в Пенджабе учили плохо.

Мы прошли. За дверью всё было жестче. Как оказалось, внутри самого коридора дежурили, зыркая злыми взглядами, охранники-карабинеры. Дежурили вчетвером и, как объяснил мне Джордж, поочередно, сменяясь каждые два часа с другими четырьмя бойцами, отдыхающими в соседней комнате. В отличие от полицейских с кольтами на входе эти охранники являлись не просто 'вахтерами' или 'ключниками'. Их головы в касках, плечи и грудь, закрытые кавалерийской кирасой из многослойной стали, говорили мне об одном – перед нами стояли подготовленные бойцы, натасканные для тактических схваток. Злой штык, накрученный на карабин, и короткий кинжал на поясе, также показались мне необычайно красноречивыми предметами.

Далее по коридору, одна за другой следовали закрытые камеры. Чуть ближе – комнаты отдыха полицейских, совмещенные с маленькой оружейной, кухня, бытовка и туалет. Чуть дальше – ещё одна решетка, полисмен-вахтер с кольтом, снова решетка и, наконец, камеры смертников.

Ни мало не стесняясь, Джордж снова ткнул пальцем куда-то в глубь.

– Наш клиент там, в последней камере, – сказал мне Буш младший, щурясь от света неоновой лампы. – Я не пойду туда, хорошо? Твой Рамон просто бешенный зверь, и я могу не сдержаться… Знаешь, глядя на таких ублюдков как он, мне хочется отключить Хеб-сед и сломать его проклятые машины.

– Да брось, – хлопнул я его по плечу, – каждый человек достоин права на жизнь и, что гораздо более важно, права на прощение. Кто мы такие чтобы осуждать?

– Кто мы такие, чтобы прощать?

Тут я развел руками. – Мы те, кто наказывает, Джордж младший. Мы те, кто наказывает справедливо. Джордж улыбнулся мне очень печально, пригладил пальцем гвардейский ус, оставшийся ещё от Пенджаба, и медленно качнул головой.

– Ты правда считаешь это справедливостью? – спросил он меня. – Ты действительно так… считаешь?

Моя ладонь вонзилась ему в плечо.

– Я уверен, брат мой. Я уверен.

* * *

Спустя минуту, я надеваю тонкие резиновые перчатки цвета топленого молока и прохожу вовнутрь 'зоны смертников', за решетку. Здесь ждут ещё четыре карабинера. Они не шарахаются от меня – и это, я считаю, уже чудесно. Утро и правда великолепное, думаю я, а жизнь – не так уж плоха. Когда я прохожу мимо бойцов в кирасах, эти бывалые люди – вооруженные до зубов высокие мужчины, стараются на меня не смотреть. Они сконфуженно прячут глаза и неуклюже отворачиваются при моем приближении. Под их опущенными, часто мигающими ресницами живет зримый страх. Или отвращение? Нечто недоброе сочиться из их влажных пор, нечто едкое, называемое отчего-то потом, но являющееся на деле, материализованным ужасом – перед моей скромной персоной. Улыбаясь, я иду дальше, не глядя по сторонам.

Последний коп открывает передо мной последнюю дверь.

– Мой клиент готов? – спрашиваю его я.

– Ждет, – слышу скупой ответ.

И захожу внутрь.

В маленькой комнате – действительно маленькой по сравнению с только что пройденными мной секциями коридора, с комнатами полицейских и даже с обычными тридцатиметровыми камерами, где проживают одиночные смертники – комната просто микроскопична. Я мог бы прошагать её за десять шагов, если бы шел вдоль одной из стен и за пять шагов – вдоль второй. Все-таки у длинных ног есть свой плюс, думаю я, и приступаю к своей нелегкой работе.

Я опускаю на голову маску из марли и натягиваю белый медицинский халат. На маленький узкий столик, что стоит рядом с дверцей, я опускаю свой чемодан и набираю на замке код. Чемодан раскрывается, и я достаю инструмент.

Бетонный пол здесь особый. Он прорежен стальными полосами решеток. Под решеткою – сливы. Для крови и потрохов. Они доставят лишнюю жидкость и извлеченные органы в канализацию. На стене – раковина и кран для мойки рук. Моих рук, конечно, а не рук клиента, ведь после встречи со мной, рук у него не останется. В углу стоит специальный клозет, с широким раструбом зева. В раструбе, прямо в воде, блистают нержавеющие ножи, острые как опасная бритва. Я знаю, если туда бросить вырванную с мясом печень, а потом смыть, она пройдет без проблем.

В центре комнаты – стул. На стуле сидит человек. Он полностью обнажен. Я беру тонкий ланцет и внимательно изучаю его оточенную кромку, затем откладываю. Достаю маленькие никелированные клещи, щупаю пальцами риски на их изогнутых 'челюстях'. Я улыбаюсь и вспоминаю. В то время как Буш младший швырял артиллерийские бомбы в лагеря беженцев в Пакистане, я изучал науки помельче – прикладную хирургию, например. Но не только её одну. Когда я окончил училище, ученые голованы, запертые в секретных лабораториях под Иркутском, как раз открыли Хеб-сед, и мне предложили остаться, чтобы освоить новую, необходимую в связи с клонической реинкарнацией специальность. Профессия эта оказалась чрезвычайно многообразна. В неё вошли криминалистика и анатомия, рукопашный бой и знания фармацевтики, уголовный закон и баллистика, человеческая психология и даже… столярное ремесло.

Говорят, Рамона, сидящего передо мной, с мелкой дрожью в круглых коленях, до поимки называли 'стрелком'. По вик-эндам, он выезжал за пределы своей деревни – маленького селения где-то на голливудских холмах, со снайперской винтовкой, огромным глушителем и коробкой бронебойных патронов. Он расстреливал проезжающих. Увечил и убивал зверским способом, а машины скатывал в пропасть …

Знаток баллистики и анатомии, зло усмехаюсь я, почти коллега, черт возьми, почти коллега.

Отложив клещи, я достаю из-за пояса детройтовский кольт, такой как у копов за соседней решеткой, и обхожу своего клиента по кругу. Он поднимает глаза. В зрачках его плещутся неспокойными волнами то ли мольба, то ли ужас …

Впрочем, какая разница?

– Мистер Крюгер, Уильям Оливер, по прозвищу Рамон, – произношу я бюрократическим речитативом, – два года назад, вы были осуждены Верховным Судом Объединенной Евразии и Русской Америки за совершенные Вами ужасающие преступления против жизни. Общий срок наказания, назначенного за двадцать три умышленных убийства, сопряженных с истязанием жертвы, составил по совокупности две тысячи триста лет тюремного заключения. Однако пять дней назад, от вас поступила апелляция, с просьбой заменить срок тюремного заключения двадцатью тремя смертными казнями по принципу талиона. Четыре дня назад, Верховный Суд удовлетворил вашу просьбу. Сейчас, мистер Крюгер, я спрашиваю Вас перед непосредственным исполнением приговора: по-прежнему ли Вы тверды в своём намерении и согласны с такой заменой?

Рамон хрипит и кивает. Колени его дрожат всё сильней. – Тогда приступим, – говорю я и немедленно приступаю.

Двенадцать мужчин и одиннадцать девушек, подстреленных, похищенных, изувеченных им, а затем также убитых – давно воскрешены. Хеб-сед, есть Хеб-сед, как любит говорить Джордж, тут нечего больше добавить. Клонические фабрики выпускают по всей планете сотни тысяч здоровых тел – точных копий скончавшихся мертвецов. Приборы считывают матрицы с воняющих трупов в морге и записывают их в новые искусственные тела. С Хеб-седом – наши мертвецы возрождаются!

О да, мистер Буш, улыбаюсь я, мы живем в мире бессмертных богов – восьмисот миллионов счастливых бессмертных людей, что выжили в чудовищном пламени Мировой Войны, которая, как мы надеемся, никогда не повториться. Затравленная ядовитыми газами, так и не вставшая с колен Европа. Россия, Китай и САСШ, объединенные в монолит Унитарной республики. Ничтожные варварские диктатуры, возникшие в Азии, Африке и Америке, на месте разрушенных войной колониальных империй. Совсем недавно покоренные Унитарной республикой Мексика, Япония и Корея. Союзные нам Индия, Австралия и ЮАР …

О да, мистер Буш, это так. Наши дирижабли снуют в безоблачных небесах и огромные паровые составы пронзают гигантские континенты, мчась по нашим железным дорогам. Повсюду избыток ресурсов. Повсюду избыток земли, что объясняется ничтожно маленьким для такой огромной планеты количеством населения. Наука и промышленность торжествуют. Теперь мы контролируем рождаемость. Теперь мы клонируем 'себя'. Теперь мы контролируем смерть.

Но контролируем ли мы Человека?!

Самых первых из своих жертв, проклятый ублюдок Рамон убил почти восемь лет назад. Это значит что сейчас они, даже самые юные, уже стали взрослыми, выросли, может быть, поженились и нарожали детей, если смогли получить на то разрешение от Республики. Однако травма в их в головах, след памяти о чудовищной смерти останется навсегда.

А значит, слюнявый подонок Рамон будет страдать не зря – часы, а может быть, сутки. Наше общество должно вернуть ему то, что он посмел в него принести – боль и смерть, ужас смерти и смерть от боли!

Я убью его ровно двадцать три раза. И двадцать три – воскрешу. Потом он выйдет отсюда – свободный и искупивший вину, чистый перед законом как девственная невеста на брачном ложе. Заставит ли это его исправиться, воздержаться? Я не знаю ответа, мистер Буш, ведь я плохо знаю людей. Там в училище, меня учили их качественно убивать, а вовсе не копаться в рефлексах и мотивации. Но одно я знаю наверняка: ни один из моих прошлых клиентов, не совершил преступления вновь. Станет ли Рамон исключением? Я не знаю. Но сделаю всё, чтоб не стал.

Именно это я зову справедливостью и законом. В мире, где смерти не существует, есть единственный способ наказать неистового убийцу или конченного садиста. Этот способ называется – талион. Око за око и зуб за зуб. Рамон должен испытать всё, что чувствовала, умирая, каждая его жертва. А после этого – он будет прощен, ведь каждый из нас, – воистину! – достоин права на искупление.

Я снимаю предохранитель и стреляю в Рамона два раза – в коленную чашечку и в мошонку – точно так, как он стрелял в первого из убитых мужчин.

Через минуту я выстрелю ему в лоб. Но не ранее – он должен чувствовать боль. Я щелкаю секундомером и прикрываю глаза. Рамон визжит как безумный, неистово бьется на стуле.

Наконец, секундомер мой пищит. Я с облегчением поднимаю веки и целюсь Рамону в голову. Боек стучит о запал. Пуля в пламени вырывается из ствола.

О да, мистер Буш, это и есть справедливость!


Конец

Примечания

1

Прозвища «Одина» – Бёльверк (злодей, предатель), «Свидур» (обманщик), Игг (ужасающий, страшный). Весьма специфический набор имен для верховного Божества.

2

«Рекон» – реконструктор, член молодёжного движения, занимающегося воссозданием культуры, быта и боевого искусства того или иного исторического периода.

3

Здесь – в значении «разыскиваешь».

4

«Я знала, что жив, если Герсен кого-то штопает, то уж наверняка» (староисланд).

5

«Жди» (староисландский).

6

«Порато не находит на ходока» – (поморск.). Сильно не похож на разведчика.

7

«Инде» – Даже

8

Как (поморск.) здесь – в значении «если».

9

«Farnasen» – Кончаем? (староисладнд.)

10

Игар, разумеется, ошибся. Миля ферьярцев происходила из классического milia passuum, т. е. «римской мили», равной тысяче «двойных» римских шагов. Римская миля составляет 1480 метров и меньше «морской английской». Для примера – классическая английская морская составляет 1852 метра (одна минута земной широты). Старорусская – 7 вёрст, или 7467,6 метров. Современная шведская или норвежская миля – 10 километров.

11

«Граница с поморами».

12

«Чувствую хорошо. Рад приветствовать своих спасителей».

13

(группа «Рось»)


home | my bookshelf | | Реконструкторы (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу