Book: ЯТ



ЯТ

Сергей Трищенко

Я Т

Лингвистическая фантастика

Купить книгу "ЯТ" Трищенко Сергей

Любое совпадение является случайным, любое несовпадение – не случайным.

Автор

Мне только кажется, что пишу я – нет, слова пишут мной.

Автор

«Это не игра слов, это не игра словами: это игра букв, игра закорючечек букв – тех палочек и крючочков, которые мы все писали в детстве».

Один из главных героев (?)

Не обращайте внимания на предыдущий эпиграф: главный герой книги – сам русский язык, а второстепенными героями являются… опечатки, которые придают знакомым словам новые значения.

Предупреждение автора.

Книга написана в строгом эклектическом стиле псевдоаллегорической квазисимволики с использованием жанровых приёмов сублингвистического сюрреализма, отягощённого микровключениями фантасмагорийной мистики и эпического релятивизма. В нём открыто и тайно зашифрованы многие моменты советской, постсоветской, просоветской и антисоветской действительности. Книга даёт верное описание извращённой действительности, показывает целостную картину окружающего нас мозаичного мира, в которой не хватает множества крупных деталей.

Содерждание

(чтобы знали, чего ждать)

Содерждание

Додопредисловие

Допредисловие

Предисловие

Глава 1. У Тома дома

Глава 2. В эклектричке

Глава 3. Пролог, про бор, про долину…

Глава 4. Первые встречатления

Глава 5. В павильоне сильных чувств

Глава 6.»Приёмный пункт»

Глава 7. «Пища для ума»

Глава 8. В настоящем ресторане

Глава 9. Идём дальше ближе

Глава 10. Улыбки и гримасы

Глава 11. И смех и слёзы

Глава 12. Заветы и ответы

Глава 13. Лесть в честь

Глава 14. По рядам и междурядьям

Глава 15. Вдоль да по Ярмарке

Глава 16. Третий день на Ярмарке

Глава 17. Клубок противоречий

Глава 18. От Ярмарки к Ярмарке

Глава 19. На второй Ярмарке

Глава 20. Враньё и сенсация

Глава 21. Утешение и жадность

Глава 22. С Ярмарки и мимо

Глава 23. «Куём мы счастия…»

Глава 24. Развлечения, вовлечения, привлечения

Глава 25. Аттраукционы

Глава 26. Для ума и тела

Глава 27. «Индустрия впечатлений»

Глава 28. Вокруг политики

Глава 29. На берегу очень дивной реки

Глава 30. Озёра печали

Глава 31. В Госпитале

Глава 32. По Госпиталю

Глава 33. Из Госпиталя

Глава 34. Рассказ Гида. Схемы Жизни

Глава 35. Снова на Ярмарке

Глава 36. Потехе – час

Глава 37. Что-то слышится родное…

Глава 38. У Гида дома

Глава 39. Кошмары во сне

Глава 40. Сон Тома

Глава 41. Другая Ярмарка

Глава 42. Сегодня, завтра и всегда

Додопредисловие

Автор предупреждает: чтение данной книги может повредить Вашему здоровью.

Читать можно не более одной-двух страниц в день, вернее, в ночь, лёжа в кровати, чтобы успеть уснуть, едва голова пойдёт кругом… Для особо выносливых допускается чтение одной главы в день. Но не натощак!

НЕ ЧИТАЙТЕ ЕЁ, ЕСЛИ:

– вы не любите игру слов;

– ваш интеллект не превышает интеллекта молотка;

– вам не нравится необычность, и вы считаете себя таким, как все.

При её чтении у нормального человека возникает множество мыслей, осознать которые нет никакой возможности.

Однако если вам удастся добраться до конца книги, вы почувствуете себя совершенно другим человеком: ваше терпение удесятерится, непонимание сменится пониманием, а некоторые вопросы станут которыми.

Допредисловие

Эта книга – на любителя. На любителя каламбуров, омонимов, омофонов, словом – игры слов. Но не простой игры слов. Основную массу словесной игры поставляют… опечатки – те самые опечатки, с которыми ведётся беспощадная борьба многими поколениями редакторов, с самых первых печатных произведений. Я решил дать им свободу. Может быть, наигравшись на страницах моей книги, они перестанут мучить других авторов?

Поэтому если вдруг встретите опечатку на страницах, не удивляйтесь и не возмущайайтесь: вы предупреждены. В основном все опечатки, описки, ошибки разъясняются в тексте, продолжая вышеназванную игру. Если же встретится неразъяснённая опечатка… тоже ничего страшного: они продолжают играть.

Предисловие

Сначала я хотел назвать эту книгу «Ярмарка Тщеславия»… впрочем, она так и называется, просто на обложке, чтобы избежать ненужных аллюзий – есть ведь уже одноимённое (и притом бессмертное!) произведение сэра Уильяма Теккерея, – поставлены всего две буквы: «Я» и «Т». Может быть, именно он и привёл меня к идее моей «Ярмарки»: если вдруг начать понимать буквально некоторые известные понятия. И поэтому позже я хотел назвать книгу именно так: «Если понимать буквально». Но это название зарезервировано мной за другой книжкой, которую я пока не написал, но очень хотелось бы. И тогда я решил назвать эту книгу просто «ЯТ».

Как его понимать, это название? Не знаю. Может быть, оно – просто аббревиатура, первые буквы от «Ярмарки тщеславия» (поясняю для тех, кто только начинает читать, и пока не встречал слова «аббревиатура»), или же от имён главных героев, а в ней действуем: «Я» – я, и «Т» – Том, мой друг, с которым вы познакомитесь, едва начнёте читать первую главу. Может, оно возникло от слов «я» и «ты», где «ты» – ты, мой читатель, только что прочитавший эти строки. И ты мог быть на месте Тома, или был уже, или, возможно, будешь.

А может, оно произошло от слов «я» и «Теккерей» – как благодарность сэру Уильяму за то, что подсказал идею этой книги.

А, может, это одно слово – ЯТ! – и подобно оно слову «яд!», которое пишется на баночках и пузырёчках, содержимое которых ни в коем случае нельзя употреблять в пищу. Помните, у Льюиса Кэрролла: «Алиса совершенно точно знала, что если выпьешь из пузырька, на котором написано «яд», тебе рано или поздно не поздоровится». Но это если выпьешь яд. А «ят» – он ведь мягкий, неопасный, может быть, даже сладкий. Не всем он понравится, не всем пойдёт на пользу, но попробовать его можно. Итак, принимайтесь за ЯТ!

Глава 1. У Тома дома

Его родители настолько любили литературу, что назвали его коротко и ясно: Том. То ли в честь Тома Сойера, то ли в честь «Хижины дяди Тома», то ли просто так, в честь книжного тома. Интересно, если бы у них родился второй сын, они бы назвали так же и его – и были бы Первый Том и Второй Том? А если дочь – Тома? Прямо собрание сочинений, не иначе.

Я не одобрял его имени, но парень он был неплохой. Сказать так о Томе – значит, ничего не сказать, но я пока ничего и не говорил. Сначала я даю общую характеристику, выражаю впечатление, сложившееся в результате неспешных выводов из долгих дней совместного общения, а оно длительнилось достаточно. Мы с ним часто и помногу обсуждали вопросы литературы, поступки и характеры главных героев: несмотря на разницу в возрасте, наши взгляды часто совпадали (не знаю, относится ли подобное совпадение к числу моих недостатков или его достоинств). Он приходил ко мне, мы сидели в библиотеке на стремянках – он повыше, я пониже, – соглашались и спорили.

Но однажды он захандрил: у него заканчивался переходный возраст, а он никак не мог определиться, куда перейти. Так часто случается в любом переходном возрасте. А их за всю жизнь у человека бывает несколько – кому сколько повезёт. Или не повезёт – смотря как относиться к своим переходным возрастам.

– Понимаешь, я сам не знаю, чего хочу, – проникновенно-исповедальным тоном говорил он. – Что-то бродит во мне, куда-то тянет, а не пойму – куда.

– Скорее всего, в разные стороны, – заметил я. – Если бы тянуло в одну, ты бы туда и двинулся.

– Может быть, – согласился он. – Но я буквально не нахожу места…

– А переносно?

– Переносно я уже нашёл, – ощетинился он. Точь-в-точь ёжик на пенсии. Ещё колючий, но уже брюзжащий.

– Да-да, – пробормотал я, – непризнанный гений.

– Мои стихи печатались!..

– На машинке, левой рукой. Правая при сём не присутствовала, ничего не знала и ни о чём не догадывалась.

– Замолчи!

Я замолчал и долго смотрел на него, бледного, взъерошенного, словно свежеоблитого цыплёнка, пытающегося поскорее высохнуть и изо всех сил топорщащего крылышки.

Так мы общались вчера. А сегодня он не пришёл. Обиделся? На него не похоже, раньше я позволял себе и не такое. Но мало ли… И я пошёл к нему сам: если гора не идёт к Магомету… Тут, правда, случай почти обратный – и всё же я пошёл.

Том сидел кислый-кислый, как свежеразрезанный лимон. Взгляд на него хотелось сразу запить сладким чаем и заесть свежей конфетой. Желательно, шоколадной.

– Том, ты чего? – начал я.

– Чаю хочешь? – вяло спросил он.

– С лимоном, – утвердительно сказал я.

– Лимона нет, – грустно ответил Том.

– Как нет? А ты? Ты ещё кислее, даром что не жёлтый.

– Что я, китаец? – криво усмехнулся он.

– А чай? – поинтересовался я.

– Чай, да. Китайский.

– Тaды наливай, – сказал я, – а что случилось?

– Я потерял его, – уныло ответил Том, наливая чай в тоненькие фарфоровые чашечки. Нарисованный на стенке чашки китаец, почувствовав тепло, заёрзал, задвигался, подмигнул и поднёс ко рту маленькую чашечку, расписанную традиционными драконами.

– Кого? – спросил я, наблюдая за действиями китайца. Когда чай будет выпит и чашка начнёт остывать, он прекратит пить, удовлетворённо выдохнет и опять застынет в умиротворённой позе.

Нравятся мне термочувствительные рисунки. Они пробуждают ностальгию по детству, с его непосредственным восприятием мультфильмов. Жаль, что такие чашки перестали выпускать.

– Смысл жизни, – гробовым голосом ответствовал Том.

– А он у тебя был? – пытался шутить я, не думая и не предполагая, что на самом деле случилось то, что и должно было случиться.

Нет, я подумать не мог, что Тома коснётся такое: он казался мне очень целенаправленным и целеустремлённым. Он всегда знал, чего хочет в каждый момент времени и кем хочет стать. Или быть? Или быть, кем хочет стать? Или стать, кем хочет стать? А чего хочет сама стать?

Но Том кивнул с таким убитым видом, что я перестал думать о розыгрыше. Мне показалось на мгновение, что их двое, как братья-близнецы. Или же Том отразился в зеркале напротив. Откуда взялся вид? Не Том же его убил? А что, если?.. И – как пишут в плохих романах, к которым с полной уверенностью можно отнести и этот (хотя, строго говоря, это не роман, а повесть) – страшное подозрение закралось мне в голову…

– …а вместо него такая тоска появилась, – продолжал Том, размешивая ложечкой и чуть позвякивая.

– И не только она, – пробормотал я, внимательно разглядывая Тома. Не думал я, что придётся вновь с этим встретиться!

– И оптимизм твой тоже пропал? – уже серьёзно спросил я.

Том кивнул.

– А ты вчера никого странного возле себя не заметил? Где ты был днём и вечером?

– В парке… В центре… Да! Человек в чёрном ходил за мной… Или не ходил? Я постоянно на него натыкался. Может, я за ним ходил? Куда ни пойду – он тут как тут. Но мы не разговаривали. И он не смотрел на меня. Это я на него пялился, когда встречал. Что-то мне в нём не нравилось…

– Та-ак, – протянул я. – Нужны ему твои разговоры… Значит, Сборщики опять появились…

– Какие сборщики? – не понял Том.

– Да такие, какого ты видел. Что ж, придётся и нам собираться. Значит, он сделал это…

– Куда собираться? Что он сделал?

– На Ярмарку. Может, сумеем отыскать твой смысл жизни. Или что-нибудь ещё… Ты в походы ходил?

– Ещё бы! – едва ли не обиделся Том. – У меня первый разряд по пешему туризму.

– Хорошо, что не по конному… Где бы мы искали лошадей? Но и поход будет не совсем обычный. Кроме ложки, кружки, зубной щётки, соли, спичек и запаса продуктов – как обычно – надо взять с собой неподдельный интерес ко всему, что может встретиться на пути. Затем, обязательно: способность удивляться, ожидание чуда… Что ещё? А, да: твёрдость духа, волю, выдержку, готовность к… да ко всему. Привычки с собой все бери, даже вредные.

– А зачем это? – с заметно просыпающимся интересом спросил Том. Его поведение меня обрадовало: значит, Сборщик действовал впопыхах, или не имел опыта и достаточной квалификации. Что-то у Тома осталось, хотя бы интерес. Или это простое любопытство? Впрочем, пока всё равно. Главное – сдвинуть Тома из дома.

– Попробуем обменять. На то, что покажется нужным. Или окажется нужным.

– Что обменять, привычки? – сказать, что Том вытаращил глаза, нельзя – они вытаращились сами.

– И не только, – мной овладел зуд путешествия. Начался где-то под лопатками, прошёлся вдоль затылка и опустился под ложечку. Пятки тоже зачесались, – то ли в предвкушении дальних дорог, то ли потому, что туда ушла душа. – Я расскажу по пути. И зайду за тобой.

Последние мои слова остались в комнате после того, как я вышел из неё. И повлияли на Тома так, как нужно.

Дома я собрался почти мгновенно. Да и что собираться? Рюкзак лежит за дверью – вещи, продукты побросал – и за спину. Но предварительно я заглянул в шкаф и оттуда, снизу, что-то достал. И тоже положил в рюкзак. На самое дно.

– Куда теперь? – спросил Том, когда я вновь появился перед ним, будто и не уходил, но уже с рюкзаком. Том тоже успел собраться. Молодец! Подтверждает разряд.

– На вокзал! На электричку! Неужели ты не знаешь, что любые чудеса начинаются сразу – или чуть позже, – едва садишься на электричку. Обрати внимание при случае.

– А ехать далеко? – не отставал Том.

– Не очень. Совсем близко в пространстве и недалеко во времени. Или наоборот: недалеко в пространстве и близко во времени. В общем, откуда ни посмотри – почти рядом.

– А что за ярмарка? – спросил Том.

– Ярмарка как ярмарка, – ответил я. – Периодически действующий торговый центр. Собирается раз в год и работает в течение двух-трёх дней, иногда недели-двух. На это время строятся павильоны, киоски – или обновляются построенные – и сдаются в аренду. Раскидываются палатки, лотки, торговые шатры. Толпотня, шум, крики разносчиков…

Глаза Тома разгорелись:

– Хочу, хочу посмотреть на ярмарку! А где она находится?

– Этого я не знаю. Но дорогу показать могу.

– Как это? – не понял Том. – А откуда ты узнал о ней?

– Был когда-то, – уклончиво ответил я. Разве я мог признаться ему? Вам – пожалуйста: очень давно я побывал на Ярмарке. Хотел приобрести славу, но в те времена слава не продавалось, и я купил малюсенькое тщеславие. Тогда я не очень хорошо разбирался в подобных вещах и надеялся, что тщеславие со временем вырастет в славу. Мне казалось, это одно и то же. Время шло, тщеславие росло, ни во что не превращаясь. Да оно и не могло превратиться. Ведь слава – это признание твоих заслуг другими людьми, а тщеславие – всего-навсего разжиревшее самомнение, желание славы. Деревья разных корней. И теперь мне хотелось его продать. Если я купил, может, кто другой соблазнится?

– Пошли скорее! – Тома было не узнать. Он носился по комнате, едва не забегая на стены.

– Уж не вернулся ли твой интерес к жизни? – поинтересовался я, наблюдая за его невообразимыми эволюциями.

– Нет, – ответил Том, – скорее, проснулся интерес к походу.

– Долго же он спал-то!



Глава 2. В эклектричке

– Нам надо определиться с целями и задачами, – едва мы заняли места в электричке и уселись у окна, я заговорил на жутком канцелярите (смесь канцерогенов, лярв и санскрита, хотя сам санскрит – всего-навсего вольный перевод идиоматического выражения одного отдыхающего, поехавшего в Крым из-за нехватки средств на курорты Крита – он остался «без» Крита, потому и «санс». Но я даю пояснения не для настоящих лингвистов, они могут их пропустить, так будет намного лучше).

– Что ты имеешь в виду? – не понял Том. Он настолько углубился в себя, предвкушая предстоящие переживания, что наружу торчали одни уши, но и те ничего не слышали, улавливая лишь слабые отзвуки предстоящих событий.

– Что мы имеем в качестве цели путешествия? – я продолжал выматывать его, словно заправский бюрократ. На самом деле я применил одну из специальных тактик-методик, которая, в конечном счёте, могла помочь Тому. Но для чистоты эксперимента Тома следовало оставить в неведении как относительно содержания методики, так и о моём решении использовать её.

– Как? – продолжал не понимать Том. – Мы же собираемся искать мой смысл жизни?

– Твой смысл жизни или смысл твоей жизни? – гнул я свою линию. Линия пищала и вырывалась.

– Мой… – Том задумался. А я продолжал:

– Смысл жизни или жизнь смысла? Мысли о смысле: жизнь – с мыслью? Смысли же!

– Мыс лижет, – пробормотал Том, постепенно ВКЛЮЧАЯСЬ – во что? В игру, в обсуждение, в процесс мышления?..

– Мы слижем, – подхватил я, хотя двигаться таким образом представлялось мне настолько зыбко и ненадёжно, как разворачиваться на проволоке над пропастью. Над пастью пропасти…

– Смысл мысли… – пробормотал Том, долго анализируя предложенную тавтологию, но так и не сумев выбраться из замкнутой петли искусственно извращённой логики.

– Не ты ли же сам?.. – подсказал я. Но Том смог обойтись без подсказки. Мысли его потекли по иному пути, по пути сказки: он поднялся на следующую ступеньку.

– Нам надо как-то обозвать нашу экспедицию, – предложил Том, поёрзав на сиденье, словно самоутверждаясь.

– Может быть, лучше икспедицию, раз мы пустились в путь за неизвестным? Кстати, ты замечал, что слово “путь” предполагает спуск и подъём? Это видно из самого начертания слов: «у» указывает вниз – в слове «спуск», – а взбираться приходится на твёрдый знак – в слове «подъём». Само слово «путь» можно представить и как спуск и как подъём – то есть спуск, как сказано, на «у», а подъём идёт на мягкий знак, что легче. Но без подъёма нет спуска, и наоборот. В жизни не так: бывают спуски без подъёмов, равно и подъёмы без спусков.

– Спуску не дадим, – пообещал Том.

– Может, – продолжал я, – обозначим наше путешествие как «путешествие за чудом»?

– Было уже, – досадливо отмахнулся Том. – «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил». Василий Шукшин написал. Кто из нас Иванушка, а кто дурачок?

Я пропустил микроукол мимо ушей – я не собираюсь носить серьги – и продолжил:

– Тогда «за сказкой».

– Что я, маленький? Какие сказки в нашем веке?

– «За счастьем», – предлагал я варианты. – «В поисках себя».

Том качал головой, словно ленинградский метроном:

– Разве дело в названии?

– А в чём? В звании? В НИИ? Тогда туда и надо идти. Или в армию – если за званием. Или за названием…

– В армированную армию? – вяло спросил Том.

– Армированная была в средние века – всем известные рыцари-крестоносцы…

– Почему обязательно крестоносцы?

– Необязательно, но желательно.

– Кому, крестоносцам?

– Или паукам-крестовикам. Кстати, ты не слышал версию, согласно которой пауки-крестовики – не что иное, как выродившиеся рыцари-крестоносцы? Измельчавшие?

– Не надо было кресты носить, – упорствовал Том.

– А тогда бы они стали мухами… Видишь, кресты им помогли стать не дичью, а охотниками. Как перекрестие прицела.

– Всё равно: дичь, – сморщился Том.

– Согласен, – быстро согласился я, глядя в окно. Там разворачиввался, чуть подрагиввая – откуда и появились вторые «в» – чудесный пейзаж с картины Левитана «Золотая осень», один к одному. Впрочем, мы удивительно быстро проскочили мимо него и снова вернулись в лето. – А как тебя ещё подвеселить можно?

– Подвеселить, подвеслить, подзавести, подвести… – забормотал Том, шевеля дополнительно ещё и пальцами: чтобы облегчить процесс мышления?

– Подвести под вести… не желаешь ли послушать о коллизиях Колизея, радостях Родоса, о западне на Западе, о славе слова, о закрытии открытия, прогноз синоптиков Синопа, словом – радионовости?

– От Радионова ости? Или кости?

– Нет. Просто: Радионов о…сти – обрывок фразы. О почести, о доблести, о славе…

– Так сразу? И много вестей?

– Разумно ведь…

– Мнедведь…

– Где? – и я обратился в окно, надеясь, что услышал не просто каламбур, а действительный факт: подобные звери иногда встречащались в местных лестах. Лесах или местах? В местах лесов. В естных лесах – в тех, где можно поесть.

Том тоже взглянул в окно и тут только обратил внимание на проплывающий за окнами пейзаж:

– Какая чудесная берёзовая роза! Как роща! То есть, роща как роза, – поправился он. – Вот бы попробродить по ней!.. Попробовать побродить, – поправился он, сделав новую ошибку: чуть не прикусив язык.

Электричка дёрнулась, потом плавно замедлила бег, как будто машинисту передалось Томово желание, и радиодинамик хрипло произнёс:

– Станций Березай. Кому надо – вылезай!

– Я что-то не припомню такой станции на этой ветке, – покачал головой Том.

– А ты внимательно следил за всеми проезжаемыми? – спросил я, подхватывая рюкзак. – Выходи, нам пора.

– Совсем не следил.

– И правильно делал.

Так пикируясь, мы спускались по ступенькам, выискивая взглядом, куда бы поудачнее спрыгнуть, чтобы не подвернуть ногу на балластном гравии.

Глава 3. Пролог, про бор, про долину…

Выйдя из электрички, мы осмотрелись. Она, свистнув, тронулась. Все ли свистят, тронувшись? Нет, не все. Некоторые свистят, но не трогаются. Другие трогаются, но не свистят. Но ведь и не все – электрички. Да и электрички не все свистят, если трогаются. Но сейчас произошло именно так.

Кроме нас, из электрички никто не вышел. Мы стояли в чистом поле, а вдали исчезал электричкин хвост, уволакивая за собой рельсы. Вернее, они быстро таяли вместе со шпалами. Исчезали вслед за электричкой и одновременно с ней.

Скоро вокруг осталась невысокая травстительность, пересекающая её полевая дорога, да невдалеке – разбросанные по пригоркам берёзовые рощицы-колки. «Ой, за гаем, за гаём!» – подумалось мне невпопад.

– Идём? – спросил я, поправляя рюкзак.

– Идём… А… куда делись рельсы? – Том казался изумлённым. А что стоило вспомнить аналогичные случаи – у того же Шекли, чего я не стал пеменять Тому. Но наша электричка не укладывала рельсы перед собой и не убирала сзади: в таком случае она работала бы по принципу обыкновенного трактора. Нет, рельсы и шпалы просто бледнели и таяли, словно испаряясь, а сквозь них проявлялась зелёная травка.

– Они нам больше не нужны.

– Как же мы вернёмся… обратно?

– Куда обратно? – решил я немного продолжить пикировку. – Разве люди возвращаются… обратно? Бери обрат – и пей. О-о, брат… Ратно – и только ратно! Вперёд!

– Да ладно… я понял, – Том мрачно вцепился в лямки рюкзака и, глядя прямо перед собой, а может, и никуда не глядя, даже внутрь себя, зашагал передо мной по дороге.

«Молодым везде у нас дорога», – фальшиво – и по форме и по существу – засвистел я и пошёл следом.

Дорога втянула нас в светлую берёзовую рощицу и принялась показывать здешние красоты, поворачивая то в одну, то в другую сторону; впрочем, достаточно деликатно и бережно, чтобы не закружилась голова. Бережно – потому, что она представилась мне застывшей рекой с живописными берегами, на которых есть на что посмотреть.

Берёзки стояли, как на подбор. Или просто под бор? Берёзовый бор… Но пока мы шли сквозь обычную рощицу.

Дорога вышла из неё так же легко, как и вошла, и запетляла по равнине, медленно приближая нас к крутому склону высокого холма, стоящему в ряду себе подобных.

Солнышко светило, жужжали отдельные насекомые и звенела трава… Если бы я был ближе к музыке, то смог бы услышать, о чём она звенит. Но, к сожалению, мне приходилось лишь глубокомысленно вслушиваться в звон и наслаждаться им. Песни полей, песни степей, песни атак… А так или не так? Нетак, Непоседа, Мякиш… незабвенный Ефим Чеповецкий, автор детских книжек, символ далёкого детства…

Мы перевалили вершину холма, следуя за дорогой, и остановились. Передо мной – мной, потому что Тому местность была совсем незнакома и наверняка не вызывала никаких ассоциаций – расстилались странные места знакомой страны. Или знакомые места странной страны.

По сути, все страны – странные. А некоторые даже иностранные. Но других таких стран я не знал: это была страна не просто странная, а ещё и необыкновенная. Страна, где овеществлялись желания, где каждое понятие имело свой смысл – и не только смысл, но и вид. Главное – вид, потому что человек больше доверяет зрению, и очень удивляется, когда оно его обманывает.

Это было место, страна, мир – не знаю, как это чётче назвать и чем измерить, – где отсутствовали чисто философские категории, какие имеются в нашем мире, к которым мы привыкли, хотя никогда не видели воочию. Зато здесь существовали исключительно одни категории, но в другом виде: в виде физически ощущаемых предметов и вещей – к каким мы привыкли дома, но не в виде категорий.

Говоря по-другому, здесь не было вещей в виде философских категорий, то есть абстракций, не имеющих вида: здесь встречались одни реальные вещи, предметы и существа – материально и физически ощущаемые. И в то же время они не были реальными вещами, предметами и существами, материально и физически ощущаемыми.

Однако не все. Часть оставалась вполне реальной, причём точно такой же, как и соответствующие реальные вещи. Но какая часть? Нам предстояло разобраться.

Что-то непонятное объяснение получилось. Попробую ещё раз, но можете просто пропустить пару-тройку абзацев – дальше, надеюсь, станет понятней. Или прочитать предыдущие три – некоторым такое помогает.

Здесь отсутствовали философские категории в виде абстракций. Они имели вполне конкретный вид, цвет, запах – и массу прочих физических констант, которыми философские категории в нашем мире не обладают. Правда, не всегда виденное, знакомое по реальному миру, соответствовало привычным представлениям. Здесь оно наполднялось совершенно иным содержанием, хотя и являлось выражением того, что в нашем мире не имеет конкретного выражения. (Вы хоть что-то поняли? Кому совсем неясно – напишите, я поясню. Или при встрече).

Кстати относительно «наполднялось» – можно полдня убить на объяснение того, что я хочу сказать, но так и не сказать ничего. А почему? Потому что, стараясь стать предельно точным, человек рискует добиться только того, что его совсем перестанут понимать. Почему? Разъясняю: каждое слово требует особого объяснения: что именно я имею в виду в каждом конкретном случае? Взять хотя бы слово «слово» – что каждый из нас понимает под ним? Сказанное, услышанное, написанное, прочитанное… Кем и как сказанное, кем и на чём написанное, кем и когда услышанное и кем прочитанное? То есть любое объяснение тянет за собой следующее объяснение, второе – третье, и так без конца. А если учитывать неизбежно возникающую при этом игру слов, логоса, опечаток, описок и ошибок, то следует признать, что данное объяснение может затянуться на долгое время. Поэтому просто пропустите этот кусок: в будущем я попытаюсь объяснить немножечко иначе. А может, вы поймёте сами, без моего объяснения, и это будет самое лучшее – как для меня, так и для вас.

Итак, каждое слово-понятие имело здесь особый вид – как внешний, так и внутренний. Даже те слова, которые у нас не имеют никакого вида – например, само слово «понятие». На что оно похоже? Какой у него вид? А вкус? А цвет? А запах?

А в этой стране «понятие» имело и вид, и вкус, и цвет, и запах – и ещё много-много других, самых разных свойств.

Или это мы превращались в слова? Освобождались от вещественной оболочки и становились собственной сутью, идеей…

Это можно было приветствовать… если бы при этом не хотелось есть три раза в день, а то и чаще.

И не только в чаще, но и на просеке, или, как сейчас, на тропинке, рядом с которой мы и присели перекусить. Откуда она взялась, мы вроде бы шли по дороге? А-а, очень просто: дорога сжалась в тропинку от лесной прохлады, едва мы вошли в лес. Физический закон, ничего не попишешь.

Как бы и что бы ни происходило впоследствии, пока нас окружала реальность, одна реальность и ничего, кроме реальности. Мы ощущали её так же хорошо, как и дома. Мы не чувствовали ничего ни нереального, ни ирреального, ни сюрреального, ни субреального. А также ничего необыкновенного, или просто необычного.

Когда мы шли по тропинке, тропинка была самой настоящей тропинкой. Мы проходили через лес – и лес был лесом, и в нём росли деревья, которые были деревьями, и грибы, которые были грибами. И пели птицы, которые были птицами, и водились звери, которые были зверями. Я сам, самолично, видел белку, сидевшую на ветке и грызшую еловую шишку. Белка, несомненно, была белкой, а не Юлием Кимом.

Перекусив, мы вышли из леса и пошли полем, которое было полем, и с неба, которое было небом, светило светило, которое и было светилом, в просторечии – солнцем. Оно не являлось ни отцом народов, ни их матерью. Хотя могло бы по праву.

Том молчал: то ли переваривал то, что я рассказал ему в поезде, то ли то, что съел на берегу тропинки, то ли то и другое вместе. Отмечено, что если впечатления перевариваются вместе с вкусной и здоровой пищей, то они перевариваются полностью и от них мало что остаётся – кроме впечатлений от пищи. Поэтому достопримечательности Рима лучше всего осматривать на голодный желудок. Да и любого другого вечного города – тоже. Или через пару часов после еды.

А может, Том ожидал необычного: того ли, что я успел рассказать, или того, что он домыслил сам. Но ожидаемое не приходило, не происходило, не свершалось, не совершалось, не совершенствовалось, и потому ожидание накапливалось и накапливалось… И это было очень хорошо, потому что ожидание – такой товар, за который мы многое могли получить на Ярмарке. Как, впрочем, и за нетерпение – а нетерпение у Тома тоже накапливалось. И мы молчали, мы хранили молчание, и молчания тоже накопилось много. Словом, мы имели, с чем появиться на Ярмарке.

Поля вокруг расстилались самые обыкновенные: цвела гречиха, и густой медвяный запах кружил голову. Сыто гудели пчёлы, наполняя воздух плотным басовитым дрожанием. Зрели пшеница, рожь, да и кукуруза помахивала густыми метёлками.

Том недоумённо поглядывал по сторонам и косился на меня. Я смотрел вперёд абсолютно спокойно – как питон на собственной свадьбе после харрошей закуски. Или как боа-констриктор – на собоаственно сконструированной. Что бы это могло обоазначать, я не думал: меня вполне удовлетворила получившаяся игра слов. Да и другое занимало: по некоторым, едва уловимым признакам, я определил, что мы уже попали ТУДА, то есть СЮДА, в чём скоро мог убедиться и Том – с минуты на минуту. Вот перемахнём с этой минуты на ту, и…

Так и есть: за очередным поворотом дороги, причудливо петлявшей между холмов, и в которую незаметно влилась наша тропинка, уподобляясь другим тропинкам, впадавшим в дорогу справа и слева, – мы обнаружили стоящую у края поля лошадёнку, впряжённую в соху. Или соху с впряжённой в неё лошадёнкой – соотносительные размеры лошадёнки и сохи позволяли сделать и такой вывод.

Хозяин лошадёнки ходил по полю и классическими жестами сеятеля разбрасывал семена из лукошка, висящего на широкой матерчатой перевязи через шею.

Том открыл рот и хотел что-то сказать, не дожидаясь, пока мужичок подойдёт поближе.

– Тс-с-с, – перебил я его. И он понял.

– Мы уже ТАМ? – шёпотом спросил он.

– ТУТ, – так же шёпотом ответил я.

– Бог в помощь, – обратились мы к мужику, когда он подошёл поближе. Сказали чуть не хором, хотя специально не сговаривались. – Скажите пожалуйста, что вы делаете?

– Злопахательством занимаюсь, – сказал, остыновившись, мужик. Остановившись и остывая. – Сею недовольство. Вспахал, теперь сею.

– Да? А какое?

– Всяческое.

– А для чего?

– Да кто ж его знает?.. Берут люди – ну, и берут. А я сею, значит, выращиваю, культивирую.

– И что они, так вперемешку и растут? – спросил Том, рассматривая закорючки в лукошке – семена недовольства.

– Так и растут, – подтвердил мужик. – А чего им? Посадили – вот и растут. Вывезу продавать, там уж всяк себе выберет, какое нужно. Каждому – своё. А кому-то – и чужое.

– Нельзя ли посмотреть, какое оно будет, когда вырастет? – спросил я. Сам-то я не очень интересовался известным, а старался для Тома. Пусть посмотрит, какое недовольство бывает.

– Вон там, за взгорком, взгляните, – показал мужик, – там-то я уж давно высевал. На будний день срезать зачну. Для него сезона особого нет, сеять чтобы; в любое время можно. Там оно уж дозревает. Скоро убирать придётся. Может, подсобите при случае?



Мы с Томом переглянулись, согласно кивнули и отправились по тропинке за холмик, тепло попрощавшись с мужиком – он оказался первым из встреченных нами ЗДЕСЬ. Да и дорожка вела туда же. Так что нам с ней было по пути.

Шли мы быстро, не глядя по сторонам, и ничего вокруг не замечая: хотелось поскорее попасть на поле и посмотреть, что там творится?

…За холмом зрело недовольство. Тяжёлые колючие колосья раскачивались под ветром, едва заметно шелеелестя. Различия между сортами (видами?) легко улавливались: колосья отличались по форме и цвету, да и листья несли разнообразную окраску: однотонную или пятнистую. Но все растения ощетинились колючками.

Том, опасаясь уколоться, осторожно подтянул одно растение поближе. Узкие чёрные глянцевые листочки, напоминающие заточенный лавровый лист, острые грани зёрен – Том чуть не обрезался – и какой-то странный, непередаваемый запах…

– Осторожнее, Том! – предупредил я его. – Они могут быть очень опасны!

Том недовольно дёрнулся – а может, его уколола колючка? – и отпустил растение.

– Мда-а, – неопределённо протянул он. – А другие, гляди, лопушистые. Зачем он сеет всё вместе?

– Наверное, не хочет сортировать, – заметил я. – Мне непонятно другое. Почему он сеет на поле, а не среди людей?

– Боится? – предположил Том. – Вдруг побьют? Семена-то вперемешку… Почувствует кто недовольство к нему – и врежет. А может, почва тут более плодходящая… Интересно, чем он их поливает, чтоб росли?

– Кто его знает… – недовольно отозвался я: жара донимала, и я бы не возражал, если бы пошёл дождь. Он бы всё и полил… Вопросы отпали бы, намокнув…

Может, я зацепил что-нибудь с поля? Откуда вдруг непонятное недовольство жарой? Я же всегда лето любил.

Я внимательно осмотрел себя и обнаружил на левой штанине маленькую ярко-красную колючку. Отодрав её и отшвырнув в сторону, я почувствовал себя гораздо лучше: недовольство исчезло.

И солнце скрылось за облаком, едва мы обошли очередной холм. А за холомом еси…

Глава 4. Первые встречатления

Не успели мы пройти и нескольких шагов, как прямо перед нами, словно из-под земли – а, может, так оно и было? – выросли массивные чугунные ворота с мощными каменными столбами, между стыками плит которых притаились мхи и лишайники. Камни столбов повсюду исцарапаны и истресканы, в некоторых местах испещрены чуть ли не следами зубов – кто-то из камнеедов (не Модест ли Матвеевич?) постарался. На них некогда некто пытался изобразить и некие изречения. И небезуспешно.

Ворота я узнал сразу, хотя мы подошли к ним со стороны поля, а не от леса, как я когда-то, но, возможно, лес успели раскорчевать под пашню?

Они ничуть не изменились, даже надписей не прибавилось. Очевидно, уровень грамотности с тех пор существенно изменился и достиг критического значения. Максимального или минимального? Одно дело, если писать разучились окончательно, а другое – если до жителей дошло, что писать на стенах нехорошо? Впрочем, это уже не грамотность, а воспитание.

Кирпичная кладка полуразрушенных стен, кое-где выглядывающая из-под облупившейся штукатурки, смотрелась по-прежнему старой. Доски навеса подгнили, но сами ворота оставались основательными. Выглядели солидно, украшая чугунной вязью окрестный пейзаж и соперничая с соседской растительностью. «Литых оград узор чугунный», – вспомнилось мне.

Над воротами полукругом высились полустёртые, когда-то запомнившиеся мне полупозолоченными, здоровенные буквы: «Ярмарка Тщеславия».

Дорога вела мимо ворот в пролом стены, следуя стародавней традиции, которая проехала здесь в незапятнанные времена. Мне она представлялась боевой колесницей с высоченными колёсами, окованной блистающей медью и с медным же тараном в виде бараньей головы, нацеливавшейся на новые ворота и, однако, проехавшей мимо.

Сквозь узорчатую вязь ворот и через проелом стены вблизи виднелись тёмные невысокие строения, из-за коих выглядывали строения повыше и посветлее; за теми прятались ещё более высокие и светлые здания, на горизонте сменяясь чуть ли не полупрозрачно-призрачными небоскрёбами.

А ещё ближе, чем вблизи, и начиналось самое интересное.

Увиденное напоминало кому-то недавнЯю, а кому-Том – и давнюю старину: в далёкихх годахх ХХ века в Советском Союзе подобное практиковалось. И весьма.

Тогда были очень популярны различные выставки: начиная от ВДНХ – выставки достижений народного хозяйства – до выставок республиканского, областного, городского, районного и межколхозного масштабов. Организовывались они так: выделялось обширное место, на нём строились постоянные или временные павильоны, ларьки, прилавки, садки, балаганы, шатры… И заполнялись товаром, который разрешалось не только посмотреть, но и купить. И покупка приветствовалась, что бы ни утверждали злопыхатели: не муляжи-с продавались! В шестидесятые годы стали обходиться без них.

Нечто подобное мы увидели и здесь. Во всяком случае, мне именно этакая аналогия пришла в голову, вызвав из небытия памяти – или из какого другого небытия – толпу воспоминаний.

Что приходило в голову Тому, сказать ничего не могу. Во всяком случае, он стоял молча и медленно поводил головой из стороны в сторону – то ли восторгаясь (ну, ваще!), то ли отказываясь от увиденного.

Сколько бы мы стояли и озирались (в таких случаях я обычно вспоминаю Озириса), сказать трудно. Тому всё смотрелось внове, а я видел не сегодняшнее – меня обступили воспоминания.

Некоторые воспоминания стояли молча, другие что-то бормотали под нос, третьи махали руками – одной или двумя, в зависимости от обстоятельств. Некоторые улыбались, иные плакали, прочие смотрели безразлично или же угрюмо. Я скользил по толпе взглядом, останавливал его – и воспоминания множились. Они не двоились от нахлынувшей слезы, а появлялись новые. Я казался себе не то китайским императором из сказки Андерсена, не то китайским болванчиком: тоже покачивал головой.

– Здравствуйте! – бесцеремонно растолкав толпу воспоминаний, из-за ворот протиснулся невысокий, но очень юркий молодой человек худощавой наружности со строгими чёрными глазами. Рот улыбался. Глаза – не очень. Они чего-то боялись. Или опасались. Или ожидали. Может быть, нас. Может, чего-то в нас. А может, чего-то в себе. А может, я ничего не увидел, а мне показалось.

– Я буду вашим проводником по Ярмарке, – сказал протиснувшийся. – Я вижу, вы здесь впервые? Меня зовут Гид.

Воспоминания исчезли. Да, мы очутились здесь впервые. Места, где человек давно не бывал, меняются. Или меняется сам человек?

«Два раза нету броду в одну и ту же воду», – вспомнил я не то Гераклита, не то Козьму Пруткова, не то обоих вместе, не то кого-то ещё. И спросил:

– А что вы за это хотите? – кое-какие из здешних нравов и обычаев я помнил.

– Ничего, ничего! – зацокал он, то отстраняясь руками, то прижимая их к груди. – Всего лишь хорошее отношение. Но действительно хорошее!

«Хорошее отношение, – экстраполировал я его слова в перспективу, – хорошее отношение может перерасти в… дружбу…»

– Вы хотите дружбу? – спросил я его в упор.

Он посмотрел на нас с Томом (на меня, на Тома, на что-то между нами) и вздохнул.

– Нет, такую дружбу вы мне всё равно никогда не отдадите.

Очевидно, я чего-то понял, или здесь за прошедшее время куда-то сильно сместились акценты.

– Давай возьмём его с собой, – произнёс Том, за прошлое время не вымолвивший ни слова, – он ведь хорошо знает эти места.

Я подозрительно посмотрел на Тома. По своей ли инициативе он так говорит? Тут надо держать ухо востро: что, если Гид подбросил ему какую-нибудь жалость? Я окинул взглядом одежду Тома, волосы, но колючек не обнаружил. Да Гид и не вызывал жалости. Стоял перед нами в полной уверенности, что его возьмут.

– Хорошо, пошли, – кивнул я.

И мы пошли. Уверенность Гид взял с собой. Просто повесил на плечо – как бы неглубокий пластмассовый тазик, в котором собакам после прогулки моют ноги.

– С чего начнём? – спросил Гид.

Я хотел увидеть многое. Главное – что изменилось и в какую сторону. Тому же лучше смотреть с самого начала и понемногу. Он, словно уловив мои мысли, так и сказал:

– С начала!

– С начала? – задумчиво произнёс Гид. – Начало продаётся далеко отсюда…

– Как, и начало стали продавать? – изумился я.

– А как же? – подтвердил Гид. – Помните: доброе начало полдела откачало… Незаменимо для перекачки жидкостей. Высокопроизводительная штука.

– Ну, тогда давайте пройдёмся по рядам прямо отсюда… хотя бы по часовой стрелке… и посмотрим, что у вас есть, – влез Том, не подумав.

Я решил поправить его, наказав:

– Разве можно пройти прямо – и по часовой стрелке? – уколол я его. Той самой стрелкой.

– По стрелке можно, – огрызнулся-откололся Том. – Это по ходу стрелки нельзя прямо пройти.

– А вам надо что-нибудь конкретное? – поинтересовался Гид.

– Да много чего… – протянул я. И вдруг выпалил: – Том смысл жизни потерял. Вы не подскажете, где…?

– Т-с-с! Это же запрещённый товар… – Гид быстро огляделся. – За торговлю им можно попасть под… – он замолчал и старательно оглянулся ещё два раза.

Мы с Томом добросовестно повторили его упражнения. С тем же успехом, то есть безрезультатно.

– Вообще говоря, – продолжил Гид, немного успокоившись и убедившись, что никаких последствий упоминание о смысле жизни не вызвало, – он – эСЖэ, – пояснил Гид, – не существует отдельно от жизни. Он составляет её часть…

И Гид изучающе посмотрел на Тома:

– И я не знаю, как лишить человека СЖ так, чтобы тот ничего не почувствовал.

Он обошёл Тома кругом, внимательно осмотрев со всех сторон и с головы до ног. А потом ещё и с ног до головы: вдруг что-то упустил?

– Поразительно! – воскликнул он. – Никаких следов! О, каким замечательным мастером был вор! Хотел бы я с ним познакомиться поближе…

Том сжал кулаки:

– Я тоже хочу познакомиться с ним поближе… или познакомить мой кулак с его носом!

– Неужели вы думаете, что можно что-то сделать кулаками? – удивился Гид. – Даже с добрыми намерениями.

– Гвоздь забить… – пробормотал я.

Гид услышал.

– Рука-молот? Да, это возможно.

– Нет, я пошутил. Просто мой юный друг (Том недовольно поморщился) потерял вкус к жизни, или жизненный интерес… В общем, нечто подобное. И теперь хочет найти и вернуть потерянное.

– Понятно… – пробормотал Гид.

И Мечту, – подал голос Том. – А вообще-то мы пришли сюда, как всегда в сказках: за счастьем.

«Браво, Том! – подумал я, – с должной дозой иронии… но правду. И ничего, кроме правды».

– Может, вы нам подскажете какое-нибудь частное детективное агентство? – спросил я. – Чтобы поискали Томов эСЖэ…

Гид молча пошевелил губами, словно трудно соображая.

– Так, я понял, откуда, куда, и зачем идти… Но учтите: из всего, что вы увидите, из всего, что продаётся, могут встретиться не только истинные понятия, но и подделки. Иногда их гораздо больше половины. А если учесть, что сама видимость обманчива, то… То есть на самом деле вы видите одно, а по сути оно не совсем то, или совсем не то, что вы видите. Чаще именно так и бывает.

– Как же различать их? – спросил Том.

– Опыт нужен. И глаза. Думать тоже надо.

– Мыслеглаз… – пробормотал я, но меня никто не услышал. И хорошо.

– Пойдём? – просто предложил Гид, кивнув.

Мы двинулись вслед за Гидом.

Чисто внешне окружающее очень напоминало восточный базар. Или блошиный рынок. Или праздничную ярмарку. Или блошиный рынок на восточном базаре во время праздничной ярмарки – пожалуй, самое точное определение.

Мы прошли мимо длинных прилавков, за которыми стояли продавцы, разложив перед собой образцы товаров, основная масса коего лежала под прилавками в мешках, ящиках, чемоданах и коробках. Образцы лежали по-разному – красиво или некрасиво, в зависимости от вкуса владельца и совпадения или несовпадения его представления о красоте с нашими.

Мы прошли мимо длинных ларьков, где товар размещался в витринах за стеклом или под парниковой плёнкой.

«Учитывается ли парниковый эффект? – подумал я. – И сказывается ли на качестве товара?»

Мы прошли мимо крытых павильонов – открытых и закрытых на замок; больших и небольших магазинов в виде пассажей, вернисажей и многоэтажий.

На некоторых торговых местах товар валялся грудами на земле, и продавцы стояли над ним, как над душой.

Покупатели бродили, ходили, прогуливались, прохаживались, дефилировали, вышагивали, фланировали, перемещались (если хотите узнать, что ещё, возьмите синонимический словарь и просмотрите весь список) между рядами продавцов и товаров. А также протискиваясь поперёк, внося сумятицу и вызывая лёгкую перебранку – что, очевидно, делали специально, в угоду своим целям. Однако их поведение устраивало и продавцов: некоторые, я видел, хватали и сумятицу и перебранку – и прятали в опустошённые мешки и ящики. Мешки после этого раздувались, а ящики… ящики просто становились тяжелее, на вид.

Покупатели разглядывали то одно – товары, то другое – продавцов, то третье: друг друга. Иногда чаще всего. Потому что уж чего-чего, а подобного добра на Ярмарке хватало с избытком!

Места Ярмарка занимала много: сколько охватывал глаз, а остальное скрывалось за павильонами и магазинами, а уж сколько скрывалось, оставалось неясным – может, и побольше, чем охватывал глаз.

Но имелось здесь ещё кое-что, чего никогда не встречалось ни на колхозном рынке, ни на блошином, ни на восточном базаре, ни тем более на вернисаже, но что всегда, постоянно присутствовало на старинных российских ярмарках: бродячие разносчики-офени. Они ходили среди покупателей и предлагали свой товар – громко или тихо, в зависимости от характера товара и разносчика.

– Приветы, приветы, горячие приветы! – громко расхваливал один торговец.

Том удивился:

– Неужели они есть на самом деле?

– Но вы же видите, – показал Гид, одновременно подзывая разносчика.

Тот подошёл. На большом прямоугольном лотке лежали такие же прямоугольные пирожки, или булочки, с поджаристой румяной корочкой.

– Так это пирожки у вас приветами называются? – разочарованно спросил Том.

– Да нет же, – спокойно отвечал Гид, – это приветы. Ими не насытишься. Хотите попробовать? – Он обратился к торговцу: – Два тёплых, пожалуйста. Сам понимаешь: лето – не зима. – Он сунул что-то разносчику в руку и вручил по булочке нам.

Том откусил кусочек.

– А как же… – произнёс он растерянно, глядя на пустую ладонь, из которой пирожок исчез едва ли не раньше, чем Том поднёс его ко рту.

– Но это же не пирожки! Это приветы, – повторил Гид.

– А зачем они?

– Чтобы человеку стало теплее и светлее.

– А-а… – сначала увял Том, но потом приободрился. – Действительно, теплее. И в глазах вроде как ясность появилась.

– Вот и хорошо! – обрадовался Гид и у него даже уши немного покраснели. – Я специально выбирал для вас самые светлые.

– А чьи это приветы? – спросил Том, видимо, вспомнив мультфильм «Привет для удава».

– Ничьи, – замотал головой Гид. – Вернее, ничьи, пока у разносчика. Как только я купил их, они стали моими, и я передал их вам.

– Спасибо, – сказал Том. – Но вы их купили, а за что?

– Ну, это мелочи, – смутился Гид.

– Нет, – заупрямился Том, – а вдруг и мы захотим купить что-то на Ярмарке. Чем тогда будем расплачиваться?

– Всё зависит от того, что вы покупаете, – начал объяснять Гид, продолжая вести нас вдоль рядов.

Мимо нас прошёл разносчик, протяжно произнося:

– Меняю обожание на прочную привязанность!..

– Вот, слышите? – подхватил Гид. – Подобное случается каждый раз: что-то меняется на что-то. Но, конечно, часто бывают нужны и деньги. Иногда – очень нужны.

– Деньги? Какие деньги? Где их взять? – засыпал Том Гида вопросами так, что тому пришлось отряхиваться.

– Есть места, – протянул Гид раздумчиво. – Вы можете, например, сдать в скупку то, что вам не нужно… помочь кому-нибудь… порой это хорошо вознаграждается… Да мало ли есть возможностей заработать, если есть желание… – он умолк.

– А что мы можем сдать в скупку? – недопонимающе спросил Том, – разве мобильник…

– Нет, это совсем другая скупка: приёмный пункт… Кстати, пойдём туда, раз вам всё равно, или неровно… («Не ровен час», – пробормотал я.) Словом, так или иначе, нужны деньги, а там посмотрим, что вы можете предложить.

Пока они разговаривали, я попробовал доставшийся от Гида привет. Том прав: неплохой парень этот Гид! Привет был очень радушный – радостный и воздушный.

Мы двинулись по рядам. Хотели пройти просто так, а оказалось – просто невозможно. Проблема заключалась не в большом количестве покупателей, нет, нам не приходилось проталкиваться сквозь них и ни даже между.

Нас останавливало разительное несоответствие внешнего вида товаров с содержанием – и нашим пониманием его. Скажем, вид товара хорошо знаком – пирожки, оказавшиеся приветами, – а чем он является на самом деле? Чем является то знакомое, что встречалось на прилавках, в лотках офеней, в витринах магазинов?

Это занимало нас больше всего, заставляло подолгу задерживаться у прилавков, рассматривать товар и расспрашивать продавцов.

Тома привлекли цветы. Самых невообразимых форм и различнейших расцветок. Они лежали на прилавке, стояли в банках с водой и произрастали из керамических горшочков с землёй.

Том очень любил цветы, и его магнитовенно притянуло к прилавку. Он рассматривал лепестки, любовался формой венчика, переливами красок на лепестках и извивами стеблей. Он казался буквально заворожённым, или замороженным – мне показалось, что между ним и прилавком намёрзла огромная сосулька, которая и не отпускает Тома.

Старичок-продавец, ласково улыбаясь, смотрел на него, излучая саму доброжелательность… и что-то ещё, непонятное мне.

А Том ничего не видел и не слышал, он весь ушёл в запахи, превратился в огромный нос, до которого гоголевскому было расти и расти.

Тома следовало срочно спасать. В своём любовании цветами он дошёл до того, что начал подсчитывать количество лепестков, тычинок и пестиков (тысячилепестиков)!

Кашлянув в кулак, я шагнул к прилавку и спросил старичка, одновременно ткнув Тома локтем в бок – чтобы он дёрнулся, обломив сосульку. Конечно, мой тычок был весьма невежливым, но я боялся, что иначе Том не услышит. Он казался мне похож на лапутянских учёных, которые, по Свифту, так уходили в научные размышления, что их приходилось регулирно (регулировать регулярно) хлопать то по ушам, то по губам, чтобы знали, когда следует говорить, а когда – слушать.

– Что продаёте? – мой вопрос звучал настолько банально, что я даже застыдился. Но я знал, что он ответит.

– Ложь, – спокойно ответил старичок, продолжая лучезарно улыбаться. Ничто не дрогнуло в выражении лица, но задрожали тени банок на прилавке, тени от улыбки. Да и что могло дрожать в лице? Глаза не на стебельках, ничего противозаконного он не совершал. Товар как товар.

На Тома будто вылили самую большую банку воды из стоящих на прилавке.

– Что-о-о-о? – переспросил он, оглядывая новым взглядом находящийся перед ним товар. Я бы сказал: свежим взглядом. Ещё бы: после того, как на тебя выльют большую банку воды, взгляд поневоле посвежеет.

– Ложь, – так же спокойно повторил старичок, – желаете купить? Могу рекомендовать следующие сорта…

Старичок показывал себя мастером своего дела, а за работой настоящего профессионала наблюдать всегда приятно.

– Давно этим занимаетесь? – спросил я, кивнув на прилавок, но не показывая пальцем, чтобы не обнаружить свою невоспитанность, каковой, впрочем, не имелось – не только за душой, но и в наличии. Так что зря я опасался: нельзя обнаружить то, чего нет.

– Давненько. Почитай, всю жизнь.

– А как у вас получаются… разные, – спросил Том.

– Селекционирую, скрещиваю, вывожу новые сорта. Вот ета, – старичок поправил лепестки тыльной стороной ладони, – махровая. Моя гордость: пять лет выводил.

Ложь букетилась по сортам. Большие букеты, подобранные со вкусом на помойке, хорошо отмытые, с капельками вкусовой воды, привлекали взгляд. Каждый – по-особому. Каждый букет привлекал каждый взгляд по-особому.

– Красивая, – вздохнул Том.

– Ещё бы! – подхватил старичок. – На то и ложь.

И я невольно залюбовался одним букетом.

– Нравится? – старичок перехватил мой взгляд: – Этот сорт называется «откровенная».

– А ещё какие есть? – поинтересовался я. Больше для Тома, не для себя.

– Вот «невинная», – старичок показал на нежно-розовую, – это «грубая», – лепестки точно вытесаны топором, выглядят массивными, и, казалось, звенят на ветру. – Ещё «злая», – с колючками и листья как у крапивы. – «Привычная», – пыльные серые цветочки. – «Незаметная» или «неявная», – мелкая зеленоватая травка. – «Бойкая», – беспрестанно колышущиеся красные шарики. – Есть ещё «бессмысленная», – вяло опущенные лепестки, – «беспардонная», «наглая», «ранняя», – он указывал рукой.

– А «гнусная» у вас есть? – спросил я, чтобы хоть немного прервать россказни.

Старичок показал молча. Я посмотрел, и меня передёрнуло, чуть не стошнило. Какая гнусь!

Я глянул в сторону, чтобы избавиться от впечатления «гнусной», и ещё одна, а именно «беспардонная», привлекла мой взгляд. Чего-то ей не хватало, что-то в ней выглядело не так … не то в количестве лепестков, не то пестиков, не то тычинок, не то в их форме…

Я присмотрелся… Так и есть! – в ней и в самом деле не было пардонов. Ни в ней, ни в самом её деле.

– Тут ещё вот что, – засуетился старичок, не желая терять возможных покупателей. Видя, что мы, хотя ничего и не покупаем, всё же не уходим, он схватился за букеты и принялся набирать из нескольких один. Закончив работу, протянул его нам, но что это? – вместо букета он держал в руке всего один цветок; очень большой, правда, но один.

– Вот так из множества маленьких лжей получается одна большая. Закон природы.

– А как тогда «у лжи короткие ноги»? – поинтересовался я.

– Так это же идиоматическое выражение, – пояснил старичок, и, поняв, что мы раскошеливаться не собираемся, разочарованно спросил:

– Значит, брать ничего не будете? Жаль. Есть уникальнейшие экземпляры – вот, например, «сенсационная», – и он указал на что-то пышное и расфуфыренное, торчащее в разные стороны.

– А… «статистики» у вас нет? – спросил я, вспомнив известную анекдопоговорку, грозящую стать анекдопословицей: «Есть три вида лжи: обыкновенная ложь, гнусная ложь и статистика», – и бросил последний мимолётный взгляд на «гнусную»… Бр-р-р!

– Нет, «статистики» нет, – грустно сказал старичок, – никак не удаётся вывести. И дустом опыляю, и керосином брызгаю – и всё впустую… не выводится.

– Не тот выводок… – пробормотал я.

Сбоку на прилавке лежала большая грязная тряпка – как будто кусок сетки, или же со свисающей бахромой. «Должно быть, вытирает прилавок, – подумал я, но на всякий случай решил уточнить и поинтересовался:

– Это, должно быть, инвентарь?..

– Брехня, – брезгливо скривился старичок, – сосед попросил продать. У него её… навалом.

– А правды у вас нет? – спросил я. Просто спросил, без всякой задней мысли – даже не вспомнив бесчисленных некрасовских, чернышевских и прочих «шестидесятников» девятнадцатого века, часто отправалявших своих героев «за правдой» – не то в самом деле отправлявших, не то дурака валявших. И попутно подивился регулярности повторов событий и ситуаций: в шестидесятые годы двадцатого века, как и в шестидесятые девятнадцатого, люди одинаково стремились к правде. И одинаково её не находили.

– Правды нет, – покачал он головой, – ни у меня, ни где-либо на Ярмарке… Да и в жизни, знаете ли… Исчезающий вид. Возможно, где-нибудь далеко, на горах, в лесах… на заброшенных мельницах, в пещерах… вдали от шума городского…

Мы отошли от старичка. Впрочем, к нему обратились покупатели, и он сразу потерял к нам интерес. Я заметил: Гид украдкой подобрал интерес и сунул в карман. Зачем? Значит, нужно…

Рядом с ложью находилось зло: мы не успели пройти и нескольких шагов, как наткнулись на большой прилавок, переполненный различнейшими видами зла. Над прилавком низко склонился светловолосо разлохмаченный парень, а продавец терпеливо давал ему пояснения. Но парень отмахивался от них, и те серыми брызгами летели в стороны.

Мы остановились рядом, и парень оборотился на нас:

– Не поможете ль вы мне?

– Да какие мы львы! – отозвался Том. – Кошечки разве что мальвенькие. Не поможем, так помажем – усы лапкой. Сами-то с усами?

– А что такое? – заинтересовался я, оттирая Тома. Что это на него нашло? Молчал-молчал, да как разродился!

– Да вот, выбираю, какое из двух зол меньшее. И всё не могу выбрать.

– А зачем? – глупее вопроса я придумать не мог, как ни старался. Правда, и времени не хватало.

– Чтобы меньше платить…

– Как сказать, – вмешался продавец, – бывает, и заплатишь немного, и зло кажется небольшим… Вроде ничего, жить можно. А потом оно вдруг начинает расти, и становится большое-пребольшое. Поэтому сразу не угадаешь, какое большое, а какое маленькое. Надо брать проверенные вещи, хорошо знакомые…

– Из двух зол обычно выбирают третье, – пробормотал кто-то за моей спиной, но когда я обернулся, никого не увидел. Кто бы это мог быть? Гид? Да нет, вон он стоит, рядом с Томом… И голос совсем не похож.

– По-моему, – заметил Том, – со злом надо бороться, а не разводить его.

– Но-но, вы потише, – рассердился продавец, выходя из-за прилавка. – Не нарушайте свободу торговли, а то…

– Он прав, – вмешался Гид, – пойдём отсюда.

– И подальше! – выкрикнул нам вслед продавец.

Я ничего не сказал, и даже не плюнул. А мог ведь…

Гид чинно шёл рядом и что-то бормотал – извинялся за инцидент и давал необходимые пояснения и наставления: как вести себя в подобных ситуациях. Том слушал, а я нет. «Когда и если понадобится – спрошу Тома», – подумал я.

Задумавшись, я чуть не наткнулся на парня, тащившего три огромные коробки с чем-то весьма тяжёлым. Он остановился передохнуть, и стоял рядом с ними, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

– Видеотехника? – заинтересовался Том, разглядывая наклейки на стенках коробок.

– Не знаю, – отозвался парень, продолжая вытирать крупные капли пота. Мелкие оставались или же появлялись вновь. – Мне сказали: что-то очень-очень хорошее…

– Молодой человек, – мягко вмешался Гид, – это, конечно, не моё дело, но, мне кажется, вас обманули. Более того, скажу грубее: вам наврали с три короба… Вы посмотрите на упаковку!

– Не может быть! – переполошился парень. – Неужели враньё?!

Он вскочил, содрвал липкую ленту со шва коробки и распахнул её, раскрывая створки.

Гид оказался прав: там действительно лежало враньё – чёрное, с отливающими синевой перьями.

– Кыш! – шуганул его парень.

Враньё разлетелось с хриплым карканьем.

– Ну, я им покажу! – рассвирепел парень. И решительными шагами направился к павильону, на фасаде которого крупно переливались разноцветные буквы «Павильон сильных чувств».

– Заглянем? – предложил Том.

– Давай, – согласился я.

– А тут его не может быть?

– СЖ, здесь? Вряд ли, – вмешался Гид.

– Почему?

– Но он же не чувство…

– Как не чувство? – возмутился Том. – Я ведь чувствовал… нет, давай зайдём!

И мы зашли.

Глава 5. В павильоне сильных чувств

…Гнев опалял. Даже через плотную асбестовую стенку мы чувствовали его дыхание. У Тома мгновенно закурчавились ресницы – как всегда бывает от сильного жара. И у меня так бывало в его возрасте, когда наклонялся близко к костру, глядя на пламя и стараясь рассмотреть танец огненных саламандр.

Парень бродил по залу магазина, но выбирал ли он что-нибудь на замену вранья, или же не успел выяснить отношения с продавцами, мы не присматривались. Не потому, что не хотели – нас отвлекли витрины. Вернее, привлекли к себе. Но от парня отвлекли.

Собственно говоря, особенно смотреть было не на что – так, ерунда: выстроился по ранжиру бронированный ряд внушительных контейнеров, стояли хитроумные сейфы усиленной конструкции, теснились керамические сосуды с залитыми свинцом крышками… «Уж не джинны ли там? – подумал я, вспоминая… да мало ли что можно вспомнить при взгляде на керамические кувшины с опечатанным горлышком – и «Тысячу и одну ночь», и «Старика Хоттабыча», и «Понедельник начинается в субботу», и… Но то были не джинны, хотя по силе своей многое из того, что мы увидели, вполне могло потягаться силой и с джиннами…

Стеклянные бутылки с прикрученными проволокой пробками наводили воспоминания о новогодних ночах, стальные пеналы с крышками завинчивающимися, или же притянутыми толстыми болтами, напоминали о лабораторных автоклавах. И, как бы им в противовес, рядом на полках отсвечивали, разноцветно переливались, изящные хрупкие бутылочки из стекла и хрусталя, покрытые инкрустацией.

«Инхрустальция», – подумал я, глядя на переливы узоров. Имелось здесь и что-то вроде отделов самообслуживания, где в открытых сетках-контейнерах лежали упакованные товары свободного доступа. Над ними на стене размещалась краткая аннотация, характеризующая товар. Но я не успел прочитать ни строчки: к нам спешил продавец, очевидно, угадав иноземных новичков-полкупателей, берущих товар с полок.

– Пожалуйста, пожалуйста, прошу сюда. Здесь самые свежие поступления. Только для вас и только у нас – сейчас и всегда-с!.. Да-с! Прошу! – и он провёл рукой, будто запаковывая всё видимое и собираясь передать его нам, но остановился на мгновение, ожидая, чтобы мы оттопырили карманы. Видя, что карман мы не оттопыриваем, губы не раскатываем, он передумал и вознамерился передать товар нам в руки. В надёжные руки. В наши надёжные руки – именно так выглядел его жест.

Мы молчали, но молчание его не смущало: он поступал, как опытный маклер, подающий товар всегда лицом и никогда изнанкой. Особенно потому, что лиц у товара имелось множество и, следовательно, какой стороной его ни поворачивай, товар подавался правильно.

«Интересно, будь на моём месте двуликий Янус или трёхликий Шива, как бы вёл себя продавец?» – подумал я.

– Вот, пожалуйста, извольте: гнев, ярость, ненависть, зависть, злоба… Особо рекомендую, – он снял с полки стальной хромированный контейнер, – ярость. Продаётся в герметичной упаковке усиленной конструкции.

Я взял коробку контейнера в руки. Она дрожала, вздрагивала изнутри, и как будто деформировала стенки – они то вдавливались, то выгибались наружу, слегка вибрируя.

Тому продавец протянул свинцовый цилиндр и веско отрекомендовал – вроде как «господин полковник»:

– Ненависть.

Ненависть тяжело плескалась в свинцовом сосуде.

– Это чёрная ненависть, – пояснил торговец, – самая страшная из существующих…

– Неужели берут и такую? – ужаснулся мой юный друг.

– Берут… Такую чаще всего. Светлой-то нигде не достанешь… не продают… Можно, конечно, попробовать эту разбавить… скипидаром, например, или древесным спиртом… но чернота всё равно останется, от неё не избавишься. Никак.

– Гм? – глубокомысленно протянул Том.

– А вот это, – продавец снял с полки чёрный флакон, и я понял, что чернота идёт изнутри, а сам флакон прозрачный, стеклянный. Но настолько плотная чернота сидела внутри, что сами стенки словно пропитались ею, – чёрная злоба.

Чернота была очень густой и мрачной, чуть фосфоресцирующей. В глубине проскакивали мелкие сиреневые искорки.

– И чего вы такой гадостью торгуете! – не выдержал Том. – Всё чёрное! Другие цвета есть?

– Какой спрос… – пожал плечами торговец.

Однако в стоящих на полках разноцветных флаконах и бутылях цвета и оттенки если не дублировали радугу, то весьма напоминали её, хотя стояли вперемешку. Моё внимание привлекла бутылка с ярко-жёлтым содержимым.

– Что это у вас? – указал я на неё продавцу.

– Зависть, – охотно отозвался он, – обычная вялая зависть.

– А чёрная есть? – иронично поинтересовался Том.

– Есть, – с готовностью подтвердил торговец и вытащил из-под прилавка баночку, как мне показалось, сапожного крема, – Продаётся в мелкой расфасовке, иначе можно захлебнуться. Прикажете завернуть? Или здесь примете?

– Да нет, спасибо. Слишком и так повсюду много черноты. Нам бы поярче…

– Имеются и оттенки, – пожал плечами торговец. – А, кстати, можете купить белую зависть. Недавно завезли, – и он поставил на прилавок большую, литров на пять, бутыль молока с узким горлышком.

– Прямо как белая ворона, – пробормотал Том.

– Совершенно верно, – подхватил торговец. – Белая сейчас не в моде. Я вижу, вы настоящие ценители. Мельчают люди: белую никто не берёт, – словно выругался он, то ли выражая собственное отношение, то ли желая подольстить нам.

– Убытки терпите? – поинтересовался я.

– Да нет, почему же… Чёрную берут охотно, на чёрной моджно неплохо наджиться. На всём, что модно – можно.

– Скажите, а смелость у вас есть? – спросил я, желая переменить тему разговора и вспомнив заодно «Волшебника Изумрудного города», – в большом бело-фарфоровом горшке… Или в ночной вазе в виде фарфорового горшка?

– К сожалению, сейчас нет, – извинился продавец, – всю вылакал Смелый Лев…

– Это когда ж было-то? – ахнул я и принялся лихорадочно вспоминать, но мои воспоминания, взмахнув рукой, бесцеремонно прервал второй продавец. Он закончил обслуживать человека классического пиратского вида – в рваной тельняшке, с золотой серьгой в ухе и с изогнутой трубкой в зубах – и подошёл к нам.

– «Когда» недавно продали, «ж» и «это» и сейчас можете отыскать в соседнем магазине. А смелости – да, давненько не получали. Она ведь находится далеко-далеко отсюда, за семью морями, горами, лесами, долами… Она рассеяна среди песка, между каплями воды, перемешана с листьями и камнями. Проходя через моря, леса и горы, вы будете собирать её по росинке, по крупинке. Это настолько тяжело и сложно, что вряд ли потом за здорово живёшь отдадите свою смелость.

– Ну, за здорово живёшь чего не отдашь, – вступил в разговор первый продавец, – но, разумеется, собирать её очень трудно и потому она ценится очень дорого… Впрочем, иногда завозят искусственную, – и он показал пустую упаковку, этикетка которой чем-то напомнила мне старую бутылку «московской» водки, – но она не на всех действует, или действует специфически.

– Вместо смелости я мог бы предложить… злость, – нерешительно продолжил продавец, доставая небольшую деревянную коробочку, типа табакерки.

– Злость вместо смелости? – недоумённо поднял брови Том. – А мне казалось, что злость ближе к злобе. Или они чем-то отличаются?

– Ну-у, – продавца шокировала некомпетентность Тома, но он сдержался, – злоба ближе к ненависти… чёрной, – добавил он, – а вот злость… скорее к ярости, которая более конструктивна, что ли…

– Взглянуть можно? – попросил я.

Продавец кивнул, и я чуть приоткрыл коробочку.

Как будто жгурчий ветерок острым язычком выметнулся из-под крышки, и меня легко обожгло где-то на полпути между горлом и сердцем – как будто попробовал хорошо проперчённый малосольный огурчик.

«Напрасно теряем время», – мелькнула мысль, и захотелось крепко сжать зубы и устремиться вперёд. Яростно. И с какой-то весёлой, бесшабашной злостью.

– А здоровье продаётся? – спросил я наугад, чтобы как-то сгладить паузу, да и вспомнилось кое-что.

– Не-ет, что вы, – протянул продавец, – здоровья вы не купите. Говорят, – он понизил голос, – чтобы получить его, надо многое сделать, говорят, его нужно завоевать в тяжёлой борьбе с… – он испуганно оглянулся и закрыл рот ладонью, – нет, я вам больше ничего не скажу! И не просите! Прошу вас, не просите!

– Пойдёмте отсюда, – Гид, до того стоявший поодаль, и, казалось, разглядывающий товар, внезапно подошёл и потянул меня за рукав, – а то может стать очень опасно…

Не могу сказать, что поспешно, но мы вышли, довольно скоренько. Настолько быстро, что я успел заметить мелькнувшую за угол метнувшуюся от нас чью-то черную спину. Нет, всё остальное тоже присутствовало – на чём-то же эта спина держалась, да и смотреть, куда идти, она тоже должна. Но мне запомнилась именно спина: уж очень она была чёрная. Сборщик? Зачем ему теперь-то следить за Томом? А может, это просто совпадение?

И ещё одна деталь присутствовала – или появилась, пока мы были в павильоне? – большая куча крупных камней, справа от входа.

Просто удивительно, как мы её не заметили, входя. Впрочем, так иногда бывает. По принципу «слона-то я и не приметил». Или просто «по принципу слона».

– Что это? – спросил Том.

– Развалины Вавилонской башни, – пояснил Гид. Его камни не взволновали. Значит, кучу мы просто не заметили.

– А разве она здесь была?

– Здесь, – вздохнул Гид, – а где же ещё? Всюду может быть своя Вавилонская башня. С нашей вот какая промашка вышла. Сначала строили на чистом энтузиазме, а потом он закончился, и в качестве связующего пошла материальная заинтересованность, причём в сочетании с обычным цементным раствором плюс бетонные блоки. Энтузиазм не выдержал… и вот результат.

Мы немного постояли над грудой камней, как будто что-то вспоминая – мало ли что можно вспомнить, глядя на груду камней? – и двинулись дальше. Гид чинно шёл рядом, не торопил нас, не лез с ненужными пояснениями, и, что мне очень понравилось, не мучил бесконечными «посмотрите направо, посмотрите налево», чем грешат все без исключения экскурсоводы и от чего к вечеру сильно болит если не голова, то шея.

Становилось жарко. Солнце поднималось всё выше и выше, и забралось настолько высоко, что становилось страшно: не грохнется ли оно оттуда? Неужели у него голова не кружится? Фу, какие только мысли от жары не приходят! И всё от излишнего солнца. Изливающегося солнца.

Неожиданно откуда-то сбоку появился Гид – я и не заметил, как давно и далеко он убежал и как долго отсутствовал – и вручил нам с Томом по маленькой корзинке.

– Это для чего? – спросил я неохотно.

– Ненужные мысли складывать.

– Да вы прямо мои читаете! – удивился я.

– Работа такая, – скромно согласился Гид.

– А просто мысли продаются? – подключился к разговору Том.

– Смотря какие, – уклончиво ответил Гид. – Мысли очень трудно поймать. Хотя некоторые вы сможете здесь увидеть. Но они вам могут не понравиться. Ведь мысли, они… Собственно говоря, мыслью можно назвать неосознанное действие или желание. А когда оно осознаётся, то перестаёт быть мыслью, и становится желанием, или действием, или словом, хотя изрядно искажаясь при этом. Помните: «мысль изречённая есть ложь»?

– Но ведь ложь – это цветы! – изумился Том. – Мыслить цветами… Как поэтично…

– Не только цветы, – возразил Гид, и, приостановившись и поискав глазами, подвёл нас к человеку, стоявшему просто так, без прилавка, возле четырёх жердей. У ног его жалось нечто, похожее на коротконогую таксу. Как будто бывают таксы длинноногие! А всё жара…

– Что это у вас? – поинтересовался Том, которому стало жаль собачку, но он сдержался и не стал называть её так.

– Ложь, – ответил продавец.

– Та самая, у которой короткие ноги? – уточнил я.

– Она.

– А-а… А другие есть?

– Есть. Вот, например, эта, – и он указал на то, что я принял за жерди. А то оказались ноги, такие длинные-длинные и тонкие, что сама ложь едва не терялась в облаках… а может, облака так низко нависали?.. У меня в голове сразу зазвучала знакомая песня: «И ускакала на длинных и тонких ногах…»

– А… как тогда тот старичок, на соседнем ряду? Он ведь говорил, что продаёт ложь? – Том не мог успокоиться, уложить в голове увиденное и услышанное: оно плохо укладывалось, мешая друг другу.

– А-а, этот… Знаю-знаю… Он лжёт, – спокойно произнёс продавец.

Том отошёл от продавца ровно-ровно, не шатаясь. Но было похоже, что голова у него кружится. Только что он встретил сразу три вида лжи: цветы, животные и… чем, интересно, солгал первый продавец, если солгал – по словам второго – какой ложью, каким её видом? Но уж не цветами точно. Он-то говорил не цветами! Или лгал – если лгал – не цветами. То есть его слова цветами и не пахли. Хотя цветов имелось достаточно… Я написал: цветами не пахло, и вспомнил: действительно не пахло. По этому признаку, я думаю, и можно распознавать ложь. Хотя ложь, говорят, плохо пахнет… Может, дедок отбил чем-то запах? Молотком специальным… А если солгал и второй продавец?.. Четвёртая ложь получается.

– Кто? Чего? – только и смог произнести Том.

Гид поспешил к нему на помощь:

– Видите ли, в чём дело… оба продавца правы: и то и другое – ложь. Есть разные виды лжи… нет, не так: эти слова – ложь и ложь – омонимы. Вы слыхали про омонимы? – Том вяло кивнул. – Они звучат и пишутся одинаково, но обозначают различные понятия… то есть понятие одно: ложь, но она разная. Тут различие много глубже, чем в обыкновенных омонимах типа «лук-лук», то есть оружие и овощ. Или «тук-тук», – добавил Гид непроизвольно. Хотел покраснеть, но тут же нашёлся: – Азотное удобрение и одиночный стук в дверь. Или «коса-коса-коса», имея в виду рабочий инструмент, способ укладки волос и географический термин. И, кстати, есть ещё одна коса – причастие: крива и коса.

– Коса сажень, – добавил я, не совсем к месту, зато к слову.

– Почему одни и те же понятия выражаются разными предметами? – вопросил Том.

Гид развёл руками:

– Потому что они разные, в первую очередь поэтому.

– Это не ответ, – поморщился Том. – А в чём причина их разности?

Гид пожал плечами:

– Жизнь сложна… Однозначно определить её невозможно.

– И это я уже слышал! – продолжал упорствовать Том.

Гид покачал головой:

– А почему у одного слова «коса» столько разных понятий? Потому что они в чём-то похожи друг на друга. Так и с ложью. Тем более что по сути вся ложь суть ложь.

– Тяжело разбираться в такой генеалогии. Для этого надо обладать гениальностью, – заявил Том. Я молча согласился с ним.

Гид продолжил:

– Тут вы немало чего встретите, так что не удивляйтесь… как некоторые, – он указал на идущего навстречу парня с раскрытым от удивления ртом. Рот тот раскрыл широко, значит, удивление его было значительным. И, судя по всему, раскрыл он его очень давно, а закрывать не собирался.

Мне удивление представилось в виде большого мыльного пузыря, которое дрожало на его нижней челюсти, переливаясь разными красками. Пузырь лёгкий, так что я за парня не опасался, хотя идти ему явно неудобно: приходится смотреть сквозь пузырь.

А вот Том забеспокоился:

– Не вывихнул ли он челюсть? Я слыхал о подобных случаях…

– Ничего страшного тут нет, даже если так оно и есть, – успокоил его Гид, – у нас превосходная больница, вернее, Госпиталь, где лечат и не такие случаи… – он остановился и посмотрел на Тома. – Кстати, надо зайти туда, там работает мой знакомый родственник, он вас осмотрит. Он врач и очень приятный человек, потому многие называют его приятелем. Вы согласны?

Том хмуро кивнул: жара снова принялась допекать его. Да, признаться, и меня тоже. Мы почти превратились в поджаристые блинчики, и если бы поблизости вдруг оказался людоед, он, несомненно, остался бы доволен.

– Когда же будет приёмный пункт? – спросил Том, облизывая пересохшие губы и продолжил, без всякого перехода, о наболевшем:

– А вода настоящая тут есть? – шурша губами, спросил он. Слова песком слетали с губ.

– Должна быть, – пожал я плечами и принялся осматриваться по сторонам. Но Гид уже вёл нас к питьевому фонтанчику.

Пока Том пил, а я ожидал своей очереди, то вдруг ощутил на лице прохладу. Но не от лёгкого ветерка, шаловливо шевелящего шевелюру, а от чьего-то взгляда – холодного, пронизительного, вызывающего всякие мелкие осложнения вроде насморка, ангины или дыры в боку от кинжала. А, может, и от самого взгляда.

Я взглянул на Гида. Тот всё понял, кивнул и исчез – поразительная способность у человека появляться и исчезать. Впрочем, в толпе это не очень трудно.

Появился он так же быстро и незаметно.

– Вам не о чем беспокоиться, – прошептал он, – вас приняли за других путешественников. Я принёс извинения, – в руках он держал что-то вроде сушёных извилистых древесных корней.

– И куда мы их? – спросил, отдуваясь и отходя от фонтанчика Том.

– Сдадим в приёмный пункт, если вы не захотите оставить их на память.

– Да где же он, этот пункт! – не выдержал Том.

– А вот где, – ловко указал Гид, убрав извинения в сетку-авоську.

В глубине ларьков стоял маленький синенький киосочек с броской вывеской через всю крышу: «ПРИЁМНЫЙ ПУНКТ».

Глава 6. «Приёмный пункт»

На стенке висела белая бумажка объявления.

– Неужели закрыт? – пробормотал я, хорошо зная подлоподобный характер работы отечественных заведений.

Но нет, на бумажке типографским способом чётко пропечатывалось: «Кикать, микать и бикать – нельзя». И пририсован жирный восклицательный знак – от руки.

– Что это означает? – обратился Том к Гиду.

Тот пожал плечами:

– В первый раз вижу.

У приёмного пункта толпился народ. Или народилась толпа. Но толпились не толкаясь, по-хорошему образуя очередь, чинно выстраиваясь друг за другом.

Я подумал, что таким образом толпящиеся приобретают чинный вид, а может быть и сам чин – стояли-то все чин по чину, – но спросить у Гида забыл, стремясь встроиться в структуру стоящих.

Мы заняли места с краю, и, от нечего делать, принялись прислушиваться к разговорам сдатчиков с приёмщиком и друг с другом.

– …Примите мои соболезнования, – молодой человек в хорошо отутюженном чёрном костюме и помятой белой рубашке протиснулся к окну и что-то в него подал.

– Ну-ка, ну-ка, – приёмщик схватил их цепкими крючковатыми пальцами и принялся мять и ощупывать. – Немножечко они того… С душком. Да и молью тронутые.

Молодой человек открыл было рот, потом передумал и закрыл. Приёмщик отсчитал ему что-то, тот отошёл, и место у окошечка занял следующий.

– Примите моё сочувствие…

– Давайте!.. – невооружённым глазом мы заметили особую заинтересованность приёмщика в данном товаре, скорее всего личную: она сильнее выделялась, даже чуть высовывалась из окошка.

Человек схватил протянутое приёмщиком, скомкав, затолкал за пазуху или во внутренний карман пиджака, и, не оглядываясь, удалился.

– Примите мои поздравления… – следующий клиент занял свободное место у окошечка.

Приёмщик взял, повертел в руках и поморщился:

– Какие-то они не очень искренние… К тому же завистью немного подпорченные…

– Что? Завистью? Это моль… Я их в нафталине держал. Раньше они принадлежали моей бабушке…

– А-а. Теперь понятно, почему такой запах: обветшали они. За полцены возьму.

– Чего он всё хает? – наклонился ко мне Том.

– Работа такая… Старается сбить цену…

– Примите мои извинения!

– Извинения? Что-то они у вас слишком вымученные. От сердца отрывали? Вижу, вижу: полоски остались. И не от чистого сердца причём, – бормотал приёмщик, острым ногтем смахивая незаметно присохшую песчинку, – ну, да ничего, скипидарчиком ототрём… Ладно, пойдёт.

– Не примете ли объяснения?..

– Покажите!.. Да это же насквозь липа! Брысь отсюда!

– Не возьмёте ли моё поручение?

– Нет уж, оставьте его себе.

– Примите предложение…

– Деловое или нескромное?

– Рационализаторское…

– Ещё чего?!..

– Примите мою благодарность.

– Давайте!.. – и её вырвали чуть ли не с руками.

– Прошу принять мою просьбу.

– Могу принять только во внимание и в обмен на обещание.

– А мой протест?! – к киоску рванулся лохматый парень, протягивая в окошечко нечто вроде двутавровой балки. Но протест был отклонён – вежливо, но решительно. Бутылочки с вежливостью и решительностью стояли слева от приёмщика, и он время от времени смачивал ими пальцы.

К окошечку подошёл субъект в чёрных очках и чёрном же костюме. Туфли, скорее всего, тоже были чёрные, но проверять я не стал. Вряд ли он пришёл босиком, и не потому, что на земле валялись острые осклоки – быть может, осколки склоки? Но от настоящих ли бутылок, которые разбили вдребезги раздосадованные сдатчики, понявшие, что перепутали приёмные пункты, а идти искать другой не захотели, то ли от каких-нибудь других – скажем, бытулок, бутылок быта, – я не определил: мой уровень восприятия не мог уловить тонкости смысла бытия на Ярмарке.

– Держи пари, – субъект метнул в окошечко какое-то такое, что тяжело шлёпнулось там на пол так, что под нами ощутимо дрогнула земля.

Приёмщик отшатнулся, чтобы не задело, но умело овладел ситуацией, прижал ею пари к стенке и заулбался – в полрта, рассчитываясь с клиентом. Видно, пари пришлось ему впору, и он попусту не парился и не пиарился.

Ещё один нечёсаный парень подал в окошечко небольшую апелляцию. Но приёмщик вежливо отклонил её. Тогда парень сунул апелляцию под мышку, осунулся сам, и пошёл восвояси – во всяком случае, мне так показалось. Но было ли это обычное СИ, или же СИ+, а то и СИ++, я не разглядел.

Напряжённое стояние в очереди, пусть и в ожидании своего черёда, слишком утомительно. И это несмотря на длительные тренировки дома и давние исторические традиции. К тому же мы не имели возможности померить напряжение стояния, а это напрягало ещё больше.

Поэтому монаше внимание переключилось на людей в очереди. Скорее моё, чем наше, хотя мы с Томом представляли собой практически одно существо: даже синхронно поворачивали головы, разглядывая заинтересовавшее шевеление в толпе. И мысли наши, ручаюсь, походили друг на друга сильнее, чем близнецы.

В какой-то момент – я не заметил, в какой точно – внимание привлеклось к усиленному позвякиванию пустой посуды. Неужели тут принимают и молочные бутылки? Впрочем, почему обязательно молочные? Могут и кисломолочные… А также прочие ёмкости и ейкости.

– Скажите, вы бутылки принесли сдавать? – наклонился – уж не помню, кто: я или Том – к соседу.

– Вот ещё, – фыркнул тот, выставляя по одной пустую посуду на прилавок: его очередь должна была подойти через два или три человека, и он торопился, чтобы не отстать от неё. – Это пустые надежды…

– Так вот они какие! – ахнул Том.

Пустые надежды имели вид литровых стеклянных банок, хотя и несколько неправильной формы, малость деформированных, сплюснуто-растянутых в боках, горлышке и днишке.

– Это ещё маленькие, – вздохнул сдатчик, как мне показалось, с понятным облегчением: приятно избавляться от пустых надежд. – Бывают и трёхлитровые…

«И пяти, и десяти», – добавил я про себя, но не вслух.

– А вот пустые обещания, – он подтолкнул к окошечку нечто похожее на стеклянный химический холодильник: гроздь соприкасающихся шаров, криво изогнутую в нескольких местах. – Есть ещё пустые обиды, – он пододвинул стопочку плоских прозрачных блюдечек, – пустые пожелания (неровные листы изжёванного, измятого целлофана), пустые хлопоты, – разрази меня гром, но больше всего они походили на хорошо высушенные аплодисменты, а конкретнее – на клочки полупрозрачно-желтоватой «пергаментной» бумаги, бахромчатые по краям; или же на кукурузные хлопья, в которые чрезмерно передано оливкового масла, – пустые разговоры… – эти я рассмотреть не успел, он сразу посунул их в окошко.

На наше удивление, все «пустушки» были с благодарностью приняты, и он ушёл, держа под мышкой портфель, раздувшийся от полученного от приёмщика, однако продолжая позвякивать авоськой. «Что лучше – вякать или позвякивать? – подумал я, а Том спросил ему вслед:

– У вас что-то не приняли?

– Нет, – бросил через плечо незнакомец, – это обычная стеклопосуда. Пойду сдавать в другой киоск, здесь же не берут.

Подошла и наша очередь. Мы с Томом удивлённо воззрились на розовые и голубые лохмотья, вдруг оказавшиеся в наших руках и в корзинках, которые мы по очереди протянули в окошечко – как бы под гипнозом, – а потом так же машинально пробрались сквозь толпу на чистое место, зажав в руках то, что приёмщик дал взамен.

– Что это мы сдали, Гид? – вопросил первый из пришедших в себя, Том. Что значит молодость! Я продолжал приходить в себя, несмотря на, казалось, большую прежнюю практику общения с Ярмаркой.

– И что у нас сейчас? – продолжил он же.

Гид смутился.

– Я подумал… Они ведь всё равно никому не нужны… Они сумбурные, хотя и довольно приятные… но такие нестойкие… очень скоро пропадают, портятся, искажаются, забываются… подменяются более поздними…

– Да что же это? – гаркнули мы хором.

– Первые встречатления… – потупив глаза, признался Гид. – Впечатления от первых встреч…

«Интересно, – подумал я, – сколько раз могут появляться первые впечатления?» Впрочем, это зависит как от новизны места, в которое ты попадаешь, так и от перемен, произошедших за минувшее время в тебе самом.

– А что он нам дал? – Том продолжал вертеть в руках непонятное, полученное от приёмщика. – Что это такое?

– Валюта.

– ???

– Местная валюта, деньги, – повторил Гид. – Обычные деньги. Она сама по себе ничто, но за неё вы можете купить всё, что угодно. Как и любые деньги, впрочем: по сути они – лишь разноцветные кусочки бумаги, но за них можно приобрести всё желаемое. Или почти всё, – добавил он, немного помолчав и подумав.

– А как они называются? – спросил Том, вертя в руках разноцветные прямоугольники и квадратики с нарисованными на них лабиринтами, геометрическими фигурами и штрих-кодами.

– Ятики, – ответил Гид, несколько смутившись.

– От «Ярмарка Тщеславия?» – догадался я. – Когда я бродил по ярмарке прошлый раз, тогда денег ещё не было. Была одна сама ярмарка – как место для торговли – и торговали почти исключительно тщеславием. Сюда приезжало множество богатых вельмож, купцов, больших начальников. Все стремились друг друга обойти, переплюнуть, заиметь то, чего ни у кого не было, достать то, чего никому не досталось. И к каждому виду состязания полагалось иметь своё тщеславие. За этим строго, хотя и негласно, следили.

– Его привозили на возах! – подхватил Гид. Видно, он тоже хорошо помнил то время, и оно нравилось ему. Он мечтательно прикрыл глаза ресницами. – Большие возы, нагружённые с верхом… Кое-что волочилось по земле, пачкалось, портилось… но это ничего: всё подбирали, очищали и продавали – для мелких людишек.

Я согласно кивал.

– А теперь, – Гид вздохнул, – теперь ничего такого нет, или бывает очень редко. Но зато Ярмарка разрослась, построены и открыты постоянно действующие магазины, киоски, рестораны, гостиницы, госпиталь… Кстати, – прервал он сам себя, – вам надо пойти и устроиться в гостиницу… или у вас есть, где остановиться? – Он вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Он продолжил:

– Вряд ли за сегодняшний день мы сможем отыскать то, что вам нужно. Устроитесь, а потом продолжим поиски.

Предложение прозвучало деньльное – яснее светлого дня и чище льняной скатерти. Животрепещущие вопросы желательно решать днём, пока хорошо видно, как они трепещут. И не откладывать на ночь, чтобы не оттрепетали впустую.

Гостиница находилась рядом с огогогогороженной территорией Ярмарки – собственно, Ярмаркой являлось необозримо огромнейшее – ограниченное лишь горизонтом, но простиравшееся гораздо дальше – пространство, на котором размещались и гостиница, и госпиталь, и леса и поля, и горы, и много-много всего чего иного, чего мы пока не видели: Том вообще, а я частично. Гостиница находилась рядом с территорией того громадного базара, рынка, торжища, где, в основном, происходила непосредственная торговля. Но из её ограниченности не следовало, что торговать не разрешалось в ином месте: Ярмарка оставалась Ярмаркой, и на ней продолжали действовать её собственные законы.

Нам сразу предложили несколько комнат на выбор. Мы взяли двухместный: всё равно будем разговоры разговаривать, да и к чему разделяться? Вместе веселее.

Ни паспортов, ни иных документов у нас не потребовали – вместо бумажных формальностей мы сфотографировались в мо-ментальной фотографии (принадлежащей министерству обороны, зарегистрированной в местных правоохранительных органах и фиксирующей мыслительную деятельность) и наши удивлённые снимки навечно остались в гостиничном досье.

– А зачем это? – спросил я дежурного администратора.

– Практика показала, что фотографирование – наиболее эффективное средство, действующее одновременно в нескольких направлениях. Во-первых, мы сразу избавляемся от злоумышленников: они ни за что не хотят фотографироваться, даже если мы обещаем приплатить. Во-вторых, в случае ущемления интересов гостиницы можно сразу найти постояльца. И, в-третьих, подобная практика осуществляется в ваших собственных интересах. Бывало неоднократно, что кто-то на Ярмарке терял лицо, свой истинный облик – от неумеренных возлияний, например, да и от других причин… не будем ханжами, все мы люди, всякое случается. И лишь потому, что у нас осталась фотография, нам удавалось вернуть его. На Ярмарке случается разное…

Горничная проводила нас до двери номера и удалилась. Номер смотрелся неплохо, но мы его особенно не рассматривали – не за тем прибыли. С первого взгляда запомнились выходящие в просторную прихожую двери двух комнат: обширной спальни и не менее шикарной гостиной, в центре которой стоял стол, накрытый скатертью с двумя маленькими дырочками – скорее всего, от сигарет. Я решил непременно сказать о них администратору, чтобы нам не поставили в вину. Знаете, бывают случаи…

Наскоро разгрузившись, то есть сбросив рюкзаки и смахнув с ботинок дорожную пыль (ярмарочную решили оставить, всё равно сейчас снова осядет), мы собрались вновь выйти на улицу, но сначала решили вымыть руки: я всегда так делаю, входя в дом.

В туалете я с удивлением увидел стоящие в ряд три унитаза: гидроунитаз, электроунитаз и пневмоунитаз. И если с гидроунитазом все более-менее знакомы по домашней системе канализации, то пневмоунитаз, как позже пояснил Гид, происходил от слова «пневма» – дыхание, душа – по-древнегречески. То есть унитаз для души. То же самое и с электроунитазом: выполненный с учётом электрических процессов, происходящих в организме человека, уникальный унитаз предназначался для биоэнергетической оболочки человека, его астрального тела.

Таким образом, данный комплекс из трёх унитазов обеспечивал потребности трёх ипостасей человека, позволяя очистить не только тело, но и душу, а также электрическую астральную оболочку. Или, другими словами, тело, душело и астрело.

Вначале мы не хотели трогать своих съестных припасов – Гид пообещал показать потрясающий ресторан, – но потом, поразмыслив, решились: поставив рюкзаки в шкаф, наскоро приняли душ, и, несколько приободрившись, перекусили из остатков скоропортящегося рациона, оставив продукты длительного хранения в качестве НЗ – неприкосновенного запаса. После чего вышли на улицу немного побродить в окрестностях гостиницы. Провести лёгкую рекогносцировку и наметить план дальнейших действий.

Администратора на месте не оказалось; я оставил для него у дежурной записку, в которой предупредил, что в номере скатерть с двумя маленькими дырочками от сигарет, а мы не курим.

Из вестибюля стеклянные двери вели в пригостиничный ресторан. Пахло оттуда вкусно – несмотря на то, что мы неплохо подъели – и при случае мы решили ознакомиться со здешней кухней поближе. Но пока нас манила Ярмарка. Не есть мы сюда приехали, а быть. Быть-побывать.

– Мы вас не очень затрудняем? – вежливо спросил Том остававшегося в вестибюле Гида. – Конечно, когда мы наберёмся опыта, мы не станем вас мучить обычными познавательными прогулками и будем действовать более целенаправленно…

– Опыта? – изумился Гид. – Вы хотите набраться опыта?

– А что, разве нельзя?.. – в свою очередь изумился Том, а я принялся лихорадочно вспоминать: «Опыт – сын ошибок трудных…», «На ошибках учатся…» нет, это не то… «Повторение – мать учения…» Может, всё дело в степени родства? Но видимой связи я не нашёл и потому оставил попытки разобраться в их генеалогии. Для этого, как недавно заметил Том, надо обладать гениальностью. Или чем-нибудь подобным. По генезису аналогии…

– Ну что ж, пойдём, – после некоторых раздумий произнёс Гид. – Если вы не хотите есть, поищем то, зачем вы сюда пожаловали… хотя бы здесь…

– В этой забегаловке? – удивился Том.

– Зато какая вывеска! – возразил Гид.

Глава 7. «Пища для ума»

«Пища для ума» – гласила вывеска. Украшенная затейливыми завитушками, невесомая, как бы парящая в воздухе, она вызывала ощущение чего-то пустого и легкомысленного. Да и название показалось мне слишком тенденциозным. Да и звучало оно слишком громогласно: вывеска была ещё и звуковая.

– Ну что, зайдём? – оглянулся я на Тома.

– Давай попробуем, – начал размышлять Том. – Ведь пища для ума – это мысли. Вдруг среди них… – Том сначала обрадовался, однако возможность увидеть собственную мечту поджаренной на сковородке несколько охладила его. И тем быстрее он устремился внутрь: а вдруг она не успела зажариться? Или не успели съесть? И тогда её можно будет вернуть!

Мы вошли. К нам тотчас подскочил разбитной официант, одетый в национальное платье, и, рассыпая комплименты, которые мелкими шариками отскакивали от пола, выбивая невообразимую дробь, проводил нас к столу. Комплименты прыгали в разные стороны и нас не задевали.

Проходя мимо двух боровообразных мужчин, сидящих под финиковой пальмой (финики уже созрели, судя по внешнему виду сидящих с перемазанными щеками, обрывающих их прямо с дерева), я услышал шипящие слова левого едока: «Не мечите бисер!..» Хотел ему ответить как-то достойно, да не нашёлся. Может, потом найдусь. Хотя бы так: «Но я же не вы – я из Женевы».

Усадив нас за стлик – такой маленький, что буква «о» в нём не поместилась, и поэтому он не был круглым, – официант лукаво наклонил голову и, хитро прищурив левый глаз, вполголоса произнёс:

– Фирменное… подавать? Только для вас…

– Ну, раз для нас, какие вопросы? Подавайте, – солидно ответил я, а Том чуть не заорал, опережая меня:

– Обязательно!

«Фирменное… что у них может быть фирменное?», – принялся размышлять я. Неевклидова геометрия, скажем? В собственном соку… Или апории Зенона – на вертеле, с лучком, помидорами и перчиком. А может, философская проблема соотношения бытия и сознания с новым взглядом со стороны в качестве приправы? С изнанки?

Ожидая заказ, я обратил внимание сначала на самое ближайшее, на стлик. Был он неправильной формы, но треугольным. И на четырёх ножках: три ножки по углам, а четвёртая бродила под поверхностью стола и что-то задумчиво напевала, обходя наши колени.

Она являлась подвижной точкой опоры, как пояснил позже официант, когда мы посетовали на неправильное поведение четвёртой ножки.

– Она играет очень важную роль, – сказал он, когда появивился с заказом, – подобно роли пятого колеса у телеги и пятой ноги у собаки. Несёт основную смысловую нагрузку. Иначе она не нужна: нет смысла.

– Ну, роль пятой собачьей ноги я знаю, – солидно протянул Том и процитировал наизусть малоизвестную «Балладу о пятой собачьей ноге». Официант выслушал её с благоговением. Оно было переброшено у него через руку. Мягкое такое, белого цвета. Тщательно отутюженное.

В ожидании официанта наш интерес переключился на посетителей. Перебросился, подобно тумблеру, из одного положения в другое. Хотя, учитывая количество посетителей, его можно было уподобить шаговому искателю. Или пакетному переключателю телеканалов.

К сожалению, с того места, где мы сидели, трудно было рассмотреть, что едят другие. Да и нехорошо подсматривать… не неудобно, а некрасиво, не принято в правилах хорошего тона. Но поскольку мы находились не в них, мы этим занимались тоже. И то, что я видел, давало мне возможность интерпретировать увиденное по-своему: помогала фантазия. Может, мои предположения не совсем соответствовали действительности, но я продолжал предполагать: мне нравилось давать нагрузку мыслительному аппарату, пищу уму – не затем ли и дали ресторану такое название?

Вот толстяк за столиком слева, склонившись над тарелкой, безуспешно старается раскусить небольшую теоремку. Его визави уже разжевал подобную, и теперь показывает соседу язык, на котором она лежит в разжёванном виде.

За соседним столиком юная дама (или же юно одетая – я не мог рассмотреть её лицо: проклятая близорукость!) держит острыми зубками коричневую плитку. Шоколад? Нет, поднимай выше: скорее всего, бином Ньютона, или же понятие о бесконечности. Да, трудновато будет. Кусочек от бесконечности не откусишь, придётся глотать целиком.

А что жуёт лысый справа? – сидящий, а не облысевший. Цилиндр рядом, на полу, сам в смокинге. Уж не теория ли относительности? Вроде мелькнуло нечто похожее на формулу E = mc2… или мне показалось?

Но тут появился официант. Он нёс что-то широко шкварчащее, буйно дымящееся в большой чугунной сковороде.

– Вот, – ловким жестом он поставил сковородку на стлик и отсупил в сторону. От сути. Супа-то здесь не было.

– Что это? – спросили мы с Томом. Хором, как будто сговаривались. Но запах, шедший от сковородки, вразумил меня: к столу подали жареные анекдоты. На собственном сале.

– А нет ли чего-нибудь другого? – попросил Том, глядя на официанта, и пояснил: – На закуску.

Официант фыркнул и принёс свежих фактов. Однако факты оказались довольно сухими, и мы попросили их чем-нибудь размочить. Пока официант бегал за требуемым, мы продолжали рассматривать посетителей. Теперь, когда мы знали примерное меню, увиденное воспринималось по-иному. После анекдотов я другими глазами (как будто они могли у меня появиться!) смотрел на посетителей ресторана.

Усатенький дядечка через столик напротив одну за другой съел три газетные «утки» под сложным соусом. Он смаковал их: отрывал крылышки, внимательно осматривал, оглядывал, огладывал и обсасывал. Короче – обсмаковывал. Все три он съел вместе с костями – ни одной не выплюнул. А может, в них не встречалось костей? То есть были они бесхребетными.

– А где гарантии? – сурово обведя окружающих взглядом, спросил он.

Принесли гарантии, и дядечка принялся уплетать от их, запивая красным вином, а чем оно являлось, я не разобрал с далёкого расстояния.

Его сосед пил такое же вино, попросту закусывая копченовостями. Потом, отвалившись и сыто цыкнув зубом, спросил официанта:

– Поострее ничего нет?

– Есть хреновости, – склонился над ним официант, – но не очень свежие.

– Ничего, ничего, давайте! – согласился посетитель.

Ещё один толстячок сидел, откинувшись на спинку кресла, и переваривал впечатления. Какие впечатления он поглотил, о чём и от чего, я не знал. Но то, что переваривал он именно впечатления, я знал – потому что услышал, как он произнёс, поглаживая живот: «Ох, как же глубоко они сюда впечатались!».

– Опыта не желаете испить? – вкрадчивый голос возник рядом с нами. Мы даже не обратили внимания, кому он принадлежал – нашему ли официанту, или же затесавшемуся бродячему разносчику. Правда, в солидные заведения со своим товаром не пускают, но тут порядки могли быть совершенно иными.

– О! Это как раз то, что нам надо! – восторгнулся Том.

Отхлебнули.

– Горчит чего-то, – поморщился Том. – Горький опыт.

– Сахарку добавьте. Или со сливками.

Том отхлебнул ещё глоток, потом погрустнел.

– А вообще-то плохо всё это.

– Что? – уточнил я.

– Да хотя бы это, – он качнул вверх чашку. – Опыт. Выпил – и имеешь. Никаких усилий прилагать не надо, никаких стараний… Раз – и готово. Да и другое…

– А если люди иначе не могут достать того, чего им не хватает? А вообще-то ты прав, конечно. Может быть и прав.

Кто-то, сидящий позади нас, услышал мои слова и усмехнулся, но мы не заметили ни его самого, ни его лица, ни усмешки. Я увидел только отсвет усмешки, пробежавший по потолку по направлению к открытой форточке.

И снова осмотрелся вокруг. Кое-кто, подобно нам, тоже набирался опыта. Некоторых слегка шатало: вероятно, опыт оказался слишком крепким. Или же слабым – человек. Перебрал…

Некоторые наливались обидой – зачем? Ещё один, чуть подальше – страданием. Нет, чтобы излить… Или изливают в ином месте?

Том тоже подивился:

– Вот мазохисты… Самобичеватели…

На стене у стлика висело объявление: «Кикать, микать и бикать – нельзя!»

– А это что? – спросил Том.

Гид улыбнулся.

– Это знают только самые маленькие дети. Спросите их.

– Спросим обязательно, – сурово сказал Том.

В ресторан вошёл пират с чёрной повязкой на глазу и с флагом «Весёлая Рожа» в руках – со скрещёнными кистями… колонковыми, из колонок жёлтой прессы. Возможно, пират был тот самый, которого мы встретили в павильоне сильных чувств, но я не запомнил лица, потому не могу сказать наверняка.

Я вообще-то не большой специалист по пиратам и вряд ли отличу одного от другого, особенно если у обоих будет чёрная повязка на глазу. А если ещё оба окажутся бородатыми… недаром есть пословица: «Похожи друг на друга, как два бородача». А может, и нет пословицы… Скорее всего, их брехантина припылала из рейса, и экипаж отдыххает (ну, не нравится им отдыхать – все трудоалкоголики!) на берегу, балдеет: с пылу, с жару – с корабля на балд.

– Два йо-хо-хо и бутылку рому, – заказал пират.

Принесли йо-хо-хо, похожее на жареный слоновий хобот, уложенный кольцом на блюде.

– А ром, – сказали ему, – в другом месте.

Тот ничуть не обиделся и достал бутылку из кармана широченных штанов. Видимо, это место и имелось в виду, поскольку было легко заметным, свободно видимым.

После случая с пиратом я с удвоенным любопытством заразглядывал окружающих. Очень заразительное занятие, рекомендую.

Попутно прочёл и меню, хотя самое интересное – знаю по вновь обретённому опыту – содержится вне его.

Том решил заказать пикантность: очень уж пикантно звучало. Но оказалось, что пикантность в чистом виденьи не подавали, а она содержалась только в соусе «пикан», но зато соус «пикан» состоял исключительно из пикантностей. Толчёных и разведённых на уксусе. Такие вот парадоксы меню.

На финал официант предложил шутку, снабдив её изрядной долей иронии.

Том попросил пощады, но ему не дали: хотя она и значилась в меню, но отсутствовала в наличии.

А я решил провести эксперимент сосответствия звука и буквы и заказал безвкусицу. Долго жевал, посасывая, да так и не понял, что же я жую? И, самое главное, в чём она содерожалась: в театральной постановке, кинофильме или эстрадном выступлении? Или же универсально – во всех трёх видах искусстества? Была ли она пропитана универсальностью? Универсальной сальностью? Уникальной верстальной сальностью? Унитарной унитазной кальной… Тьфу! Унисакральностью…

Мысли мои потекли по иному пути: много ли естественного в искусстве? Не перепутал ли я случайно безвкусицу с безыскусицей? Или же перепутал не я? А кто? Кто-то же перепутал? Но разбираться больше не хотелось: вкус отшибло начисто – прессингом шоу-бизнеса. И чем только людей ни кормят! Лучше бы не кормили.

В туалетной тихой комнате, куда мы завернули после шумного зала ресторана, висело то же самое объявление: «Кикать, микать и бикать – нельзя!» (Забегая вперёд, скажу, что мы так и не узнали, что оно обозначает, хотя натыкались на него неоднократно).

Меня поразило, что, хотя ресторан рекламировался как необыкновенный и в нём потребляли не настоящую пищу, а, как и укаказывалось, пищу для ума, туалет выглядел вполне обыденно, хотя в каждой кабине выстроилась та же святая троица унитазов: гидро, пневмо, электро…

Выйдя из ресторана, я погрузился в совсем минорное настроение – настроение миноги в норе. Может, от анекдотов? не надо было Тому их давать, такие сальные. Правда, он давно не ребёнок, но всё же. Или от безвкусицы?

Чтобы отволовлечь Тома от ненужных воспоминаний, а заодно и избаверться от собственных особо миниорных мыслей – от которых хотелось слегка орать, – я решил заговорить с ним о наиболее неприятной для меня в настоящее время вещи: о себе. Том, как настоящий друг, должен был поддержать меня в трудную минуту и позабыть о том, о чём должен был забыть. Так мне хотелось.

– Скажи, Том, как ты считаешь…

– До семи, – тут же среагировал он.

– Да нет, я не то имею в виду… Это Тщеславия ведь Ярмарка… Я попробую продать своё тщеславие – что ты посоветуешь? Рискнуть? Или не надо?

– А вдруг не купят? – заинтересовался Том.

– Ну, всё-таки Ярмарка-то Тщеславия. Неужели не купят? Раньше оно было ходовым товаром: вон, ярмарку специально создали. А не купят – выброшу в мусорный ящик, надоело. Куда я с ним? Ящиков вон сколько стоит… В какой-нибудь да поместится. Может, кто подберёт, приспособит для чего-нибудь. Пыль из ковров выбивать, например, или гвозди заколачивать…

Но я ошибся: стояли не мусорные ящики, а автоматы для продажи бранных слов и выражений. Сразу зазвучали в голове слова Высоцкого:

«У автомата – в ём ума палата

Стою я, улыбаюсь глуповато:

Он мне такое выдал, автомат.

Невероятно: в Ейске

Почти по-европейски.

Свобода слова, если это – мат».

Около шеренги автоматов нехорошо пахло – потому я и принял их за мусорящики. Их ряд змееился по некрутому склонцу, поднимаясь до видневшегося вдалеке здания с аккуратной вывеской «Школа злословия»

«Р. Шеридан», – сразу вспомнилось мне. При чём тут он? Это же надо понимать буквально…

– Может, зайдём? – предложил я Тому.

– А пошёл ты… – вяло ответил он.

«Хлюуиды летають… – испуганно подумалось мне. – Надо поскорейше ухьёдивать…»

– Да, не стоит, – сцепив зубы, согласился я. – Ничему хорошему ты там не научишься… Да и я уже всё знаю.

Солнце пекло так, что хлипкие соломенные шляпы не выдерживали его натиска, они едва не дымились. Вдобавок показалось, что и на солнце написано что-то неприличное. Или хотелось, чтобы казалось. Или хотелось написать.

Том снова открыл рот. Я с испугом посмотрел на него. Ну, сейчас сказанёт!.. Я похолодел… немного полегчало, но следом, от предчувствия того, что Том может сказать, меня бросило в такой жар, что я чуть не вспыхнул. Но Том произнёс:

– Сейчас бы холодненького чего-нибудь!

Пожелание вырвалось слишком громко – что называется, из глубины души, а здешние торговцы обладали повышенно утончённым слухом, и поэтому к нам незамедлительно подскочил ближайший разносчик и заюлил, словно на льду:

– Только у меня! Богатый выбор прохладительного. Полюбуйтесь: холодный цинизм, холодное отношение, холодное отчаяние, ледяная тоска…

– Пожалуй, нам ничего не подойдёт, – поразмыслив, произнёс Том. – К примеру, если мы выберем холодное отношение, как самое безопасное из предложенного, то будем холодно ко всему относиться, так?

– Совершенно верно, – согласился разносчик, – О, я вижу, что имею дело с истинными ценителями!.. Могу предложить прохладную встречу, холодный приём, холодное равнодушие, а также, – он сделал выразительную паузу, – холодный взгляд. Газированный. Вот это – синих глаз, это – серых, это – позеленённых…

– А карих нет? – поинтересовался Том, испытывавший небезразличие к этому цвету.

– Карие всегда смотрят тепло, даже когда злятся. Правда, тогда они становятся чёрными, а это…

– А ледяного спокойствия у вас нет? – прервал его я. – Кажется, это единственное, что нам подошло бы в настоящих условиях. Или хладнокровия.

– К сожалению, – развёл руками торговец, – всё разобрали. С утра было так много… Есть ледяная вежливость…

– Спасибо. Она вряд ли пригодится, – холодно прервал его Гид, у которого, видимо, имелись с разносчиком свои счёты – с пожелтевшими костяшками пальцев.

Как бы то ни было, а прохладное завершение разговора особого облегчения нам не принесло – может, Гиду стало не так жарко, но Том утирал последние капли пота – больше влаги в его организме не оставалось.

Где-то следовало хорошо попить… да и поесть. Я подумал, что неплохо бы разыскать действительно прохладительные напитки и нормальную еду. Но не прохладный приём!

– Едят же они и пьют что-нибудь? – пробормотал Том, решающий ту же проблему самостоятельно.

– Разумеется, – Гид указал на стоящее невдалеке небольшое здание с вывеской «Настоящий ресторан». – Как я вам и обещал…

– Смелое заявление, – произнёс я. – Сейчас мы удостоверимся в истинности названия.

Глава 8. В настоящем ресторане

Мы взяли отдельный кабинет и уселись у окна за стоолик, выполненный в виде двух слепленных вместе букв «о», или же похожий на символ бесконечности, вот так: ОО, что я и попытался отразить в написании.

«Не прикатили ли вторую «о» из ресторана «Пища для ума», – подумал я, – чтобы добро не пропадало?»

Мы с Томом сели как раз в тех местах, где буквы «о» (или нули – кому как нравится, так и понимайте) соединялись. Во всяком случае именно тут стояли стутлья (для того и стулья, чтобы стоять тут. Это кресла – чтобы помещать чресла).

Для чего стоолик сделали таким, мы не понимали, пока не начали придумывать возможные причины такой формы. Если бы он столял в ресторане «Пища для ума» – символ бесконечности мог бы обозначать, к примеру, бесконечность познания, а здесь? Приходилось думать дальше, предлагая разнообразные, а то и невообразимые, объяснения. Например, такое: расположение стульев наиболее рационально с энергетической точки зрения: если сидение на углу стола не рекомендуется из-за отрицательной энергии, фонтанирующей из оного угла, то, сидение во впадине энергетически выгодно. Недаром электроны в атомах стремятся занять места именно в энергетических впадинах. Да и расшалившихся детей родители отправляют в угол – успокоиться. Так и тут, наверное, без подобной причины не обошлось. Но имелась ли она в стооле?

Я хотел поискать причину, но не нашёл: очевидно, она содержалась внутри конструкции стоола и наружу не торчала. Да так оно и лучше: не зацепишься.

В столовой было спокойно. Тихо гудящий вентилятор вдувал в форточку свежих мух. Старые завсегдатайки уже не могли летать от сытости, и лежали под столом, еле шевеля лапками. Мухи, впрочем, вели себя чинно и посетителям не надоедали. Они доедали то, что надо (если посмотреть с их, мух, стороны): померные крошки с пола и стола. Или то, что не надо, если взглянуть с нашей стороны: для людей крошки – не еда, в каком бы виде они ни были. Следовательно, мухи числились в штате, как миниофицианты. Или миниуборщики и минипосудомойки.

Значит, ресторан достойно подтверждал звание настоящего: уж мухи наверняка знают толк в еде!

Но ресторан нам понравился: хороший, уютный, чистенький. Занавесочки на окнах – хотя я назвал бы их занавесокночки или просто занавесстёклочки, вернее, просто занавесстёкла, потому что стёкла не очковые, а занавесокошки не подойдут: кошки тут ни при чём, – половички на полах (вот тут всё правильно!), салфетки на столах – можно употребить и «столфетки», но уж что положили, то положили. А может, столфетки – это конфетки на столе, которые тоже лежали тут – для мух? А салфетки предназначены для сала? Чтобы вытирать засаленные руки? И первоначально их делали из фетра – для надёжного вытирания надёжно засаленных рук. Отсюда их «фет». А сам Фет? Частью чего он является?

Всё было чистенькое, отутюженное, накрахмаленное. Причём настолько накрахмаленное, что в ресторанном меню отсутствовал кисель: крахмал весь израсходовали на занавески.

Официанты тоже работали по-настоящему: предупредительно и обходительно. Они всех обо всём предупреждали и всех и всё обходили. Но обслуживать не отказывались.

И к нам, едва мы вошли, поспешил, обойдя других, наш официант. Проводил к столику, усадил и предупредил, что господин за левым столиком у входа поинтересовался нами. Но кто он – официант не знает. Впрочем, он и господину о нас ничего не сказал, потому что ничего не знал. Может быть, потом, попозже…

– Не следует ли ему что-нибудь сказать? – предупредительно поинтересовался официант.

– Передайте ему, что мы мирные путешественники, – ответствовал я. А Том почти прохрипел:

– Нам чего-нибудь поесть… и выпить…

Я решил исправить его ошибку. Конечно, в таком состоянии мучить Тома дополнительно казалось невероятно жестоким, но лишь в экстремальных ситуациях, я надеялся, он лучше запомнит сказанное и больше не сделает вопиющих, или, вернее, выпивающих, ошибок.

– Том, – проникновенно сказал я ему, – мне бы очень хотелось обойтись без дидактики, да не получается. Я не буду обращать твоё внимание на то, что «чего-нибудь» ты мог заказать исключительно в предыдущем ресторане. Я хочу сделать акцент на слове «выпить», которое, будучи глаголом, везде и всюду в русском языке употребляется исключительно неправильно. А именно: общеизвестная приставка «вы» обозначает – что заметно на примере других слов – процесс избавления, выхода: вы-йти, вы-бросить. Таким образом, вы-пить означает «избавиться от влаги», то есть произвести действие, обратное питью.

– А как же… – прошептал Том пересохшими губами. Но я неумолимо продолжал:

– Если ты хочешь пить, то должен сказать: я хочу впить чего-нибудь. Именно приставка «в» даёт правильное направление требуемому глаголу: в-лить, в-бить… и так далее.

– Русский язык полон таких алогичностей… – прошшепепштал Том. Иначе он произнести не смог.

– Из этого не следует, что мы не должны вести борьбу за чистоту языка.

– Что будете заказывать? – мягко прервал наши теоретические изыски официант и тут же заметил: – Руки… и язык вы вожете повыть… простите… мы можете помыть в умывальной комнате, раз боретесь за его чистоту.

– Нам поесть. И… впить чего-нибудь фирменного, наиболее соответствующего погоде и климату, – Том, что называется, схватывал всё на лету.

– А что такое климат, Том? – решил проверить я. Том оказался на высоте:

– Погода года, – ответил он.

Через несколько минут после пристоления мы ели отличнейшую окрошку со льдом, с омерзением вспоминая жареные анекдоты. Впрочем, окрошка заставила нас забыть их вкус. «Может быть, потому, что они – жареные? – думал я. – Или потому, что слишком много сала…»

После окрошки я решил взять порцию холодца – если окрошка одно моё любимое блюдо, то холодец – второе. К тому же он холодный. А калорийный… А то мы тут (Том и я – как два тома) набегались. Надо восполнять убыток энергии.

Застольное общение состояло из обычных междометий и обменов мнениями относительно вкуса блюд и напитков. Мы отдыхали и от игры слов. А может, они насыщались с нами вместе, слова? Наигрались – и есть захотели.

Здесь посетители выглядели более обычно и понятно и менее странно и непонятно, поэтому мы их особо не разглядывали. Рассматривали в общем, не на особицу. Мы сюда поесть пришли, а не глазеть по сторонам. Разве музыку можно послушать, что мы и делали с удовольствием. Тихо звучащая спокойная музыка весьма способствует процессу поглощения и усвоения пищи.

На сладкое мы съели леденцы, но не жалкую подделку из плавленого сахара, а настоящие сладколёдные. Затем в нас поместились сладкие хрустящие снежки, а на окончательную закуску – конфеты «холодок». Завершился обед порцией отличного столичного пломбира. Обед мы запили кондиционной квасо-колой, непосредственно из холодильника.

Словом, когда мы вышли из ресторана, нас покрывал лёгкий иней, который быстро испарился под жаркими лучами солнца и унёсся куда-то вдаль, повинуясь великому закону круговорота воды в природе.

– Да, – удовлетворённо произнёс Том, останавливаясь на крыльце ресторана и оглядывая окрестности, – теперь можно идти дальше.

– Но лучше ближе, – подхватил Гид и повёл нас дальше, которое, как оказалось, находилось совсем недалеко, почти рядом, у соседних торговых рядов.

Глава 9. Идём дальше ближе

На ветру неслышно колыхалась небольшая вывеска: «Лень». Было тихо. Никто никого не зазывал, не кричал, не беспокоился и не ругался. Ленились.

– Купим немного лени? – предложил Том.

– Зачем? – удивился я.

– Говорят, она сладкая…

– Лень бывает разная, – вмешался по профессиональному обыкновению Гид. – Есть сладкая, а есть и горькая. Причём горечь скрытая. Вначале вроде бы сладко, а потом начинает горчить так, что невынгорсимо. Особенно если много съешь. Впрочем, – он пожал плечами, – люди тоже разные: одних от неё тошнит, другим нравится. Я, например, её не перевариваю и потому не люблю. И вам не советую, тем более в настоящее время. Как-нибудь попозже попробуете, но сейчас… Лучше тогда, когда найдёте то, что вам нужно. А то вдруг лень вас возьмёт и не отпустит.

– Посмотреть хоть можно? – спросил Том.

– Смотрите… – пожал Гид плечами.

Лень продавалась в бочках – больших пузатых неповоротливых бочках, которые неторопливо рассмакантовывали такие же толстые и неповоротливые грузчики-ленивцы.

– Прилипает к ним, что ли? – удивился Том.

– А то как же? – удивился Гид. – Она ведь очень-очень-очень прилипчивая.

Продавцы тоже работали лениво, не спеша, потому что и к их пальцам прилипало немало лени. Они зачерпывали её лопаточками – как не до конца засахарившийся, загустевший, осалившийся мёд, или же густую патоку, – намазывали на белый – исключительно белый! – хлеб, и вручали – вручали, а не просто подавали! – покупателям. Те бодро откусывали первый кусок, расплывались в блаженной улыбке от невыразимой сладости и продолжали жевать, уже более вяло. Движения их становились замёдленьнымми, они старались скрыться поскорее – но очлень мёдленьно – в любую тень, тлень, под пленьтень, устраиваленьлись в тихом, хорошо проветриваемом укромленьном уголке, присаживались на лавочку, на брёвна, просто на голую землю… И сидели тихо, опустив головы, совершенно рассладившись, оплыв мягким тестом. И ни на что не обращали ни внимания, ни головы. А если обращали, то чрезвычайно неторопливо, леньливо.

– Лень – сильнейший наркотик, – произнёс кто-то за моим плечом. Я обернулся. Кто это?!. А-а, разносчик.

– А вы что продаёте? – поинтересовался я.

– Недоверие. Не хотите ли? – он оживился. – Прекрасное недоверие! К чему угодно подходит.

– Нет, нам не нужно. А веры у вас нет?

– Неходовой товар, – скривился он, – конкурирующая фирма. Там у них затоваривание, то есть затоверивание. Затор вер. Слишком много скопилось, и все снаружи разные, а суть одна, основа то есть… Они пока сами не разберутся: то ли продукция некондиционная, то ли этикетки не соответствуют… Возьмите недоверие, не подведёт.

Я покачал головой.

– Напрасно, – обиделся разносчик. – Даже при сильной вере полезно иметь маленькое недоверие… не пожалеете. Бывают времена, когда оно осоенно необходимо.

– Как вы сказали: оСОИнно? – заинтересовался я. – Или о сое, как альтернативе мясу?

– Ох, извините, – заполошился разносчик, – «а» упало, «б» пропало… Завалилось. Вот оно, – и он подал мне маленькое «б», чтобы я вставил его в слово «осоенно».

– Нет, спасибо, – отказался я, – так оригинальнее, – и обратился к Тому: – Пойдём? Лень нам не нужна.

Далеко пройти мы не успели: запнулись взглядами за стоящего в ряду здоровенного мужика классического тургеневского вида, типа мумуевского Герасима. Перед ним на столе стояла здоровенная же плошка, в которой медленно перееползали черви. Толстые, жирные, белые, похожие на личинок майского жука, но длиннее.

– Что это? – снова спросили мы хором.

– Сплетни, – охотно пояснил продавец, – накопал вот… Продаю, кому надо. Вам надо?

– Разве они такие? – удивился Том.

– А какие же? – в свою очередь удивился мужик.

– Ну… такие, – показал Том руками, – вроде корзины. Сплетни ведь. Плетёное должно быть.

Торговец оставил его дилетантские рассуждения безо всяких комментариев, лишь слегка усмехнувшись.

– А что с ними можно делать, на что употребить? – спросил я.

– Да на что хочешь… – улыбнулся мужик. – Можно рыбу ловить, карась хорошо берёт.

– А на слухи клюёт? – спросил отвернувшийся куда-то и теперь вернувшийся откуда-то и сжимающий что-то в кулаке Гид.

– Можно и на слухи, – мужик сунул руку в карман и вытащил отттуда (рука за что-то зацепилась и сразу не доставалась) горсть кузнечиков. Я ему так и сказал:

– Да это же кузнечики!

– Кому кузнечики, а кому – слухи. Вот послушайте, – мужик протянул нам по одному. Я поднёс своего к уху. «Говорят, – послышалось из кулака, – что в Москве кур доят». Кузнечик был очень старый.

– А твой что? – обратился я к Тому. Он сунул кулак мне в ухо: «Говорят, что будто всё подорожает – абсолютно».

– А ты где был? – поинтересовался я у Гида.

– Да тут, рядом… тоже слухи распространяет, – Гид, верно, хотел устроить сюрприз, а оказалось, мы сами увлеклись слухами. Он разжал кулак. Кузнечик прошептал: «Спасайтесь: скоро конец света!»

– А внешне не скажешь, что старый, – удивился Том.

– Просто этот слух, как птица Феникс: периодически появляется и исчезает, – пояснил Гид.

– Оказывается, птица Феникс может быть насекомым, – сделал вывод Том.

– Может. На Ярмарке всё может, – подтвердил Гид, увлекая нас по торговому ряду. Мы шли, время от времени поворачивая головы в разные стороны, чтобы ничего не пропустить. Но наши старания пропадали напрасно! Мы видели столько, что найти нужное могли лишь чисто случайно. А ведь смотреть мало, требовалось узнать увиденное. Опознать Томов смысл жизни, отличить его от чужого.

– Э-эх, тоска зелёная! – услышали мы звук упавшего на землю тяжёлого вздоха и поспешно обернулись, заранее зная, что увидим нечто интересное: подобного мы ещё не слышали.

И точно: сидящий на лавочке дедок с интересом наблюдал за шевелением в лукошке, которое держал на коленях.

Мы подошли поближе.

По лукошку ползали толстые зелёные гусеницы, похожие на гусениц одной из красивейших бабочек, название которой, как назло, только что вылетело у меня из головы и, быстро взмахивая крылышками, полетело по улице. Махаон, что ли? – попытался я угадать по взмахам крыльев, но куда там! – оно скрылось из виду.

– Это тоска? – спросил Том.

– Тоска, – подтвердил дедок. – Зелёная. Зеленюшшая!

– А грусть? – без видимого соответствия, но с дальним прицелом поинтересовался Том. – Какая она?

– Согласно энтомологическому определению писателя Александра Грина, – вмешался я, печально провожая глазами улетающую бабочку и желая хоть как-то проявить эрудицию, чтобы она не заржавела от длительного неиспользования, – грусть – это пчела.

Старичок не возражал, он только кивнул в знак согласия и вновь повесил голову, разглядывая зелёное шевеление в корзинке.

– Как же тогда будет… – прошептал Том, – “грусть-тоска меня съедает”? У Александр Сергеича, а?

– Гибрид, наверное, – пожал плечами старичок. – Вроде пчелы и гусеницы одновременно – пчелусеница. Скрещённые, гибридизиованные. Возможно, что и с несколькими парами крыльев.

– А разве так бывает? – усомнился Том.

– Бывает. Спроси любого пчеловода.

– Значит, что тогда получается?

– Проще сказать, «искусан пчёлами», – пожал я плечами.

– Обидно за Пушкина…

– А что делать? На Ярмарке свои законы…

На очередном прилавке стояли эмалированные лотки, фотографические кюветы, плошки, наполненные чем-то розовеньким и неопределённым, густо дрожащим. Похожим на кисель.

– Стыд? – догадался я. Что-то ещё помню!

– Он самый, – подтвердил продавец.

– А на вкус какой?

– Кисленький…

– Нам этого не надо, – решительно произнёс Том. – Чего нам стыдиться-то?..

– А чего надо? Купите сомнения, – обратился к нам торговец, мимо которого мы провходили – собираясь войти в соседнюю частную лавочку: нам показалось, не без оснований, что он не предлагал того, что мы искали.

– Хы, да оно у тебя совсем червивое, – презрительно отозвался Том, едва взглянув через плечо. – Вон копошатся… фу, гадость!

Продавец обиделся.

– Это черви сомнения… Они составляют его необходимую принадлежность. Без червей сомнение не может считаться полностью настоящим. Как экологически чистые яблочки. Черви сомнения являются показателем высочайшего качества сомнения!

– Как у сыра «рокфор»? – уточнил Том. – Но там они дырки прогрызают, а тут?..

– Они будут грызть вас, и вы никогда не успокоитесь на достигнутом. Будете стремиться всё к новому и новому и постоянно сомневаться во всём…

– Надо ли сомневаться? – усомнился я.

– Так что: и на месте спокойно не посидишь? – удивился Том. – Зачем оно?.. Впрочем, одного червячка я бы, пожалуй, взял, поменьше. Только чтобы он не грыз слишком часто. Чтоб не давал успокаиваться, но и не так, чтобы места себе не находить.

– Вам завернуть? – обрадовался продавец.

– Попозже. Мы к вам ещё завернём. Тогда и вы завернёте.

Глава 10. Улыбки и гримасы

Вывеска, бросившаяся нам в глаза – пришлось зажмуриться, чтобы не повредить зрение – выглядела не очень оригинально и, наоборот, очень знакомо, особенно мне. Тому она, пожалуй, могла показаться новой, но я хорошо помнил минувшее недавно: «Улыбки разных широт». Рубрика кубрика. Или кубика Рубика.

Висела она над входом в небольшую лавку, куда мы собирались войти, да не вошли, потому что оттуда вышел продавец и завозился с замком, закрывая – на учёт, переучёт, обед, уход на базу, завоз товара, санитарный день и час, ликвидацию, конфискацию, экспроприацию…

Он закрыл дверь на замок, а замок положил в карман.

– Так-то надёжнее, – подмигнул он, – кто откроет замок, если он у меня в кармане?

– Логично, – кивнул я краем уха, им же слушая разговор Тома с Гидом:

– Имеется в виду широта – ширина – улыбки, или же географическая широта места, на которой улыбка появляется? – интересовался Том. – Или ширина лица? А до улыбки или после?

«Вот она, современная прагматическая молодёжь! – подумал я. – Всё-то им надо разжевать да рационализировать».

– Давайте спросим продавца, – загадочно ответил Гид. Что особо загадочного я услышал в его ответе, я не смог понять. Мне так показалось из-за того, что я слушал краем уха. А может, Гид решил поиграть в загадки.

Продавец оказался словоохотливым, но отнюдь не словоулыбчивым, хотя и улыбкоохотливым – как выяснилось в дальнейшем. Не охотоулыбчивым, а именно улыбкоохотливым. Во всяком случае, слова его не улыбались, что нам показалось немного странным…

Он пустился в длительные рассуждения о сравнительных характерисчтиках улыбок: он знал их наперечёт, отпускал немалые шутки – впрочем, не слишком далеко: они бегали вокруг него, как собаки на поводках – словом, всячески старался выжать из нас хоть малюченькую улыбку. Но мы, видя его подкислённое лицо, стоически стискивали губы, не позволяя им дрогнуть в стороны.

Потом он не выдержал и принялся упрашивать и умасливать. Причём умасливал настолько сильно, что я ощутимо заскользил по тротуару. Ноги начали разъезжаться, и я вспомнил хрестоматийную корову на льду.

– Всего одну улыбку! – умолял продавец, – Одну-единственную! Ну что вам стоит? Одна улыбка – и я счастлив!

Нет, если бы он не скорчил откровенно дикую рожу – я успел подумать, что он учился у лучших клоунов мира, а, может, и у самого Мистера Смеха (смотри у Александра Беляева) – он бы ничего не добился. Но я не выдержал и… послал ему улыбку. В синем конверте – у меня как раз завалялся один в кармане.

Продавец сразу схватил её и спрятал, бормоча:

– Спасибо, спасибо, большое спасибо… – конверт он тоже спрятал, в другой карман.

Но сами «спасибо», включая и «большое», показались мне не более чем пустыми оболочками, пустышками: содержание в них отсутствовало. Я долго раздумывал: брать ли? Для чего: всучить кому-нибудь? Так сколько с ними таскаться придётся, никаких прибылей не захочешь. Я немного подумал, взвесил их в руках – и пустил по ветру.

– Зря вы так, – сказал Гид, – он её высушит.

– Кого? – не понял я.

– Вашу улыбку. А потом продаст. Думаете, он себе на память? Вот посмотрите, – он повёл рукой.

И как я раньше не обратил внимания! Или оно закончилось? – над входом в лавчушку болталась целая связка сушёных улыбок, шелестящих на ветру. Как рыбы-фахаки в «Занимательном аквариуме». И на бревенчатой стене лавчушки висели распростёртые до дыр, прибитые громадными ржавыми гвоздями улыбки. Самые разнообразные: добрая, ироническая, недоумевающая, удивлённая, приветливая, насмешливая, саркастическая… И все сухие-пресухие.

– Но это же страшно… – прошептал я, – улыбка должна быть живая…

– Есть и живые. Но он торгует сушёными. Считает, что так они дольше сохранятся.

– И что, кто-нибудь покупает?

– А как же! Покупатели находятся. Правда, в основном люди чёрствые, так что им сухие улыбки очень к лицу. А некоторые покупают живые и засушивают сами… – Гида переедёрнуло, – что ещё страшнее… не все умеют правильно обращаться с улыбкосушилками. Засушить улыбку – сложное дело, надо учесть массу факторов: температуру, влажность, погодные условия… есть определённые правила, отработанная технология. Если её не соблюдать, улыбки перекашиваются, уродуются, превращаются в гримасы…

Мы с Томом слушали, раскрыв рты. Но не улыбались, даже в полрта.

– Есть, правда, люди, – продолжал Гид, – которые специально превращают улыбки в гримасы. Я считаю это извращением, – твёрдо добавил он.

После услышанного мне перехотелось оставлять свою улыбку, дарить её первому встречному. Разве можно разбрасываться улыбками? Но как вернуть её?

– Послушайте, – я шагнул к торговцу, – немедленно верните улыбку обратно, а то…

– Э-э, нет, угрозами улыбку не вернёшь, – возразил продавец.

– А чем можно вернуть?

– Зачем она вам? Разве мало вы бросали улыбок направо и налево… у себя дома? Почему же вам жалко здесь? – он увещевал меня, точно маленького ребёнка, которого успокаивают, подарив какую-то вещь. Но здесь вещи были виртуальными, и я их не увидел.

Доля правды в его словах имелась, я чувствовал. Да я и сам виноват: не понял, не увидел, не разглядел. Как бы выйти из создавшегося щекотливого положения? – начинало щекотать пятки.

Но мне помогла щекотка: она принесла мысль превратить неприятную ситуацию в игровую:

– Да-а… вы её засушите, – принимая игру и вживаясь в роль, тоном обиженного ребёнка протянул я.

– А откуда вы знаете, что делают с вашими улыбками там, дома? Думаете, их подбирают и хранят? Нет, их затаптывают, затаптывают грязными ногами.

– Ну-у… не все… я думаю…

– Не все, – согласился он, – но большинство. А тут… Что вам потеря какой-то маленькой улыбочки? И потом – разве это потеря? Так, потерька. Я обработаю её особым образом, она станет настоящей жемчужинкой в моей коллекцийке…

Я почти согласился с ним. И всё же… мне не очень хотелось увидеть свою улыбку засушенной… Бр-р!

– Утешьте себя тем, что она дольше сохранится, – успокоил меня Гид.

– Что ж… Пусть так…

Но впредь – решил я для себя – я буду более тщательно следить за тем, кому дарю улыбку. Может быть, даже при помощи спецсредств…

– А скажите, Гид, – обратился я к нему, – где можно посмотреть живые улыбки? Они продаются?

– Тут, недалеко, – согласился Гид.

Тут некое воспоминание отвлекло меня от дум о судьбе улыбки:

– А нельзя ли посмотреть на улыбку Чеширского Кота. Интересно, она там есть? Признаться, давно мечтаю о ней… С тех самых пор, как прочитал Кэрролла…

– О!.. – лицо Гида затуманилось. – Улыбка Чеширского Кота! Дорого бы я дал, чтобы увидеть её вживе… К сожалению, это невозможно: с тех пор Кот не расстаётся со своей улыбкой. Но у меня есть фотография, цветная. Я всегда ношу её с собой. Вот, – он протянул мне небольшую карточку.

– … Да, – произнёс я, возвращая карточку. – А у вас нет второго экземпляра?

– К сожалению, – вздохнул он. – Да и этот я достал соврешенно случайно. И за большие ятики.

Что-то в его словах показалось мне не совсем правдой, но я промолчал.

Больше Гид на данную тему распространяться не стал, а провёл нас к вольеру, в котором бегали, носились, летали десятки улыбок. Некоторые мне особенно понравились: лёгкие и пушистые.

– А как насчёт улыбок из солнечных зайцев? – спросил я, вспомнив Велтистова с его Электроником и сделав серьёзный вид.

Гид поморщился.

– Слишком слепят глаза. К тому же ненатуральный материал: синтетика.

Мы помолчали, и некоторое время просто рассматривали улыбки. Здесь я осуществил ещё одно давнее желание и посмотрел сардоническую улыбку. Признаться, я представлял её несколько иначе и остался немного разочарован.

– А ухмылки у вас где? – поинтересовался я у хозяина, когда он подошёл к вольеру. Тот скривился:

– Вульгарный товар. Торгуют подпольно – под полом, в подполье, под полем, из-под полы, и очень немногие разносчики. Честный торговец никогда не свяжется.

– Скажите, а имеются у вас ужимки и прыжки? – спросил я продавца, вспомнив Крылова.

– Прыжков не держим, не по нашему ведомству, а вот ужимки можете отыскать в антиквариате, если посчастливится.

– Спасибо, мы так и сделаем, – надо же было уйти достойно, чтобы он не обиделся, что мы ничего не купили.

Несколько минут мы шли молча: требовалось время, чтобы усвоить увиденное. В подобном молчании мы и наткнулись на плачущего малыша, утирающего слёзы.

– Что с топой, малшик? – обратился к нему Том. С чего ему взбрело в голову вставить в зубы немецкий акцент, ума не приложу. Разве что прохходящий бродячий торговец сунул его Тому в качестве рекламного сейшна? Тьфу! А это у меня откуда? Упаковка, что ли, от акцента? Вот что происходит, когда товар делает одна фирма, а упаковку – другая.

– Он пользуется моей добротой, – захныкал малыш, – зубы ею чистит…

Невдалеке мы увидели громадного верзилу, который натирал далеко выставленные изо рта зубы светлой мягкой тряпочкой, похожей на байковую.

– А ну, отдай! – шагнул к нему Том.

Парень испуганно выпустил из рук тряпочку и бросился наутёк.

Малыш бережно подобрал тряпочку, отряхнул от пыли и сложил в нагрудный кармашек клетчатой рубашки.

– Спасибо, – сказал он, – я вам очень и очень признателен. Вы мне невероятно серьёзно помогли… Понимаете, я стоял в полном одиночестве, ожидая своего одного очень давно и хорошо знакомого человека; с ним у нас неподалёку на сегодня была назначена небольшая деловая встреча, которая, возможно, имеет отдельное намерение несколько прояснить актуальные многоцелевые аспекты нашего дальнейшего сотрудничества, чему в последнее время стали появляться различного рода препятствия и препоны, не имеющие, впрочем, решающего значения, и однако же способные и могущие, при надлежащем уровне стечения неблагоприятных обстоятельств, каковые я хотел бы и должен окончательно, решительно и бесповоротно предупредить, несмотря на возникшее противодействие со стороны отдельных личностей, из тех, кто, не получив на то достаточных оснований, тем не менее продолжают заниматься различными инсинуациями, не имеющими ничего общего и частного с действительными событиями, определившими своё истинное местонахождение в…

Мы поразились составу, порядку и содержанию речи, которую вёл вокруг себя малыш. Она очень походила на бумажного большого, слоновно чудо-юдо рыба киттайского дракона. Впрочем, может статься, что на самом деле мы услышали не его речь, а взятую напрокат или у кого-то взаймы? Фу! Ведь на Ярмарке ничего нельзя утверждать наверняка.

– А чем твой знакомый занимается? – спросил Гид, старясь сбить малыша с накатанной дороги речи и самому не заплутать в словесных кружевах.

– Страхи вылавливает. В тёмном-претёмном лесу. Там их мно-о-о-о-го-о-го-го… – малыш ненадолго снова превратился в малыша.

– И какие они? – поинтересовался Том.

– Разные… Большие и маленькие.

– А не страшно?

– Что? – не понял малыш.

– Страхи ловить. Они ведь страшные…

– Да чего бояться? Это ж не его страхи… Чужие, других людей. Люди всегда стараются убежать от своих страхов, избавиться от них. У некоторых это получается лучше, у других – хуже, а в целом… – малыш вроде бы снова стал «заводиться» и я поспешил сбить его вопросом:

– А что он с ними потом делает?

– Ничего. Ловит, шкурки сдирает и продаёт.

– А ты говорил, на лес это не распространяется, – обернулся Том ко мне. – Только на Ярмарку.

Я пожал плечами:

– Разве я говорил? Когда я говорил? Где? Дома? Не говорил я. Думал, может быть, но не говорил. Это ты до(ма)думал. По-моему, я это ещё должен сказать. А, впрочем, скажу сейчас: наверное, многое изменилось с тех пор, как я бывал здесь раньше.

– А мне всё же кажется, что говорил, – пробормотал Том. – Может, я уловил твои мысли?

– И немудрено, – заметил я, – тут и не такое случается.

Как бы в подтверждение моих слов, чего я и сам не ожидал, мы услышали мысли пробегав-гав-гавшей мимо собаки: «Почесть – это когда почёсывают за ухом». Собака семенила так, что казалась сороконожкой.

Мне нравится собачья целеустремлённость. Они никогда не идут прогулочным шагом – нет, они всегда бегут, они всегда в поиске.

В наш разговор встрял ближайший разносчик – и как они ухитрялись ловить слова на лету? Разве что у него сачок специальный имелся, для подобных случаев.

– Вы здесь уже были? То-то мне лицо ваше показалось знакомым… Да-да-да, я припоминаю: когда-то мы с вами провернули одно дельце… не совсем законное, правда, хотя…

Я принялся лизхорадочно вспоминать, облизывая губы: а может, и в самом деле?.. Да нет, вряд ли, не может быть, когда бы я, неужели же и вправду, да разве такое возможно… Ну в самом-то деле.

– Кажется, вы меня с кем-то спутали, – осторожно ответил я, – мне бы совесть не позволила сделать что-либо противозаконное…

Он, казалось, только того-го и ждал:

– Не продадите ли совесть? – вкрадчиво спроизнёс он. – Тогда для вас не станет никаких преград и запретов…

И добавил куда-то в сторону:

– Не спутал, но постараюсь.

Сказал он явно не для меня, а для кого-то другого, кого я не видел. Гм, странно…

– Может, вы и души скупаете? – спроинтересовался я.

– Да вы что! – разносчик искренне возмутился. – За кого вы меня принимаете? Это же мифология!

– А совесть, значит, можно?

– Конечно! И очень выгодно! Многие предпочитают продать совесть и получить за неё звонкой монетой…

– Простите, а глухие монеты есть? – не совсем вежливо перебил его Том.

– Есть, но не здесь, – находчиво ответил торговец ярмарочной поговоркой и пояснил: – Они пользуются слуховыми аппаратами, – и продолжил уговоры: – …и гулять в своё удовольствие. Хотя некоторые предпочитают гулять в чужое, – упредил он вопрос Тома, видя, как тот открывает рот.

Том закрыл рот, не успев раскрыть полностью.

– И много платите? – предпочёл я перевести разговор на деловую почву, намереваясь впоследствии заломить такую цену, которую он дать не даст, но зауважать зауважает. А продавать совесть я не собирался.

Продавец замялся.

– Мелкие совести больше попадаются… за них много не дашь, барыша никакого. Или вообще по частям продают. А настоящую, большую… я, если честно сказать, по совести, ни разу не видел: такие не продаются – она не позволяет. Знаете, – он понизил голос так, что тот едва высовывался из-за соседнего прилавка, и мне пришлось низко нагнуться, чтобы расслышать, – я недавно заметил, что некоторые субъекты ухитряются продавать её несколько раз…

– Разве так можно?

– Да вот так уж. Одну продадут, а совесть начинает зарождаться вновь… маленькая, слабенькая – и они её опять продают, не дают окрепнуть. Боятся.

– А что вы с ними потом делаете? С совестями, – пояснил я.

– На консервный комбинат сдаю. В основном. Замечательный консервант, ценный антиоксидант: консервы получаются высшего качества. Предохраняет душу от гниения… – тут он сообразил, что сказал лишнее и быстро-быстро засеменил в сторону и застерялся в толпе – вроде затерялся, а вроде и застрял.

– Надо бы побеседовать с ним поподробнее, – проводил я его взглядом. – Он что-то знает.

– Тут все это знают, – вмешался Гид, – но не все говорят. Кто-то боится, а кто-то – наоборот.

– Что?!.

– Вот именно. Странные тенденции начали проявляться на Ярмарке… не всем они нравятся, мне – нет, но… В общем-то у нас, как видите, практически полная свобода, торговать можно чем угодно. Но есть определённые ограничения, неписаные правила, которых все придерживаются, в основном… Придерживались… – поправился он. – Ярмарка-то не одна… такая. Просто… – он глубоко вздохнул, – как бы поспокойней выразиться… Другие вещи продают в других местах.

– Так значит…

Гид кивнул.

– Да. И души, и всё остальное… Просто нам с вами там делать нечего, а иначе мы могли бы поискать и там…

Том вздрогнул. Я, несмотря ни на что, тоже. Холодало. Вечер близился. Как говорится, «не к ночи будь сказано».

Гид прекрасно понял наши натсроения – неподалёку продавали ореховые батончики и вокруг мухами роился народ. Я ещё подумал: если бы я оставил «настроения», то получились бы роения мух над снежным настом, а какие мухи могут роиться у наста? Только белые, снежные… А так – всё нормально. Желательно и нам перекусить. Жевательно.

– Мне кажется, вам пора домой, – заметил Гид. – Отдохните, выспитесь как следует… Да, вы уже купили себе сны?

– Сны?..

– Да, конечно.

– А зачем? Мы прекрасно спим сами.

– Я не имею в виду сносотворное, – поморщился Гид. – Я говорю о снах и имею в виду сны. Чтобы вам приснились хорошие, спокойные, светлые сны, о них надо заранее позаботиться. Самим.

– Да нас никогда не мучили кошмары!.. – возмутился Том, а я приклеился к последнему слову: самим, самум, самам, самом, самям, самэм, самым, самем, самюм, самём… Как жаль, что в русском языке так мало гласных букв!

Гид усмехнулся:

– Не думаете ли вы, что ваши сны оставят в покое? Есть специальные охотники за снами… и они могут подбросить вам на замену спокойного сна какой-нибудь страшный и отвратительный ужастик. Лучше позаботьтесь о своём сне сами. Если вы приобретёте обычный стандартный сон в аэрозольной упаковке, разрешённый к применению правительственными чиновниками, то вас никто и никогда ничем не тронет.

– Стандартный сон… – задуался я, сделав губы трубочкой и подувая в них.

– Для вас он может быть даже интересен, – добавил Гид, предупреждая моё возражение. – Это для нас он стандартный, а вы вполне можете найти в нём что-то новое.

Его аргументы показались нам убедительными, и мы купили один аэрозольный баллончик на двоих. Нам захотелось поскорее попробовать его, чтобы наутро поделиться впечатлениями: неужели нам приснится один и тот же сон? Мы с Томом переглянулись, ухмыльнулись, но ничего не сказали. Если Гид и прочитал наши мысли, он тоже не подал вида – вид остался с ним, по-прежнему висящим за плечами.

В гостинице мы первым делом основательно вымылись под душем, смыв на этот раз всю пыль, что на нас насела, поели из остатков домашних запасов, выпили чаю и приготовились ко сну, то есть почистили зубы, расстелили кровати, сели на них и достали аэрозольный баллончик.

Затем Том нажал на кнопку. Сон не шёл.

– Может, засорилось? – предположил я.

Том завозился с распылителем, водя по нему пальцем туда и сюда и что-то проворачивая.

– Да нет, – вздохнул он облегчённо, – тут надо повернуть сопло. Для регулировки процесса распыления. Полный эффект достигается при ста восьмидесяти градусах.

– Подожди, – остановил я его руку, готовую нажать, – а вдруг при температуре?

– Да ну тебя! – обиделся Том и нажал кнопку.

Сон вырвался из аэрозольного баллончика и распространился по комнате, совершенно рассеявшись. Не наблюдалось ни лёгкого тумана, ни небольшой дымки, как значилось на этикетке. То ли некачественный попался, то ли мы не сумели с ним обратиться, как полагалось: не прониклись духом инструкции и неверно поняли её букву.

– Может, добавим? – спросил Том.

– Подождём. А то много будет, – возразил я. – Заспимся. Ещё не проснёмся вовремя.

Мы посидели и немного подождали. Спать не хотелось.

– Давай добавим, – согласился я.

Том снова взял баллончик со стола, но нажать не успел: тихо скрипнула, будто приоткрывшись, дверь и от неё – или из неё, из-под неё? – показалась лёгкая беловатая дымка. Пожар?

Дымка дошла до нас, и мы сразу, будто по команде, зевнули. Нас окружал совершенно чужой, дикий, непонятный сон. У меня замелькали перед глазами чьи-то чёрные крылья, началось что-то грезиться, грызиться, казаться, козаться… Видимо, именно об этом и предупреждал нас Гид!

– Том, не спать! – скомандовал я.

Шатаясь, мы подгнялись – на подгибающихся ногах – с кроватей и попытались избавиться от чужого сна, махая платками – я с удивлением обнаружил, что носовой платок в моём кармане всё-таки имеется, – Том сорвал со стола скатерть – ту самую, с двумя маленькими дырочками – и яростно замахал ею.

Плотно прикрыв дверь и растворив окно – оно мягкими каплями упало во тьму ночи, – мы принялись выгонять дикий сон наружу, на улицу, но он легко уворачивался от наших попыток, то рассеиваясь в воздухе, то вновь собираясь небольшим тонким облачком. Мы устали и вымотались, так и не совершив задуманного.

В довершение ко всему через раскрытое окно влетел комар и принялся гоняться за нами, нахально жужжа над ухом. Комара-то я убил, а вот гудение осталось и ещё долго продолжало досаждать мне.

Поэтому пришлось окно закрыть, оставив все попытки прогнать дикий сон. Другие комары могли залететь, а они показались нам опасней сна.

– Ну что? – сказал я Тому. – Придётся смотреть.

– Давай добавим государственного, – предложил Том. – Вдруг он его сборет. Или хоть немного нейтрализует.

И он принялся жать кнопку баллончика до тех пор, пока шипение не прекратилось.

В комнате стоял густой молочный туман, в некоторых местах сгущавшийся до кефирного и даже до творожного, а кое-где переходя и в сырный – но переходя, к счастью, далеко от нас, у противоположной стены. Из-за стены послышался мяв голодных кошек, чуявших молочное изобилие в нашем номере, но не могущих прорваться на пиршество.

Спать хотелось невероятно. И мы уснули. Но поскольку сон был у нас один, то и смотрели мы его с Томом вместе, одновременно.

Сон снился странный. Нам снилось… поле. Не физическое, как форма существования материи, и не футбольное. Сельскохозяйственное. Бывшее пшеничное. Сжатое – кое-где как бы гигантскими пальцами, убранное – местами до полного исчезновения, скошенное – в том числе и немного на сторону, справа налево; невысокая стерня… И два тонких колоска посреди него. Волки, рычущие вокруг, то ли охрандряющие, то ли ищучищие повода и выбирающие момент, чтобы напасть… Сама напасть в виде лёгкого филолетового (отдающего филологией, филантропией, одновременно мимолётного и летнего) тумана, клубящегося над полем… И над всем – парящие, постепенно испаряющиеся полностью, стервятники. Может быть, потому, что ни одной стервы в округе не наблюдалось, и они скучали среди кучевых облаков? Между куч кучевых облаков…

Утром мы поделились послесонными впечатлениями, и пришли к выводу, что символизм сна от нас весьма далёк. И слишком примитивен, чтобы рассаматривать его всерьёз: что волки могут сделать колоскам? Съесть не съедят – разве растопчут ненароком. Кстати, где у местных волков ненарок? Надо при встрече спросить Гида.

Мы решили, что сон не о нас. И не про нас – в смысле не для нас. Просто кто-то хотел, чтобы мы так подумали, что сон о нас и про нас – хотя на самом деле не pro, a contra, то бишь против. А мы возьмём и не подумаем. Специально. Назло. И мало того, что не подумаем: будем делать всё, чтобы ничего подобного не случилось. Si vis pacem, para bellum: если хочешь мира – готовься к войне. И наоборот: si vis bellum, para pacem.

А может, и совсем наоборот, но больше на эту тему распространяться не хотелось. Хотелось есть. Я, правда, вспомнил ещё per aspera ad astra – «через тернии – к звёздам» и, перевернув её, подумал, что иногда бывает и наоборот: «через звёзды – к терниям», но к чему оно и когда так бывает, додумывать не стал.

Мы с Томом решили так: если нас хотели вывести из себя, то этим хотелям можно только посочувствовать – мы и так находились не в себе: от увиденного на Ярмарке мы перешли в совершенно иное, совершенное состояние, позволившее нам взглянуть на себя со стороны.

Но и другие стороны действительности мы научились – так, сразу, внечувственно – рассматривать под иными углами зрения и созрения. Здесь не оставалось места ни презрению, ни перезрению, ни подозрению, ни недозрению, а только надзрению, сверхзрению, ультразрению, а заодно и инфразрению. Не говоря уже о внутризрении, суперзрении, гиперзрении – это само собой разумеется.

Такие состояния многократно описывались многими авторами, но я ещё раз убедился, что собственный опыт и ощущения разительно отличаются от чужого описания.

– Позавтракаем в местном ресторане? – предложил Том.

– Для того они и предназначены, – согласился я, – поддержим им коммерцию. Такое поведение жильцов обычно нравится персоналу.

Гостиничный ресторан не особенно, но поразил нас, показал себя намного лучше тех пригостиничных ресторанов, которые мне приходилось видеть. А тем более тех, где я завтракал, обедал или ужинал. Описывать, что именно мы въели, я не стану – хотя бы потому, что не помню: мы с Томом нарушали известную поговорку «когда я ем – я глух и нем», продолжая обсуждать план противодействия запугиванию. И вообще я считаю, что после Гиляровского на ресторанную тему распространяться нет смысла.{ Прим. автора: в отличие от своего героя я Гиляровского не читал и потому ни согласиться с ним, ни, тем паче, отрицать его мнение, не могу.}

Выйдя из ресторана, мы встретили Гида, который, ожидая на улице, деликатно не прерывал момента нашего насыщения. Сквозь стеклянные стены он прекрасно видел сидящих в ресторане, но лишь увидев нас выходящими, поспешил навстречу.

– Будем искать дальше? – спросил он.

– Подальше положишь – поближе возьмёшь, – прошипел толстячок, неторопливо выходщий следом за нами из ресторана и с увлечением ковыряющийся в зубах. Он притиснул нас в дверях так, что я чуть не упал, а буква «я» из слова «выходящий» так-таки и выпала.

Мы покосились на него, но ничего не сказали. Да он и не ждал ответа: не оставанавливаясь – он шёл, переваливаясь с боку на бок – он свернул за уггл (очень острый угол) и исчез вместе с ним. Я так и понял, что уггл он просто-напросто принёс с собой и установил не так давно. Ждал нас? Странный дядька: я его не видел в гостинице. А он меня? Или опять какая-то ошибка? Не спросить ли Гида?

Но Том опередил меня: он рассказывал историю со сном.

Гид нахмурился:

– Я же вас предупроеждал про это. И ждал, чтобы спросить: как спалось?

– Спалось-то неплохо, только странная действительность снилась, – вспомнив Стругацких, процитировал я.

– Это не действительность, и даже не реальность, и не сюрреальность. Скорее, символ виртуальности: что могло быть, если бы ничего не было?

– Смешно слышать, – бросил я. Гид не согласился:

– Смешно, когда смех смешивают. Но вы же его не купили. Я постараюсь выяснить, кто хочет помешать вам.

– Да кто – тот, кто украл мой смысл жизни! – выпалил Том.

– Может быть, – согласисля – очень кисло согласился Гид, а я решил немного подкорректировать ход его мыслей и задал очередной вопрос, цепляясь к обрывку предыдущего разговора:

– А у вас разве и смехом торгуют?

– Пойдёмте, я вас провожу, тут недалеко, – сказал Гид. – Посмотреть на смех любопытно и познавательно. Смех иногда бывает неотъемлемой частью некоторых СЖ.

Прошли мы действительно недалеко, но уже не тут, а там – в следующей главе.

Глава 11. И смех, и слёзы, и…

Магазинчик, куда привёл нас Гид, имел над входом вывеску: «Смех и грех» и – немного пониже и пожиже – «не для всех». Рядом располагался магазинчик с вывеской «Радость и гадость». «Контрасты», – лениво подлумал я, глупо хлупая глазами, хотя на мой взгляд, «контрасты» – просто трастовые контракты. Или консервированные трасты. Однако простоты в этом вопросе меньше, чем сложности: дело в том, что трасты – в одной из интерпретаций – можно представить как тракты с векрстовыми (векторными или верстовыми, простоявшими век) столбами. А если без столблов – тех, куда влип не один лоб, а несколько – и просто тракты, тогда они с колбодоинами, вернее, колдобоинами, хотя кто знает, откуда что произошло…

– Это у вас смехом торгуют? – грубовато поинтересовался я, по-своему поняв вывеску магазина: грех – значит, грубить о смехе.

– Не только смехом, – радостно улыбнулся продавец: то ли сам по себе, то ли радуясь нам. И разразился чуть ли не лекцией: – Но и им тоже. Смех соединяет людей, связывает, скрепляет не только отдельных представителей человечества, но и их совокупности: коллективы, сообщества, народы, нации. Смех понимают все, он един для всех. Вспомните знаменитые высказывания по поводу смеха: смех – единственное, что отличает человека от животных; человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым… – продавец задался целью ознакомить меня со всеми основополагающими теориями существования как самой Ярмарки, так и отдельных её компонентов.

Хорошо, что Том не слышал его разглагольствований: пошёл рассматривать витрины. Ну а мне пришлось кое-что услышать – из того, что я не сумел пропустить мимо ушей:

– …Был уже прецедент. Джеймс Крюс его хорошо описал. Эту историю у нас знают все. В школах изучают, по обязательной программе. Сейчас контроль установили. Полдностью продавать нельзя, так, излишки какие-нибудь. И только по утрам и вечерам («А нечистым трубочистам стыд и срам, стыд и срам», – проборомотал я про себя, борясь не то с зевотой, не то с тошнотой.) – и никогда в подлдень. не в обычный полдень, то есть по прошествии половины дня, а в подлинно подлый день, когда из всех существующих жизненных законов работает исключительно закон подлости, и без того работающий прекрасно в любое время и при любых обстоятельствах. Но и при этом, должен вам сказать, появляются оригинальные, необычные экземпляры, или экзотика. Вообще-то с положительными эмоциями у нас хуже, – пожаловался продавец, – больше стараются приобрести, чем продать. Попадаются, конечно, извращенцы, но их немного. Как и всюду. Или же не для себя покупают – горе или обиду какую. Кому-нибудь подсунуть.

Продавец явно находился не на своём месте. Я его спросил о смехе, а он пошёл рассказывать разве что не о мехе. Я попытался мысленно закрыть уши (это, как ни странно, у меня получилось), а когда открыл их, то услышал:

– …Ложь тоже разбирают быстро. («Не так уж быстро, – подумал я, – дед сколько сидел один, никто не подходил, пока мы не клюнули…»). Остальное так себе – и по сбыту, и по качеству. Пытаемся наладить промышленное производство, чтобы хоть как-то удовлетворить спрос и избавиться от кустарщины…

Я представил аккуратные упаковочки с яркими наклейками: «Зло обыкновенное. Высший сорт. Сертификат номер…» или же «Мерзость отвратительная улучшенного качества. ГОСТ…», а то и «Подлость государственных масштабов. Технические условия…» и вздохнул: общепризнаннятые критерии здесь не годились. Требовалось придумыслить что-то иное, но что?

– Ну и как, получается? – спросил я, чтобы как-то рассеять наваждение, которое начало сгущаться вокруг меня.

– Плохо, – признался продавец. – Извините за тавтологию, плохое получается плохо. Странная картина: радости и удовольствия легче поставить на поток, сделать стандартными – правда, люди при их потреблении тоже одинаковеют, стандартмутнеют, нивелируются, – а вот горе почему-то сугубо индивидуально: то, что делает плохо одному, у другого вызывает совершенно иные эмоции, вплоть до обратных… «Все счастливые семьи счастливы одинаково», – процитировал он что-то очень знакомое. – Разве это не показатель преимущества стандартной радости? Все счастливы одинаково, никто никому не завидует!

– Может ли кого-то обрадовать стандартная радость?

– А почему бы и нет? Радуются же люди стандартным квартирам, машинам и прочим одинаковым вещам. Смеются стандартным смехом, слушая стандартные шутки…

“Интересно, – подумал я. – Каков потенциал одной шутки, сколько в ней заложено единиц хохота или смеха – хихиканек? Кстати, чем измерять смех, каковы единицы исмехрения: хиханьки да хаханьки? В одной хаханьке сто хиханек? И сколько народа может над ней посмеяться до тех пор, пока шутка перестанет быть смешной – когда её смехопотенциал израсходуется?”

И потом сам себе ответил, что для разных шуток смехопотенциал разный, но на Ярмарке, наверное, должны существовать приборы – или люди – которые точно определяют этот потенциал, и потому чётко знают, какая шутка более ценная и сколько она стоит. Вот бы таких в шоу-бизнес! – подумал я, но потом подумал ещё раз, и понял, что в шоу-бизнесе другие законы и честное определение там никому не нужно. А всё потому, что множество людей утеряли чувство прекрасного, разучились понимать, что хорошо, а что плохо – зря Маяковский старался, расписывал – и жуют любую жвачку, которую им подсунут, вместо того, чтобы выплюнуть.

Подтверждением того, что смех неотрывен от юмора, в магазинчике продавались и разнообразные чувства юмора, отличаясь по размеру и качеству. Одно, больше всего запомнившееся, смахивало на суетливого осьминожка, легко перебирающего всеми конечностями. Выглядел он очень элегантно, хотя несколько суетливо. Или суетно?

– Почему оно такое? – спросил я.

– Юмор – очень тонкая вещь. К ней надо прикасаться очень бережно.

– К кому – к ней?

– К вещи.

– А к юмору?

– Именно его я и имел в виду.

– То есть к юмору – к нему?

– Если хотите, можно сказать и так: к нему надо прикасаться очень бережно.

– Ну, хорошо, теперь я согласен, – уступил я, но тут же задал следующий вопрос:

– А нестандартная радость, значит, здесь не продаётся?

– М-мда, бывает, бывает. Но – очень редко.

Разговоры на отвелчённые – отведённые влево и немного закрученные при отведении – темы несколько расшатали меня, и я столько же раз шатнул гловой из стороны в сторону – чтобы она меньше кружилась, я доже одно «о» из неё убрал, ведь оно так похоже на круг..

После чего уставился на стоящие по ранжиру пустые коробаночки из непонятного материала – как ряд слоников на комодепиано: мал-мала-меньше.

– Что это? – вопрос прозвучал не просто стандартно, но и привычно, как «который час?». И потому продавец охотно ответил:

– Пустые надежды.

Я вспомнил стеклянные банки в приёмном пункте и хмыкнул: а тут почему-то непрозрачные. Или так проявляется степень ясности для постороннего? Одно дело, если человек надеется на что-то ясное и понятное – такое, что все видят и понимают, а другое дело, если надежду трудно понять с первого взгляда, да ещё без объяснений: на что именно человек надеется?

Некоторые выглядели очень красиво: бока коробаночек то радужно переливались на солнце, то мерцали инеистым сиянием, то красочно пузырились мыльной пеной, то подрагивали желеобразно, испуская в пространство волны света; то змеились причудливыми спиралями, завораживая взгляд…

– Интересно, на что похожи несбывшиеся надежды? – поинтересовался я.

– Вы можете увидеть их сами, – произнёс продавец, снимая что-то с полки и подавая мне.

Я заглянул внутрь. Гм, несбывшиеся… А выглядят довольно привлекательно… Может, потому и не сбылись? А почему несбывшиеся?

– Ах, извините, – продавец взял коробочку из моих рук, – это не то, что вы спрашвали… Это – несбываемые.

– Не забываемые?

– Нет, несбываемые: не можем их сбыть… А несбывшиеся… я и забыл: их просто нет.

– Просчто нет? Прос…сколько? Про сто? В смысле – за сто? Не дорого ли?

– Нет. Просто нет. Попросту. В смысле вообще нет.

– А в частности? – решил доуточнить я.

– Вы меня не так поняли. Несбывшиеся потому и несбывшиеся, что они не сбылись. Их нет. Должны были быть, сбыться, но – нет, не получилось.

– По-моему, – протянул я, – несбывшиеся и несбываемые – одно и то же. Во всяком случае, для вас. Для кого-то они не сбылись, то есть не осуществились, а для вас – не сбылись, потому что вы не можете их продать.

– Нет, – возразил продавец, – главное в том, что для нас они есть, а для покупателя их нет.

– Понятно, – проговоробмотал я, чуть кривя от истины: понятно мне ничуть не стало.

– А ещё есть нереализуемые возможности, – показал продавец.

Я посмотрел.

– Очень похоже на несбывшиеся надежды, – сказал я. Впрочем, недостаточно уверенно.

– Что вы! Посмотрите внимательнее, – вежливо возмутился продавец. – Надежды и возможности суть абсолютно разные вещи. Другое дело, что человек часто принимает надежды за возможности. Однако хотеть не значит мочь. А тем более надеяться и в то же время мочь.

– Прежде чем хотеть, надо уметь, – пробормотал я.

– Совершенно с вами, – согласился продавец.

Я процитировал по-латыни:

– Ubi nil vales, ibi nil velis – там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего хотеть.

– Если бы было так, – вздохнул продавец. – Чаще работает другая формула: не могу, но хочу.

– «Так выпьем же за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями!» – процитировал я классику кинематографа.

– Это шутка, – вторично вздохнул продавец – похоже, тем же самым вздохом, что только что.

Глава 12. Заветы и ответы

На прилавке лежал комплект из десяти заповедей, перевязанных чёрным шнурком. Очень похоже на крупные чётки. И в то же время на нечётки – потому что бусины были крупные, но по краям смотрелись как-то смаазанно, как будто не имели ярко выраженной границы, то есть выглядели не идеальными шарами. И вроде не будто и не шарами вовсе… Во всяком случае, на шару это не походило.

Словом, были они одновременно и чёткие и нечёткие. И похожие и не похожие – как на чётки, так и на нечётки. Хотя больше на чётки: десять штук ведь их, чётное число. И куда их вести, если они сами должны вести?

– Берут? – спросил я, кивая на заповеди.

– Иерусалим, – ответил продавец, но дослышал и спохватился: – Берут, но вразнобой.

– То есть?

– По одной.

– А почему не все сразу?

– Очевидно, мало кто понимает. Раньше брали оптом, не разбираясь. Теперь привередничают.

Я продолжил разглядывание прилавка. Покупки вприглядку – есть такое глубоко народное развлечение.

В конце прилавка… нет, в его продолжении, лежала одна… нет, лежали две или даже три святых троицы: «свобода, равенство, братство», «вера, надежда, любовь», а чуть поодаль – и «менее, текел, фарес». Впрочем, ценник с надписью «менее, текел, фарес» был решительно перечёркнут, и поверх него размашисто и коротко написано: «Учёт».

«И переоценка», – продолжил я, но не был уверен, что попал в лад.

Рядом с троицами размещались несколько заветов. Один выглядел настолько ветхим, что из него просыпалась труха, и в руки я бы его не взял, становилось страшно: вдруг развалится. Стальной цепочкой к нему пристёгивался другой, чуть поновее, но пожиже. Следующие блестели розовым хрестоматийным глянцем, но запах не соответствовал. Некоторые я узнал и подумал: «Можно ли жить по заветам великого вождя, и в то же время оставаться беззаветно преданным ему?..» и решил, что всё-таки можно, но смотря кем преданным – скорее всего тем, кто создал эти самые заветы.

Над всеми ними вытянулась вывеска: «Религиозные догмы, заблуждения и предрассудки».

– А семь смертных грехов у вас случайно есть? – спросил я.

– Конечно! Вон они – за бронированным стеклом, скованные одной цепью.

«Смертные… – подумал я. – Но всё-таки – смертные. Значит, есть надежда, что когда-нибудь они исчезнут, отомрут».

Неподалёку от бронированного стекла, на прилавке, поражая несерьёзностью соседства, лежали ахи, эхи, охи, ыхи, вздохи, аханье, оханье и хихиканье.

Среди наваленного барахла я заметил маленькое «э-ге-ге», которое, подумав, купил и сунул в карман – чтобы не разочаровывать хозяина, и хоть как-то компенсировать ему потраченное им на меня внимание. Да и стоило оно всего пять ятиков. К тому же мне почему-то показалось, что нам оно может понадобиться. А если и не понадобится, то пригодится.

Уходить сразу после покупки я счёл невежливым, и ещё разок протопал по прилавкам взглядом, спросив:

– У вас нечто вроде комиссионного магазина?

– Вся Ярмарка, по сути, большой комиссионный магазин, – мазнул рукой торговец. – Возьмите, к примеру, хотя бы это, – он указал на поражающий медным блестящим сиянием и сияющим блеском ряд духовых музыкальных инструментов.

Помня о горьком опыте, что внешний вид не всегда верно отражает содержание, тем более когда в полированных боках труб отражалось что угодно, но не окружающее, я спросил:

– А это что?

– Не узнаёте? – удивился продавец. – Те самые медные трубы, которые нужно пройти, чтобы…

– Но я вижу среди них не только трубы, – перебил его Том, наконец-то подошедший ко мне и абсолютно некстати влезший в разговор.

– Разумеется, их изготавливают разного размера. В зависимости от размера человека.

– Не может быть! – ахнул Том, указывая на трубочку, через которую не пролезла бы и мышь.

– Ну-у… от сущности человека… – поправился продавец.

– А-а, – понял Том. А я так и не понял. И с большим непониманием вышел из магазина, надеясь позже куда-нибудь его, это непонимание, определить. Остальные последовали за мной.

Машинально я свернул за угол – таща за собой непонимание и ища место, где можно от него избавиться, желательно незаметно.

За углом стоял длинный ряд торговых автоматов с многообещающей надписью: «Отпущение грехов». И пониже, другими буквами: «Грехи отпускаются в оригинальной упаковке».

Судя по различным надписям над монетными прорезями, грехи отпускались разные. Мне вдруг захотелось приобрести пакетик. Не потому, что позарез понадобилось, а из любопытства: узнать, какая упаковка? И какие грехи? Уж семь смертных вряд ли продавались в автоматах – мы их только что видели. И семь бессмертных – тоже, хотя их мы не видели. А может, и те и другие – одно и то же? Ведь сколько люди ни борются с ними, они всё живут и живут. Значит, смертные – на самом деле бессмертные? Или как?

Я подумал ещё раз. Когда сомневаешься, надо не то что семь, а семьдесят семь раз отмерить. Купить грехов? А надо ли?

Непонимание мешало. Я опустил его за один из автоматов и осмотрелся, прислушиваясь: не видел ли кто не из наших?

Вокруг расстилалась свежесть утренней тишины – шуршащей накрахмаленной скатертью. Но мы не успели в полной мере насладиться ею, как оказалось, что и она обманчива: вдалеке послышался шум, и в юго-восточном направлении повалила толпа.

– Куда вы? – спросил Том.

– Тенденции дают! – запыхавшись, сообщил взлохмаченный парень в замшевой – или замшелой? – куртке.

– Наши или импортные? – поинтиересовался Том – как будто бы даже с лёгкой издёвкой. Или с ехидством. Или с издёвкой и ехидством – отсюда «ие». Тот махнул левой рукой и скрылся в толпе. Пояснил другой, постарше, и потому не столь спешащий:

– Кому нужны наши, молодой человек! Конечно импортные, только импортные. Наши назывались бы иначе – например, уклоны, направления, стремления, претензии…

– Но у всего, что вы сказали, есть своё название, – возразил я, – а все говорят: тенденции.

Собеседник развёл руками:

– Потому и импортные, что своих нет.

Том забормотал:

– Импортные, импортные… Им – портные, им – порты, а нам? Без штанов ходить?

– Зачем так грубо? – успокоил я его. – Может быть, всего лишь без кораблей. От портов, как от одежды, давно отказались в пользу брюк, а они-то – импортные, по сути своей. А вот портабельные корты, то есть корабельные порты – не те, амбразуры, из которых пушки торчат, а в которых корабли торчат, нам бы самим пригодились. А то всё импортные да импортные…

– Импортные, импо'тные, импотные, им потные… – закивал головой (как будто можно закивать чем-то ещё… ах, да, рукой – «кивнуть рукой», не «махнуть», а именно кивнуть: сделать жест сверху вниз) благообразный себенький старичок – весть в себе, – которого я, кажется, где-то видел. Хотел ли он ввязаться в разговор, или же вывязать узор суесловия, или просто бормотнул под нос, я не знаю. Уж мы-то с Томом точно не хотели никуда ни ввязываться, ни вывязываться, а потому не стали с ним разговаривать… хотя, возможно, и стоило: вдруг он что-нибудь подсказал бы? А, может быть, и нет…

Я задумался до такой степени, что поскользнулся и чуть не упал.

Было – поскользнулся. Было – не упал. Всё было. И падал даже. А сейчас – нет.

Хорошо, что Том успел подхватить меня под руку.

– Вы знаете, на чём поскользнулись? – взглянув под ноги, спросил Гид.

Я взглянул вслед за ним. Бр-р! Что-то вроде красно-коричневого слизняка. Беспанцирного моллюска. Бесхребетного.

Догадка мелькнула у меня в голове, но её желательно было уточнить – утончить и заточить, – и я спросил:

– На чём?

– Это же подлость! Кто-то специально бросил её на вашем пути. Кто-то хочет вывести вас из строя, устранить от поисков… Кто бы это мог быть?

– Не предполагаю, – покачал я головой, – меня тут почти никто и не знает. Даже почти без «почти». Разве что я сам… Может её просто так кто-то бросил – выбросил? Не для меня?

– Хорошую подлость просто так не выбрасывают, – со значением заметил Гид.

– Подлость – и хорошая! – возмутился Том.

– Вы никогда не страдали раздвоением личности? – заинтересованно спросил Гид, вернувшись к предыдущей линии разговора.

– Нет. До такой степени – нет.

– Жаль, – разочарованно произнёс Гид. – Я знаю некоторых людей, которые составили себе состояние, продавая собственные раздвоенные личности и раздваиваясь вновь и вновь.

– Что же остаётся от человека, если он продаст собственную личность? – спросил Том.

– Но это ведь раздвоенные личности! – как о чём-то самом собой разумеющемся, сказал Гид. – Одну он продаёт, вторая остаётся.

– И раздваивается дальше, – медленно произнёс Том, что-то понимая. Но что? – И тогда получается одна четвёртая человека, одна восьмая, одна шестнадцатая…

– Не надо так пессимистически, – поморщился Гид, – а то получается как на комсомольском собрании. Диалектически надо подходить, диалектически: оставшаяся непроданная личность развивается и растёт. Но если у кого не растёт и не развивается, то, разумеется, сокращается – прогрессивно.

– Тогда уж регрессивно, – возразил я.

– Да, – согласился Гид и продолжил. – Эта личность растёт, достигает определённой величины – и раздваивается вновь. Обычный ритмический процесс. Колебательный.

– Вроде как поросята на откорме, – кивнул Том. Такие ассоциации у него возникли от рассказа Гида. Гид даже облизнулся, глядя на них.

– Не продешевите, – посоветовал он. – За такие ассоциации на Ярмарке можно хорошо взять.

– Да лишь бы не дали, – отмахнулся Том, но ассоциации припрятал. Мало ли…

Вижу, Том начинает осваиваться на Ярмарке: без особой надобности не бросает на ветер ни слов, ни мыслей, ни ощущений – словом, ничего из того, что имеет здесь хоть какую-то цену.

Пока Том прятал ассоциации – а на ходу это неудобно, – мы остановились, и вокруг нас сразу зароилось несколько бродячих торговцев. Будто пчёлы возле улья, но с обратной целью: выманить у нас пару ятиков. Хотя от своего товара избавиться…

– Измена не нужна? – спросил первый подошедший. В руках он держал что-то чёрное, длинное, извивающееся…

Мы шарахнулись в сторону.

– Нет, нет, что вы… – забрмотал Том, наклонив голову и продолжая прятать ассоциации, – мы не можем…

– Зря, – протянул торговец, – а есть очень прнемилые экземпляры.

– Премилые или пренемилые? – встрял я в разговор, – уточните, будьте добры… Но продавец не услышал. А Гид услышал. И уточнил:

– И те и другие, а вдобавок и приемлемо милые.

– Маленькие, весёлые… – продолжал продавец.

– Измены весёлыми не бывают, – сторонясь, проговорил Том.

– Смотря с какой стороны посмотреть, – пожал плечами разносчик. – Тогда смешные…

– Смешные? Измены?! – Том был изумлён. – Зачем они нам?

Продавец загадочно усмехнулся:

– Не хотите покупать для себя, купите для кого-нибудь. Иначе кто-нибудь купит для вас.

– Ну, я думаю, если я не куплю ни для кого, меньше шансов, что кто-нибудь купит для меня, – пояснил Том.

– Как сказать, – протянул торговец, – как сказать…

– Нет уж, спасибо, – решительно отказался Том, – как-то не хочется иметь с ними дела…

– Не хотите – как хотите, – протянул торговец, но от нас отвязался, пробормотав напоследок в сторону: «Какой я вам уж?», а затем добавил, сощурившись:

– Лучше бы купили. Я и так сказал слишком много.

Мы с Томом поспешили в другую сторону, сделав вид, что последних слов не услышали. Меня поражала способность здешних обитателей цепляться не к последнему слову, как обычно, а к какому-нибудь серединному. У меня всё время возникали параллели с объёмной речью, где слова и предложения выстраиваются не одно за другим, а ещё уходят куда-то в сторону: вправо, влево, вверх, вниз, а то и вообще вбок, наискосок. Таким образом получается «объёмное» предложение, продраться сквозь которое обычному человеку или совсем нельзя, или очень сложно.

Размышляя, я продолжал следить за окружающим и шёл туда, где видел поменьше уличных торговцев – они казались мне не вполне серьёзными, – а побольше солидных, степенных… сидящих в лавках настоящих купцов – там, где начинались новые ярмарочные ряды и продолжалась Ярмарка.

Глава 13. Лесть в честь

Продавали лесть. Так и значилось на высоком фронтоне навеса над торговым рядом: «ЛЕСТЬ» – точь-в-точь как раньше, в воспоминаниях моего детства, я видел на фронтонах павильонов колхозных ярмарок: «Сало», «Мёд» и тому подобное. Так и тут написали: «ЛЕСТЬ».

Лесть имела вид материи. Лежала в рулонах, штуках, отрезах – и грубая, как дерюга, и почти невесомая, прозрачная.

Невысокая полненькая покупательница, завернувшись в лёгкий голубой шёлк, робко спрашивала мужа:

– Как, идёт?

– Дорогая, ты очаровательно бесподобна! – отвечал тот. – Она чудесно переливается и гармонизирует с твоей причёской…

– Да она греет… – прошептала женщина, прикрывая глаза.

– Мальвина, что ли? – не понял Том. – Девочка с голубыми волосами… но выросшая…

Но муж на Буратино похож не был, хотя нос у него был достаточно длинный. И на Пьеро он не смахивал, хотя пудру с себя смахивал.

Долго мы задерживаться не стали: для чего нам лесть? Куда бы мы её пристроили? Мы поспешили дальше.

И чуть не налетели на торговца с горячим противнем, усаженным довольно аппетитиными, исходящими жиром кулинарными изделиями, похожими на… А вот на что они были похожи – догадайтесь сами, я и так уже всё сказал.

– Что это? – ткнул пальцем Том.

– Кукиши с маслом, – хмуро отвечал торговец. – не продаётся, несу на заказ.

– А фиг с маком у вас нет?

– Вы что, наркоман? – вопросом встретил его вопрос торговец. Раздался звон: вопросы стлкнулись крючками, выбив букву «о», которая покатилась, подпрыгивая, по мостовоой, где и задержалась поодаль.

– Интересно, какие они на вкус, – протянул Том, провожая взглядом уходящего торговца.

– Ты что? – всполошился я. – Забыл, где находишься? Не помнишь, что это такое? Их иногдаже предлагают даром.

– Но ведь их никто никогдаже не пробовал! – упорствовал Том.

Я задумался. Действительно, никто и никогда. Интересно узнать, какие они. С маслом всё-таки… С каким: сливочным или подсолнечным? А если с машинным? Возможность ощутить во рту какую-нибудь откровенную гадость удержала меня.

– Вот что, – сказал я Тому. – Пойдём-ка поищем ещё что-нибудь вроде настоящего ресторана. Мы явно проголодались.

– Что вообще люди подразумевают под этим? – рассуждал Том. – Кукиш с маслом тебе, а не… Может, паллиатив, разумная альтернатива, желание подсластить пилюлю? Кстати… такие подсластительные пилюли тоже должны где-нибудь продаваться. Впрочем, это параллельная мысль, не обращай внимания.

– Тогда ты обрати, – указал я Тому на небольшой павильончик, стоящий немного на отшибе, в отдалении от основных торговых рядов.

На павильончике большими рублеными буквами читалось: «Перекусочная».

– Может, перекусим чего-нибудь? – предложил Том.

– Давай зайдём, – согласился я.

И мы зашли. Но опять ошиблись.

На стойке – типа стойки бара – лежали мотки проволоки: гладкой, профилированной и колючей, стальная арматура; клещи, кусачки и гидравлические домкраты, выскалившие стальные зубья. Или высталившие скальные зубья. Или вызубившие стакальные…

– Хотите что-нибудь перекусить? – проинтересовался хозяин заведения. – У нас отчётливо широкий выбор на любой узкий вкус…

– Да, хотели бы, но не в этом смысле, – пробормотал Том и повернулся к Гиду:

– Мне кажется, подобное не совсем по вашей части.

– Возможно, расширение возможностей… поиски рынков сбыта, из параллельных реальностей, иных виртуальностей… Впрочем, я не знаю, – честно сознался Гид. – Скорее всего, обостряется опережающее отражение каких-то более глобальных процессов, о которых я вам говорил. Если сначала на Ярмарке продавалось исключительно Тщеславие, то теперь…

Едва мы вышли из перекусочной, к нам не медленно, а быстро подошёл маленький чёрненький франтик в усиках начала двадцатого – конца девятнадцатого века. И где он смог такие достать? Или же как хорошо они сохранились… с тех пор.

– Какая превосходная апатия! – закружился он вокруг нас с Томом. Причём больше вокруг Тома, чем вокруг меня, но поскольку я стоял рядом с Томом, то и вокруг меня. – Почём просите?

До сего момента я ничего за Томом не замечал, а тут вдруг увидел, что у него за спиной висит громадная, с виду чугунная болванка, но не изящной гимнастической гирей, а бесформенной чушкой. «Как он её носит! – подумал я. – И где взял?»

– Да я могу вам её отдать даром. Скажите одно: зачем она вам нужна?

– Нет. Даром я её не возьму. И бездарностью тоже. Возьмите вместо неё хотя бы малюсенькое безразличие. А нужна… Старые здания рушить, сухие деревья ломать, асфальт вскрывать…

И франт удалился, тяжело пыхтя и унося на плечах Томову апатию. Так Том обменял апатию на маленькое безразличие.

Но разве мог он оставаться безразличным на Ярмарке? нет. Безразличие скоро испарилось и лёгким облачком просочилось сквозь поры ладоней. Дунул ветерок – и безразличие унеслось прочь. А дальше я его не видел – поймал ли его кто-нибудь, или же оно успело долетететь до ближайшей рощи, чтобы спрятаться среди кустарников. Теперь внутри Тома зрело любопытство – и потому безразличию не оставалось места.

Это мне шепнул на ухо человек, оказавшийся свидетелем нашего разговора с франтом – лицо человека показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его видел. На Ярмарке-то на Ярмарке, но где именно, в каком месте и в связи с чем? Или бессвязно?

Но я опять отвлёкся, и пришёл в себя, лишь услышав знакомое выражение, которое часто употребляла наша учительница английского языка, когда слишком долго вслушивалась в то, что мы ей отвечали. Мне на мгновение показалось, что я снова на уроке:

– Я больше не могу выносить эти мучения! – услышали мы у входа в полуподвальчик, и увидели, как оттуда вышел грузчик, сел и сложил руки на коленях. – Сколько вам их нужно? Надорваться можно!

– Хотя бы килограммов двести! – взмолился некто в чёрном фраке и чёрном цилиндре, с тросточкой в левой руке. Фалды фрака развевались длинным хвостом. Рядом стоял небольшой «пикапчик» жёлто-коричневого цвета с серыми разводами – камуфлированный под бурю в пустыне.

Мы подошли поближе. Вопрос назревал интересный: человеку не нравится выносить мучения. Казалось, всё закономерно, но с хотелось разобраться особо.

Завидев нас, господин в чёрном стремительно открыл кабину «пикапчика», скользнул за руль и укатил, оставив после себя запах сильно загрязнённого серой бензина.

– Почему вам не нравится выносить мучения? – спросили мы отдыхающего грузчика.

– Кусаются. Наподобие стекловаты, но намного сильнее. Все плечи горят, – пожаловался он.

– А скажите, что легче всего выносить? – поинтересовался Том. Узнать мнение профессионала всегда важно и полезно. Даже если не собираешься им воспользоваться.

– Насмешки, – пожал плечами грузчик. – Боль тоже можно переносить довольно легко – конечно, если вниз. Вверх всё же несподручно.

– А насмешки… как посмотреть на них? – осторожно спросили мы.

– Да вон напарник таскает, – махнул рукой грузчик.

Неподалёку, у открытого грузового люка, второй грузчик терпеливо сносил насмешки вниз. Имели они вид разноцветных лягушек, очень маленьких, но без лапок – наверное, чтобы не упрыгали. Терпение сюда действительно требовалось большое – он их в него заворачивал. И где он его свзял?токо

– Нам его выдают, – пояснил первый, – как спецоборудование. Иначе бы он не выдержал. Насмешки-то мелкие да скользкие, противные на ощупь.

– А что вам ещё приходилось таскать? – снова обратились мы к грузчику.

– Разное. Одиночество переносил. Одному, правда, тяжеловато – лучше с кем-нибудь на пару. Обиды… эти разные бывают. Некоторые сносил легко, а одну до сих пор помню, все плечи отдавила. Ещё тоску, печаль… Труднее всего, ребята, переносить отчаяние, по-настоящему тяжело. В одиночку практически невозможно, буквально сдыхаешь. Особенно если отчаяние с одиночеством смешано – хоть волком вой. Места найти не можешь, куда бы его приткнуть… По мелочам выносил кое-чего: похвалу, бремя славы. Это говорится, что бремя, а на деле – ерунда! Не обращаешь внимания – идёшь спокойненько, ровно, не качаешься. Ничего не чувствуешь, как нет ничего. А начнёшь рассматривать, да раздумывать – жмёт к земле. Но я выносил довольно свободно… Ну, что осталось? – привстав, крикнул он внутрь.

– Невыносимые страдания! – послышался ответный крик.

Грузчик сплюнул:

– Тьфу! И зачем их привозят? Придётся ждать, пока транспортёр починят!

– А пользу вы хоть раз приносили? – спросил Том.

– Или радость, – добавил я.

– А как же? – лицо грузчика сразу подобрело и расплылось в улыбке. – Польза присутствует при каждом разе. Упаковывают в неё. Бывала когда-то сама по себе – и упаковка и содержание. А радость… себе, конечно, приношу. Ну, жене, детям… А так – кому она нужна?

Мы деликатно помолчали, переминаясь с ноги на ногу. Потом Том обратил внимание на вторую пару грузчиков (всего их работало, как оказывалось, да так и не оказалось, семь пар).

– Что это он делает? – спросил Том.

– Надежды подаёт, – пояснил Гид.

Парень-грузчик подавал великолепные большие чудесные надежды. Другой принимал их и складывал в большой ящик, обитый изнутри железом.

– А железом зачем? – поинтересовался Том.

– Чтобы не испортились, – ответил грузчик второй пары, останавливаясь, чтобы передохнуть, и вытирая пот со лба.

– Спасибо, – задумчиво произнёс Том.

Но работа продолжалась. Первый грузчик, передохнув, поднялся с места и включился в работу. Мы медленно обходили их и слышали сугубо специаольтные разговоры – иногда высоковольтные.

Ещё одна пара грузчиков разгружала примеры. Опытный поучал молодого:

– Какой пример ты подаёшь? – истошно орал он чьим-то голосом. – Не этот! Другой! Другой подавай!

Ему подали другой пример, и он быстро успокоился, с достоинством поставив его на место. Там они и стояли бок о бок: пример и достоинство…

Рядом с грузовика скатывали большие плотные мотки блестящей колючей проволоки.

– Что это? – спросил Том.

– Дерзость, – ответил грузчик.

Последняя пара грузчиков сбрасывала с длинного трейлера дерзость иного сорта, напоминавшую плохо ошкуренную доску – с торчащими заусенцами.

Всё разгружаемое исчезало внизу, и проследить его дальнейший путь не удавалось. Проще рассматривалось поднимаемое наверх, но оно почти тотчас увозилось в неизвестных направлениях. Однако стоять и смотреть на работающих, как это ни интересно, нельзя до бесконечности, а она приближалась. Причём чем больше мы стояли, тем ближе. И потому мы решили двинуться, чтобы уйти от бесконечности.

Глава 14. По рядам и междурядьям

Мы увидели человека в котелке, с галстуком, тросточкой и при часах с карманной цепочкой. Вылитый коммерсант. Где-то я такого уже видел, в каком-то фильме. Или фирме.

– Что продаёте? – спросил я.

– Респектабельность, – покосившись на меня, сочно сказал «коммерсант». Он с видимым удовольствием проговорил само слово: «рес-пёк-та-бель-ность». С него сок так и тёк, со слова. Сословное слово. Славное сословное слово… не хухры-мухры.

– Но… что же у вас останется? – растерялся я.

– А это уже не ваша забота, – так же сочно ответил он.

– А чья же?

– Моя, – и он указал на жмущуюся у его ног маленькую собачку. – Вот она.

– Со-ба-ка – за-бо-та, – проговорил я, – действительно, очень похоже. Но к чему бы это?

Он пожал плечами. Я тоже. Но он остался на месте, а я удалился.

У недавно построенных торгновых павильонов прохаживалась колоритнейшая цыганка в ярком пёстро-цветастом платке с чёрными и золотыми разводами и нескольких метущих по земле юбках, и предлагала каждому:

– Хочешь, погадаю на интерес?

Том услышал её предложение и сразу бросился к ней.

– У вас есть интересы? – чуть не запыхавшись, спросил он.

– Какие угодно! – обрадовалась цыганка. – Смотри, соколик, выбирай: пиковый, бубновый, червовый…

– Червивый? – не понял Том.

– Балда! – рассердилась цыганка. – Уши мыть нужно. С земляничным мылом.

– А бубновый – это от слова «бубнить»? – влез я, чтобы защитить Тома.

Цыганка резко высказалась по-цыгански, и интерес к нам тотчас же демонстрати-итивно полтеряла – по крайней мере, половину. А втиорую половину, которую она втирала в руку в районе локтя, отправила на полтергейст – но я не понял: присутствовать или участвовать?

К нам незамедлительно – незаметно и длительно – подошла конкурирующая цыганка:

– Гадать будем?

– Только и знаем, что гадаем, – отказался Том.

– Если знаем – зачем гадаем?

– Да кто его ест, вашего гада! – возмутился Том. – Стойте, где стоите, ешьте, что хотите.

– Гад гаду розь: хочешь ешь, а хочешь – брось.

– По другому мнению, не подвергаемому сомнению, гад гаду – друг, товарищ и брат, – вмешался Гад, то есть Гид.

Цыганка удалилась.

Чуть поодаль от неё мы отыскали настоящего продавца интересов. Но интересы у него оказались какие-то странные… По их внешнему виду мы не смогли определить, интересами к чему они являются. А сам продавец ничего не говорил: ухмылялся и повторял:

– Сами разберётесь, если истинные ценители.

Тогда я решил зайти с другого края.

– Жизненные интересы у вас есть?

– А? Интересы? Как же, как же, имеются. Есть, у меня есть. Но не продаются. Они мои, собственные. Самому нужны. А продать я вам тоску могу, в довесок.

– Тоже собственную?

– Ну нет, какая может быть тоска при наличии жизненных интересов?

– И много у вас тоски?

– Полно!

– Зелёная?

– Нет, спелая, созревшая.

Какую он продавал тоску, мы рассматривать не стали – устали.

Когда мы отошли, Том негромко сказал:

– Человек имеет жизненные интересы, а торгует тоской. Бывает же на свете такое!

– На свете и не такое бывает. А у нас – тем более, – в тон ему ответил Гид.

Мы снова пошли по рядам. И заметили парня, не желавшего стоять в той небольшой очереди, что стояла за чем-то. Он обходил всех, лез сквозь очередь и хватал с прилавка, не глядя. Я определил его действия, как «хватание без зазрения совести». Том согласился со мной. Но мы захотели подтвердить определение.

– Ты что, совесть потерял? – напустились мы на парня.

– Да нет, – ухмыльнулся парень, – я её продал!

– Кому?

– А вон, – и парень мотнул говловой (представляете, какую форму она имела?) назад.

У полотняной палатки, над которой трепетало полотняное же объявление «Скупаю излишки совести» – «Как завуалировано – подумалось мне, – и ни в чём гада не обвинишь!» – стояло несколько человек с ведёрками, наполненными чем-то белёсоватым и мутным. Очередь продвигалась быстро.

– Что-нибудь сдаёте? – поинтересовался, глядя на наши пустые руки, молодой на вид парень, но с бородой. Но борода была с одной стороны лица, левой. Наверное, он хотел стать провозвестником – или буревестником – новой моды. Или испытателем особо опасной бороды, поэтому начал с половинной дозы. Или испытателем терпения взглядов на бороду.

– А что вы предлагаете взамен? – глядя на него в упор, спросил Том. Мне показалось, что он кого-то в нём узнал. Себя?

– Ятики вы, значит, не хотите, – сказал продавец и утёр безбородую половину лица.

– Не всё можно купить за ятики, – вставил я.

Парень задумался, пощипывая половинную бороду. Мне почему-то вспомнился Полубородый капитан из «Голубой стрелы» Джанни Родари. Но на моряка продавец не смахивал. Да моряков рядом и не было.

Мы молчали, Том рассматривал парня, и что-то ему в нём не нравилось. Я смотрел туда же, но никак не мог определить, что Том в нём нашёл. Или, наоборот, чего не нашёл.

– Могу предложить наплевательское отношение к жизни, – нарушил молчание парень.

– А ещё что? – продолжал наседать Том.

– Равнодушие, апатию, безразличие, – продолжал перечислять парень. «Не ту ли самую апатию, что сняли с Тома? – мелькнула у меня мысыль, толстая и тяжёлая. – Это было бы слишком оригинально».

– А разве они не появляются у человека автоматически, едва он продаст совесть? – усмехнувшись, поинтересовался Том.

– Может, где-нибудь и появляются, – пожал плечами парень, – а у нас ничто не появляется и не исчезает само собой, а только с помощью других людей.

Том кивнул и успокоился. Видимо, не нашёл в парне ничего.

– Можно нескромный вопрос? – предложил я.

– У меня нет… – неожиданно растерялся парень.

– Да нет, я вам предлагаю: почему у вас борода с одной стороны?

– Ах, это… – улыбнулся парень, но улыбка вышла кривоватой, искоса выглядывающей из-за бороды, – девушка одна утром повстречалась… шустрая такая. Гляжу – стрижёт глазами. Не успел я оглянуться – полбороды как не бывало. А если бы оглянулся – и вторую половину состригла бы.

– Спасибо, – кивнул я, поворачиваясь, чтобы уйти. И увидлел – длинным задержавшимся взглядом, – что в соседней палатке у продавца борода с правой стороны! Но уточнять причину его полубородости мы не стали. Вместо этого просто спросили:

– Что вы продаёте?

– Наслаждения, – медовым голосом протянул продавец.

– Наконец хоть что-то хорошее! – обрадовался Том.

– Я бы на вашем месте не очень торопился, – поостерёг его Гид и спросил парня:

– Какого рода наслаждения вы предлагаете?

– Самого разнообразного! Мужчинам – женского рода, женщинам – мужского. Но могу и наоборот, – спохватился он, заметив наши кислые физиономии. – Есть нейтральные, среднего. Или чуть выше среднего.

– А любовь вы тоже продаёте? – опомнился я.

– Не по моей части, – ухмыльнулся парень.

Счудя по его чудаковатой ухмылке, любовь если где и продавалась, то не настоящая – так, жалкая подделка, суррогат (суровый и рогатый), или же мы вкладывали в данное понятие разный смысл. Или один и тот же, но с разных сторон. Признаюсь, мне стало легче, хотя представить, чтобы кто-то торговал настоящей большой любовью, я не мог. Хотя… если большая, но неразделённая? Куда её девать-то? Но кто купит неразделённую? У кого хватит средств на большую? Что он предложит взамен? А разделить нельзя. Или можно? Отрезать кусочек, расфасовать по сто грамм. И торговать, торговать, торговать!.. Нет, глупости. Разве что идиот расстанется со своей любовью, но идиоты не любят. Настоящая бывает лишь у настоящих людей.

Я забормотал про себя: «Настоящая, насидящая, належащая, надлежащая, подлежащая… Нас-тощая? Нас стоящая, на сто…». Потом прекратил кислое занятие и спросил:

– А слава на Ярмарке продаётся?

– Слава? Нет, скорее, тщеславие. Но мало бывает и редко встречается.

«Ага!» – смекнул я. Или смектнул? – вроде что-то бурчануло в животе.

– Не купите ли? – вкрадчиво поинтересовался я, перенимая повадки мелких торговцев, коих много бродило по Ярмарке. Воистину: с кем поведёшься, у того и наберёшься.

– Не на что. Весь капитал растратил на наслаждения, – и парень похлопал рукой по тугим липнущим мешкам.

– Жаль, жаль, – вздохнул я.

Видя моё замешательство, Том решил мне помочь, и задал, как показалась, животрепещущий вопрос – во всяком случае, что-то трепетало в его руке, когда он обращался к продавцу:

– Скажите, ум или память можно купить?

Продавец замешкался. Гид сделал мне знак, и мы отошли в сторону, где он, приглушив голос, сказал предупреждающе:

– У нас не все знают всё, но мало кто признаётся в незнании, скорее наоборот. Каждый считает себя истиной в последней инстанции, что не всегда соответствует действительности. Но это не главное. Важнее другое: ваше отношение к услышанному. Нельзя у обычного торговца выведать то, что знают одни узкие специалисты. Поэтому не надо принимать на веру всё, что они говорят. Относительно отдельных вещей поинтересуетесь… хотя бы в госпитале.

– А когда мы туда пойдём? – спросил я.

– Немного позже, – нахмурился Гид, – им сейчас не до нас. Они борются с эпидемией. Дурные примеры.

Разговор продавца с Томом, между тем, продолжался.

– А ум, память? – повторил Том.

– Ну-у… Если бы я был невежливым, то сказал бы, что это из другой сказки. Они же фундаментальные вещи! Разве можно продать Солнце? Лучи его – пожалуйста, сколько угодно. А то, что вы сказали – недвижимое имущество. Как дыхание, кровообращение…

– Способность к дыханию, вы хотите сказать? Одно-то дыхание, наверное, можно…

– «Твоё замёрзшее дыханье лица коснулось моего», – процитировал продавец строки поэта конца 20 – начала 21 веков, – «Я не сумел согреть его”, – И добавил: – Сейчас появились удобные калориферы, подогревающие выдыхаемый воздух, специально для подобных случаев. Встроенные.

– Нет, спасибо, не надо, – отказались мы.

– А силу продаёте? – Том, как многие в его возрасте, не отличался оригинальностью в стремлении накачать мышечную массу с наименьшими затратами: купил – и всё. Типа протеинов. Но и с протеинами качаться нужно!

– Тоже не наше. Мне она кажется чем-то, – торговец пошевелил пальцами, – эфемерным, неощутимым. Какого на свете не бывает. Сила не существует отдельно от источника.

– Но если есть источник силы, значит, можно набрать из него, и… – воспрянул Том.

– Нет, я в переносном смысле, – поправился продавец, – сила человека – в мышцах, сила машины – в двигателе, сила народа – в духе. Мне порой кажется, что «силы вообще» не существует.

– Чего не существует, силы? – возмутился Том. – А как же «сила солому ломит»?

– Ну, для соломы, может, и сгодится…

– Кстати, ты заметил, – обратился я к Тому, – что пять обычных чувств мы в продаже не встречали: ни осязания, ни обоняния, ни вкуса, кроме художественного, ни зрения, ни слуха. Равно как и здоровья. Выходит, их ни за что не купишь?

– Заметил, но хочу проверить. Вдруг продаётся где-нибудь… далеко отсюда. Гид же говорил о других ярмарках…

– Скажите, – обратился он к расхожему торговцу, который проходил мимо, – ум на Ярмарке продаётся?

– Вы что? – совершенно искренне удивился торговец. – Какой дурак станет продавать ум? А вам что, не хватает? – И он известным жестом покрутил пальцем у виска, словно заводя пружину.

– Нет, я так, – прокраснел Том, – поинтересовался. Для общего развития.

– Ну, ежели для развития… Развитие надо хорошо кормить, чтобы правильно развивалось.

Мы завернули за угол палатки и остановились: оказалось, позади первой палатки – где парень с левосторонней бородой скупал излишки совести – стоял лоток, на котором их продавали. То, что скупалось там, продавалось здесь – из тех же ящиков.

Здешний продавец торговал совестью направо и налево. К нему даже образовались две очереди с соответствующих сторон. Шла нарасхват.

– Где вы её используете? – поинтересовался Том у купивших.

– В домашнем консервировании. Чтоб добро не пропадало.

Полученные сведения подтверждали уже известные, и мы успокоились.

Через несколько шагов от очереди – я не успел их сосчитать – мы остановились, привлечённые необычным зрелищем.

Благообразный старичок продавал ностальгию. Единственную на всю Ярмарку. Около него толпился народ – не чтобы купить, а чтобы посмотреть на этакое чудо, на диковинную редкость.

Старичок держался бодро, но сердился, что не покупают.

– Захватаете! – ворчал он.

– Не лучше ли определить её в музей? Вы не пробовали предложить? – спросил спонтанный доброхот в соломенной шляпе.

– Пробовал. Разве там ценители? Они сами как экспонаты, обомшивели все, моль завелась…

– Какая моль? – засуетились доброхоты, предлагая свои варианты, – моль-ба?

– Или бе-моль?

– Моль-берт?

– А может, моль-екула?

– Моль-ер?.. – робко предположил кто-то, но его высмеяли:

– «Моль-ер»! Ты бы ещё сказал «С-моль-ный»!

– Может, моль-итва?..

– Обыкновенная, с крылышками.

– Почему же завелась – механическая, что ли?

– Ну, вывелась…

– На вывеске?

– На ввеске! – рассвирепел старичок. – И виски припомажены! – и, прихватив ностальгию под мышку, удалился, бормоча: – Я тебе припомню, я тебе намажу! При помощи сажень! По мощи сажень, помощиса Жень, помочися же, помочи в саже…

Мы также удалились, но молча и в другую сторону. В той мы, кажется, увидели всё.

А в этой – нет: мы невольно залюбовались тем, как сидящий в мини-мастерской мини-мастер ловко ударял мини-штампом по блестящему металлическому листу, и из-под его ударов сыпались в лукошко блестящие закорючки, напоминающие не то интегралы, не то параграфы.

Небольшая очередь, стоявшая перед ним, то медленно рассасывалась, то быстро собиралась вновь – словно повинуясь ритму его ударов.

– Что он продаёт? – сппросил Том медленно, как будто замёрз, хотя вокруг стояло тепло – в мешках и ящиках, а кое-где и навалом.

– Ошибки, – с готовностью ответил Гид.

– Как это?

– Каждый человек в жизни ошибается. Но разве можно ошибаться, не делая ошибок? Вот он их и продаёт. Делает и продаёт. Обыкновенное товарное производство. Этот продаёт новые ошибки. Вон тот, рядом с ним, продаёт подержанные.

У соседа на прилавке закорючки лежали приржавленные, потускневшие. Но зато и стоили дешевле.

– А где он их добывает? – Том чуть не сказал «достаёт», но вовремя удержался.

– По-разному. Находит – на улице, в парках, магазинах, учреждениях. Люди обычно стараются избавиться от ошибок, забыть их, оставить где-нибудь. В этом, в частности, основная причина того, что они вновь и вновь совершают те же ошибки. Ведь если с тобой нет ни самой ошибки, ни памяти о ней, ты можешь ошибиться на том же месте. Надо хотя бы помнить о сделанных ошибках, чтобы не повторять их. А другие, наоборот, всю жизнь только и делают, что собирают свои и чужие ошибки – а потом продают их. Он скупает, а потом перепродаёт.

– Зачем же люди покупают ошибки?

– Как зачем? Я же сказал: чтобы ошибаться! Имея ошибку, ошибиться легко… нет человека, который бы не ошибался. Так лучше воспользоваться чужой ошибкой, чем ошибиться самому. По крайней мере, ты будешь точно знать, что тебя ждёт, и сможешь заранее приготовиться. Наконец, ты будешь меньше переживать из-за неё. Ведь это ошибка, которую ты сам выбрал, уже известная, почти своя…

– А не будет ли сознание того, что ты сам, добровольно, сделал ошибку, ухудшать твоё состояние? И не станешь ли думать, что если бы не сделал, или сделал не сейчас, всё могло бы пойти по-иному? Человек всегда так думает. А тут собственными руками…

– Но если вы ошиблись специально, будет ли ошибка ошибкой? – я решил добавить вопросов.

– Конечно! Чем же она может быть? Можно попросить сертификат…

– Ну-у, как говорил Черчилль: «это не преступление, это хуже: это ошибка», – процитировал я. – мне кажется, специально сделанная ошибка тянет на преступление.

– Видите! Он ошибку ставил выше преступления! То есть ошибка намного важнее! Ценнее!

– Он говорил: хуже.

– Так это же в превосходной степени! В отрицательно превосходной.

Я понял, что чего-то не понял, и решил свернуть в сторону, произнеся банальность, которая иногда служила людям альтернативой в подобных спорах:

– По-моему, лучше ничего не знать. Пусть всё происходит само собой, чисто случайно.

– Случайно? – Гид усмехнулся. – Случайно ничего не происходит. И что такое случайность? Расхожий товар из соседней лавчонки. А на чужих ошибках можно чему-нибудь научиться. Помните выражение: только дураки учатся на своих ошибках, умные учатся на чужих.

– А если и на своих не учатся?

– Тогда это идиоты…

Пока мы рассуждали о дураках и ошибках, я сам чуть не совершил таковую: заглялелся, лялякая, на окружающие диковинки, и при переходе улицы не посмотрел, как положено, по сторонам. И на меня едва не налетел тяжеловесный першерон. Главное, он так топотал копытами, что слышно было за версту. Но я не услышал – наверное, потому что находился не за версту, где слышался топот, а здесь, где топота не было.

Нет, он не сбил меня: его круп пролетел в сантиметре от моего носа. И носу сильно досталось, тяжёлым запахом. А я почувствовал лёгкий испуг, который, впрочем, быстро исчез.

«В чём дело?» – подумал я, осмотрелся по сторонам и заметил небольшого мужичонку, который, оглоядываясь – оглядываясь с плотоядной улыбкой, – запихивал что-то в мешок. Увидев, что я его завметил, он смешался (со своим мешком. Ну и зрелище получилось, доложу я вам!..) и забормотал:

– Прошу прощения… я думал, он вам не нужен, вы будете рады от него избавиться… Но если хотите, я верну его… – и он залез до пояса в мешок и закопошился в нём, судорожно выискивая что-то.

Слова мужичонки разительно не соответствовали облику. Мне почему-то показалось, что он – скрытый интеллигент, вроде шпиона в чужих рядах.

Но отказался не поэтому. Я подумал: зачем мне испуг? Пусть и лёгкий. Неизвестно, сколько его нести придётся. Начнёт вдруг расти, тяжелеть… Пусть забирает. Я лишь спросил, где он их применяет. «Скрытый интеллигент» пожал плечами:

– Аккумуляторы можно заряжать…

– Спасибо, – поблагодарил я и помчался догонять Тома с Гидом, которые заболтались друг с другом и не заметили случившегося. Аккумуляторов у меня не имелось – ни здесь, ни дома. Но при случае могу кому-нибудь посоветовать.

Догоняя, я услышал продолжение Гидова рассказа:

– …Любопытный субъект. Собирает подмоченные репутации, сушит, чтобы отбить неприятный запах, гладит и продаёт. Мы встретились, когда он развешивал их для просушки. Я их узнал по узким разрезам в средней части, ни на что другое они не похожи! Он торгует недалеко, за углом. Да вот он! Можете взглянуть сами.

Народу вокруг субъекта толпилось много, все пробовали, щупали, мяли; некоторые нюхали, но брали неохотно. Неохотно, но брали – можно сказать и так: мнение зависит от точки зрения.

– Нет, что ни говори! – разорялся сухонький старичок, соря словами, что ятиками, – а подмоченная репутация так и останется подмоченной, хоть ты её выстирай и высуши. Хоть накрахмаль и загладь: всё одно вид у неё будет не тот, что у настоящей, невиновенькой.

Однако брали, повторюсь. Некоторые по нескольку штук.

– Как же так? – поинтересовались мы у старичка.

– На подстилки берут, в хлев. Свиньям всё равно, а коровам – нет. Какая ляжет, а другая и близко не подпустит. Она скотина умная, ей не всё равно, что в ногах валяется. Не то, что иной человек…

– А вы, извините, откуда знаете? Вы, случаем, не по сельскому хозяйству? Откуда берёте сведения? Вы их выращиваете?

– Нет, – рассердился старичок.

– И не по репутациям? Выщипываете?

– Нет, – старичок продолжал сердиться, однако старясь сдерживаться.

– Тогда, вероятно, по моющим средствам? Выщелачиваете?

– Нет! – старичок рассердился окончательно и ушёл.

Его спина, сверкая негодованием и возмущением, долго сияла бы на солнце, слепя глаза, но её скрыл из виду, заслонив, подскочивший разносчик:

– Купите отвращение!

– Зачем оно мне? – отказался я. – Гадость какая-то!

– Я предлагаю не гадость, а отвращение к гадости! Порой оно бывает очень необходимо: вдруг вам что-то не понравится, вы и примените отвращение.

– Нет, – снова отказался я, – звучит как-то слишком не очень.

– Что в имени его вам? Главное – чёткое выполнение функции.

– Вот-вот, – пробормотал я, – хоть пей, да дело разумей, как говаривал дедушка Крылов.

– Абсолютно верно! Я вижу, вы деловой человек. Значит, мы поймём друг друга.

– Предположим. И что же делает отвращение?

– Оно отвращает, то есть переворачивает мнение человека на сто восемьдесят градусов, изменяет на обратное. От-соединяет, от-влекает и вращает, вращает до тех пор, пока человек не обернётся спиной к тому, к чему до сих пор стоял лицом.

– Что, если одновременно с вращением поворачивать голову в противоположную сторону? – предположил я. – Не вернётся ли всё на круги своя, или не останется ли на прежних местах?

– Имеется в виду внутренний взгляд, – пояснил продавец. – Поворачивается он. Голова тут ни при чём.

– Большое спасибо за интересную, содержательную и познавательную беседу, – поблагормотал я, – но отвращение мне вовсе не нужно.

Уже отйдя – на небольшое расстояние, я услышал, как продавец рассуждает сам с собой:

– Видимо, упаковка плохая… испаряется. Иначе купил бы. Придётся перепаковывать.

– Сразу нужно бы паковать!

– Сам бы и паковал!

– Мы же договаривались: ты пакуешь – я продаю.

– А чего ж ты не продавал?

– В туалет ходил…

Я не дослушал продолжения междусобойной бессодержательной беседы, поспешив за Гидом и Томом, рассматривающих на прилавке нечто непотребное: никто его не требовал, не брал, не интересовался. Я присоединился к ним.

Предлагали вакханалию – нечто вроде пенистого пудинга с лентообразными вздыбленными подрагивающими кольцами.

– Во-во, – усмехнулся Том, – совсем как в анекдоте: пьяный дебош заказывали?

– Очень даже возможно, – подтвердил Гид, – я лично видел объявление, где предлагался широкий выбор дебошей, в том числе и пьяный.

– Да? – Том сразу погрустнел. – И это можно купить?

– Это – проще всего. И недорого.

– А как же, – спросил я, зевнув, – «ничто не достаётся нам так дёшево, и ничто не ценится так дорого, как вежливость»?

– Обычный баланс спроса и предложения, – пожал плечами Гид, отстраняя наиболее нахальных офень.

– Выходит, вежливость обходится дешевле дебоша? – решил выяснить я.

– Смотря для кого, – пояснил Гид, – кому-то дешевле вежливость, кому-то – дебош. Кто что производит. Товарный обмен.

Где-то посредине торгового ряда мы стали свидетелями небольшого разговорчика – микропереброски слов:

– Честь у вас есть?

– Нет.

– А достоинство?

– Такого не держим.

– Тогда, может быть, у вас есть хотя бы…

Но мы прошли мимо и продолжения не услышали. Услышали другое. Трудно не услышать, когда кричат у самого уха – я чуть не оглох.

– Выбирайте выражения, выбирайте выражения! – кричал разносчик. Я решил посмотреть. Том тоже подошёл поближе.

Выражения предлагались разные. Некоторые, на мой взгляд, выглядели очень неплохо. Они являлись выражениями чего-то (например, я заметил выражение восторга: сам восторг продавался в другом месте). Зато другие… На них и смотреть не хотелось: неприятное ощущение возникало при первом же взгляде на них. А при втором… Они, очевидно, и были теми выражениями, пользоваться которыми не рекомендуется. По крайней мере, в хорошем обществе. И, однако, они тоже являлись выражениями чего-то. Но чего?

Глава 15. Вдоль да по Ярмарке

С одного человека слетела спесь. Он стоял, торговался с офеней, причём так, что, будь я на месте офени, вряд ли продал ему хоть спичку, не говоря о слоне. И вдруг спесь слетела с него и, тяжело взмахивая крыльями, стала забирать кверху, удаляясь от людей. Народ, задрав головы, напряжённо следил за полётом.

– Упадёт! – говорили одни. – Тяжела. Не долететь ей до крыши.

– Если крыша поедет в другую сторону – не долетит, – соглашались другие.

– Не упадёт, долетит, – возражали третьи, – ишь, как крылища-то распластала!

– Видно птицу по полёту, – говаривали некоторые, причём почти хором, хотя и независимо друг от друга.

Мы, повинуясь стадному чувству, тоже проводили спесь взглядами – она так-таки не упала, продолжала лететь и скрываться из поля зрения. Мы двинулись вслед за ней: не потому, что захотели заполучить, просто шли в ту же сторону. Так нас вёл Гид, обещавший показать что-то полезное и познавательное, что служит наполнителем, составной частью, некоторых СЖ…

– Не извлекли ли его из вашего? – многозначительно поднимал он брови. – Надо бы посмотреть…

По пути мы встретили человека, организовавшего доходное дело: он молол чушь на электрической мельнице и продавал по двадцать полуятиков за стакан. Брали охотно.

Паренёк, помогавший купцу перетаскивать товар, торговался об оплате:

– Я дам тебе совет… – назидательно говорил купец.

– Хороший? – с надеждой спрашивал паренёк.

– Смотря как воспользуешься. Нет ничего абсолютно плохого или хорошего. Держи карман шире, – и он подал парню что-то, тщательно заввёрнутое, в два или три слоя плотной жёлтой бумаги. Тот поспешно спрятал пакет в карман, не рассматривая. Никто рассматривает советы сквозь бумагу. Сквозь пальцы – бывает.

В торговых рядах наметились изменения: увеличилось количество красок, они стали ярче, выразителеней – красней, зеленей, синей. Не детский ли отдел? Я спросил Гида.

Вместо ответа он подвёл нас к продавцу, по восточной привычке изготовляющему товар в присутствии покупателя и спросил:

– Что ты делаешь?

– Глупости.

Глупости пищали и улыбались – точь-в-точь детские игрушки! Но некоторые были с зубами. И не первой свежести.

Рекламные лозунги-вывески здесь выглядели ярче, чётче, бросче, звонче, резче, да и были покруче написаны: угол и уровень надписей падали стремительно.

Мы читали на выбор: «Красному и дурак рад», «Болтайте до посинения», «Молодо-зелено», – но не успели прочитать всего: Гид повлёк нас мимо сего далеко не детского ряда. Мимовав его, мы вступили в продуктовое царсвто – царство театральных, мишуровидных овощей и фркутов, глядя на которые хотелось фыркнуть. Или здесь продуктовое царство для братьев и даватьев наших меньших? Во всяком случае, так казалось.

На одном прилавке в фотографической кювете дрожало розовое желе раздражения – словно пюре из тёртого мотыля.

– Скажите, оно простое раздражение, или раздражение чего-то? – Том хотел выяснить до конца, чтобы не оставлять разногласий или разночтений.

– Просто… Ну, то есть, я понял… – сказал продавец, – нет, это не «раздражение кожных покровов в результате длительного воздействия высоких температур или посторонних предметов». Это раздражение человека, или его нервов, вследствие воздействия нематериальных факторов. То раздражение, которое надо на ком-то сорвать.

– И кто же выступает в качестве партнёра в таком бизнесе?

– Обычно самый ближайший человек – тот, кто находится ближе всего.

– Интересно получается, – заметил Том, – один бесится, а на другом вырастает его раздражение и он его с него срывает.

– Не с него, а на нём!

– Срывает?

– Да.

– Срывает на нём?

– Да.

– Ну и я говорю то же самое: срывает растущее на нём раздражение.

– Но вы говорили: срывает с него?

– А с кого же?

– Ни с кого.

– Как же так? Я представляю дело таким образом: на ком-то вырастает раздражение, другой подходит к нему и на нём срывает. То есть с него. Как яблоки, растущие на ветке, срывает с ветки. Я правильно говорю?

– Ну-у… не совсем так, раздражение-то остаётся.

– На ком?

– На том, на котором сорвали.

– Может быть, не всё сорвали?

– Может быть…

– Надо срывать полностью, а ещё лучше – скосить, так производительней. Вообще всё – под корень, с корнями, с лица земли!..

– Но человек же не земля!

– Человек – это целый мир!

– Да, но…

– Тогда хотя бы просто с лица.

– Нет, я чего-то не понимаю, – торговец отошёл от прилавка по уши в недоумении. Даже шевелить ушами он не мог: вязли.

Очередной встреченный нами офеня выглядел очень мило и улыбчиво. Мягко подошёл, мягко и вкрадчиво спросил:

– Вам нужны неприятности?

Голос был словно в мягких тапочках.

– Вы что? – возмутился Том. – Кому они нужны?

– Не скажите, не скажите, – зашепотал торговец, – есть люди, которые их обожают…

– Мазохисты! – заочно обругал таких Том и, повернувшись ко мне, добавил: – Я понимаю людей, которые доставляют неприятности другим, но чтобы самому…

– Как вы думаете, – спросил я торговца, – люди, доставляющие другим неприятности, несут какую-нибудь ответственность, или выполняют чисто транспортные функции?

Торговец принялся отыскивать ответ, роясь по-пчелиному в карманах, и негромко гудя:

– Ж-ж-ж… Видите ли… Доставлять неприятности, особенно издалека, достаточно трудно и поэтому доставатели ничем другим не занимаются. Ответственность несут другие… нельзя объединять разный товар, пусть и сопутствующий. А чтобы выполнять ещё и функции? Нет, о подобном я ничего не слышал…

– Спасибо и на том, всё ясно, – мы с Томом развернулись и продолжили свой путь. Гид куда-то исчез, предупредив, чтобы мы шли, не сворачивая, а он скоро вернётся.

Мы и без него не скучали и сами могли найти, на что посмотреть. Кстати, заметили былую спесь, которая сидела на проводах. Может быть, та же самая. Мальчишки пытались сбить её камнями и палками. Провода искрили, спеси было хоть бы что, она сидела невозмутимо.

Дальше нам встретился настоящий живой уголок: в клетке кто-то верещал и тряс густую сетку.

– Кто это? – спросили мы.

– Антимонии развожу, – ответил хозяин.

– Ну, и? Потом что? – спросили мы заинтересованно.

– Шкурки сдираю. Ценный пушной зверь.

– А шкурки куда?

– Как обычно: воротники, шапки…

– А расцветка какая?

– Различная. Больше передивающихся, дивно-радужных. Вот, – он вынул одну и положил на показ – овальный медный полированный лист, слегка поцарапанный в некоторых местах: возможно, при вытирании сухой тряпкой, на которую по недосмотру попали песчинки. Или же исцарапанный острыми когтями антимоний.

Шкурка на отсвет сияла всеми цветами радуги, и многими другими, пока неизвестными. Я бы сказал, сияла цветами другой радуги. Какой? Может, лунной, а может – звёздной. Мало ли звёзд на небе? И от каждой исходит своя радуга, особенно если спектр излучения звезды отличается от солнечного. И если как следует присмотреться…

– А вы не пробовали разводить их водой? – спросил Том.

– Цвет утрачивается.

– Укорачивается?

Продавец не успел ответить: мимо него в поводу провели доводы – дородных першеронов, весьма похожих на того, какой чуть не налетел на меня. Их бока густо покрывали оводы. И тогда я понял, почему они так называются: доводы – место для оводов. Идти першероны не хотели, упирались, натягивали повода и то и дело шарахались назад. Эти доводы не всех устроили. Меня, помнится, першерон тоже не успокоил.

Оводы натолкнули меня на другую мысль: до чего же сильно меняет смысл слова одна-единственная буква! Скажем, при слове «овод» возникает вполне определённый облик насекомого, а добавляем «и» и получается «овоид» – и это уже совершенно иное слово, «яйцо», по-научному. Но ведь и овод появляется из яйца! Разве это не символизирует глубокую связь слова и понятия? Но, потеряв «и», произойдя от овоида, овод приобрёл крылья… То есть, потеряв что-то, можно и приобрести.

А потом я подумал, что подобные размышления – ерунда, потому что основываются на неверных посылках: яйцо по-латыни «ово», «ovo», отсюда-то и произошёл «овоид». Так что овод ничего не теряет, наоворот, с добавлением «д» приобретает крылья. Правда, как можно летать на этом самом «д» – ума не приложу. Значит, надо приложить что-то иное.

Пока я размышлял, подоспел Гид, розовенький, словно спелое яблочко, или же пирожок, поспевший в печи.

– Пойдёмте, посмотрим достопримечательности. Может появиться что-нибудь из того, что нам нужно, – он прищурил глаз.

– СЖ? – догадался Том и поспешил за ним. Я – следом за Томом.

Мы осмотрели достопримечательности. Внимательно осмотрели, внутри и снаружи. Но ничего не обнаружили.

«Значит ли это, что в них вообще ничего нет?» – подумал я, а потом понял: Гид воспринимает действительность немного иначе, чем мы. Он, по моему мнению, хотел сказать, что в осмотре достопримечательностей некоторые могут увидеть СЖ… Так часто бывает и в реальной жизни.

Но осмотреть непосредственно осмотр мы не могли, и додумать мысль я не смог: помешали двое друзей, осматривавших достопримечательности наравне с нами, где те и были выставлены. Но не устанавливать же достопримечательности на неровном месте! Перекосятся. Под другой век, например…

Так вот, эти двое друзей перебрасывались мелкой руганью – словно шелухой от семечек, используя её для связки слов, иначе слова рассыплевались на части.

К ругани мы не прислушивались, нас она не задевала. Потом один громко произнёс:

– Хотел бы я, чтобы из тебя вышел толк!

Фраза прозвучала достаточно зловеще, чтобы второй побледнел.

– Страшное проклятие… – прошептал Гид.

– А что получится, если из него выйдет толк? – также шёпотом спросил Том.

Гид не успел ответить: он боролся с бледностью второго, которую тот отбросил от себя, и она попала на Гида. Я решил ответить вместо Гида – мне показалось, он ответил бы так же:

– Не знаю, – пожал я плечами. – Разве попытаться вспомнить старинную приговорку: «Толк выйдет – бестолочь останется». Ну а бестолочь…

– Бес – толочь, – пробормотал Том.

– Да, наверное.

– Тс-с-с! – прошипел кто-то за плечами. Мы обернулись… но за плечами никого не было. А в другую сторону повернуться мы не догадались.

Мы помогли Гиду, выглядевшему после случившегося как-то особенно задумчиво и распрощавшемуся с нами, едва в поле зрения попала гостиница. А я-то думал, она стоит на площади! Или городская площадь – это отголоски ностальгммии по полям?

В холле гостиницы, получая ключи у дежурного администратора, или, по-новомодному, портье, хотя мне данное слово не нравится, поскольку вызывает всяческие намёки на портер, портки, портянки (которые обычно и делают из портков), портьер и прочих атрибутов известных анекдотов об уехавшем в командировку муже, – я увидел незнакомого не только мне, но и Тому человека, сидящего за журнальным стлоиком (овальной формы) и лениво перелистывающего жерналы – тяжёлые и толстые журналы, будто жернова, зияющие жерлами.

Лежали рядом и липкие жирналы, заставляющие своим видом вспомнить сальные анекдоты из ресторана «Пища для ума». За соседним стлоиком, газетным, никто не сидел. Газеты лежали в одиночестве – маленьком серебристом ведёрке, очень похожим на то, в котором подают шампанское. Но шампанского не было: должно быть, оно обиделось подобному соседству и удалилось – удачно лилось.

Я мельком взглянул на ожидающего – не глазами, мельком… а он мне подмигнул. Потом, чуть замешкавшись, пошарил в карманах и бросил что-то через холл. Предсмет, со свистом перелетев пространство, шлёпнулся у моих ног. Нагнувшись, я поднял его с пола и осмотрел. Это был намёк. Нелепый, несуразный… бестолковый. Но с торчащими острыми колючками угроз.

Я пожал плечами и отшвырнул намёк в сторону – не топтать же! Я всегда уважаю труд уборщиц.

Незнакомец залез в карман поглубже, долго копался там и вынул что-то второе. Размахнулся и снова запустил в меня. И снова мимо. Вот неумёмный!

Снова подняв лежащее, я обнаружил, что это – вызов. Не в суд, не в поликлинику, не на дуэль. И не на одинарный эль. И не на «ля». Просто так, ни на что. Сам по себе вызов. Хорошо хоть на «вы», а не на «ты». Но, судя по виду незнакомца, вежливость у него была. А это о чём-то да говорило.

Недолго думая, я запустил вызовом в незнакомца… или в отместку – куда попадёт.

Вызов угодил в голову, и незнакомец, взмахнув руками, упал ниц.

Я испугался: а ну, как убил? Но нет, незнакомец поднялся; правда, пошатываясь, приложил ко лбу холодное сочувствие, которое ему подал кто-то из окружающих – сочащийся талой водой кусок льда – и удалился восвояси. Вочужаси он идти не смог бы, в таком-то состоянии.

Никто из людей в холле не обратил на поединок ни малейшего внимания – кроме того, кто проявил сочувствие. Наверное, профессиональный фотограф. Знавал я одного. Тот проявлял рвение в полной темноте, пользуясь красным светом, чтобы не засветить себе в глаз. Кстати, незнакомец – не он ли? Один, сам, в одиночку… В одиночку бы его… В волка. Пусть питается зверь. Может, спасибо скажет… если говорить научится.

А может, на Ярмарке и надо не обращать ни на кого внимания? И всё же поразительно: рядом со мной в тот момент находилось множество людей, но никто из них никак не отреагировал на происходящее. Наверное, они находились в другом моменте, или в других моментах. Каждый в своём? Кто как… Возможно все.

И Том ничего не сказал. Видел ли он что-нибудь? Может, происшедшее привиделось одному мне?

Мы поднялись в номер. Никаких изменений в нём не произошло, поэтому я успокоился окончательно, да особенно и не волновался: свои волнения я сдал ещё в приёмном пункте, тайком от Тома, когда он разглядывал полученные от приёмщика ятики. Но тщеславие и приёмщик брать не захотел. Действительно, Ярмарка сильно изменилась за последнее время!

Ужин мы заказали по телефону. До чего удобная вещь! Хорошо, что его не заменили каким-нибудь дальноговорителем, как предлагал Велимир Хлебников. Хотя суть аппарата, думаю, не изменилась бы, сам аппарат наверняка стал бы громоздче: телефон – дальноговоритель, сравните.

И хорошо, что ужин мы получили не по телевизору.

Этим вечером у нас появилась возможность поговорить. Но не сама собой: вчера нам её не предоставили, а сегодня принесли в номер вместе с ужином, накрытую белоснежно накрахмаленной салфеткой. Хотя мы её, кажется, и не заказывали особо. Не входила ли она в меню здешнего ресторана, частью комплексного ужина? А может, её специально подсунули, как вчера сон?

Мы внимательно осмотрели возможность, но ни подвохов, ни изъянов не обнаружили. Она была целенькая, кругленькая, вишнёвого цвета.

– Как тебе Гид? – спросил я.

– Хороший парень.

– Хороший парень – это не профессия, – пробормотал я.

– А может, здесь профессия? – возразил Том. – Во всяком случае, ощущение у меня именно такое.

– Ощущение или мнение?

– Тебение.

– У менения как раз того нет.

Обменявшись репликами, мы начали ужинать, а когда закончили – продолжили филологические изыскания. Начал я: после еды всегда хочется её утрясти, а что лучше утрясает пищу в желудке, как не колебания лежащей над ним лёгочной диафрагмы?

– Мне кажется, раньше люди использовали более ёмкие слова…

– В каком смысле?

– Да в каком там смысле – в смыслике! На смысл он не тянет. Более экономными были. Взять, например, выражение «падать ниц»: всего два слова.

– А что такое «ниц»?

– Вот видишь! Ты, начитанный парень, а этого не знал. Ниц – значит, ничком, вниз лицом.

– Ну и что?

– А то, что «ниц», на мой взгляд, сложносокращённое слово и произошло оно из двух слов: вниз лицом. Откуда непосредственно взялась «и» – из «вниз» или из «лицом», точно не знаю, да оно и не важно. Но подумай, что экономней: сказать два слова «вниз лицом» или одно – «ниц»?

– М-да, – больше Том ничего не сказал.

– Надо возвращаться, где возможно, к старым ёмким словам: если наш век называют стремительным, для чего мы наращиваем излишнюю словесную массу? Возьмём второй хрестоматийный пример: десница и шуйца…

– Звучат они как-то… старорежимно, – поёжился Том.

– Но это же наши слова, нашего языка! Зачем же от них октазываться – отказываться восемь раз, и все в таз? Так более экономно, чем сказать «правая рука» и «левая рука». Мы развиваемся или деградируем?

– По-моему, если в одном развиваемся, то в другом – деградируем, – заявил Том.

– Я не узнаю тебя! То, что ты сказал, означает топтание на месте, а не развитие!

Куда бы нас завела подобная дискуссия, не знаю, но её неожиданно прервали: на нас попёрла наглость.

Мы вскочили с мест. Наглость пёрла изо всех щелей. Тщетно мы пытались притворить дверь, наваливаясь на неё общей массой: наглость продолжала заполнять комнату. Кто нам её подбросил? Так и захлебнуться недолго!

И мы, наверное, захлебнулись бы, если бы не Гид. Не знаю, откуда он узнал о наших бедах, но появился как нельзя кстати: неожиданно, из окна, словно герой мушкетёрских романов, с острой рапирой в руках. Он устроил наглости настоящий отпор, рапира сверкала, как у заправского фехтовальщика. К сожалению, я не спросил сразу, чем она являлась, а после она исчезла – вместе наглостью. Слишком уж нас ошарашило: и появление наглости, и последующее появление Гида – и стало не до абстрактных вопросов.

– Как вы узнали? – спросили мы, отдуваясь.

– Да что узнавать-то? – пожал он плечами. – Если по направлению к гостинице продъежает похожая на ежа машина с надписью «Наглость», что можно подумать? Я просто решил перестраховаться: её могли привезти мимо, и не для вас. Хорошо, что меня не заметили.

– Кто?!

– Кто-то есть. Кто-то, кого я не знаю. Но думаю, мы позже всё выясним. Надо кое с кем встретиться, кое-куда зайти и кое-кому позвонить… А потом кое-кто позвонит мне, и…

– Хорошо, – сказал Том, продолжая переводить дух, – с наглостью мы познакомились. А застенчивость здесь имеется?

– Завтра посмотрим.

Но застенчивость мы нигде не увидели. Нигде и никогда. Возможно, её не продавали, или продавали в таких местах – заколуках – которые надёжно скрывались от нескромных глаз. Где-нибудь за толстыми стенами, за семью замками. А как быть со скромными глазами? А скромные глаза сами туда не смотрят.

Но вот что хорошо: в наглости захлебнулись постельные клопы, которых, как оказалось, жило в кроватях довольно много. Хотя… клопами ли они были? Нас с Томом, во всяком случае, в первую ночь они не кусали – то ли копили силы, то ли договаривались о совместных действиях, строили планы, – так что увидели мы их только когда на нас попёрла наглость. Клопы, спасаясь от неё, полезли на потолок. Не были ли они подслушивающими устройствами? Но специфическими, разумеется. Соответственно месту и времени. Я не успел спросить Гида, чем они могли быть, а потом забыл: отвлекли новые события, которые каждый день встречались на Ярмарке на каждом шагу. Что ни шаг – то Ярмарка.

Глава 16. Третий день на Ярмарке

Вчера мы всего обойти не успели, и поэтому с утра продолжили обход Ярмарки – в надежде отыскать продаваемый где-то здесь похищенный у Тома смысл жизни, – едва ли не с того места, где закончили вчера. Обход и осмотр.

Но ещё по пути к торговым рядам нам встретился человек, идущий с ярмарки. Оказывается, есть на свете люди, которые просыпаются раньше нас!

Он нёс под мышками парочку эвфемизмов – как мягкие большие голубые ластики.

– А что ими делают? – спросил Том.

– Скрывают нехорошие, неблагозвучные определения.

– Ты смотри, совсем как у нас! – удивился Том.

– Почти. Только у вас вместо, а у нас вместе. Или совсем ими стереть можно.

– Совсем?

– Начисто. Без следа.

– Интересно. Нам бы такое тоже не помешало.

– Будет когда-нибудь и у вас, подождите!

В самом начале торговых рядов мы заметили парня, недоумённо чесавшего затылок. Мы, разумеется, не могли пройти мимо, не поинтересовавшись причиной столь интенсивного чесания, хотя оно вполне могло оказаться блистательно описанной Остапом Вишней обычной утренней чесоткой, каковой страдает 99 % населения – с утра нам хотелось узнать всего побольше. Это к вечеру накапливалась усталость, а пока…

– Вы что-то продаёте? – поинтересовались мы. Парень находился на своём торговом месте, и вопрос мог бы показаться ему излишним или вообще издевательским. Да он и выглядывал из ряда лишних – откровенно торчал из него. Вот если бы мы спросили прямо: что вы продаёте? – тогда он прозвучал бы более естественно. Но зато безобразно он не выглядел во всех смыслах! Образ у него был, да ещё какой!

– Да напарник мой… Вообще-то мы торгуем разными разностями. Он снабжает, я продаю. Иногда меняемся. Но сегодня… Он принёс мне глубокое разочарование, – в руках парень держал нечто вроде деревянной дубовой кадушки, стянутой железными обручами, чуть тронутыми ржавчиной. – И куда я его дену? Проблема…

Я заглянул внутрь. Разве это глубоко? Я был разочарован. Но потом, вглядываясь в глубину кадушки, внезапно понял, что дна у неё нет: вместо него темнела чернота космоса. Как же получается? Действительно, глубоко! Снаружи и не скажешь. Вот что значит рассмотреть всю глубину проблемы.

Я повертел кадушку в руках, заглянул с другой стороны – увидел такое же дубовое дно, как и клёпки боков – и вернул парню-продавцу. Пусть он заполнит её недоумением. Его у него предостаточно.

– А как же с очарованием? – спросил Том.

– О! Это не у нас, это в другом месте.

– Всегда так! Как что-то хорошее, так все говорят, что не у них, а в другом месте, – раздражился Том.

– А чем вы ещё торгуете? – решил продолжить я. – Что у вас имеесться в наличии?

– Обычно мы торгуем ими, – продавец указал на прилавок, где располагались упругие пружины – факты. Причём самого разного размера и материала.

Гид взял один с прилавка и попытался сильно сжать между руками. Пружина не сжималась.

– Факты – упрямая вещь! – провозгласил продавец. – Свидетельство высокого качества товара!

– А что же мы ели? – испугался Том.

– Здесь другие факты, – успокоил его Гид. – Как детские куличи из песка, несъедобные.

– А-а, – успокоился Том. – А я думал, их специально готовят… Отбивают, например. По рёбрам.

– Да, готовят. Сырые факты плохо действуют на некоторые мозги.

– На сырые мозги? – поинтересовался Том.

– Как вы догадались? – поразился Гид.

– По аналогии.

У прилавка стояла большая опасная бритва, внушающая уважение одним видом. В человеческий рост, не меньше.

– Какой резон, а? – похвалился парень

– Острый, – поёжился Том.

Сосед парня принимал товар: ставил рекорды. Он ставил их один на другой, а в стороне громоздились выгруженные из тележки, но недорассортированные рекорды.

– Настоящие? – спросил Том, пнув один ногой.

– А какие же? – обиделся парень. – Самые что ни на есть настоящие. Все экологически чистые, без допингов.

– Как вам удалось достичь таких результатов?

– Рекорды зависят от режима.

– Вот как… – задумался Том.

– Давайте пойдём и поищем режим, – предложил Гид.

– Специально не надо. Если что по пути встретится, – отказались мы.

– Кстати, я сейчас, – извинился Гид, что-то вспомнив, и скрылся в толпе.

Рядышком тоже продавались рекорды – как обычно происходит на ярмарках, когда однотипные товары собираются в одном месте, чтобы ему не делалось скучно, и при случае можно было поговорить с соседями относительно собственных достоинств и недостатков, а также достоинств и недостатков своих продавцов.

Но соседские рекорды выглядели каккими-то уж очень специфическими, судя чисто по внешнему виду. Мы остановились в недоумении – маленькой промоине перед прилавком, где будто в землю уходила вода и оставила след. Может, кто-то недоумывался и потому получилось недоумение? Не умеючи умывался, недостаточно умело.

– Желаете что-нибудь выбрать? – продавец протянул толстенную книгу. – Или подобрать? Можете ознакомиться с каталогом.

«Книга рекордов Гнилостных» – прочитали мы на обложке, и наши рукки синхронно оттолкнули её, а губы произнесли в унисон, вернув традиционно исконную форму слову «спасибо»:

– Нет, спаси Бог.

Видя наше недоумение (а оно продолжало углубляться, и мы опускались всё ниже и ниже, хотя сами и не замечали того; лишь последняя фраза и жест позволили нам задержаться на поверхности), к нам обратился проходящий разносчик:

– Вам помощь не нужна?

– Нужна! – выкрикнули мы хором, протягивая руки.

– Берите, – он протянул нам ветхую тряпочку, с которой слегка ссыпылился песок.

– Это? – удивлённо спросил Том, вертя тряпочку в руке и рассматривая меня сквозь её дыры. – Кому такая нужна?

– Не нравится – не берите, – торговец равнодушно забрал помощь из рук Тома и, перекинув себе через плечо, удалился.

Мы долго смотрели ему вслед, выбираясь из недоумения.

– Может, надо было взять? – нарушил молчание я.

– И куда бы мы её дели? – поинтересовался Том.

Я пожал плечами.

– Пожимать плечами каждый может, – разозлился Том, – ты дело скажи! Сами справимся разве? Отсюда-то выберемся, а вообще?

– Что мы сделаем с его помощью? Ей самой помощь нужна! Это не помощь, а немощь. Ею разве что пыль смахивать.

– Смотря куда смахивать, – возразил Том, – если под ноги, и тут пригодится, если пыли будет много…

– Пыль, пыль… – пробормотал я. Какая-то ассоциация возникла у меня при упоминании слова «пыль». Но какая? Ассоциация островов Восточной Пылинезии? Я принялся вспоминать.

Том погрустнел. Похоже, им овладевала меланхолия. Откуда она взялась?

– Так мы за день и половину Ярмарки не обойдём, – пожаловался Том.

– Ярмарка большая, – согласился я. – Вряд ли и за два дня всю обойдём. Разрослась она, разрослась… Слушай, давай разделимся: ты пойдёшь налево, я пойду направо. Побродим, поищем. Встретимся у ресторана. Настоящего. Ты как, освоился тут? Не заблудишься?

– Не-ет, – не очень уверенно протянул Том.

– Да чего он заблудится? – подходя, удивился Гид, помогая нам окончательно выйти из недоумения. – Я пойду с ним.

Мы расстались.

На душе у меня стало почему-то неспокойно. Как-то там Том сам? Ну, пусть и с Гидом. Или именно поэтому? И моё воспоминание по поводу упоминания о пыли… нет. Я решительно развернулся и в несколько шагов догнал Тома и Гида.

– Ты чего? – удивился Том.

– Да так… я подумал: без тебя я ничего твоего не найду. А своё… посмотрю попозже.

Но я уже понял, в чём дело, и что надо искать. Ветхая тряпочка, что нам предлагал торговец – помощь. Пыль меланхолии осела на ней. Надо срочно смывать. А чем? А, вон что-то плещется! Скорее туда!

Но плескалась не вода. А что именно – было не разобрать из-за столпившихся спин, хоть подпрыгивай.

– Что там? – спросили мы идущего навстречу человека.

– Да ну, у кого их нет, этих недостатков? – уныло махнув рукой, спросил человек, то ли отвечая на вопрос, то ли продолжая думать о своём.

– У меня, у меня нет! – радостно завопил, протискиваясь из-за наших спин, интеллигентного вида мужичонка, встряхивая всклокоченной рыжей бородой. – Свесьте полкило, пожалуйста!

Продавщица закопошилась в садке, вылавливая недостатки. Остальные глухо молчали. Обычно недостатки – то, чего нет. А тут оказалось, что они-таки есть.

Рядом стоял круглый садок вишнёвого цвета с глупыми воблами воображения им. В.В.Маяковского. Я сначала не понял: воблы имени Маяковского или садок? А потом уточнил у продавщицы, и знающие люди подтвердили, что садок имени Т.Г.Шевченко, а воблы – имени Маяковского. Но всё равно: умных вобл воображения в садке не осталось, они покинули садок. Иначе бы не были умными…

На прилавке у садка лежала смятая тряпка сомнения. Очевидно, ею протирали прилавок. И протирали до дыр – за дырами прилавок оставался грязным. А в дыры – не дыры, а технологические отверстия, как пояснил главный вытиральщик – уходила жидкость.

– Сомнение вижу. А где лещнение? Или щуканение, кильканение? – вяло зарасспрашивал Том. – И почему одни рыбы? – сам себе возразил он. – Да! Это же не… – и немного продолжил: – Лещнение… левнение, правнение.

«А срамнение?» – подумал я, а вслух сказал:

– Сомнение – совместное сминание.

– Совместное мнение, – поправил Гид, – со-мнение. Пока один – не сомневаешься, а стоит с кем-то поделиться своими мыслями – начинается обмен мнениями, их сминание…

– Видите, я прав! – обрадовался я, хотя чему тут радоваться: Том в опасности. В не очень большой, но всё же…

– Пыль меланхолии, – пояснил я Гиду, кивнув на Тома. – Надо поискать, где бы ему умыться.

– Тут, рядом, – сообщил Гид, до которого дошла серьёзность ситуации.

Он привёл нас в приярмарочный туалет, где текла не одна вода – ещё бы, на Ярмарке возможны различные ситуации. Я, например, с удовольствием увидел здесь ту же троицу унитазов: гидроунитаз, пневмоунитаз и электроунитаз, и снова подивился прозорливости проектировщика. Здорово спроецировал!

Я заставил Тома тщательно умыться, чтобы смыть пыль меланхолии, под краном, который указал Гид – оттуда лилось нечто весёлое и яркое, вроде карнавального серпантина и конфетти под соответствующую музыку.

Том сразу повеселел.

В туалете стояла и обычная мочередь. Один посетитель, не желающий дожидаться, буркнув себе под нос – под носом сразу выросла небольшая бурка, – бросил на пол нелепый упрёк, упавший растопырившейся резиновой лягушкой и мгновенно присосавшийся к полу. И быстро ушёл.

Второй, не являясь штатным уборщиком, тем не менее поднял упрёк, и, повертев в руках, швырнул в мусорную корзину. Очевидно, тот показался ему недостаточно аргументированным, а ему хотелось такой, из которого аргументы торчали бы, как иголки из ёжика.

Мы выходили, а навстречу нам вошли трое друзей, продолжая разговор:

– … я только не могу взять в толк…

– Ну и не бери, – живо отвечал второй, – разве в него всё поместится?

– Не можешь взять – значит, он перегружен, – солидно подтвердил третий… – Как ни толкай, ни наталкивай…

– А много ли в толк натолкать можно? – спросил Том, походя.

– Смотря чего и какой толк.

– А здесь продаётся?

– Как выйдете – направо.

Том поспешил наверх, я чуть приотстал, пропуская новую группу страждущих, а когда вышел и повернул направо, то увидел Тома приклеенным под вывеской «Интересы». Торчали три точки: задылок и пятки – остальное скрылось в окне лавки. Наконец-то он дорвался до желаемого! Интересы, правда, не толки, и не перетолки, но зато и не сутолоки – не суточная толкотня, а гораздо более важное и нужное для Тома. Он ведь искал украденные или потеряденные интересы. А может, потёрто-ядерные? «Если слегка поцарапть оболочку электрона…» – вспомнил я чей-то совет.

Да и о толке спросил потому, что некоторые часто путают слова «толк» и «смысл», особенно при употреблении в выражениях типа «Есть ли в этом смысл?» и «А будет ли толк?». Однако «смысл жизни» (тс-с-с!) и «толк жизни», несомненно, различаются, о чём Том не подумал.

– Скажите, пожалуйста, какие интересы у вас имеются? – глухо вопрошал он – так доносился его голос из окошечка. А вообще-то у Тома голос звонкий. Малиновый.

– Личные, групповые, общественные, национальные, общечеловеческие, профессиональные… – монотонно перечислял голос продавца. Сам продавец безмолвствовал.

– Ты смотри, у них, оказывается, богатейший выбор! – сказал я не то себе, не то Гиду. – Может, и мне что-нибудь присмотреть? Если конечно, тут не будет, как на обычном блошином рынке: пока ничего конкретно не нужно – всюду полно товара, как требуется что-то конкретное – ничего подходящего не найдёшь.

– А жизненные интересы у вас есть? – продолжал пытать Том продавца.

– Чёрт, и где вы такие слова берёте?

– (Изо рта!) – хотел огрызнуться Том, разочарованный, что не нашёл того, что ему нужно (ну, что я говорил?), но не огрызнулся, а сделал паузу, которую я услышал и озвучил для себя. – А какие пользуются наибольшим спросом?

– Знаете, в разное время – по-разному. Иногда личные превалируют, иногда общественные… Обычно люди покупают целый набор, а пользуются в зависимости от обстановки.

– Покажите набор, – распорядился Том.

Продавец достал большую коробку – типа детской мозаики.

– Вот посмотрите. Так они расставляются…

Я из-за спины Тома ничего не видел, но приблизительно представлял, что он наблюдает.

– …а так их можно перегруппировать. Таким образом вы можете поставить личные интересы впереди общественных, вот так – групповые, так – национальные, а личные удаляются на самый край, но совсем с доски не снимаются, а остаются в резерве…

– В разрыве? – недорасслышал Том.

– В разрыве со всеми остальными, – согласился продавец.

– Это что – азартная игра? – спросил Том.

– Для кого как, – вздохнул продавец, – кому игра, а кому – жизнь.

Том поблагодарил и откланялся.

Сбоку от лавки интересов – не помню точно: с правого или с левого? – вислела, чуть покосившись налево, вывеска «Линии».

– Почему у вас все вывески однословные? – поинтересовался я у Гида – так, разговор поддержать, лишь бы идти не молча.

– Меньше слов – больше дела, – с той же целью ответил Гид, подумав самую малость.

– Какие же линии продаются? – следующий вопрос я пропитал немного большей заинтересованностью, и Гид её почувствовал:

– А поспрашивайте…

Я подошёл к окошку в тот самый момент, когда туда переполз Том и успел задать мой следующий вопрос. Так что один вопрос я сэкономил. Но зато не услышал начала ответа – если он начинался, конечно. Есть ведь ответы без начала и без конца.

– …линии поведения. Выбирайте, – продавец любовно провёл рукой по линиям.

Одни линии линеились прямее стрелы. Другие плелись извилистой плетью: запутанные, закрученные, похожие на траекторию полёта платяной моли. Третьи множились – разветвлялись, типа виртуального веника. Да ещё и перепутывались друг с другом!

Том ничего подходящего для себя не обнаружил, а я обнаружил для него лавочку «Варианты». Сначала я подумал, что продают комбинации из первых двух. Но нет, в лавке оказались исключительно варианты.

Варианты и вариации.

Но если варианты представляли собой подобие стеклянных призм – капризматического, однако, плана, – странно вспыхивающие всякий раз другим цветом при лёгком повороте на иную грань, то вариации напоминали составные части и элементы химических лабораторных установок: сложноизогнутые стекловидные конструкции трубчатой формы, то расширяющиеся, то сужающиеся в неожиданных местах. И так же мерцающие перебегающим светом, меняющим форму и длину волны – от красного до фиолетового через зелёный и жёлтый. А не через жёлтый и зелёный, как хотелось предположить с ходу, не подумав.

– Есть вопрос, – спросил я Гида, – какие преимущества у вариантов по сравнению с вариациями?

Поскольку разговор ни к чему не обязывал, то и вопрос не требовал ответа по существу. Гид так и ответил, вспоминая своё – наболеевшее или приинтереснившееся:

– Кстати о преимуществах. Знавал я одного другачка, который имел несколько преимуществ, но исключительно мелких. Чего он с ними не выделывал! И сажал на принудительное откармливание, и разрабатывал различные спецдиеты; отчаявшись, рискнул на внутривенные вливания – но тщетно: они оставались столь же тщедушными.

– А чем преимущества отличаются от привилегий? – влез Том, вполне освоившийся и не исчерпавший ни желания спрашивать, ни лимита вопросов на сегодняшний день. И, словно нарочно, мимо прошли двое верзил, говоривших именно о привилегиях. Или они услышали вопрос Тома и решили по-своему на него ответить?

– Привилегии? Нечто вроде вериг, – услышали мы обрывки разговора. – Только они позолоченные, побольше, и доставляют удовольствие.

– Мне кажется, если вериги, изнуряя тело, укрепляют душу, то привилегии – наоборот, – возражал второй, – изнуряют душу, балуя тело.

– Пойдём, посмотрим, – предложил Гид. – Неподавлеку есть нечто подобное.

И повлёк нас туда.

Но Гид, на удивление, ошибся. Там оказались не преимущества, не привилегии, а всего-навсего привязанности.

Одна из привязанностей выглядела словно толстая грязная серая верёвка, или канат. Кому такая может понадобиться? Вообще-то привязанностей продавалось несколько, но эта казалась самой прочной, внушительной, выдающейся и бросающейся в глаза прежде всего видом. Даже когда она сама оставалась на месте, вид её так и норовил броситься кому-нибудь в глаза.

Посмотрели мы на них, посмотрели, да и двинулись дальше.

Но по пути задержались, увидев человека, который делал пояснения и пускал по воздуху.

– Вдруг кто поймает, – говорил он. – И поймёт.

– А чем поймает?

– Сачки специальные есть.

– Вы думаете, сачки будут этим заниматься? Тогда они не будут сачками.

– А чем поймёт?

– У кого что для этого имеется, – уклончиво ответил продавец.

– Видите, какая широкая душа, – сказал Гид, – всё на ветер пускает. А я знавал одного товарища, который сделал когда-то одно пояснение и до сих пор пытается оформить патент. Всё время на ерунду убивает.

– А он? – спросил Том, указывая на то, как бородатый мужик распростирал объятия. У него не вполне получалось: то ли руки сводило, то ли кашель мучил, то ли их недостирали и недовысушили и они жужмались, но распростирались объятия плохо.

Его сосед продавал выдержку. Выдержка выглядела неважно, местами оказалась траченная молью.

– Выдержка и терпение – не одно ли и то же? – спросил Том.

– Если бы было одно и то же, было бы одно и то же, – возразил Гид. Очевидно, вопросы Тома несколько выбили его из колеи, поэтому он стал не столь вежлив. – Выдержку может один раз проявить любой, а терпение является чертой характера.

– Значит, характер имеет несколько черт?

– Да, черт, или линий – как у оружия: трёхлинейка, семилинейка, десятилинейка… Чем больше линий, тем характер светлее. Бывают ещё и гранёные, но грани встречаются у самых твёрдых характеров.

– А осторожность – черта характера? – осторожно спросил Том.

– Черта… – нерешительно произнёс Гид.

– А это что? – оржествующе, чуть не заорав, выпалил Том, указывая на витрину с выставленной острой осторожностью – как бы в противовес тупой боязни, находящейся в противоположной стороне витрины. – Как её вставлять в характер?

– Если бы вы увидели сам характер, вы бы не спрашивали, – коротко ответил Гид.

Том замолчал.

Впрочем, ненадолго: он заметил сидящих кружком весьма обтрёпанных худых голодных и грязных людей – я и не думал, что на Ярмарке встречается столь явно выраженная убогость. Сначала я подумал: нищие. Но, судя по невнятным пояснениям Гида, сидели представители какой-то секты: не то религиозной, не то релегиозной, не то телегиозной, не то тенденциозной… Но что одиозной – наверняка. Впрочем, ничего плохого они не делали: сидели себе кружком и воздымали руки к небу – лёгкими струйками дыма. То по одной, то по две. То вместе, то по очереди.

Вокруг толпились зеваки, чихаки, сморкаки, кашляки, чесаки, плеваки, толкаки, щипаки… Хорошо хоть кусак не было. А также сочувствующие, сонюхающие, содышащие, содумающие, сомыслящие, сопереживающие, сопонимающие… Вокруг бродили торговцы-офени по колено в надежде что-нибудь продать.

Сектанты вызывали сожаление. Но сожаление, к сожалению, не явилось. Вместо него пошёл дождь. Строго над ними, над их головами.

– Не нужно нам ваше дожделение! – закричали они, вскакивая и отряхиваясь. – Нам нужно дожеление!

– А почему дожделение? – спросил Том. – Не правильнее ли «дождаление»? Они же его дождались? Или они не его ждали? Что за дожеление? Где желе? Дождь из желе?

– Да, – ответил я, – желе ни при чём. А дожеление – не от слова «дождь», а от слова «дож», то есть «вождь» – по-древнеитальянски. Я понимаю так, что им нужен вождь, и они его ждут. А может, от слов «дожалить лень» – жаль им её, что ли? Они её жалели-жалели, да не дожалели, – прибавил я, чтобы не пропало шикарное предположение. – Тогда почему не дожаление?

– Почему ты употребляешь «и» – дожалить, а не «е» – дожалеть? – возмутился Том.

– Но ведь дождь лил! – возразил я. – А не лел. Не лелеял, во всяком случае.

Том помолчал минуту, а потом поинтересовался:

– А вожделение не лучше ли передаёт смысл жажды вождя, чем дожеление?

– Кто знает, какого они дождя… то есть вождя, хотят, – пожал я плечами. – А вожделение – да, означает что-то вроде «желание, или ожидание вождя», – согласился я. – мне кажется, его происхождение уже потерялось или всё ещё теряется в глубинах веков…

– Ну да, потеряется оно, – возразил Том, – как же…

К нашему разговору прислушивались офени. А потом решили принять в нём участие. У них оказался собюственный, совершенно оригинальный взгляд на проблему вожделения, вождей, их памятников и бюстов. Один сразу согласился с Томом:

– Вы совершенно правы, – поклонился торговец, – вожделение есть желание заполучить вождя на свою шею и возливать перед ним елей. А всё почему? Позабыли древние заповеди: не сотвори себе кумира – ни на земле, ни на небе. Хотя бы одно помнили, многового ведь не требуется!

– Им лень думать самим, – вмешался другой, – поэтому и хотят вождя. Отсюда – вожделение: вождь и лень.

– Я соглашусь с вами относительно этимологии: вождь и лень, однако должен заметить, что вы делаете отсюда и дотуда совершенно неверные выводы. Суть в том, что вождям свойственна лень, они ничего не делают.

– Это липовые вожди, – возразил второй, – а настоящие вожди ведут! Они не могут не вести…

– Вождь ведёт в дождь, – съязвил третий, а первый добавил:

– Не липовые, а дубовые.

Второй продолжил:

– Ведут первые вожди, а потом на их место приходят другие и, хотя тоже именуются вождями, по инерции движения, – но уже никуда не ведут. Вот им-то и свойственна лень.

– Возможно, вы правы, – осторожно согласились первый и третий, – однако не следует сбрасывать со счётов и соввершенный…

– Совершенный или совершённый? – спросил Том. – То есть он совершён или совершенен? – Но вопрос остался без ответа. А говорившие поправились, килограммов на пять:

– … свершившийся в Советской России факт: там жил вождь Ленин. А остальные советские вожди очень хотели походить на него. Вот они походили-походили, да и сели, по очереди. Движение было среди вождей, желающих быть похожими, пусть неосознанно, согласно новому сознанию, на Ленина – вожделение. От слов: «вождь» и «Ленин».

– Мне кажется, вы излишне сужаете взгляд на проблему, – вмешался ещё кто-то, – и стремитесь к обскурантизму!

Я понял, что пора уходить отсюда, ибо неизбежно вслед за обвинениями могут пойти оскорбления, а за ними и мордобой. А мы ко всему одинаково не готовы. Хорошо, если они пойдут в стороне от нас, а если прямо на нас?

– Что такое обскурантизм? – спросил Том.

– Это когда в тёмной-тёмной комнате смотрят в маленькую дырочку, – наспех ответил я, торопясь уйти. – Камера-обскура.

– Смотришь в дырочку, а видишь дурочку, – сострил кто-то быстро, но неудачно.

– Всё может быть, – согласился второй кто-то.

Они спешили мимо нас, а мы – мимо них.

Видя, что мы уходим оттуда, где собралась большая толпа, встречный прохожий, желающий стать покупателем, решил, что там продаётся нечкто (нечто или некто) очень полезное и нужное, а мы уже купили, и потому пристал к нам с расспросами, похожими на присоски спрута:

– Что там?

– Да так, пустяк, – ответил я, нимало не заботясь об ответной реакции, по старой привычке. Но вопрошавший среагировал неожиданно бурно:

– Пустяк?!!

– Да, а что?

– Да вы что! Пустяк – это всё! Это большая редкость!

– Ну и что?

– Это необходимейшая вещь!

– Для чего?

– Не знаю… – произнёс он внезапно упавшим голосом – тот глухо ударился о мостовую, – но на всякий случай поспешил туда, откуда мы пришли.

– Слушай, Гид, мне как-то неловко, – начал я говорить, – выходит, я его обманул?

– Разберётся, – махнул рукой Гид, – а потом, у сектантов наверняка найдётся для него какой-нибудь пустяк. Правда, во что он потом превратится? Знавал я одного: связался с сектантами, те дали ему обещание взаймы, а он не вернул. «Обещание, говорит, игрушка, а дураку – радость». Так они у него потом всю радость забрали. И остался он дурак дураком.

– Дали обещание, а забрали радость? – возмутился Том. – Нечестно!

– Восприятие зависит от воспринимающего, – пояснил Гид. – Я же говорил. Одному – игрушка, другому – радость, а третьему что? А четвёртому, пятому?

– Надо подумать…

Но думание пришлось отложить: в лавке напротив жизнерадостный продавец (интересно, а есть жизнепечальные люди?), бойко торговал, отвешивая оплеухи, ловко орудуя чашечными аптекарскими весами – типа весов Фемиды. Он отвешивал их одну за другой, весело балагуря. Люди улыбались, заворасивали – быстро, по-китайски – оплеухи в бумажки и носовые платки, платили деньги, и отходили, довольные.

– Купим? – предложил Том.

– Для чего?

– Просто так.

– Может, лучше что-нибудь другое? Например, это, – я указал на жаровню по соседству, где продавали опеку – большие жареные блины из дрожжевого теста. – Интересно, из чего они сделаны? Из опекаемых или опекунов?

– Из опекунчиков, – сострил Том, – или опекунят.

– Из окунят? – перепредположил я.

– Вы ошибаетесь… – продавца глубоко шокировало наше дилетантство. – Они совсем не то, что вы сказали!

– А что?

Но услышать ответ мне не удалось: передо мной уронили престиж, более всего похожий на канализационный люк, и столь же тяжёлый, и тот, больно ударив меня по ноге – к счастью, вскользь, – зазвенев, откатился.

– Ну, и кто же его поднимет? – спросил я, потирая ногу.

– А кому нужен, тот пусть и поднимает, – уходя, ответил уронивший и ухмыльнулся – до пены, а потом отбросил обмылок.

Я долго раздумывал: не вернуться и не взять ли престиж? Вернуться или свернуться? С чего? И, раздумывая, прошёл мимо торгующихся из-за лежащего на прилавке, и услышал часть их разговора:

– Это же просто абсурд! Разве вы не видите?!

– Нет, не просто. Видите разводы вдоль и поперёк? Это абсурд симфонический. Вам какой нужен?

– Мне хотелось бы шизофренический.

Я хмыкнул, продолжая размышлять о престиже и престижности, и нарвался на следующий обрывок разговора:

– Такова твоя благодарность? Какова же будет злодарность?

– Точно такая же. Я не делаю меж ними различий.

– Вперемешку?!

– Вперёд, к мешку, – буркнул я, и решил престиж не брать: не модно. Тем более что увиденный мною прилично одетый господин, подойдя к прилавку, сложил с себя полномочия и аккуратной стопочкой поместил их перед продавцом.

– Вот, – сказал он, – делайте с ними, что хотите. А я ничего не хочу, мне ничего не надо.

– Может быть, вы хотите что-то взамен?

– Можно, я сам возьму, что хочу?

– Пожалуйста.

Покупатель молча набил оскомину, забросил за спину и пошёл, чуть покачиваясь.

– А я думал, оскомина – осколок мины, – проговорил Том, который, как оказалось, всё время шёл рядом со мной и видел то же самое. Может, и думал о том же?

– Как видишь, нет, – возразил я, удивлённый неожиданным присутствием Тома.

– Вижу, – вздохнул он.

Лёгкое шелестящее шевеление вокруг заставило меня поднять голову и поискать его источник, и нас с Томом случайно обмахнуло белокрылием бабочек-капустниц: чьи-то налетевшие хлопоты прикоснулись своими крылышками.

Мы закрутили головой и заотмахивались от них.

И едва не пропустили преинтереснейшее зрелище: здоровенный детина, похожий на древнегреческого купца, и в соответствующей одежде… а приняли бы мы его за древнегреческого купца, не будь он так одет? Вот то-то и оно! Так вот, он произнёс:

– Пять талантов талантов!

– Меры, конечно, оригинальные. Но следует ли валить все таланты в одну кучу? – решил выяснить Том.

Купец не ответил, а если и ответил, то мы не услышали, ибо сей секунд мимо нас, погромыхивая на кочках, провезли пустое бахвальство и внимание всех окружающих тотчас отвлеклось на его созерцание. Хотя с талантами хотелось разобраться особо.

– Интересно, чем можно наполнить пустое бахвальство? – спросил Том. – И можно ли?

– Главное – надо ли, – заметил я. Но заметил не только это: бахвальство в некоторых местах покрывали клочки белой ваты, или тумана – склока.

– Видать, ишпольжованное вежут, – прошамкала бежжубая штарушка – большой шпечшиалишт по вопрошам бахвальштва.

– Куда, куда везут? – заинтересовался Том.

Но бабушка не ответила, произнеся на сегодня все положенные слова. Ответил молодой парень-грузчик, качавший права ручной правокачкой:

– На перезарядку везут. Заполнят – и по новой всё пойдёт.

– Что пойдёт? – не поняли мы.

– А то, что не поедет, то и пойдёт, – ушёл он от ответа и продолжил качать права из большой сиреневой цистерны прямо в подставленный ряд длинных бочек – или в длинный ряд бочек – пожарной кишкой. Потом принялся перекачивать их с места на место, но никому не давал попользоваться ни каплей.

– Вот разгрузим – тогда пожалуйста, – говорил грузчик, потирая руки о чёрную прорезиненную робу, забрызганную расплёсканными правами.

Нас права не заинтересовали, и мы ушли от них, по пути разглядывая лежащее на прилавках, но не прицениваясь.

Мы увидели, последовательно, издевательство – тонкий чёрный прут, на котором на чёрных же длинных черенках росли чёрные мелкие груши или крупные вишни; рвение – много-много клочков разорванной и жёваной бумаги.

Сегрегация имела вид огромного сита.

Лихо почему-то продавалось строго на фунты, несмотря на то, что повсеместно перешли на новые единицы измерения.

Ассонанс и диссонанс лежали рядом, как бы компенсируя друг друга, хотя оба напоминали детские гантельки для начальных занятий спортом.

Рядом продавали тёплые-претёплые и мягкие-премягкие баю-баюшки-баю.

– Это для сна?

– Скорее для дремоты. Или для засыпания.

Всё виденное имелось в широком ассортименте.

– Скажите, а поуже у вас есть? – спросила хорошо сохранившаяся дама со склерозом на шляпке, выбирая что-то из увиденного. – Такой ассортимент не поместится в моём будуаре. Или дортуаре. А, может, тротуаре?

– В чём именно? – возмутился продавец. – Я должен знать точный размер!

– Размер разный, – продолжала дама. – Размер зависит от разных мер.

– От разных мер или от разности мер?

– Безразлично.

– Если так, берите этот, – и продавец пододвинул разноцветный ассортимент – типа деревянного ксилофона или большой детской губной гармошки. Или копии системы органных труб Рижского Домского собора.

Глава 17. Клубок противоречий

Противоречия представляли собой обоюдоострые стрелы – без оперения, с наконечниками с обеих сторон. Некоторые из них резинились, изгибались, но не теряли остроты острий. Некоторые запутывались в клубок, откуда наружу торчали лишь острые иглы.

– Вот как выглядит «клубок противоречий»! – понял Том.

– Именно, – подтвердил Гид. – Вы представляете, какими нужно обладать талантами, чтобы его распутать? Какое нужно терпение, точность, осторожность…

Сбоку лежал и остракизм – слипшийся воедино букет колючей проволоки, типа железного веника.

А по соседству продавались слащавые сентенции. Они липли от покрывавшей их патоки. Продавец перекладывал их, время от времени облизывая пальцы.

– Бросьте вы свои сентенции! – услышали мы из-за спины.

– Эти бросишь – другие искать придётся. А где? – и он продолжил жевать свою жвачку. Там и вкуса уже никакого, наверное, не осталось.

На соседнем прилавке лежали разные поруки: круговая, квадратная, треугольная, трапециевидная и кубическая – составленные из вцепившихся друг в друга рук по локоть. Конечно, не настоящих, не живых – скорее всего, пластиковых, хотя смотрелись они очень зловеще и кроваво…

Мы стали свидетелями того, как человек, заплатив всего пять ятиков, получил нагоняй, и пошёл, бережно прижимая его к груди, чтобы не разбить.

– Куда ты его? – спросил Том.

– На полку поставлю, под стекло.

Рядом лысоватый пожилой мужичок, шевеля губами, читал нотацию, приклеенную на стене, сдвинув очки на нос и то и дело поднимая указательный палец кверху, как бы отмечая что-то на небесах. Прочитав, аккуратно отодрал нотацию от стены, свернул и спрятал в карман.

– … не за страх, а за совесть, – пробормотал он, повторяя последние слова, – смотря как взглянуть: какой страх и какая совесть…

– А какая разница? – спросил Том.

– Вот именно! – обрадовался мужичок. – Если разница принципиальная, их и сравнивать нельзя. Если же разница непринципиальная, то сравнивать можно: объём, размеры, вес и прочие физические характеристики – как страха, так и совести.

– Вы, должно быть, большой специалист по страху и совести, – льстиво сказал Том: когда захочет, он может показаться каким угодно. – Мы встречали людей, которые продавали свою совесть.

– Это ничего. Бывают люди вообще без совести, – сказал мужичок с огорчением, вертя его между пальцами. – С таких ничего не возьмёшь. Где они её потеряли? И не продали, нет – у них её никогда не было. Да она им и ни к чему… Я считаю их никчёмными людьми.

Мы поблагодарили, хотя ничего не узнали, и сделали приставной шаг к следующему прилавку.

На прилавке лежали сморщившиеся корешки.

– Женьшень? – спросил Том, беря один в руку.

Гид испуганно схватил его за руку, отчего корешок упал обратно на прилавок.

– Это же корни зла!

– Хорошо хоть сушёные, – сказал Том, вытирая руку о штаны. Не очень красиво, зато эффективно.

– Ничего, замочишь – и сажай, – убедительно сказал продавец. – Великолепное, восхитительное зло вырастет.

– А если не намачивать? По-другому нельзя? Что-нибудь полезное из них сделать?

– Заваришь горячей водой, настояшишь трое суток – и пей. Помогает от простуды, – пожал плечами продавец. И мечтательно добавил: – Но лучше замочить…

– Трое суток ждать… Долгонько.

– Есть мнение, – робко предложил голос сбоку.

Мы повернулись.

Маленький тщедушный человечек держал в руке небольшую смятую тряпочку неопонятного цвета – то ли понятого по-новому, то ли понятного только новым людям, то ли неопрятного – вновь спрятанного.

– Это ваше личное мнение?

Человечек замялся:

– Да как вам сказать… Собственно, я разделил его с…

Тряпочку, похоже, недавно разорвали – возможно, и пополам.

Том хмыкнул и отошёл, чуть не столкнувшись с точильщиком. Хотя мог бы услышать его рекламные выкрики:

– Точу притупившиеся вкусы – до самого тонкого! Точу притупившиеся восприятия! Точу притупившиеся взгляды! До любой остроты!

– А почему бы не наточить саму тупость? – спросил Том.

Точильщик внимательно посмотрел на Тома.

– Вы не производите впечатления тупого человека. Подумайте, кто станет подрывать основу своей коммерции? Вспомните байки о Ходже Насреддине. Я не глупее кота…

Том обиделся, но виду не подал, а, повертев в руках, спрятал в карман. Отошёл в сторону, взял из лежащей на прилавке груды мин одну и попробовал на язык. Поморщился: мина оказалась кислая.

– А других у вас нет?

– Есть приторная, слащавая, презрительная, досадливая… – перечислял продавец.

– Поберегись! – услышали мы придушенный возглас и едва успели отскочить в сторону: к магазину из длинного трейлера выдвигалась аналогичная процессия грузчиков.

Чертыхаясь и проклиная всё на свете, они ввосьмером едва вынесли вотум недоверия, поставили у крыльца и уселись на него же, вытирая пот и переводя дух.

– Куда вы его денете? – спросил Том.

– Да никуда! – возмутился грузчик. – Постоит-постоит, да обратно унесём. Толку с него!

– Как с козла молока?

– Ещё меньше.

– А вреда?

– Да и вреда, в общем, особого нет.

– А зачем он тогда нужен?

Грузчик пожал плечами:

– Сказали вынести – вынесли, скажут убрать – уберём.

– А что вы ещё привезли? – полюбопытствовал Том, подходя к трейлеру. – Можно взглянуть?

– Глянь, чё ж нельзя. Ирония.

Том подошёл к трейлеру и на цыпочках заглунул внутрь, в глубину прицепа.

В трейлере размещалась ирония, заботливо укрытая с одного края брезентом.

К грузчикам подбежал потенциальный покупатель, хотя я назвал бы его кинетическим – он беспрестанно двигался: размахивал руками, пританцовывал, кивал головой, подмигивал поочерёдно обоими глазами – тик-так, тик-так.

– Выносливость у вас есть? – спросил он.

– Всю уже вынесли.

– А терпение?

– Потерпите немного, скоро должны подвезти.

– Как я могу терпеть без терпения?! – возмутился покупатель.

– Как хотите, можете не терпеть. Моё дело маленькое: я – грузчик. Ищите хозяина.

Покупатель умчался искать хозяина, грузчики принялись нести вздор – нечто-то вздутое и розовое, похожее на пневматические леденцы «Кислородная подушечка», а мы вновь двинулись по рядам, и успели увидеть интереснейшую вещь до того, как её продали: апломб с ярким фирменным ярлыком, правда, неизвестной фирмы. Сбоку, байонетным креплением, к нему пристёгивалось честолюбие.

И тут Том, якобы желая заполнить пробелы в своём понимании, спросил Гида, по понятной причине не желая тревожить меня:

– Честолюбие и тщеславие, что между ними общего?

– Они – две стороны одной медали, имеющей много сторон. Но тщеславие можно определить как тщедушную, или тщетную, славу. А честолюбие – как любовь к чести, почестям, ожидание их. Тщеславие заставляет людей делать идиотские поступки – например, поджечь храм Артемиды Эфесской, облить кислотой «Данаю», попасть под лошадь – и всё ради того, чтобы «влипнуть в историю по-лёгкому», не прилагая никаких положительных усилий. А честолюбие, наоборот, удерживает человека от несуразных поступков, оберегает от авантюризма. Тщеславие же толкает человека к нему.

– Значит, авантюризм – пограничная черта между тщеславием и честолюбием?

– Да, но одно стремится к нему, использует для достижения своих целей, а другое – избегает его.

– Вот как… – Том сделал вид, что задумался и делал его до тех пор, пока не заметил рекламу: «Только у нас! Лучшее в мире «у-тю-тю!» Широкий выбор!» и не решил немного уточнить.

Он спросил, указывая на товар:

– Что это?

– У-тю-тю! – с готовностью ответил продавец.

– А куда его?

– Не имею ни малейшего понятия! – хвастливо заявил продавец, разворачивая, развокрабивая, разхологлаживая товар, медленно покрывающийся инеем.

– Зачем тогда продаёшь? – возмутился Том, а Гид добавил:

– Не имеешь понятия – купи.

– Где? – обернулся к нему Том. А продавец предложение Гида полностью проигнорировал.

– Вон, рядом, – ответил Гид Тому. И продавец не услышал.

Рядом действительно продавались понятия, но, к сожалению, мы не нашли понятия об у-тю-тю, хотя перерыли все имеющиеся понятия. И все они были понятиями о чём-то. Например, пониятие – смешанное с пониманием – об алгебре, о геометрии, астрономии…

В ходе разговора с продавцом выяснилось, что некоторые люди не имеют о них и самых элементарных понятий. А мы нашли среди прочих понятие о понятиях, а также поняитие – понятие, соединённое с наитием.

Я же наткнулся на особенный лоток с завистями, и у меня мелькнула несуразная мысль: что, если…

Зависти различных цветов выглядывали друг из-за друга: синие, зелёные, жёлтые, малиновые, розовые… Я хотел подобрать чисто белую, да не тут-то было! Сколько я ни перебирал, абсолютно белых не встречалось: на каждой присутствовало хоть одно-два-три чёрных пятнышка.

– Что за товар? – указал я на пятна продавцу.

– Что поделаешь, – вздохнул он. – Покупатели трогают грязными руками. Захватали.

– Можно ли постирать? – спросил я.

– Зависть? Ммм… нет. Химчистка, пожалуй… Но… я не уверен. Впрочем, можете попробовать, рискните

– Спасибо, в другой раз, – вежливо отказался я. Мысль моя осталась неосуществлённой. Да и Том с Гидом куда-то пропали. Я завертел головой, разыскивая их, и обнаружил знакомые спины у очередного лотка. Они рассматривали формальную логику, то бишь имеющую форму, в отличие от неформальной, не имеющей формы и потому не имеющейся в наличии. А формальная логика имела вид металлической линейки с прецизионными делениями.

– Что ею меряют? – спросил Том. – Или миряют?

Я ахнул: Том находился недалеко от истины. Но продавец спас меня – он явно не знал, чем сам торгует.

– А всё! – претенциозно ответил продавец.

– Например? – продолжал упорствовать Том.

– Например, логику действительности.

– А ещё?

– Логику событий.

– А ещё?

– Логику поступков.

– А ещё?

– Логику деятельности.

– А разве логика поступков и логика деятельности – не одно и то же? – продолжал вкапываться Том.

– Нет, два и то же! Деятельность – суть совокупность поступков. И если каждый из них может подчиняться какой-то логике, то вместе они могут не подчиняться никакой логике.

– Например?

– Например? Когда один копает яму, а второй закапывает её вслед за первым.

– А ещё?

– Ещё? Спросите у моего соседа. Он лучше знает.

Сосед занимался неописуемым делом – таким, что описать его нет никакой возможности.

– Что ты делаешь? – спросил Том.

– Я делаю вид.

– Какой вид?

– Я делаю любой вид, лишь бы это был вид, будто я работаю. – И причём он старался в поте лица, то и дело смахивая крупные капли. Издали его деятельность напоминала чеканку по латуни.

– А не много ли конкурентов в этой области?

– В общем да, но надо же что-то делать. И потом: у меня получается лучше всех!

Мне показалось, что подобный диалог я слышал в одном из анекдотов. Впрочем, многое уже когда-то случалось и происходило. История повторяется – как по большому, так и по маленькому. Видимо, у неё такая потребность, периодически возникающая. От чего бы это зависело? И долго ли провисит? Что ест и пьёт история?

Мои раздумья прервали выкрики разносчика:

– Выводитель пятен на совести! Выводитель пятен на карьере!

– А карьер какой, песчаный или глиняный? – поинтересовался здоровенный мужчина, по внешнему виду – прораб. В спецовке и со штангенциркулем

– Имеется в виду карьера, а не карьер, – разъяснил разносчик.

– А-а, – разочарованно протянул прораб, а разносчик продолжил самореклмау – чуть не подмяукивая:

– Выводитель пятен на репутации!

– А если она уже подмоченная? – решил выяснить Том.

– Ещё проще! Вам не придётся замачивать её! Разве что самую малость, в уксусе, чтобы отбить неприятные запахи.

Тома оттеснил в сторону респектабельновидный господин. Респектабельность на нём висела мешком, но мешком с мукой.

– Видите ли, – произнёс он вполголоса, – у меня запятнанная карьера, она мне досталась по наследству от предшественника, а мне хотелось бы…

Мы не захотели вникать в перипетии чужих проблем, распутывать их плоский клубок, и удалились.

Правда, по пути наткнулись на двух сосредоточенных покупателей и похожего на них продавца. Покупатели рассматривали небольшой стеклянный аквариум, проворачивая его между пальцами.

– В таком вот аспекте? А другого у вас нет?

– К сожалению, нет. Есть проспект, конспект, перспектива, спектр, спектакль, префект…

– С пектином?

– С пептином.

– Нет, мне такого добра не надо.

– От добра вообще добра не ищут, – легкомысленно произнёс второй глубокомысленную фразу.

«Где-то я это слышал», – подумалось мне, но так и не вспомнилось.

Они все ушли, и мы ушли со всеми.

Тут торговые ряды заканчивались: дальше шло шоссе, по которому бойко двигались автомобили. Один из них вёз смотанные в толстые бухты стальные канаты терпения.

– На продажу везут? – спросил Том.

– Скорее, в школу.

– В школу?

– Да, там требуется безграничное терпение, а везут именно такое, – ответил Гид. – Видите, они смотаны в виде листов Мёбиуса.

– Пойдём в школу? – предложил Том.

– Давай завтра, – предложил я. – Поздно уже. Детям спать пора.

В гостинице мы почувствовали, что усталость накопилась. Часть её легко смывалась под тёплым душем, порой превращаясь в истому; часть уничтожалась под холодным душем – если принять его сразу после горячего; но какая-то часть оставалась и перерабатывалась во сне – значит, для чего-то она нужна организму?

Глава 18. От Ярмарки к Ярмарке

Утром мы без особого аппетита – его почему-то не было в меню, не завезли – позавтракали в ресторане, и вышли на улицу, где нас ожидал Гид.

Небо привычно голубело. По нему на юг летели белые облака, слегка помахивая крыльями. Наверное, торопились к месту зимовки.

– Куда пойдём? – спросили мы.

– Сегодня я поведу вас на вторую Ярмарку, – объявил Гид.

– На другую? – обрадовался Том.

– Нет. На вторую. Это не другая Ярмарка. Просто филиал, вторая городская. Она немного меньше, но там порой можно найти то, чего здесь нет – знаете, так иногда бывает.

Однако не успели мы отойти от гостиницы и нескольких шагов, как увидели стоящего на обочине дороги парня, дрожащими пальцами ощупывающего мешок, в боку которого темнела дыра.

– Что случилось? – обратились мы к нему.

– Да вот… счастье выпало… – прошептал он побледневншими губами – белыми, словно день. Ну, ещё бы – счастье потерять!

– Потерял? – поразился Том.

– Счастье потеряешь – сразу не найдёшь, – произнёс кто-то у нас за спиной. Я быстро обернулся, но позади уже никого не было. Значит, недостаточно быстро обернулся.

Поискали мы немного в придорожной пыли, просеивая её между пальцами, прошли немного назад по следам – да так ничего и не нашли. Кто-то, наверное, успел подобрать его счастье и приспособить для своих целей. Парень выглядел совершенно убитым, но мы ему ничем помочь не могли, и он удалился. И мы удалялись от него, идя в направлении, указанном и удерживаемом Гидом.

– И куда он теперь? – спросил Том, оборачиваясь вслед парню.

– Пойдёт новое счастье искать.

– Он его нашёл?

– Скорее всего, нашёл. А, может, добыл где-нибудь: заработал, создал своими руками, украл… – спокойно перечислял Гид, который во время поисков ни во что не вмешивался: стоял в сторонке и в поисках участия не принимал, а теперь знаком пригласил идти и продолжил беседу:

– Издавна существует множество различных видов счастья.

– Как это?

– Очень просто. Вспомните, как писали классики: таково было его воровское, или разбойничье, недолгое счастье. Или: таково было его крестьянское счастье, солдатское счастье, купечекское, торговое счастье… Такие выражение довольно часто встречались в романах – я даже не могу вспомнить, у кого именно. Значит, счастья бывают разные.

– Может, они понимали под этим словом что-то другое, – предположил Том, – одновременно несколько разных вещей?

– А что понимаете вы? – переспросил Гид.

– Стругацкие дали целый подход к теме: как люди понимают счастье, какой смысл вкладывают в это слово – в лице Магнуса Редькина, – вмешался я. – Разводить сейчас дискуссию – дело долгое и неблагодарное. Лучше скажите, Гид, кто и что сможет сделать со счастьем этого парня, если найдёт? Вам известно мнение, будто на чужом несчастье счастья не построишь? Так ли это? А на чужом счастье?

– Трудно сказать, – Гид пожал плечами, сделав паузу, в которую тут же влез Том, когда-то «для общего развития» начитавшийся – на свою и мою головы – Маркса (не Маркеса):

– На несчастье многих некоторым удаётся сварганить себе неплохое счастьице – например, если обмануть человека, как капиталист обманывает рабочих.

– Тогда получается счастье не на чужом несчастье, а на базе своего обмана! – возразил Гид.

– А другому – несчастье…

– Несколько не тот случай: в вашем примере именно обман приносит несчастье одному, а счастье – другому, – разъяснил Гид и продолжил, – а не непосредственно несчастье – счастье. То есть счастье достигается через промежуточную ступень, посредством обмана, который служит передаточным механизмом, а не прямо за счёт несчастья. Но пословица права: на чужом несчастье нельзя построить собственное благополучие, долго оно не просуществует. Несчастье – оно несчастье и есть: частица «не» отрицает любую возможность положительного результата. Никакое благополучие на нём попросту не удержится. А что касается этого парня… Трудно сказать, на что могут употребить его счастье… Всё зависит как от вида счастья, так и от архитектора, то бишь использователя счастья. Если он творчески подойдёт к делу… вы абсолютно не узнаете былое счастье. Другое дело, что подлинно творческий человек просто-напросто не будет заниматься такими вещами: ему гораздо интереснее создать самому, чем пользоваться чужим.

– Гений и злодейство суть вещи несовместные… – пробормотал я, цитируя А.С. Пушкина.

Гид услышал. И понял.

– Так оно и есть. Можно переработать чужое, переосмыслить его, но использовать без изменений… Получается компиляция, то есть плагиат в чистом виде. А он – грязная штука. Легко поскользнуться.

– А что может стать основой, базисом счастья? – Том решил базисно поменять тему.

– Разные вещи, – Гид задумал сегодня поставить рекорд в пожимании плечами, зря я не начал считать, – для некоторых основа счастья – материальный достаток, для других – здоровье, для третьих – возможность не видеть несчастные лица вокруг себя… Но тут двояко: одни хотят, чтобы все на свете стали счастливыми, чтобы всем стало хорошо; а другие прячутся от несчастных лиц: в башнях из слоновой кости, в своей квартире, на дачном участке, в эмиграции…

– В хобби, – поддакнул я.

– Да, в хобби можно скрыться надолго, – согласился Гид, и глаза его затуманились, – когда-то…

– А ещё? – резко прервал его воспоминания Том.

– А? Да. Так вот. Для некоторых счастье – в свободе.

– А свобода – это осознанная необходимость, – снова перебил Том. Что-то на него сегодня нашло. Куда делась его вежливость? Или откуда взялась невежливость? Может, мне показалось вчера, что вечер прошёл спокойно, а нам всё-таки что-то незаметно подбросили? (или это инкубационный период влияния наглости?) И с чего его дёрнуло «пройтись по классикам» – впрочем, без ссылок на первоисточники? Или он решил проверить правильность их высказываний с точки зрения определений Ярмарки? Откуда цитатомания?

– Чушь собачья! – взорвался Гид, но мигом поправился: – Извините, не сдержался. Но суть процитированного вами высказывания именно такова: ерунда. Свобода – это свобода, необходимость – это необходимость, какими ты её эпитетами ни украшай, чем и как ни осознавай. Помните притчу об Аврааме Линкольне, который на вопрос, сколько будет ног у собаки, если ногу посчитать хвостом, ответил: «Чем и как ни считай собачьи ноги, хоть хвостом – их всё равно останется четыре». Но свобода, – продолжал Гид, – она не каждому нужна. Иногда надо чётко различать и осознавать: и свободу, и необходимость, и свободу необходимости и необходимость свободы. Был у нас один… решал вечный вопрос соотношения свободы и необходимости. Всю жизнь искал настоящую свободу, как говорил. Полную, подлинную, абсолютную… Ходил, искал, добивался – словом… и делом… шёл на всё, лишь бы найти. А потом… Дали ему свободу. А он повертел её в руках, сказал: «Что я с ней делать буду?» – и выбросил. Во дурак! «Чего это ты?» – спросили его. А он и отвечает: «Свобода, – говорит, – хуже неволи». При первом взгляде оно так и кажется. К свойбоде своей долго привыкать надо. Потом, правда, опамятовался, пошёл снова искать. Да разве найдёшь, после того, как отказался… – Гид замолчал, покусывая травинку.

– А что за свободу ему дали? – поинтересовался проходящий, по внешнему виду – бизнесмен. Он так и проходил: по внешнему виду, оставив нас с внутренней стороны. – Я ищу свободу от зуботычин.

– И такая есть? – изумился Том.

– Конечно! Есть разные виды свобод…

– Знаю-знаю, – перебил Том (Если знает, чего спрашивает?) – свобода слова, печати, собраний, вероисповедания…

Незнакомец покачал гооловой из стороны в сторону:

– Слово всегда оставалось свободным. Люди – да, теряли свободу, страдали из-за слова – своего или чужого. А слово… что ему? Однако есть свобода слова, свобода для слова и свобода от слова. А также и слово для свободы и слово свободы. Слова от свободы нет – заметьте. А само слово… оно же не воробей, его запросто не поймаешь.

– Даже у вас? – ахнул Том. – А за что его можно поймать?

– Даже у нас… Подробности словесной охоты вы можете узнать у охотников за словами. Печать… печать ставят куда ни попадя. Свобода собраний определяется свободой человека: что он может сказать на собрании? Вероисповедание… исповедовать можно не одну веру, но и много других вещей, людей и понятий.

– А обыкновенная свобода продаётся?

– Свободы нет. То есть просто свободы нет принципиально. Свобода – это отсутствие ограничений. Есть ограничения – нет свободы, нет ограничений – есть свобода. Отсутствие барьера есть свобода передвижения.

– А какая ещё свобода есть?

– Свободла творчества, свободла предпринимательства, свободла торговли.

– А почему вы говорите то свобода, то свободла?

– Свободла – значит, свобода для чего-то. В том числе и свобода для слова, печати, собраний, вероисповедания – тут эти значения совпадают. Это как понятия гравитационной и инертной массы: один килограмм массы на Земле имеет вес один килограмм в средних широтах; 1,02 кг – на полюсах и 0,998 кг – на экваторе. На Юпитере он весил бы двести с лишним килограммов. Но сама-то масса не растёт! Так и со свободой. Она одинакова всюду, но в разных условиях будет проявляться по-разному, иметь разные значения.

– Но раньше ведь не различали гравитационную и инертную массы, – возразил Том. – И почему тогда не свободля, а свободла?

– Тонкое «я» слишком искажает смысл – сразу начинают копошиться всяческие нездоровые аналогии вроде «сводня», «…воб… ля» – если удалить «соду». «А» как-то надёжнее, – поморщился я, пытаясь объяснить по-своему.

– Именно! – подхватил ранее проходящий, а теперь остановившийся и разговаривающий с нами, да ещё и втянутый в дискуссию, короче – дискутант. – То же и со свободой и свободлой. Более того, раньше вообще не знали, что такое свобода, а не то, чтобы различать свободу и свободлу.

– Свобода для, свобода от, и просто свобода, – пробормотал Том, как бы запоминая.

– Не слушайте его, – фыркнула сварливая тётка в фартуке, выходя из открытых дверей какой-то забегаловки: она что-то сварила и теперь топталась с дымящейся кастрюлькой в руке, – свободла – это подлая свобода. Уж я-то знаю…

– Вы бы лучше помолчали бы, – повернулся к ней дискутант, – раз ничего не понимаете в сути вопроса…

– Кто не понимает? Я не понимаю? – тётка взмахнула кастрюлькой. – Да я сама представительница самой свободной профессии и готовлю управление государством, – и она ещё раз качнула кастрюлькой, – а вы…

– Пойдёмте отсюда, – потняул нас Гид, чуть ли не мяукнув, – здесь может стать очень жарко…

Уходя, я обернулся. И кое-что увидел и услышал: тётка размахивала кастрюлькой, а дядька крыл её последними словами техники.

Как бы то ни было, мы получили массу теоретических сведений из разных областей науки и техники, что способствовало значительному увеличению силы и остроты нашего ума, повышению его способности проникать туда, куда ещё никто не проникал и не пытался проникнуть.

Отойдя – от места, но не от дискуссии – словно в развитие тезиса об остроте ума, мы заметили человека, тоже занимающегося заострением, но не ума, а чего-то внешне другого. Приблизившись – но не очень близко – мы поняли, что он оттачивал на наждачном кругу остроты. После завершения процесса пробовал лезвие на ногте, а некоторые для пробы бросал в цель – подвешенную на стене мишень дартса. Часть острот попадала в мишень и застревала в ней. Остальные осыпались вниз лёгкой шелуховидной пыльцой, иные вообще не долетали до цели.

Увидев, что мы остановились в пределах досягаемости, он метнул остроту в нас. Но мы успели пригнуться, и острота пролетела мимо, лишь слегка оцарапав Тому левое ухо, и вонзилась в столб. Острота оказалась плоской, хотя и обоюдоострой.

Отойдя, я обернулся, и заметил, что бомжевидный мужчина остановился, вытащил остроту, и начал бриться, не намыливаясь.

– Да, Гид, вы упомянули чушь собачью, – вспомнил я, – а другие чуши бывают?

– Зачем они вам? – отмахнулся Гид. – Чушь – она чушь и есть. Собачья – значит, специально для собак. Как собачьи консервы.

Живой иллюстрацией блестящего лакированного бока консервной банки упомянутых консервов шёл человек, с ног до головы лоснящийся от самодовольства, которое недавно втирал себе в лысину, а оно не ограничилось лысиной и перемазало его полностью. Но лысина сверкала сильнее всего.

– Самолюбие и самодовольство, – задумчиво пробормотал Том, – что между ними общего? Мне кажется, это одно и то же.

– Нет, – возразил Гид, – самолюбие более глубокое, более внутреннее. А что касается самодовольства, то их встречается несколько типов. («Несколько типов у нескольких типов», – сострил в сторону Том.) Есть внутреннее, когда человек доволен собой, и ничто внешнее его не задевает. Другое, наоборот, направлено наружу, бьёт на внешний эффект и граничит с бахвальством, которое есть не что иное, как гипертрофированная гордость, обильно умащённая самомнением…

Том хотел восхититься, но не успел: снова, как и вчера, мы заметили лёгкое оживление на улице, по которой туда и сюда перемещались группки народа, собирались, разбирались, спешили в одном направлении, возвращались в другом.

– Что такое? – заинтересовались мы. – Что где дают? Продают? Выдают? Отдают? Передают? Может, и нам оно нужно? Важно? Натужно?

Гид пообещал выяснить и мгновенно исчез, затерявшись в толпе, но не прошло и минуты, как он из неё вынырнул, отдуваясь и выпуская изо рта словно бы струйки воды, но фактически – чего-то другого.

Как оказалось, открылся источник конфликта – внезапно и неожиданно. Сначала хотели вызвать пожарную команду и откачать, но тут вмешался предприимчивый делец. Развив бурную деятельность, он организовал хорошую рекламу и в короткий срок устроил широкую распродажу конфликта. Источник оказался неглубоким, небольшим и конечным, с малым дебитом. Вскорости весь конфликт был исчерпан. Счастливые покупатели с полными вёдрами разбегались в стороны. Те, кому не досталось, разбредались, глухо ворча, с недовольным видом. Некоторые через несколько минут бросали вид в ближайшую придорожную канаву, а более воспитанные – в урну.

– И кому он нужен? – вопрошал Том, не надеясь, впрочем, получить ответ. – Что они будут с ним делать? Разжигать в семье? Среди соседей? На работе?

– Им замечательно разжигаются примусы, молодой человек, – назидательно произнёс голос за его спиной.

Том обернулся. Говорил с виду доктор Айболит: кругленький старичок, весь в белом, седой и с круглой лысиной.

– А автомобили зап'авлять не п'обовали? – поинтересовался Том. С некоторой, как мне показалось, ии'онией.

– Взрываются, – коротко ответил старичок.

– У вас что, до сих пор на примусах готовят? – изумился Том, вернувшийся к ответу старичка, который необдуманно перебил ироничным замечанием об автомобилях.

– Есть вещи, которые можно приготовить исключительно на примусе, – многозначительно ответил старичок.

– Какие вещи? – заинтересовался Том. Но старичок, не ответив, слегка усмехнулся и удалился.

Том бросился вслед за ним, но с ходу наткнулся на прилавок вроде как бакалейных товаров, и был им остановлен. В баке булькнуло и пролилось. А прилавок притягивал взгляд: уставленный банками для сыпаучих продуктов – словно манная крупа на паутине, со стойкими стойками, увешанными кулями, кульками и кулёчками и уложенный пакетами, пакетиками и пакетульками – нечтим средлинным между пакетиком и кулёчком. Начиналась вторая Ярмарка, обещанная Гидом.

Глава 19. На второй Ярмарке

– А что у вас в пакетиках? – поинтересовался Том, пытаясь прочитать написанное на этикетке и выворачивая голову.

– Мука. Читайте внимательнее, всё написано: «Мука, высший сорт, вес нетто 2 кг, вес брутто…».

– А откуда вам её привозят? – не отставал Том.

– С мукомолен, конечно.

– А туда откуда?

– В карьерах добывают. Выламывают из стен. невероЯтно мучительное дело.

– Для чего она и кому нужна?

– Э-э, дорогой, на Ярмарке всегда что-нибудь кому-нибудь нужно. Не все покупают для себя, – подмигнул продавец. – Есть люди, что ничего не пожалеют, лишь бы досадить ближнему своему, доставить что-нибудь экзотически противное. В какие расходы влезают!.. Бывает, всю жизнь на это потратят.

– А в других чего?

– Типунчики, чесунчики, трясунчики – полный набор. Дрязги – кухонные, домашние, случайные, служебные, слежубные, автобусные. Даже армейские, – он указал рукой на иссиня-чёрные. – Склоки, ссоры, споры, раздоры, распоры, упоры и ступоры – стандартные.

– И всё для того, чтобы людям жилось хуже?

– Почему хуже – веселее!

– Кому – веселее, а кому – хуже. Кому смех, а кому – слёзы.

– Не будете покупать – не загораживайте товар, – окрысился продавец. Даже хвост из штанины высунулся.

– Будем покупать – загородим! – прошипел Том, но не укусил, а отошёл в сторону.

Мы сделали несколько шагов и стали. Килограммов пять. Стали свидетелями обрывка рекламного разговора-продажи высокого и худого продавца и низенького и толстого покупателя:

– У меня – твёрдые принципы, – отчётливо сказал продавец, вытянувшись по стойке «смирно». Другие стойки стояли рядом с ним, пустые, без никого. – Желаете помягче, поищите в другом месте.

– Их ведь не раскусишь! – возмущался покупатель, стоя ко мне спиной.

– И не надо кусать, – так же раздельно сказал продавец, – их нужно глотать целиком.

– Как устриц?

– Как мидий, – твёрдо ответил продавец.

– С лимонным соком?

– Или с уксусом.

– То вы говорите, чтобы не кусали, то – с укусом. Никак вас не поймёшь.

– У всех свой вкус.

– Хороший вкус – уксус.

– Молжете без укусуса.

– Но вы же рекомендуете!

– Дуйте и вы.

– Не обзывайтесь!

– Я вас не обзывал.

– Вы только что назвали меня деревом, ивой. Я сам слышал!

– А вы кем хотели бы быть, дубом?

Дальше пошли сплошные оскорбления – чёрно-красные, со множеством крючков и заусениц, похожие на лжуков и лжужелиц. Одни из них задевали, другие – нет.

– Как разгадать эту головогорлоговорломку, – вполголоса спросил я Тома, – если оба не понимают друг друга? Не понимают, о чём говорят. Более того: и не стараются понять. Им главнее высказать собственное мнение, а не обменяться мнениями. Нет чтобы найти общий язык…

– Вы думаете, будет лучше? – удивился Гид, указывая на двух людей, стоящих лицом друг к другу. – Они нашли общий язык.

Я посмотрел. И присмотрелся:

– Как, один на двоих?..

– Да.

– Ужасно… Том, не смотри.

Но Том увлёкся предыдущими спорщиками, и внимания на нашедших общий язык не обратил.

– Ха! Одно мнение стоит другого, – отхахнулся Том, – ты же видишь, они абсолютно одинаковые, что их менять? Меня интересует другое: разгадать – значит, размышлять, следуя извивам гада… Но это к слову. А вопрос такой: если есть принципы, значит, есть беспринципность?

– Совершенно верно, – Гид стоял начеку, – я вам потом покажу. По соседству, за углом.

– Нет, я так. Лучше не надо, – намекнул Том.

– Нет-нет, вам будет интересно.

– Нет, – вмешался я, – только не сейчас.

Мне показалось, я увидел то, что давно искал.

На полуоблупившейся вывеске, намалёванной половой краской и напоминавшей залитый пивом со вшами лоб под шитой луной, красовалась надпись – и не обычная, а надписище: она занимала значительную часть вывески: «Раритеты старинной Ярмарки».

Мы зашли: я – с трепетом, остальные – спокойно.

Внутри царила пустота. Лишь висел на вешалке старинный камзол с рюшами, ленточками и бантиками, золотым шитьём и… и ещё не знаю, чем. На глаз мы опредатировали его происхождение началом семнадцатого или восемнадцатого века нашего столетия. Так выглядело чванство.

Тщеславием тут не пахло, и на комиссию ничего не принимали.

– Мы торгуем патентованным государственным товаром, – веско произнёс молодой продавец, постукивая костяшками пальцев.

– А что носят вместо чванства сейчас? – Том решил заполнить ещё один пробел в образовании.

– Сейчас? Высокомерие.

– А пыль у вас тоже семнадцатого века? – спросил Том.

– Нет, пыль свежая, – проговорил продавец, – Нынешнегодная. Будете брать? Оптом дешевле. Вам завернуть?

– Каждую пылинку – отдельно, – мстительно потребовал Том.

Пока продавец раздумывал над его словами, подыскивая подходящий ответ – но ему не везло: все ответы отходили, – мы повернулись и вышли из магазина.

Я вышел, оставив трепет внутри – он там до сих пор трепещет, если не выбросили.

Глава 20. Враньё и сенсация

Над нами пролетел мимолётный взгляд, быстро взмахивая крыльями. Провожая его нынешним взглядом, я с удивлением отметил, что это – мой собственный взгляд, брошенный когда-то на гнусную ложь. Вот он куда залетел!

Глядя вслед взгляду, я остановился в задумчивости: в чём-то вроде лёгкого облачка тумана, сгустившегося у ног. Оно принялось меня засасывать, но развеялось, едва я услышал возглас:

– Мильон терзаний!

Я обернулся, ища глазами того, кто мог это произнести, но никого не идентифицировал с возгласом. «Интересно, покупает или продаёт? – подлумал я, хлопая глазами. – Однако же, объёмы…» Но ничего похожего на терзания поблизости я не заметил. Откуда же донёсся возглас? Глас с воза? Воз гласа… vox glass…

Поводя глазами, я уткнул их в человека, явственно занимающегося поисками: он сосредоточенно высматривал что-то у себя под ногами.

– Что вы ищете? – поинтересовался я.

– Да вот, аппетит пропал, – сказал человек.

– И нам сегодня не завезли в ресторан. Глобальные процессы происходят…

Я вопросительно посмотрел на Гида.

– Аппетит – разве понятие?

– Раньше я не стал бы утверждать столь категорчично, но в последнее время всё исказилось… Если оно сейчас не понятие, то скоро может им стать, – ответил Гид, и дружески посоветовал человеку:

– Обратись к гомеопату. Или съешь яблоко…

«Apple, – подумал я, – яблоко. Отсюда и аппетит. И у меня яблоки вызывают аппетит. Но почему древние латиняне ели их в конце трапезы? И поговорку придумали соответствующую: «ab ovo usque ad mala» – от яйца до яблока. Яблоки хорошо очищают зубы… Или они подразумевали другие яблоки, вроде конских, имея в виду конечный процесс? Конец – делу венец.

Гид почему-то сильно разволновался из-за вопиющего несоответствия Ярмарки и аппетита. Чтобы его успокоить, мы обратили его внимание на человека, который колол как будто бы орехи чем-то тяжёлым.

– Что он делает? – спросил Том.

– Разбивает трудности своим характером, – пояснил Гид.

– И куда потом? – спросил Том. – Я хотел бы узнать: куда девают как разбитые трудности, так и испорченный характер? Или он от них не портится, а закаляется? И ещё: что в орехах скорлупа, а что – ядро?

– Это, по-моему, несущественные вопросы, – перебил я, – так, разговор поддержать. Болтовня ради болтовни.

– Нет, вопрос принципиальный, – продолжал упорствовать Том, и подтверждением его упорства мы услышали эхом те же слова, исходящие от сидящего за столиком летнего кафе посетителя, получившего довольно экстравагантный заказ – консервную банку:

– Всё дело в принципе, – бормотал посетитель, орудуя консервным ножом и вскрывая банку. Но в банке ничего не оказалось.

– Ну и принципы, – вхдохнул он – не то вдохнул, не то вздохнул, не то выдохнул, – пустые.

– Разве это принципы? – удивился Том. А я подумал: посетит посетитель ель или не посетит? Или не ель, а пихту? Раз он так пихтит.

– Возможно, широковещательные, – пояснил Гид, – широкополосные, для общего употребления. Уже употребили. А чуть коснись – куда и деваются, сразу исчезают.

– Одноразовые, что ли?

– Да. Или одногазовые… Просто удивительно: широковещательные, но разовые. Как бумажные простыни.

Кафе, вероятно, входило в сеть ресторанов «Пища для ума». Через полуоткрытую дверь кухни желающие могли видеть, как на плите кипит работа, временами побулькивая. А в остальном кухня оставалась настоящей сказочной кухней, похожей на кухню из Королевства Кривых Зеркал: носились поварята, обмениваясь щелчками, пересыпая их из куля в рогожку, а потом снова в куль… Шеф-повар раздавал им затрещины, они спешили пристроить полученное в те блюда, куда положено – положено всё, кроме полученных затрещин.

Пища подавалась настолько здоровой – и по количеству, объёму порций, и по содержанию, сути, – что далеко не каждый мог с ней справиться. Время от времени за столиками вспыхивала настоящая борьба едоков с едой. Некоторых участников, потерпевших поражение, увозила «скорая помощь».

За ближайшим столиком, мимо которого мы проходили, ели, жевали, пытались проглотить, употребить в пищу нечто вроде спагетти – тонкие и длинные вермишелины, вертилящиеся на тарелке.

– (А это что?)

– Враньё, – пояснил Гид на наш немой вопрос. Мы-то промолчали, но уши наши поднялись знаком вопроса, и он уловил тонкое движение.

– Вот откуда взялось выражение «лапшу на уши вешать»! – восхитился я.

– Не совсем.

– Почему?

– Почему? – Гид покрутил головой и указал – но не ею, а рукой – на бегущего навстречу мальчишку. – А посмотрите вот.

Мальчишка бежал по улице, размахивая длинным пучком сухой лапши, зажатой в кулаке.

– Сенсация, сенсация! – кричал он.

– Значит, враньё – варёная сенсация? – спросил Том.

– Не совсем так. Видите: сенсация – плоская, а враньё – круглое, – осторожно пояснил Гид, думая, что мы вспомним о враньё, бывшем в трёх коробах у парня перед павильоном сильных чувств, и приготовился отвечать на вопрос об их непохожести. Но мы успели забыть о том вранье, оно нам встретилось вроде как внове, и Гид облегчённо вздохнул. – Варёная сенсация получается, если варить в чистой воде. Но в жизни такое редко встречается: то вода берётся грязной, то сама сенсация, а если и то и другое, то…

– Привет, Гид! – услышали мы сбоку и дружно повернулись.

Так мы случайно встретили старого знакомого Гида. Во всяком случае, их встреча выглядела встречей старых знакомых.

После обмена приветами – горячими и дымящимися: их то и дело, обжигаясь, роняли, – они перешли на обмен новостями:

– Недавно видел одну жуткую шутку… штуку. Точно не разглядел, но, по-моему, невероятная ересь…

– Ты что?! Это же уник! Архаика! – чуть не заорал Гид. Я его таким никогда не видел, и не предполагал, что он может так выглядеть – словно из собачьей будки. – Какой век? – уже спокойнее спросил он.

– Ты собираешь?.. – спросил я.

– Я… я сейчас… Вы побродите немного, а я сбегаю, – обратился он к нам, оборачиваясь, чтобы уйти.

Они удалились, а мы с Томом остались сами. Смотреть мы умели, равно и выбирать объекты для осмотра. Возможность обдумывать рассматриваемое у нас никому не отнять. Но думать не хотелось: хотелось отдохнуть от своих мыслей и послушать чужие, пускай изречённые, а потому с сомнительной истинностью. Особенно, когда их изрукают на скорую руку.

Но нельзя не слушать, не закрывая ушей: проходя сквозь толпу, если не разговариваешь сам, поневоле выслушиваешь чужие высказывания. И сейчас до нас доносились если не сами разговоры, то, по крайней мере, обрывки их:

– Его и в помине не было! – услышали мы голос. И другой, возражающий:

– Нет, был! Я сам видел, как он оттуда вылезал!

И, когда мы уже проходили, услышали прилетевшее вдогонку: «Лёгок на помине!»

– Это что, нечто вроде антигравитатора? – спросил Том.

– Может быть, – ответил я, и мы снова замолчали. Слушая и проходя. Прислушиваясь и проходяясь. Прохлаждаясь.

– Какое это преступление? – услышали мы спор двух облокотившихся на прилавок. – Всего-навсего шалость. Маленькая невинная шалость.

– Шалость? – возражал другой. – Ваша шалость плохо пахнет. И неизвестно, во что она выльется. Маленькие, знаете ли, всегда имеют тенденцию к росту…

– Плохо пахнет? Примените дезодорант.

– Лучше дезодурант – против дури.

Прилавки менялись перед нами словно в медленно проворачивающемся калейдоскопе, который всегда забавно рассматривать. Но ещё забавнее – представить, что мы стоим на месте, а Ярмарка медленно поворачивается, открывая новые и новые картины.

– А вы знаете, что это наш последний шанс! – ужаснулся один из разговорщиков.

– Не последний! – ухмыльнулся второй (а может, первый – мы не видели, кто начал разговор). – У меня ещё есть! – и он достал из-за пазухи горсть чего-то. – Вот они!

– Отлично! Надо использовать их! Немедленно!

И оба быстро умчались.

Не только мы проходили мимо говорящих – и говорящие проходили мимо нас:

– … ничего – придёт и твой черёд!

– Да, как же, придёт он! Принести надо.

– Ты думаешь, за… – и голоса удалились, следуя за хозяевами.

Нам навстречу – а потому очень быстро – шли двое:

– …Послал ему парочку проклятий в голубом конверте. А они проели бумагу и выпали – до того едкими оказались… – вот и всё, что мы успели услышать: момент встречи прошёл.

Но за ними следовала новая пара разговаривающих, один из которых жаловался другому:

– Моя розовая мечта сгорела голубым пламенем…

За прилавками продолжали торговаться:

– Так что, откровенность за откровенность?

– Баш на баш, значит? Э-э, нет, так не пойдёт. Вы посмотрите, какая она у меня!

– А у меня?

– Это же… это же шарлатанство!

– Что вы! Всего-навсего неболшой обман.

– А почему не небольшой?

– Он гораздо жёстче, не такой мягкий, чем вы сказали.

– А он не вырастет?

– Возможно.

– И что будет?

– не знаю. Давайте поразмышляем: бо-ольшой об-ман. Бо-оман, бооман, бо-омон, бо-омонд, бомон-д…

Кто-то, сгорбившись, продавал индивидуальность – снял с себя и наполовину держал в руке, а наполовину – наброшенной на плечи. Из-под неё виднелось что-то серое и малопривлекательное, скользкое на вид. Но на ощупь проверять не хотелось.

– Зачем вы её продаёте? – спросил Том, которому хотелось узнать как можно больше. А не спрашивая, как узнаешь?

– Нужда заставила, – угрюмо проговорил человек, сутулясь.

Мы посочувствовали, но чужая индивидуальность нас не устраивала: мы имели собственные.

Перед одним из магазинов толпилось ну очень уж много народу.

– В чём дело? – спросили мы. Оказалось, выбросили инкогнито. Из Петербурга. Многие просили хоть одним глазком взглянуть. Этим подбивали один глаз, а вторым разрешали посмотреть. Но много ли после такой операции увидишь?

Чуть в стороне от нас поднимали и опускали хай – большое брезентовое полотнище. То ли проветривали, то ли вытряхивали, то ли встряхивали что-то на нём. Или не что-то, а нечто – нечто конкретное, например.

Незнакомый человек, проходя мимо и улыбнувшись мило, подарил мне обаяние – просто так. Наверное, необходимость в нём отпала, и он решил от него избавиться: не любил обаяния без необходимости.

Для меня оно стало настоящим данайским даром: я ничего не мог поделать с его обаянием, в купленную корзинку оно не влезало. Попробовал сложить его хотя бы вдвое – не получилось. Хотел свернуть в трубочку – не вошло.

Пока я возился с обаянием, отойдя в сторону, к Тому подошёл маленький голупоглазый мальчик, тащивший за рукав большого, и проканючил, подражая хищной птице канюку:

– Дядя, скажи ему, чтобы он сделал мне одолжение.

– Из чего я его сделаю? Охоты нету. Да и не умею я… – отпирался большой, сосредоточенно наматывая сопли на палец и вытирая под носом подолом.

– А что ты с ним будешь делать? – спросил Том, польщённый тем, что его назвали дядей.

– С горки кататься.

– Да сделай ты ему, – обратился Том к мальчику постарше, – трудно, что ли?

– Ладно, пойдём, дружок, – отозвался тот, – поищем должок, растянем…

Мы снова свернули в торговые ряды: они вклинивались в обычную городскую улицу, но быстрее заканчивались. Как и обещал Гид, вторая Ярмарка существенно отличалась от первой, но представляла собой скорее локальный периферийный рынок, а не филиал центрального и даже не филиал филиала центрального. И всё же кое-что новенькое мы увидели и услышали.

– Берите примеры! Берите! Хорошие примеры! – надрывался торговец, стоя за прилавком.

– Так ли они хороши? – усомнился Том.

– Извольте посмотреть, сами убедитесь, – продавец указал на разложенные на прилавке примеры, – примерьте.

Том долго рассматривал предлагаемое. Особенно ему понравился пример для подражания, двойные контуры которого привлекали взгляд. Он долго вертел его в руках, разглядывая, потом спросил:

– Ну, и куда его?

– Вставляется в подражание, – пояснил продавец. – Вот этой стороной.

– А само подражание где? – не успокаивался Том.

– Купите где-нибудь. Вон в том магазине хотя бы, – указал рукой продавец.

– А-а, так это запасная часть! – догадался Том.

– Скорее, расходный материал, – пояснил торговец. – Пример входит в подражание, как магазин – в автомат.

– В магазине купить, а потом магазин – в автомат?

– Но это если вы магазин для автомата купите в оружейном магазине. А само подражание продаётся вон в том магазине, магазине подражаний.

– Ага! – понял Том и со вздохом вернул пример на прилавок.

Продавец не принял вздох в качестве платы, а лишь сувениром.

– Интересно, это те же самые примеры, что мы видели у грузчиков? – спросил Том, отходя от данного прилавка и переходя к следующему.

– Очевидно, – согласился я, следуя по его следам. – Откуда их ещё брать? Всё со склада.

– Характера?

– Не только. Возможно, и ума. А также действий, поступков – и чем ещё определяются примеры?

– Жизнью?

– Да, но подобное определение слишком общо, чтобы считаться определением, – сказал я и остановился. – А вот и что-то конкретное.

Старая бабка продавала красноцветные полураскисшие, полураскишащие – они почти переползали с места на место – ягодки. «Были цветочки, будут и ягодки», вспомнил я, а также почему-то не к месту: «любишь кататься – люби и саночки возить». Саночки странно сассоциировались, переплелись с санацией, но как именно – я понять не смог.

– Что у тебя, бабуся? – поинтересовался Том.

– Вот «клубничка», вот «малина», а вот и «развесистая клюква», – чуть ли не торжественно – во всяком случае, с достоинством, – ответила бабка. Лицо её, закутанное в серый носовой платок, отсвечивало уверенностью.

«Вот какая парфюмерия! – подумал я. – Надо же так намазаться!» Тут и достоинство, и уверенность, и маска из ягод. Маска-намазка. Во время намаза их делают.

– Такого добра нам не надо, – ответил Том и укорил её: – Постыдилась бы, старая – чем торгуешь.

Бабка помолчала, пошамкала губами, пошарила по карманам, но, не найдя ни одного достойного ответа, отвернулась, ничего не сказав. И продолжая одним глазом искоса наблюдать за товаром, чтобы не стибрили.

– Ишь, чем занимается! – возмущался Том.

– Значит, есть спрос.

– Кто его знает, от чего что зависит: и предложение может формировать спрос.

– Ты прямо экономист!

– Прямо – экономист, направо – мот, а налево – обормот.

– Почему обормот?

– А это обратное моту – ещё раз вывернуть, но в совершенно другой плоскости.

– А может, не в плоскости, а по линии?

– По глинии… Или по гнилии.

– А что у вас там? – указал я бабуле рукой немного дальше по прилавку, в стороне от ягод.

Старуха как бы немного засмущалась:

– То… куда обычно всех посылают…

– Хрен, что ли? – уточнил, удивившись, я.

– Точно, – подтвердила бабка.

Хрен был мощный, белый, узловатый. Упитанный.

«Да-а!.. – подумал я. – Сюда пошлют – не скоро вернёшься».

Захотелось пить. Ноль находился намного ниже той температуры, которая сейчас стояла на улице. Как она вообще могла стоять? Асфальт плавился. Мы устали от жары, пыли и прогулок.

Завернув в проулок торговых рядов, мы зашли напиться в одну из лавочек, и увидели продаваемые в ней ежовые рукавицы. Они висели под притолокой на верёвочке, и острые иголки торчали из них в разные стороны.

– Вот к тебе что надо было применить, в своё время! – указал я Тому. Тот рассеянно кивнул и обратился к продавцу, как бы с наивной хитростью:

– Нет ли у вас рукавиц иголками внутрь?

Продавец лукаво подмигнул:

– А как же! Бывают. И внутри и снаружи – и причём одновременно…

– И для чего это?

– Для памяти.

– Для памяти?

– Да.

– А что помнить-то?

– Себя.

– Странно. Я, например, при вгляде в них вспомнил некрасовское: «сорвалась цепь великая, сорвалась и ударила – одним концом по барину, другим – по мужику».

– Так всегда получается, когда нарушается равновесие, – спокойно подтвердил торговец, – закон природы. Его надо учитывать и в человеческих взаимоотношениях. Человек тоже часть природы.

– Кстати о природе, – заметил Том. – Воды у вас можно напиться?

– Сколько угодно, – ответил хозяин.

Воду пили нормальную, без колючек.

В лавке, как во многих мелких лавочках, старающихся охватить ассортиментом весь спектр товаров – мне вспомнились пояснения Гида, когда он говорил, почему ему нравятся мелкие лавочки: можно найти какую-то редкость, – продавалось панибратство.

Том поморщился:

– Есть в нём какое-то извращение. Если «пани», почему «братство»? Если в братстве кто-то кому-то приходится пани, такое отношение сильно отдаёт голубизной.

– Есть и другие цвета, – указал я на умеренность и аккуратность.

Они шли в одном наборе. Лежали рядом в полихлорвиниловом пакете, перевязанном перевитыми жёлтой и розовой ленточками.

Мы напились и вышли.

Глава 21. Утешение и жадность

В кольце людей, в стороне от больших очередей, стоял недобритый субъект, рассказывающий душещипательную историю:

– Потерял я, братцы, уважение. Было его у меня много, и разные, а вот потерял. Растерял все по очереди. Сначала уважение к себе, потом к близким, товарищам по работе, к людям вообще…

– Обычно бывает наоборот, – наклонился ко мне случайный сосед по толпе, – сначала теряют уважение к людям, а к себе – в последнюю очередь.

– Словом, всяческое уважение… – продолжал субъект. – Но я-то ладно! Почему же ко мне люди уважение потеряли? – и он всматривался в каждого, помаргивая бледными глазками – ни дать ни взять прорастающие глазки картошки. И лицо у него словно выросло на картофельной грядке.

– Уважение порой перерождается в подобострастие, – заметил сосед.

– Смотря какое уважение, – возразил второй.

– То самое, которое подобно страсти, – пояснил первый.

– Да… Но… от любви до ненависти один шаг. Поэтому подобострастие часто сменяется ненавистью.

Ещё один оратр, старающийся говорить кратко, чтобы его признали талантливым, стоял на возвышении и проповедовал, простирая руки над головами людей – словно простирывая облака в голубом тазу. Его никто не слушал, кроме Тома, который увидел подобное впервые. Я подошёл к ним в тот самый момент, когда проповедник провозгласил:

– Промедление смерти подобно!

– И… и это? – бледжнея: не то бледнея, не то желтея, но явственно меняя окраску, испугался Том. Я хотел оттащить его подальше, но увидел спешащего к нам Гида, и успокоился.

– Что случилось? – не понял Гид.

– С…смерть, – пролепетал Том, на всякий случай отходя в сторону самостоятельно.

– А-а… нет. Он сказал так ради красного словца, – успокоил его Гид.

– Что за промедление такое?

– Бывает. Когда нужно действовать быстро, и от скорости действия зависит жизнь. Иногда приходится балансировать между «поспешишь – людей насмешишь» (оно же festina lente) и… тем, что вы слышали.

– Мне слышится по-другому, – возразил Том. – Выражение «поспешишь» я воспринимаю как «поспе-шиш», а «поспа» – нечто вроде кашицы из мела, клея и воды. У меня дедушка маляр-штукатур. Такие штуки делает… Что такое шиш, всем ясно. Правда, непонятно, почему поспе нужно показывать шиш, но мало ли чего мы не знаем? А «насмешишь» – тоже сложносоставное слово: «нас-мешишь». «Нас» – жевательный табак, «мешишь» – означает «пакуешь в мешок».

– А люди?

– А люди здесь абсолютно ни при чём.

Проповедник продолжал витийствовать, и разноизогнутые куски медной проволоки вылетали у него изо рта.

– Это витийство? – уточнил Том.

– Витии, – уточнил Гид.

– Хоть не напрасно сходили, Гид? – спросил я. – Хорошая ересь?

– Что вы! Уникальная вещь, пятнадцатый век, не меньше!.. Взгляните, – радовался он, вертяя её в руках.

– Как-нибудь расскажете о своей коллекции…

– Почему же как-нибудь? – обиделся Гид. – Я расскажу подробно. Есть превосходные экземпляры! Ереси от первого века до последнего. Псевдоереси…

– А еретиков у вас нет? – пошутил Том.

Гид понял шутку и покачал головой:

– Еретики – носители ереси. А ими могут быть только люди. Ладно, пойдём дальше.

В следующем дальше нам попалась небольшая частная лавочка, где безвестный кустарь-одиночка под вывеской «ВЛ» продавал выражения лица. Воплощал какое-то на своём лице, потом замирал на мгновение, обрызгивал, обляпывал себя быстросохнущим лаком и осторожно снимал выражение с лица. Около него уже висело Удивление, Удавление, Уединение, Умножение, Унижение, Заикание, Замыкание, Засекание, Затекание, а также Восторг, Ужас, Печаль и Разочарование. Как ни странно, но Очарования, забегаю вперёд, мы так и не нашли на Ярмарке, хотя с литца Тома – словно литого – оно почти не сходило. Там висело чего-то много ещё, но мы не стали задерживаться и прошли мимо.

– Видите, – брезгливо скривился Гид, – какая халтура! И он пытается выдать ляпсусы за настоящие вещи! Любой мало-мальски соображающий человек сразу поймёт, чем они являются на самом деле.

– А если кто не знает? – Том оказался неоригинален.

– То-то и оно. Кто не знает, примет за чистую монету. И художественный вкус того будет безнадёжно испорчен.

– Но ведь вкус можно исправить?

– Можно, но лучше его развивать с детства, чтобы потом не исправлять. Так проще и дешевле.

– Вкус – произошёл от слова «вкусить», – произнёс Том и потянул нас к стоящей на улице возле магазинсика – наверное, китайского – большой металлической бочке, окрашенной жёлтой краской; типа тех, в которых раньше у нас продавался квас, недалеко – молоко, или пиво для разлива. Но здесь продавали утешение.

Это было слабое утешение, градусов десять-двенадцать. Светленькое, соломенно-жёлтое. Мы попробовали его совсем не для того, чтобы утешиться, а ради любопытства и, пригубливая из стаканов, стали свидетелями разговорчика между двумя завсегдатаями:

– Надо с тебя блажь сбить. А чем?

– Чем хочешь. Всё равно не получится. Я сколько раз пробовал!

Но на сей раз получилось, и мы увидели, как блажь неохотно слетела с него, и тяжело, как большая мокрая лягушка, ударилась о землю. Сбивший брезгливо отшвырнул её носком сапога в сторону. Прямо под ноги гражданину свирепого вида.

Все замерли: что-то будет? Но ничего не случилось: гражданин не обратил на блажь никакого внимания. Вместо всего он шагнул к кружку мужичков, ощетинившихся кружками, и свирепо спросил:

– Где моя доля доли?

Ему сунули в руки кружку, и он успокоился.

Слегка утешившись, мы двинулись дальше.

Под вывеской «Жадность» покоились пустующие прилавки. Никого не было видно – ни покупателей, ни продавцов. Впрочем, нет, один продавец сидел, скучая, без кофе и чая, зорко зыркая по сторонам.

– Не продадите ли немного жадности? – обратились мы к нему. Жадность нам не требовалась, просто захотелось, чтобы он перестал скучать в одиночестве.

– Нет!!!

Хотя, подумав, такую реакцию мы могли предположить сразу: уж слишком много жадности он вывез на продажу.

– А если не продаёшь – зачем приехал?

– Казалось, что мало.

– Чего?

– Жадности.

– И что же?

– Потому и повёз.

– Было мало, потому и повёз продавать?

– Да.

– А разве продают не потому, что чего-то много, что имеются излишки, которые можно продать?

– Может, что-нибудь другое и так, но только не жадность!

Мы хмыкнули и отошли. На второй Ярмарке покупальных покупателей было много меньше, чем продавальных продавцов, что нам шло на руку, потому что лучше рассматривалось продаваемое.

В очередной по счёту лавке на прилавке лежало что-то тёмное, почти чёрное, паукообразно растопырившееся… Мракобесие! Где и кто сумел его откопать, в какой трясине болота, на каком чердаке или в чулане? А может, наоборот, оно совсем новенькое? Однако новизну или степень изношенности визуально я определить не смог, а спрнашивать – на наши головы – посчитал несущественным: в общем, какая разница? Покупать я не собирался, к чему пустые расспросы?

– А оно бесится только во мраке? – решил выяснить Том окружающие обстоятельства.

– Наоборот. Бесится оно на свету, но хочет, чтобы вокруг всегда был мрак, – пояснил Гид. Продавец хранил глубокомысленное молчание, не продавая его. Но при более пристальном взгляде возникала уверенность, что мракобесие и молчание тесно связаны друг с другом.

На соседнем прилавке рядком лежали суматоха, сумятица, суета и сутолока.

– Как вы их отличаете друг от друга? – удивился Том.

Продавец охотно пустился в объяснения, которые я не слушал, отправившись рассматривать большую наклонно-ступенчатую стендовидную стойку, уставленную разнообразными напитками в небольших стеклянных стаканчиках. Сначала меня привлекло их разноцветие, потом – разнозапахие… Я уверен, и во вкусе наблюдалось бы похожее разнообразие, потому что в стаканчиках оказались аргументы. И причём известные мне: я вспоминал некоторые с удивлением, другие – с усмешкой, третьи – с недоумением. Очевидно, эти оттенки чувств и отражались цветом, запахом и вкусом напитков. Но они ещё обладали и разной вязкостью, отметил я, взяв по очереди несколько со стенда и поболтав. Некоторые болтались хорошо, другие – с трудом. И я понял, почему иногда в спорах язык плохо ворочается: аргументы вязкие.

– Почему в стаканчиках? – спросил я.

– Чем черпали, тем и продаём, – пожал плечами продавец.

– А, это исчерпанные аргументы, – догадался я. Вот почему они показались мне знакомыми

Видя, что я интересуюсь напитками, ко мне подстроился гражданин пропитанного ими вида и, повертев головой из стороны в сторону – похоже, непроизвольно, – произнёс, таинственно шепоча:

– У меня больше нет уверенности в себе!

Я посмотрел на него и задумался. Совсем о другом. Мне пришла в голову интереснейшая мысль: я привык, что тут всё надо понимать не так, как у нас – если не буквально, то значительно ближе к букве. Суть буквы – в буквальном значении, а не в переносном. Переносное значение несёт перенос слова со строки на строку. Буквальная составляющая слов часто вступает в противоречие с сутью слова – из-за взаимовлияния. Суть слова – понятие – развивается, следуя диалектической логике, а слово остаётся прежним. Потому-то и требуется иногда добавлять в известные слова новые буквы, или убирать их оттуда – чтобы более точно передать меняющееся значение слова.

Кажется, так звучала моя мысль, от которой меня чуть не отвлёк пропитанно-подпитанный гражданин. Но он продолжал стоять и качаться рядом, ожидая моей реакции. Я пожалел его и решил немного поговорить на предложенную тему:

– Где же ваша уверенность? – спросил я, попутно подумав, что визави в другом состоянии мог бы воспринять моё молчание не за работу мысли, а за тупость. Такие случаи бывали.

– А вот, – и он, отоггнув полу пиджака (что далось ему с большим трудом: пола оказалась очень упругой – может быть, сильно накрахмаленной? – отсюда и два «г»), показал торчащее из внутреннего кармана горлышко чекушки.

– И что с ней делать?

– Три раза в день столовой чашкой.

– Спасибо, такие дозы меня не интересуют.

Он потоптался немного и ушёл.

Рассматривая стенд-стойку, я краем уха слушал разговор за моей спиной:

– …накопил полный мешок впечатлений. И ни с кем не делился – таскал всё время за собой. А мешок возьми да и лопни. И впечатления разлетелись по свету. Гонялся он за ними, гонялся – по горам горнялся и загорался, и по морям морился, и за лес залесал, и за реками зарекался, и за заборами заборолся… не всё поймал, часть пропала бесследно. Но зато новых нашёл множество. Они к нему сами липли и цеплялись. А он почему-то не обращал на них никакого внимания: всё искал те, старые.

– И куда он их теперь?

– А куда попало! Что ему? Надо будет – ещё наберёт.

– А…

Я не дослушал и отошёл. А может, от меня отошли.

И вернулся к Тому. Том стоял, раскрыв рот и смотрел, как продавец вынимал что-то из шкафа. Я присмотрелся. Что-то мне это что-то напоминало…

Я понял и вздрогнул: это была очень плохая примета. А на полках лежали ещё худшие. Много худшие.

– А хорошие приметы у вас есть? – спросил я.

– Были. Но сейчас ничего лучшего нет. Берите, что дают. Даром даю, бесплатно.

– Нет, такого добра нам не надо, – твёрдо ответил я и предложил Тому и Гиду поскорее удалиться.

Глава 22. С Ярмарки и мимо

Торговые ряды кончились, потянулась улица, наполненная одноэтажными индивидуальными домишками, хозяин каждого из которых занимался сугубо индивидуальным делом: у ближайшего к нам домика человек возился у окна – вероятно, готовился к зиме. У него ничего не ладилось, и он отпускал длинные витиеватые выражения. Выражения витали вокруг него, одно мазнуло Тома по носу – и в результате получился такой диалог:

– Что такое?

– Да зла не хватает, – хозяин пытался заокнопатить вязкой массой длинные тонкие щели в оконных переплётах.

– На что? – решил выяснить Том.

– На эти безобразия.

– Зло – на безобразия?

– Ну да. Сначала шло возмущение, а теперь оно полностью вышло, а безобразия остались.

– А потом чем будете?

– Поищем ещё чего-нибудь.

– А безобразия – эти окна?

– Точнее, щели в окнах.

– А окна что?

– И окна тоже, но другие.

– То есть, они прозрачные?

– Вы же видите: их видно насквозь.

– И все видят?

– Конечно.

– А безобразия остаются?

– Разумеется. Куда же они денутся?

Том покрутил головой и отошёл.

У соседнего домика кипела работа: хозяин ничего не мог поделать со своим огромным желанием: оно не лезло ни в какие ворота. Столпившиеся у заборных столбов пившие со стола зеваки и сочувствующие принимали живейшее участие: брали его с разносимых домочадцами больших деревянных подносов и отправляли в рот. Приняли и мы по чуть-чуть.

А отпилить от желания хоть кусочек хозяин категорически отказывался.

– Поймите, – убеждал он, – желание нельзя осуществить по частям. Иначе удовлетворение от его осуществления тоже будет неполным.

Пришла мысль разобрать часть стены и протиснуть желание во двор. Постояла, дождалась, пока её заметили и крикнули «Эврика!»

– Это стандартное привектствие для новых мыслей, – пояснил Гид. – От веку так повелось.

– Лось? – удивился Том. Но пришёл и лось, помогать.

– Только осторожно! – попросил хозяин.

Окружающие пошли ему навстречу, и в результате солгасованных (или согалсованных? Мы старались двигаться параллельными галсами) усилий с двух сторон и разборки части стены ему удалось осуществить задуманное целиком и полностью.

Мы подключились к работе по проталкиванию желания внутрь двора, за ограду.

Представьте же наше удивление, когда желание, оказавшись во дворике, кануло в землю, словно яйцо со смертью Кащея или же большая, протяжённая каппля всепроедающей жидкости. И проделала в земле большущую дыру – глубокую-преглубокую яму… Но хозяин словно ждал чего-то подобного, и выглядел весьма довольным. Видели бы вы, как он улыбался!

Мы подошли к краю ямы и заглянули внутрь. Где-то далеко-предалеко внизу поблёскивала… вода не вода, но что-то мокрое.

– Глубокое удовлетворение… – довольно пробормотал хозяин. – Далековато лезть придётся…

– А зачем лезть? – удивились мы.

– Глубокое удовлетворение надо ощутить до самого дна. Прочувствовать его.

– Есть глубокое удовлетворение, а есть чувство глубокого удовлетворения, – пояснил Гид.

– А чем они отличаются? – спросил Том.

– Чувство глубокого удовлетворения принадлежит глубокому удовлетворению, это его собственное чувство.

– Значит, оно тоже умеет чувствовать?

– А как же!

И мне тотчас на ум пришло знаменитое: «Профессор, который думает, что он бабочка, или бабочка, которая думает, что она – профессор?» Нечто подобное мы наблюдали и здесь: у глубокого удовлетворения имелось чувство глубокого удовлетворения. Но какое чувство? Так глубоко в скрытый смысл смысла мы погружаться не рискнули.

Хозяин между тем полностью скрылся в шахте удовлетворения, и мы не смогли бы помешать ему, даже если бы и захотели. Но для чего нам хотеть?

Мы поудивлялись немного, и удалились.

У соседнего домика мы увидели громоздкое деревянное сооружение – сундук не сундук, рундук не рундук, дундук не дундук. Так, нечто среднее. А потом поняли: человек возится у деревянного короба.

– Откровение? Какое это откровение, если оно не открывается? – и человек снова, при нашем приближении, а позже – присутствии – яростно задёргал ручку дверцы, выполненной в виде скульптурной группы: бурундук грыз фундук.

Вблизи сундук или рундук оказался похож на аляповато раскрашенный с позолоченными местами ларец в виде дворца: не то Тадж Махала, не то Ангкор Вата, не то Большого княжеского дворца во граде Китеже.

– Это настоящее откровение, без скрытого смысла, в нём всё на виду, – пояснил Гид.

– А есть и со скрытым?

– Конечно! Как потайные двери… Интересно!

Но последний возглас относился не к откровению, а к человению, то есть к человеку, который, похаиываясь, то есть тошапываясь… то есть пошахиваясь… тьфу! – пошатываясь, похохатывая, посвистывая, выписывал кружеля и вензеля по большой дороге между домами, чего-то выискивая на обочине. А на обочине стояли кондиции – не те, петровских времён, а совренные, то бишь современные, хотя какая-то усеченность и искажённость, недоговорённость, неопределённость, и даже лживость в них, на мой взгляд, содержалась. Однако человек её не замечал, а целенаправленно выискивал другую, вполне определённую, необходимую только ему.

Потом он дошёл до нужной кондиции и предпринял безуспешные попытки перешагнуть её. Но не получилось. Тогда он попытался открыть её большим ключом, напряжённо всматриваясь внутрь. А сколько ненужных кондиций он отверг, и они остались лежать там, отвергнутые, на большой дороге? И почему?

– А если откроет, что будет? – заинтересованно спросил Том. – Доберётся до сути?

– До сути не доберётся, – возразил здоровенный дядечка, сидящий на той же обочине между вырытой ямой и набросанной кучей земли, обхватив колени руками, словно отдыхая. Да он и отдыхал на самом деле: сидел на нём. Лопата лежала рядом. – До сути добираюсь я. Уж который год.

– Ну и как, добрались до сути? – спросил я, заглядывая в глубоооооооооооооооокую яму.

– Да ну! – только и махнул рукой дядечка. И от этого взмаха чуть не взлетел. Так сильно махнул вот.

У ближайшего забора лежала собака, словно выброшенная за ненадобностью.

На заборе сидела и хрипло каркала худая ворона, с трудом вытягивая вперёд и вверх шею, приподнимая клюв и поводя крыльями.

– Эти птицы, наверное, всюду живут, – заметил Том. – Ничто их не берёт.

– Согласен с вами, – согласился Гид, но замеетил – с некоторым блеющим акцентом, который непонятно откуда у него взялся: ветром надуло? – Хотя она-а не-е совсе-ем то-о, о чё-ём вы-ы думае-ете-е, что имеете-е в виду.

– Как? Это не ворона?

– Нет. Это слава.

– Слава?!!

– Да. Птица-слава. Худая слава. Плохая, значит. Слышали, есть такое выражение: «ославить»? Вот это она и есть, такая слава.

Я прислушался. В карканье птицы будто слышалось чьё-то имя. И ещё что-то из характеристики поименованного. Перечисление неблаговидных поступков, что ли. Но с вороньим акцентом.

Под забором лежала и напраслина – нечто вроде буквы «Х» с вытянутой посредине перекладиной. Или вроде двух букв «V», соединённых узкими частями через короткую палочку. Так, во всяком случае, определил её Том, как напраслину. Скорее всего, её уронила ворона.

– Ты не перепутал её с напряслиной? – спросил я.

– Ты имеешь в виду пряслице? – спросил Том.

– Или устьице, – пояснил я.

– В этом же нет ни капли смысла! – вскипятился Том.

– А в чём есть? – вздохнул я.

– Как же её возводить?

– Возводить её проще простого. А вот понять, для чего возводить, и нужно ли – уже сложнее.

Следующий дом, видимо, достаривался, то есть достраивался, хотя в моменте рождения уже заключается начало момента старения, поэтому ничего особенного в обоих моментах нет: всё идёт, как должно идти, известным извечным путём. Всё – путём.

Хозяин ходил возле новых ворот, недоуменно смотрел на них и пытался приколотить до жути несуразную вещь большим молотком. Оказалось, он приколачивал брань. Для чего он это делал, понять никто не мог, а он не объяснял. Я бы на его месте приколотил её раз и навсегда, и не к воротам, а как следует. Но, может, именно так он и поступал? Или же действовал по принципу: «Бей своих, чтобы чужие боялись» и/или: не похвалишь себя – кто тебя похвалит, а, следовательно, возможно и обратное: не поругаешь себя – кто тебя поругает?

Брань на воротах не висла, всё время соскальзывала вниз, оставляя длинные скользкие следы, и мужик тщетно старался укрепить её маленькими гвоздиками, которые до поры до времени держал во рту. Но потом сумел пригвоздить её к воротному столбу, хотя и немного кривовато.

Не обошлось и без эксцессов: их вбили напоследок, для декоративности – длинные медные гвозди с большими овальными шляпками, покрытыми инкрустированной чеканкой.

На калитке виднелась полустёртая надпись: «Осторожно, злая собака!». Сама собака высовывалась из щели почтового ящика, удручённая собственной судьбой, и злобно рычала на прохожих.

Мимо ворот прошёл большой бородатый мужик в посконине, поддёвке и сапогах (по другой версии – в рубахе, подпоясанной верёвкой; синих полосатых штанах и лаптях с онучами – когда мы с Томом стали вспоминать сию сцену, наши мнения разошлись. Поэтому здесь я привожу обе версии, хотя где чья – уже и не вспомню) и нёс ужасную галиматью: чёрную, большую, в перьях и с клювом. Несколько других кружили в синем небе, хрипло каркая.

На правом плече мужик держал дубину (по второму варианту – кайло. «Взял кайло и сунул в хайло, – сказал он». – См. примечание выше), которой он, видимо, и ухайдо(а)кал птицу.

За ним на длинной верёвке, привязанной к поясу, тащилась белиберда, которой в этих местах отпугивали ворон, сорок и прочих птиц. Походила она – ходила походом – на большущую… нет, громаднейшую деревянную пушку на резинке, стреляющую горохом. Но не простым, а Мендельским: на один залп жёлтым горохом приходилось три залпа зелёным. Или наоборот – на один зелёный три жёлтых?

– Ну и как, помогает? – Том вернулся в вопросительноносное амплуа.

– Ещё как? Ни одна тварь не садится поблизости, все поодаль.

А поодаль распахивались двери небольшой мастерской.

На лужайке перед мастерской лежала груда рожавых – ржавых до розовости – железок, железячек, железочек, железяк, железовин, железин, железищ и желез, включая железы внутренней секреции.

Но ни одна из них к желе отношения не имела. Они высились бесформенной кучей, из которой торчали «измы». Просто ощетинилась «измами» эта куча, вроде железного ёжика – ёжекизма.

Хозяин, ворча, ворочал их, выбирая, а подмастерье стоял рядом на подхвате – ухвате с подносом – и утирал им под носом.

Мастер вытащил пессимизм и плюнул. Потом вытащил педантизм и снова плюнул. Вытащил пацифизм и почесал им из-за уха затылок.

– Не разбираю я их, – пожаловался он. – Окончания у всех одинаковые. Думаешь одно, а вытаскиваешь другое. А остальное…

Остальная часть железок имела трубчатый вид и их покрывала полуоблупившаяся разноцветная эмаль.

– Где-то тут валялся оптимизм, – произнёс хозяин, устало окидывая взглядом ржавую груду и рассеянно вертя в руках ура-патриотизм, который он вытащил за «ура», едва не оборвав при вытаскивании. У Тома при взгляде на ура-патриотизм возник ряд вопросов, которые он решил озвучить:

– Скажите, пожалуйста, какие патриотизмы бывают?

– Патриотизмы? – хозяин почесал ура-патриотизмом за ухом и раздумчиво произнёс:

– Разные… в зависимости от патриотов, их ведь производство. Есть квасной патриотизм, есть луковый, лимонный, кофейный, гранатовый, винтовочный, гаечный… – кто что любит. Есть ещё садистический – или даже садомазохистский: чем больше объект патриотизма издевается над субъектом, тем крепче субъект любит объект. Он превращается в объект привязанности! Есть вставальческий – в противовес садистскому. Тут наоборот: чем больше объект любит субъекта, тем сильнее субъект воротит нос от объекта. Часто встаёт и уходит.

– А разве возможно, – спросил Том, – чтобы объект любил субъекта?

– Нет, невозможно, – ответил хозяин, – но бывает. Есть патриотизм паритетный, по принципу: ты мне дай то-то, то-то и то-то, а я тебя за это любить буду; а есть приоритетный: то есть любить буду только за одно, а ни в коем случае не за другое. Есть патриотизм митинговый – специально для митингов. В повседневной жизни не применяется, тяжеловат для ушей – слишком давит на барабанную перепонку. Уши воспаляются и пухнут, отит развиться может. Есть патриотизм парадоксальный или тюремный: больше всего им почему-то увлекаются разного рода жулики, по принципу «кого граблю, того и люблю». Есть ортодоксальный, кометный – из облака Оорта, есть метадоксальный – медовый и сальный одновременно…

– Я думал, вы специалист по измам, – признался Том, – а вы по патриотизмам…

– По измам, – кивнул хозяин, – а поскольку патриотизм тоже на изм, то и по патриотизмам.

– А если разобрать таким же образом, к примеру, педантизм? – предложил Том.

– О-о-о! Нет, лучше не надо. Давайте сначала закончим с патриотизмами… Хотя всех и не перечислишь, пожалуй.

– А истинный, настоящий? – чуть не замирая от ожидания, спросил Том.

– Что значит настоящий? – пождал плечами торговец. – Любить родину независимо от того, что она с тобой делает? Это садомазохи…

– Но родина-то не делает! – выпралил Том, чуть ли не рыча: верно, его сильно задело высказывание о родине. – Её делают… вернее, подделывают. От её имени. Другие люди. Как таковой родины нет. Просто некто почему-то присваивает себе право говорить от её имени. Сама же она не говорит.

– Правильно. Человек любит родные места. И они ему платят тем же. Но места населяют разные люди. А между разными людьми могут быть разные отношения. Любовь к родным местам – одно. А патриотизм – другое.

– А что? Что именно?

– Даже и не знаю. У нас его, во всяком случае, нет, – покачал головой хозяин. – Может быть, где-то далеко, очень далеко, где идут грибные дожди, за морями, за лесами, за широкими долами…

– Жаль, очень жаль…

– И мне тоже. А что поделаешь?

Из другой кучи хлама, набросанной возле мастерской, торчало что-то остистое. Не костистое, а именно остистое: торчали ости – как у озимой ржи или пшеницы. Или, скорее, длинноусого ячменя. Я присмотрелся и увидел, что в куче лежали: нетерпеливость, поспешность, торопливость, немилость, жёсткость и жёсткость, строптивость, уверенность, скупость, скаредность, забывчивость, задумчивость, потребность, способность, примечательность и замечательность. И даже жизнедеятельность. И ещё что-то. Любопытно, что тут не было ни терпимости, ни терепливости, ни терпеливости, ни спешности, ни послушности, ни возможности, ни…

Том прервал ход моих мысленных рассуждений:

– А почему у одних есть ости, а у других нет?

– У чего нет?

– Да у опасности, например.

– Есть, но она входит в остов и наружу не торчит.

– Но горчит, – добавил я, решив, что давно молчу и пора дать языку хоть какую-то свободу.

– А если оборвать ости, что останется? – продолжил пытку Том.

Похлопав попу популярности, хозяин сказал:

– Вон там ости давно оторваны. Можете пойти и посмотреть.

Мы пошли взглянуть. Получалось понятно, но нереально: при нас у строптивости оторвали ость – нечто вроде сушёного рыбьего скелетика – и получился строптив.

– Но это же определение! – возмутился Том. – Оно самостоятельно не существует!

Однако же существовало. И с ним происходили метаморфозы: сначала зазмеились стропы – словно щупальца небезызвестной Медузы-Горгоны. Послышался ропот. И не простой, а оптимальный в пункте ивы – и подобен он был трепетанию её листочков.

Прошелествев, как по листве, по встопорщенным варёным в щах топором ушам щенков, и взъерошив шевелюру волос, промчалась вырвавшаяся из рук продавца ветреность.

– Держи, лови! – закричали вокруг. Но когда все кричат, делать некому.

Неподалёку стволилось нечто другое: тут лежали, валялись, размещались, грудились и глыбились: жеманство, кокетство, нахальство, ничтожество, сходство, довольство, упорство, уродство, хулиганство и хулиганчество, ехидство и ехидничество, злорадство… и на конце каждого торчал ствол. Не древесный, разумеется. Ружейный или орудийный, самого разного калибра. Одни нарезные, другие гладкие. Одни короткие, как у мортир или бомбард, другие длинные, как у пушек или мушкетов.

– А почему торчат стволы? – спросил Том. – Они ведь заканчиваются на «ство», а не «ствол»?

– Ну, во-первых, – начал объяснять Гид, тоже решивший, что помолчал достаточно, и пора отрабатывать гонорар, распределять гонор на ар, как на единицу площади, – буква «л» в слове «ствол» указывает на бывшие корни: первоначально слово предназначалось исключительно для ствола дерева – если присмотреться, книзу ствол дерева расширяется, как буква «л». А когда ствол спилили, то корни отсекли – и с ними заодно букву «л».

– Но в слове «корень» нет буквы «л»! – возмутился Том.

Гид проигнорировал его скрытый вопрос. А я заметил:

– Как нет? А в слове колрень? Или корлень?

Теперь проигнорировал Том. Он слушал Гида.

– Возьмите, к примеру, – продолжал Гид, – спиленное дерево, бревно. Оно оканчивается на «о», что характеризует спиленность, круглость ствола в месте распила.

– А «б»? – не унимался Том. – У бревна ведь два круглых конца. Тогда надо бы произносить «обревно».

– «Б» – символизирует остатки веток, – неуверенно произнёс Гид. – Или выраждение неровности ствола… То есть выражение… Или наваждение… – да, сегодня не его бенефис, Гид не в ударе. Все мысли о ереси, по лицу видно.

Я решил вмешаться и поддержать Гида, чтобы он не проваливался на ровном месте:

– У лесорубов, – произнёс я веско, чтобы разом закрыть все вопросы, – есть специальные слова для обозначения разнообразных вещей, относящихся к лесоразработкам: обозначение только что спиленного дерева, дерева с обрубленными ветвями, самих обрубленных ветвей, а также различного размера брёвен из разных частей ствола. Но, к сожалению, я их не помню. Обратись к лесорубам.

– Спасибо, – повернулся Гид ко мне. – Нечто подобное я и хотел сказать. А «ство», а не «ствол» – потому что стволы не древесные. Вот, видимо, в чём дело.

Том кивнул. А я решил поразвивать тему и кое-что напомнить ему, заодно блеснув эрудицией – я её давно не доставал, и она могла потускнеть от длительного неуполтребления, пусть и половинного:

– В китайском… да и любом иероглифическом письме, слово обозначается рисунком, в котором можно угадать исходное слово: иероглифы и произошли из рисунков, соответствующим образом стилизованных. Но и в неиероглифическом письме начертание слова продолжает нести остаток визуального смысла. Недаром Лев Толстой выступал против реформы русского языка, в частности, против удаления буквы «ять», вот такой, ѣ, из слова «лес» – раньше оно писалось с ятем, который обозначал тонкое «е» – Толстой считал, что торчащие палки ятя лучше всего передают образ леса.

– Е, по-моему, достаточно торчит палками, – возразил Том.

– Да, но заглавное «е», прописное, не строчное. И к тому же «Е» более упорядоченно.

– Значит, оно передаёт образ искусственно насаженного леса, а во времена Толстого леса не сажали.

– Это авторитетно?

– Это авторитарно! – заявил Том.

Ответить на такое заявление я мог, только подражая ответу Диогена на заявление Зенона об отсутствии движения в природе: зашагал прочь. Остальные – да впрочем, сколько их осталось: Гид да Том – последовали за мной.

Продолжая идти по индустриальной зоне, мы наткнулись на глубокий котлован, полный уловленными им котами. Коты хрипло мяукали и жаловались на судьбу.

Мы с Томом хотели остановиться и помочь бедным животным, но Гид решительно повлёк нас дальше.

– Они же жалуются! – возмутился Том.

– Вот именно! – отвечал Гид. – А потом начнут вас жалить!

Оказывается, у местных котов были жала!

В окружающем скопилось целое созвездие мелких предприятий – склады, складики, мастерские. Оставалось выбрать нужное.

Мы стали обходить их подряд, и обнаружили кузницу. Не то кадров, не то слайдов, не то… не ясно.

От кузницы нёсся звон: там ковали железную дисциплину. У распахнутых стальных дверей стоял крепкий молодой человек в штатском, но с выправкой – пущенной, как отделка швов, по всему костюму. Вторую мы заметили чуть позже переброшенной у него через левую руку. Вот человек: две выправки имеет! Или одна гражданская, а другая – военная? Гм, военная… неужели тут и войны ведутся?

Двое подручных выносили прямые звенящие прутья дисциплины и ставили у стены, не облокачивая – локтей не было, а длину измеряли другими способами. Молодой человек внимательно подсчитывал приносимое.

– Это что – шпицрутены? – поинтересовался Том.

– При случае могут сгдиться, – отследив его взглядом, процедил сквозь зубы молодой человек. Ответ получился помятым зубами и чуть изжёванным. «О» лопнуло.

Мы зашли в кузницу.

– Стальная воля у вас есть? – спросил Том.

– Во-во, – иронично произнёс кузнец. – И железное здоровье. Это самому ковать надо!

– Это самому ковать надо, – подтвердил подмастерье, опуская молот и вытирая пот.

– Где? – загорелся Том. Но не заполыхал.

– А пройдите немного.

– В какую сторону?

– А ни в какую. Идите себе всё прямо и прямо – а там уткнётесь в вывеску.

Глава 23. «Куём мы счастия…»

Под вывеской «Каждый сам кузнец своего счастья» раздавался звон молотков.

Кующие стояли шеренгой и вразнобой грохотали молотками. Звон и шум стояли такие, что мы ничего не слышали. Но и их порой перебивал натуральный плотный грохот, не имеющий ничего общего с музыкальным перезвоном профессиональных кузнецов. Всё же мне удалось спросить Гида, прокричав ему на ухо:

– Неужели счастье куют?!

– Пытаются! – тем же образом ответил-прокричал мне Гид.

Временами то один, то другой бросали молотки и отходили в сторону, разглядывая то, что у них получилось. Одни заканчивали работу раньше, ударив себя по пальцу и отскочив в сторону. Эти бросали молоток и уходили не оглядываясь, даже не плюнув. Другие ковали неторопливо и вдумчиво, рассматривая работу при каждом ударе, третьи работали суетясь, заходя то с одного места, то с другого, меняли молотки и наковальни, устремляясь на любую освободившуюся.

У многих получались какие-то уродцы, и они с огорчением разглядывали их, вертя в ладонях. Иные бросали выкованное и убегали, некоторые возвращались: перековать или сковать новое. Меня поражали третьи… они молча смотрели на то, что у них получилось, и уходили, бережно завернув в платочек и прижав к груди.

Мало у кого выходило быстро и хорошо. Да и то сказать: хорошим кузнецом может стать не каждый желающий, а уж хорошим кузнецом своего счастья!.. Да пусть и чужого. Счастье есть счастье, и его каждый видит по-своему, сколько ни разглагольствуй о едином для всех стандарте. Что-то общее, похожее, возможно, удалось бы найти у всех, но при ближайшем рассмотрении даже в схожих элементах отыскивались существенные различия.

Чуть в стороне, у стены, наискось, стояли длинные прямые острые тонкие твёрдые гладкие блестящие металлические стержни. Вроде арматуры, но без рифления.

– Что это? – решил выяснить Том.

– Мука.

– А как же у Маяковского – «узок жгут муки»?

– Может, когда жгут, получается по его определению. Отжигают, отпускают металл, чтобы мягче становился. А потом стягивают на горле жгутом…

– А их тоже сковали здесь?

– Да, – неохотно ответил дежурный кузнец. – Хотели выковать счастье, а получилась мука.

– Может, и вы что-нибудь скуёте? – предложил второй, подходя к нам и вытирая руки о кажаный фартук – не то кожаный, не то кажущийся кожаным. Ведь, если он сам не ковал, зачем ему настоящий кожаный фартук?

– Как-нибудь в другой раз, – вежливо отказались мы и распрощались и с кузницей, и с кузнецами, да и с кующими счастье.

Некоторое время шли молча. Потом Том нерешительно произнёс:

– Скажи, Гид, а не может ли он находиться… Ну-у, у вас же есть материальное производство? – видимо, Том вновь вспомнил Маркса,

– То есть? – не понял Гид.

– Производство настоящих вещей. Вы ведь едите, пьёте, одеваетесь… вот я и подумал: а не может ли он находиться там?

– Где?

– В производстве, в работе…

– СЖ – в работе? – задумался Гид.

– Да. Это ведь тоже часть человеческой жизни, причём значительная.

– Да как сказать… – Гид помедлил. – Он может, конечно, заключаться в работе… Более того, и работа может стать СЖ, но СЖ не может стать работой. Хотя и говорят порой: «работа стала его СЖ». Но работа не заключена в СЖ. Мы можем взять работу и поместить в СЖ. Но не можем взять СЖ и поместить в работу. Не поместится. Понимаешь?

– Не совсем… – пробурчал Том размышляя, и продолжил: – А в самом материальном производстве? Или в потреблении?

– В чём? В поедании цыплят? Или в их производстве?

– Да, мелковато как-то… – согласился Том. – А в иных материальных объектах, побольше?

– В бройлерах… – подкинул я ему мысль.

Гид принял это на свой счёт и возмутился:

– Он не может быть в материальных объектах! Представь: СЖ – в бройлере? Точно так же не может его быть в деньгах, в алкоголе и т. п. Он – настолько большая вещь, что в нём может быть всё: и работа, и деньги, и еда – без всего этого не обойтись, но ни одно из этих понятий не может полностью подменить собой СЖ… СЖ не может быть только работой или только деньгами, или только едой… Словом, ничем одним.

– Да знаю я, – буркнул Том и задумался.

Чтобы отвлечь его от неясных мыслей, я решил зайти во встретившийся по пути очередной склад – склады тоже выстроились в очередь. Правда, непонятно: за чем? За самонаполнением?

Том шёл позади меня если и не повесив голову, то низко опустив её.

– Вот тебе и древесные стволы, – обернувшись, кивнул я. – Ты спрашивал.

– А они мне уже не нужны.

– Что же тебе нужно?

– Ничего не нужно.

– А сама нужность разве не нужна?

– Нежность нужна, – грубо оборвал Том, чтобы хоть как-то ответить.

Хозяин мастерской, или склада, заинтересованно прислушивался к разговору, пытаясь угадать в нас покупателей или заказчиков. Заказчичиков.

– Скажите, нежность у вас есть? – обратился я к нему.

Он захохотал:

– Хо-хо-хо!

А я подумал, что если кто-то хохочет, то должен проговаривать «Хо-хо-хо!», а если произносит «Ха-ха-ха!», надо говорить «он хахачет», а если «Хе-хе-хе», то хехечет, а ведь бывают ещё и «хэ-хэ-хэ» и «ху-ху-ху». И я с грустью подумал: как мало у нас правильных слов! Ведь если говорят, что кто-то гогочет, то на самом деле человек произносит не только «го-го-го», но и «га-га-га», и «гы-гы-гы», и «ге-ге-ге». Но, может быть, всё дело в оглушении согласного «г»? И только «хи-хи-хи» имеет собственное определение: хихиканье.

– Это такая, – всколыхнул он руками, – невесомая? Не держим. У нас – грубость. Пройди на склад, посмотри, может, что и подберёшь. С земли, – и он снова захохотал.

Я прошёл на склад. Сучковатые, кривые, занозистые стволы лежали штабелями. Словно в штабе ноты «ля».

«Да, – подумал я, – на такую нарвёшься – не обрадуешься.»

Вообще-то грубости повсюду валялось навалом, разной и по виду и по весу. Цветом стволы различались от красного дерева до скандалового. Но зачем она мне?

Уже собираясь уходить, я напоролся на мелкопакостную грубость и разорвал брюки, да ещё и измазал их – кстати, каким-то «измом», после чего мы поспешили удалиться.

Хозяин, раздосадованный тем, что мы ничего не купили, кинул нам вслед небольшую грубость, которая тяжело упала позади, глубоко процарапав землю. Умеет же человек швырять тяжесть! Хотя разве это жесть? Скорее, броневая плита.

Хотел и я бросить ему в ответ какую-нибудь колкость, да не нашёл ничего в карманах, а отрывать кусок от его грубостей или подбирать щепкой посчитал зазорным – мало того, что он может возмутиться порчей товара, так ещё и занозу получить можно. Да и позорно швырять в торговца его же товаром. Для кого позорно, я додумать не успел, мы скрылись за стеной склада, над которой продолжали выситься сучковатые штабеля грубости…

Одноэтажная застройка за забором заканчивалась: через улицу начиналось пятиэтажие жилых домов и довольно цивилизованная асфальтовая мостовая, ранее выложенная булыжником, который кое-где проглядывал сквозь асфальт, обрамлялась ливневой канализацией.

Над канализационной решёткой торчала табличка: «Стечение обстоятельств». Я не понял: сделана канализация специально для улавливания обстоятельств, либо же табличка вывешена в предупреждение, а само стечение получилось абсолютно стихийно, случайно и самостоятельно. Но, памятуя слова Гида о том, что случайностей нет и быть не может, я не собирался так думать. Но почему обстоятельства такие грязные, что их обязательно надо сбрасывать в канализацию?

Мимо проехал большой грузовик, гружённый картонными коробками. На упаковке каждой виднелась надпись: «Мысль. Боится гнили и сырости» – или «сытости» – я не разобрал с дальнего расстояния, третью букву в последнем слове либо прописали нечётко, либо же чем-то затёрли – возможно, продукцией.

Мои собственные мысли от неожиданного толчка, сотрясения почвы от проезжающего автомобиля, заскользили по аналогии – чёрной блестящей плёнке. Она слетела с грузовика и была чем-то вроде части упаковки: «Сытое брюхо к ученью глухо», что являлось отражением второй части надписи и «Мысль изречённая есть ложь» – от первой части. Значит, грузовик везёт неизречённую? И дальше опять покатилось: неизречённая, наречённая, отвлечённая…

Откуда я узнал, что слетела аналогия? Мне так показалось. Я думаю, что по мере расширения знакомства с Ярмаркой мы научились самостоятельно, без чьей-либо подсказки, узнавать и оценивать встречаемые явления и понятия. Хотя бы некоторые. Видели – и уже понимали, что это такое, чем является, а не кажется или видится. Появилось внутреннее зрение, внутреннее чутьё, что ли.

Из окон ателье, мимо которого мы проходили, доносился усиленный стрёкот электрических швейных машинок.

– Что шьют? – поинтересовался Том. – Штанишки?

– Шьют дела, – пояснил Гид. – Одни белыми нитками, другие – чёрными. Бывает синими, красными, зелёными, жёлтыми – словом, всех цветов радуги.

– А сами дела какого цвета? – поинтересовался Том.

Гид размел руками – с поворотом кистей:

– Почему-то все – серые.

– Поэтому их надо расцвечивать? – догадался Том. – Для красоты, или как?

Гид промолчал.

– Кто же их берёт?

– Ну-у… На всякий товар найдётся свой покупатель.

– Кончил дело – гуляй смело?

– Наверное.

– Так значит, если их прошить, легче кончить?

– Если пришить – точно легче.

– А какие дела, уголовные?

– Есть и уголовные – когда ловят и ставят в угол. Есть пуголовные, когда больше пугают, чем ловят, но могут сначала напугать как следует, а потом всё же поймают и пришьют, как пуговицу. Есть дуголовные, когда поиски идут не в дугу, но если идут, то всех, кого ловят, в дугу сгибают. Есть луголовные, когда ловят на лугу, но, в основном для того, чтобы побольше побыть на природе. Есть юголовные – для той же цели, но, бывает, ловят исключительно выходцев с юга. Есть ухоловные, когда ловят за ухо. Есть мухоловные – ловят исключительно мух, антитезой выражению «мух не ловит».

– Мышей, – поправил Том.

– Ах, да, и мышеловные тоже, – спохватился Гид, – когда ловят мышеловкой, а люди к ним не касаются. Есть ещё боголовные – когда не ловят, а говорят: «Бог его знает!». Кое-кто называет такие дела богостроительством, но я…

– А другие дела есть? – Том продолжал упорствовать.

– Какие?

– Гражданские, военные…

– Да! Военные – когда воют, поенные – когда поют. Ещё есть доенные, моенные, соенные, гоенные… – продолжал перечислять Гид, но нас, если честно, перечисления несколько утомили, а Том не раз пожалел, что затронул вопрос. Но лишние знания никогда лишними не бывают.

Проходя мимо открытого окна на первом этаже пятиэтажного дома – мы издали заметили на окне стоящие в горшках здоровенные зелёные растения: фигус – в виде зелёного кукиша – и какус. Какус отчаянно вонял.

Из окна доносились обрывки телефонного разговора. Они падали на асфальт телеграфной лентой:

– Алло, служба уничтожения насекомых? Срочно приезжайте! Мой сосед жуткий жук…

Меж двух домов стояла доска объявлений и заявлений, на которой криво висела бумажка с содержанием. Содержание бумажки гласило о том, что кому-то в офис (или в Офир – я плохо посмотрел на последнюю букву, и она спряталась, испугавшись моего взгляда) требуется хорошенькая секретарша.

Превыше всего ценилась не то деловитость, не то деловидность, не то миловидность.

Бумажка размером поменьше сообщала, что требуется курьер. Она рычала под ветром.

– Курьер – гибрид куры и терьера, – добавил Том от себя и пояснил, почему так думает: – Надо бегать терьером и рыться в бумажках, словно курица.

Доска объявлений очень рационально размещалась возле местного почтового отделения: на почту люди часто ходят, заодно и объявление прочитают.

Через окно почты, открытое из-за духоты, которая переваливаливалась через края отдельными кусками, мы увидели, как внутри тщательно запаковывали комплименты в голубые конверты стандартного формата и рассылали их, звонко пришлёпнув штемпелем.

«А если комплименты – рудименты? – подумалось мне. – не отшлёпнут ли их печатью?»

– Это разовая кампания или же регулярное действо? – поинтересовался я, заглянув в окошечко.

– Не розовая, а голубая – по цвету конвертов, – вежливо ответила симпатичная почтальонша, взмахивая правой рукой с зажатым штемпелем и, чтобы предотвратить дальнейшие слова, бодавила – я иначе и не могу сказать, слова прозвучали именно так, будто она бодро выдавила их из себя:

– Я – розовая. А вы?

И действительно, выглядела она очень розовощёко, с аккуратно нарисованными розовой помадой губками на щеке. И одета была в розовую кофточку поверх розовой же блузки.

– Я – тоже, – в пику ей ответил я. Хотя пика – чёрной масти. Затем хмыкнул и быстро отошёл.

Рядом, в отделе посылок, мелкой рыбьей чешуёй вперемешку с шелухой, в мешок ссыпалась чепуха. Её плотно упаковывали и отправляли по адресам.

Почтовое отделение находилось у площади, в обрамлении которой высились: театр, кинотеатр, театр Задиры, а также театр юного зрителя и театр военных действий – но сегодня он не действовал, на наше счастье.

У кинотеатра висела афиша «Жертва обмана». Ниже давался анонс: «Картина повествует о захватывающих событиях охотников на обманы. Действие разворачивается в непроходимых лесах, которые никто никогда не проходил – там не ступала нога человека. Не удаётся пройти и нашим охотникам – их постоянно отвлекают. Им трудно: у них нет ни звериного чутья, ни особой силы, ни знаний, ни желания идти… Но они берут другим, равно как самим себе. Трудно распознать обман, трудно его выловить, но охотники уверенно…» Текст продолжался, но я закончил читать, мне хватило.

Рядом висела ещё одна афиша. И я с изумлением прочитал на ней: Художественный фильм «Ирония судьбы», режиссёр…

– М-да, – произнёс кто-то за моей спиной, – фильм «Судьба иронии» я бы посмотрел с большим интересом, хотя… иронии обычно трудно живётся, плохая у неё судьба.

Я обернулся… но за спиной распласталась пустота площади. Владелец замечания исчез. А может, его и не было.

Висела и афиша ретрокино «Браненосец в потёмках».

– Вот-вот, – заметил Том, глядя на афишу, – а не носил бы брань, не бродил бы в потёмках.

– Совершенно верно, – подтвердил Гид. – Фильм о том и рассказывает. Он, кстати, имеет и другое название: «Сумерки разума». Ясный разум брани не допускает.

Неподалёку от кинотеатра находился обычный театр, как бывает в небольших городах, где формируется единый «культурный центр», в юной среде именуемый «пятачком» – по аналогии с пятачком свиньи, потому что там обычно набросан мусор: валяются упаковки от конфет, пережёванные и использованные резинки.

У театра тоже висели афиши. Я пробежался глазами. Опера «Тоска», автор – Тосканини из Тоскании. Спектакль «Любовь к трём аппельплацам» (Г.Енералова).

В репертуаре театра на месяц вперёд встречались знакомые названия: «Жестокость», «Дерзость», «Коварство и любовь».

– Коварство – варварство по отношению к коровам, – заметил Том. – А само варварство означает процесс приготовления, варку, садового вара.

– Свинтез, – согласился я, и едва не захрюкал от радости обретения нового слова.

В репертуаре театра на месяц назад знакомых названий не было. Должно быть, они остались в прошлом. ретроспективой.

У отходившего вбок от площади сквера висела реклама то ли фильма, то ли спектакля «Улыбка перспективы».

На площади размещался и книжный магазин, в который мы тотчас вошли – быстро, не переглядываясь друг с другом. Книги – наша с Томом общая страсть, хотя каждому нравилось что-то своё.

А, войдя, разбежались по полкам, наперегонки с собственными глазами.

Я попал в мемуарный отдел, с удовольствием читая корешки:

«От десны до десны: записки врача-стоматолога», «От корки до корки: записки врача-диетолога», «Органы без опасности: записки врача-венеролога», «Шоферизада – 1001 полярная ночь», «1000 киллометров» – воспоминания из недолгой жизни киллеров.

Дальше пошла специальная литература: «Тахтология», «Фактастика», «Нуклеинопись», «Вторчество – компилятивный обзор компилятивных обзоров», «Идеолектическое мышление», «Малярия» – пособие для начинающих маляров. «Горе если и от ума, то от небольшого» – обзор достижений детского психотехнического творчества.

Я хмыкнул и наугад раскрыл книгу сказок:

«…И было у неё двое близнецов – мальчик и девочка. Пять лет и семь», – прочитал я. Перебросил несколько страниц и продолжил чтение: «Вот он, мой суженый!» – завопила принцесса. «Какой же я суженный? – обиделся Иван-дурак, – нормальной комплекции».

Ко мне подошёл Том.

– М-да, – произнёс он. – Ещё больше убеждаешься, что серия происходит непосредственно от слова «серость».

– Магазин закрывается! – раздался противный голос. Эту фразу другим голосом просто не полагается произносить. Каким бы он ни слышался звонким, весёлым или радостным – всё равно он всегда и во веки веков будет звучать противно.

Моё внимание привлекла ещё одна книнга, стоящая на верхней полке, среди толстенных фолиантов и дефолиантов. К сожалению, из-за близорукости я не смог прочитать её название – запомнились лишь мрачные, как стены средневекового замка, буквы. Надо будет зайти попозже, в другой день, и пораньше – не за пятнадцать минут до закрытия – и рассмотреть книги поподробнее.

Мы вышли из книжного магазина обалдевшие, но, как всегда после прикосновения к литературе, довольные.

Обдав нас облаком пыли, мимо проехал автобус, набитый битком. Людей в нём не было.

– Может, подъедем? – предложил Том.

– Лучше подъедим, – возразил я уверенно, потому что чувствовал, что уж что-что, а аппетит я нагулял. И подумал ещё, что если бы мы взяли с собой за компанию того человека, который искал аппетит, он бы его себе не на один день наискал!

– Нам недалеко осталось, – возразил и Гид, которому, несмоенно, не терпелось вернуться к обретённой ереси и заняться её рассмотрением и классификацией – ничем не смывался неподдельный, искренний интерес на его лице.

Вечерело. Последние лучи заходящего солнца подметали небосклон, убирая с него пылинки и сметая их в будущие звёзды.

Но нам предстояла ещё одна встреча.

Издали мы заметили, как мужчина плотного телосложения стоял у парапета, возле которого разгружали грузовой автомобиль. Грузчики снимали с платформы грузовика лежащие на нём мешки и подавали вниз, на парапет.

Мужчина, купивший один мешок, попытался самостоятельно взвалить его на плечо, но упал.

Мы с Томом бросились ему на помощь и, прилагая все усилия, которые нашли неподалёку – подкладывая их под тяжесть наподобие рычагов – смогли отвалить в сторону большой мешок, и вытащить мужчину, слегка помятого. Потом помогли ему подняться на ноги и усадили на мешок.

– Вот привалило! – пыхтел мужчина.

– Что тут у вас? – указал Том на мешок.

– Счастье, – отдуваясь, ответил мужчина и улыбнулся: – Вот привалило, а? Аж ноги подкосились, не выдержал. Ещё чуть-чуть – и задохнулся бы…

– А говорили, хороших чувств мало, – обернулся Том ко мне, – а тут целый автомобиль счастья…

– Нет, – пояснил мужчина, – это у меня счастье, а что в других мешках, я не знаю.

Я пожал плечами – наверное, заразился здесь плечепожатием:

– Новые веяния…

– Где, где веяния? – подскочила проходившая мимо розовая толстуха в малиновой кофте. – Какая расцветка?

– Это я так, к слову, – отмахнулся я от неё.

– Ну и нечего людей в заблуждение вводить! – толстуха озлобленно посмотрела на меня и отправилась дальше, что-то бормоча под нос всем, кто попадался ей по дороге.

– Может, помочь вам мешок нести? – предложил Том.

– Нет, – мужчина легко вскинул мешок на плечо, – донесу. Это поначалу кажется тяжело.

И он зашагал по дороге, чуть не подпрыгивая при каждом шаге.

Я смотрел ему вслед, и чем дальше он уходил, тем больше казалось, что мешок превращается в большой воздушный шар. А когда его фигурка почти скрылась на горизонте в лучах заходящего солнца, мне показалось – или я действительно увидел? – что он и в самом деле взлетел. Но мне, скорее всего, просто показалось…

К гостинице мы подошли совсем с другой стороны, чем с той, откуда вышли, и я подумал, что мы, должно быть, совершили кругосветное путешествие – хотя бы вокруг света дня.

В номере, после душа и ужина говорить не хотелось: чувствовалась накопившаяся за все дни, и особенно за сегодняшний, усталость: одно дело – ходить по торговым рядам, и второе – искать торговые ряды на противоположном конце города. Я лишь решил сказать Тому несколько слов – может, немного развеселить его, а может, немного поиздеваться:

– Том, похоже, ты толстеешь.

– Да? С чего бы?

– Мне кажется, от многих впечатлений в тебе добавляются новые листы…

– Да ну тебя! – отмахнулся Том.

И мы уснули.

Глава 24. Развлечения, вовлечения, привлечения

Ни одна ярмарка не обходится без развлечений. Не обошлась без них и наша Ярмарка.

Утром, когда мы проснулись, встрепенулись, сделали зарядку – стоя и вприсядку, приняли холодный душ, умылись, почистили зубы и приготовились вновь – каждый день вновь! – идти на Ярмарку как на привычную, приятную, интересную, но тем не менее обязательную и всё-таки работу.

Гид зашёл к нам прямо в номер – чего никогда не делал, обычно ожидая на улице – с загадочной улыбкой на лице. Впрочем, он скоро снял её и поставил на стол, как театральную маску. И мы снова увидели собственное лицо Гида с удовольствием – покрывающим его, словно капельками пота.

– Сегодня идём на аттракционы, – объявил он. – Хватит делать вид, что работаем, давайте делать вид, что отдыхаем.

– А как же поиски? – возмутился Том.

– Некоторые считают СЖ именно развлечения. Вернее, принимают за них, – вздохнул Гид.

– А почему аттракционы так называются? – спросил Том.

– Слово аттракцион произошло от слова «аттракт», – я решил взять на себя роль Гида; он попросил разрешения сходить в ванную комнату, помыть руки от скверны, которую только что, как рассказывал, помогал очищать:

– …очистить от скверны и вымыть тёплой водой с мылом, – доносился до нас его голос, глухо прорывающийся сквозь шум воды. – Скверну мы очищали большими тупыми ножами, и она чёрными ошмётками падала на землю. Потом намыливали… – рассказывал он, намыливая руки. – Но я торопился к вам и не успел вымыться как следует.

– Вы очищали скверну, или от скверны? – допытывался Том.

– Счищали скверну. Очищали от неё.

– А что?

Гид замялся в дверях ванной комнаты, потряхивая мокрыми руками:

– Они должны высохнуть сами, – пояснил он, – так нужно. Но я прервал ваш рассказ об аттракте. Продолжайте, пожалуйста, это интересно!

Я кивнул и продолжил:

– Всё дело в «аттракте». На необычность зрелища указывает само слово. Ещё с древнеримских времён им обозначали всё необычное. Кстати, в физике используется выражение «странный аттрактор» – то есть не подчиняющийся известным законам, а подчиняющийся лишь неизвестным. Можно также вспомнить аттрактанты – вещества-феромоны, привлекающие запахом. Слово произошло, скорее всего, от древнеримского выражения «ат, трак!», обозначающее крайнюю степень восхищения. Что-то вроде нашего «чтоб тебя!» или «ай да Пушкин, ай да сукин сын!».

– Айда, – согласился Том. – Ай-да!

И добавил ещё несколько междууметий – уместных замечаний для ума.

Сюда, куда нас повёл Гид сегодня, мы ещё не ходили, и потому шли с интересом: всегда приятно посмотреть новые места. Во всяком случае, мне.

В одном месте нашу дорогу пересекала демонстрация. Впереди всех, во главе колонны, выставив вперёд ивовые прутики, шли лозоходцы. За ними, подбоченясь, воздымая руки, закатывая глаза и принимая другие самоскульптурные изображения, шли позоходцы. Подпрыгивая, подскакивая и прицокивая, шли козоходцы. С огромными букетами в обеих руках шли розоходцы. Пошатываясь и абсолютно не держа строй, пересекая его под произвольными углами, шли дозоходцы. Шли с макетами ракет дюзоходцы, шли задом наперёд юзоходцы. Шли, стирая на ходу, тазоходцы. Шли, держа по нескольку хрустальных ваз и распространяя вокруг нежный хрустальный звон, вазоходцы. Шли плоские, словно стиснутые с боков, пазоходцы. Шли затаренные различным товаром, шикарно упакованные базоходцы, неся портреты почивших в бозе бозоходцев. Шли… газоходцы. Юркали, появляясь и исчезая в неожиданных местах, лазоходцы. Замыкали шествие канатоходцы, разматывая перед собой и сматывая позади себя канаты. некоторые, наиболее догадливые, сразу срастили канат в сплошное неразрывное кольцо – наподобие единой энергетической сети России и шли в нём, словно белки в колесе.

– Что за демонстрация? – спросили мы.

– Это демонстрация в поддержку опор, – пояснил Гид.

– Не опор, а устоев, – поправил один из демонстрантов, наблюдающий за порядком и потому идущий по краю тротуара с переносным телефоном-автоматом в руках. Не знаю, чего в нём было больше – от телефона, или от автомата. По бокам колонны шли несколько подобных надзирателей, чтобы она не разбежалась.

– Что же они такие неустойчивые, что их поддерживать надо? – удивился Том.

– Да вот… стояли-стояли, да не устояли.

– Плохо устанавливали, надо полагать?

– Нам говорили, что они будут стоять вечно, незыблемо… Легенды о прочных устоях передавали из уст в уста… Все люди в них верили…

– Верили-верили – изверились, – дополнил другой.

– И до сих пор зверитесь? – удивился Том.

– Теперь ещё хуже, – посетовал демонстранствующий.

– Звериться не надо, – посоветовал Том.

– Советовать все могут, – хмуро ответил демонстрант и поспешил за колонной.

– Так они что, упали? – спросил Том оставшегося второго демаонстранта, китайского вида.

– Рухнули, – печально произнёс демонстрант.

– И что, кого-нибудь придавили? – взволновался Том. – Насмерть?

– Нет, – пожал плечом демонстрант, – никого не придавило, все живы.

– Это хорошо, – сказал Том и поинтересовался: – А что они поддерживали, ваши устои?

– Да, в общем-то, ничего… – протянул отвечающий, – просто так стояли, сами по себе.

– Неправильно! – вмешался ещё один демонстрант. – Общество они держали, общество! А теперь оно рухнуло…

– Но люди-то остались? – недоумевал Том.

– Остались.

– А разве люди – не общество? Или у вас люди сами по себе, а общество – само по себе? По-моему, люди и есть общество. В крайнем случае, если люди живы, они построят другое общество, лучше прежнего.

– Так то ж ещё строить надо, – протянул демонстрант и удалился, помахивая флагом замыкающего.

Мы проводили его взглядами, и пошли дальше.

Шли мы не так, чтобы долго, не так, чтобы коротко, а в самый раз – средне: и устать не успели и размялись как следует. Всё же реальная ходьба намного полезящнее бега на месте, как мне думается: и полезнее и изящнее.

И пришли мы к чему-то, похожему на парк культуры и отдыха. Во всяком случае, аркообразные ворота (или ракообразные? Что-то я не припомню толком их внешний вид) создавали именно такое впечатление – впечатление парка культуры и отдыха имени… А может, и без имени. Без имени, без отчества, без фамилии.

У входа стояло небольшое зданьице с надписью «Комната смехохота».

– Для чего она здесь? – спросил Том служителя.

– Хохот собирать.

– Хм… а посмотреть можно?

– Не можно, а нужно!

– Любопытная замена, – заметил Том.

Но мы вошли.

И мы посмотрели.

Оказалось, сам процесс осуществлялся вполне заметно: от каждого хохочущего летели в разные стороны (хотя и сторон-то всего…) белые хлопья. Хохот налипал на стены, и потом его приходилось счищать оттуда деревянными лопаточками – между прочим, из розового дерева, – чтобы не повредить ни стены-зеркала, ни сам хохот. Этим-то и занимался служитель в то время, как мы подошли.

– И что вы с ним делаете? – спросили мы.

– Собираем и отправляем на фабрику.

– А там? – хором спросили мы.

– Используют в качестве клея. Хохот очень прилипчив… сами по себе должны знать. Правда, его предварительно обрабатывают: сортируют, отбраковывают, промывают специальными составами, смешивают с различными добавками, в том числе ароматизирующими…

– Её смех пах жасмином… – пробормотал я, кого-то процитировав. Кого? Не помню. Возможно, себя.

По солнечной светлой аллаейке – по ней хотелось идти, приплясывая – мы прошли мимо аттракциона «Зигзаги удачи», чёрно-бело полосатое строение которого напоминало стадо зебр, несущееся галопом по саванне, и почти сразу наттолкнулись на афишу, оповещавшую, что скоро – очень скоро! – здесь – на этом самом месте! – состоится увлекательнейшая игра «Кто кого на понт возьмёт». Истоки игры, несомненно, уходили в глубь очень древних веков, да и само слово меня интересовало давно: что же оно означает? И вот предоставлялась возможность увидеть всё собственными глазами.

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к администратору, – нельзя ли посмотреть, что такое понт?

– Заперты в сейфах, – коротко ответил он. Видимо, не я первый обращался к нему с таким вопросом и с подобной просьбой.

– А с правилами игры ознакомиться можно?

– Собственно, никаких особенных правил нет. Просто двое становятся друг напротив друга… вот и всё.

– Как всё? А дальше?

– А дальше пытаются взять друг друга на понт. У кого получилось – тот и победил. Ясно?

– Мда-а… – протянул я. Понять невозможно, пока не узнаешь, что такое понт. А они в сейфе. И откроют его непосредственно перед самым началом соревнования, в присутствии главного судьи.

Я очень хотел остаться и подолждать начала, но Том тянул меня дальше. Он не мог ждать долго. Он надеялся отыскать свой смысл жизни.

Я продолжал думать о понте. Почему-то вспомснилось – я шёл будто во сне – имя Ферапонт. Может, оно первоначально звучало несколько иначе – скажем, Ферропонт, то есть Железный понт. Ведь “феррум» по-латыни «железо». Но при чём тут железо? Хотя железо в те годы ценилось высоко. Высоко? Не в высоте ли разгадка? Я вспомнил Понт Эвксинский, подумал, что понтом древние греки называли любое море вообще… но ни до чего не додумался.

В задумчивости проходя мимо стоящего на пути человека, я случаянно толкнул его плечом. Он взмахнул руками, едва не упал, но всё же удержался, хотя ему и пришлось сделать шаг в сторону. Я машинально извинился и хотел пройти дальше, да не тут-то было – было было ещё дальше, чем я думал.

– Молодой человек, – услышал я негодующий возглас, сильно тлкнувший меня в спину, – вы сбили меня с панталыка!

Я стремсительно – чуть не со свистом рассекая воздух – обернулся.

– Где, где оно?

– Вот, – незнакомец указал себе под ноги.

– Вот это? – разочарованно протянул я. – Вот такой он есть?

– Не он, оно, – строго поправил меня человек. – Панталыко.

– Это что же: лыко, содранное рогами оленя? То есть пантами? Или сделанное из? – добавил я, вспомнив Мэри Поппинс.

– Ну, знаете!.. – у незнакомца не хватило слов. Он нагнулся, взял под мышку панталыко и удалился – в гордом молчании, разумеется. Молчание окружало его, словно ореолом. Или ареалом. Ареал ореола… А реален ли орёл? Несомненно: где-то же он обитает, в каком-то ареале, то есть, по-нашему, районе.

А панталыко… и ничего особенного. Круглое, вроде коврика, и имеет чётко очерченные или же вывязанные места для ног – чтобы знать, куда становиться.

– Иначе оно называется «точка зрения», – пояснил неизвестно откуда подошедший Гид. – У каждого сугубо своя… хотя многие пользуются и чужими, а некоторые не имеют вообще. Но, согласитесь, труднее всего сбить с того, чего не имеешь.

– А ещё есть «сбить с толку»?

– Есть. Но сбить с панталыка – более древняя игра.

– А мне всегда казалось, – вмешался в наш разговор Том, – что точка зрения – именно точка, откуда можно смотреть.

– Правильно, – удивился Гид, – вот он с неё и смотрит. Становится и смотрит.

– А если когда меняют точку зрения?

– Берут другой коврик. А можно этот переставить на другое место. Очень удобно.

Мило беседуя, мы пересекли тенистовую липной аллее… то есть пенистую литой алле… то есть тетлистовую липтоную анлею… в общем, сами разберётесь, и вышли на широкую утоптанную площадку, в центре которой несколько солидного вида мужчин в цилиндрах и смокингах с алчущим взором в руках бегали по кругу за привязанным к длинному шнуру чистоганом. Шнур крепился к консоли, вращающейся на центральном столбике. Увидели ли мы аттракцион, или что-то иное, мы узнать не успели. Да и не хотелось. Потому что впереди нас ожидало нечто более интересное. Здесь тлпился – очень тесно – народ, а народ толк в зрелищах знает, потому и толкается.

Чем ближе мы подходили, тем яснее видели, что перед нами раскинулся мини-зоопарк со стоящими в ряд клетками и сидящими в них… но что именно в них сидело?

Первая на входе клетка, несомненно, содержала в себе гвоздь сезона. Толпа вокруг неё стояла самая большая.

– Осада зоосада, – заметил Том, глядя на волнующуюся толпочередь.

Люди во все глаза – у кого скок было – разглядывали диковинку. «Что это? Что это?» – с разных сторон раздавались вопросы, хотя на клетке висела белая табличка с чётко чернеющей каллиграфически выведенной надписью: «Сквозьзубие. Экзотический вариант».

Я вспомнил молодого человека у кузницы. У того, по-моему, сквозьзубие выглядело намного больше и солидней.

Полюбовавшись, мы двигнулись в обход клеток, над которыми висела общая вывеска: «Хрычники» и случайно остановились у той, где содержались ругательства. Сначала мы наткнулись на обрывок разговора, который помешал нам пройти, а затем и на сам разговор. Сначала мы стали свидетелями, потом – участниками:

– Мы ходим в каменные джунгли. Там в тёмных знакоулках иногда встречаются дикие ругательства. Мы их ловим, приручаем…

– Чтобы стали домашними? – догадался Том.

– Да, и одомашненными – когда поют оду машинам.

Некоторые из ругательств смотрелись настолько грязными, что погонщик тщетно пытался отмыть их шампунем и мыльной пеной.

– Отмывка – первая стадия перед превращением в домашние, – пояснил служитель, – перед дрессировкой.

– Мы не просто показываем зверей, – пояснил второй, – а занимаемся научной работой. Например, одомашниваем их, вводим в быт, обихлод… обихлад… обихлуб… – его заклинило.

Ругательства выли и кусали друг друга.

– Собствекнно говоря, сколько веков ни спорят о них, а особого различия между ними нет, – пояснил Гид, – просто люди привыкают к диким и воспринимают их потом как домашние. А на самом деле они все привносят дикость в нашу жизнь.

В следующих клетках сидели последовательно: дикий крик, дикая радость, дикий восторг – очень-очень дикие.

– Но такие имеются и домашние, – предупредил служитель, – желающие могут приобрести в личное пользование.

Умысел сидел злой, оскаленный и весь встрёпанный, в отдельных местах слегка шероховатый. Противный и неповоротливый.

– Умыться бы ему – вишь, он сел в лужу, – проговорил Том.

– Лез в душу, а сел в лужу, – подтвердил укротитель, – там-то мы его и поймали.

– Это не зоопарк, это словопарк, – заметил Том.

– Совершенно верно, – поклонился служитель.

– А можно посмотреть на слова-паразиты? – попросил Том, – а то мне дома родители постоянно говорят, чтобы я с ними боролся, а я их в глаза не видел.

– Есть не только слова-паразиты, – пояснил служитель, – есть ещё слова-поразиты, поражающие слух при первом звуке. Есть слова-позаразиты, которые, обладая всеми перечисленными свойствами, тем не менее позарез нужны. Есть слова-позазиты – только для позы… ну и другие. Вот они все тут представлены, – и он обвёл рукой ряды клеток, террариумов и аквариумов.

Особенно любопытно выглядело жёлто-зелёное «значит», метавшееся по клетке, да ещё, пожалуй, ни на что не похожее, ни с чем не сравнимое, какое-то непонятное «понимашь».

Остальные не особо запомнились – разве что «однако», спокойно спавшее и лишь слегка вздрагивающее ухом, да «тасазать», нервно взлаивающее на каждого посетителя. На Тома лайнуло три раза, но он не моргнул ни одного. Ни единым веком – ни золотым, ни серебряным. Том иногда бывает очень оригинальным.

– Скажите, – обратился я к служителю, – а если ругательство одновременно является и словом-паразитом, куда вы его определяете?

– Посылаем подальше, – пожал плечами служитель.

В следующих клетках размещалась экзотика.

Изящество извивалось во все стороны.

– Извиящество, – пробормотал Том.

– Оно дальше, – извинился служитель.

– А ещё что имеется из данного семейства? – спросил я.

– Извольте: измеящество, извивающество, извинящество, иззвенящество, изменящество, изтебящество… – он указывал рукой называемые варианты.

Вдруг послышался топот. Подвели итоги – на показ. Итоги били копытами и дико ржали. А потом взвились на дыбы и ускакали.

– Лучше бы ты часы подвёл, – услышал я чей-то голос, но оборачиваться не стал, потому что знал: я обернусь, а там опять никого не будет.

Чтобы удержаться от оборачивания – вдруг бы я превратился в дремучий бор? – я усилил внимание к клеткам и вольерам. И нашёл, на что посмотреть.

Дикое любопытство металлось, звеня, по клетке, вытягивая длинную морду – наподобие муравьединой, с которой капала слюна.

– Это не морда, это язык, – пояснил Гид.

– Язык?!. – я присмотрелся. Действительно, язык. Морда выглядела намного тоньше и меньше.

Мне понравилось животное, сидевшее в клетке с неброской надписью: «Нечто несусветное». Все смотрели на него, широко раскрыв глаза: иначе оно не помещалось в поле зрения. И в то же время оно светилось – приятным светом, который, однако, мешал рассмотреть детали его анатомии.

Образинец сидел смурно, не то нахохлившись, не то набычившись, не то основательно вызверившись.

– А вот тот самый хвост, который вертит собакой, – пояснил экскурсовод, указывая на клетку.

Хвост стоял на месте мощно и незыблемо. А собака вертелась вокруг него так, что блестели три круга: глаз, зубов и мокрого кончика носа. Остальное смазывалось вихрем движения.

В особом стеклянном боксе сидела Смазливая муха, постоянно прихорашиваясь.

Далее по ходу мы осмотрели сидящих в одной клетке Коня с Копытом и Рака с Клешнёй.

В разделе «Человекообразы» сидели пяти-, шести– и семикантропы. Поговаривали, что скоро подвезут восьми и девяти, но, по-моему, слухи шли на уровне обычного преувеличения.

Дальше ничего интересного не наблюдалось: звериная злоба, звериная ненависть рычали из-зи тонких прутьев. Волчий голод глядел на всех всепожирающими глазами – те, к кому он присматривался особенно пристально, худели на глазах и торопились поскорее уйти; собачья жизнь разве что не выла, но плакала крупными слезами. Ослиное упрямство незыблемо стояло на месте, покрываясь мохом; орлиный взгляд презрительно смотрел на всех свысока; лисью хитрость мы рассмотрели со стороны кончика хвоста, торчащего из-под кустов; заячий характер дрожал и трясся под елью, роняя на себя иголки; волчьи повадки выписывали вензеля по траве-мураве… Они нас нимало не тронули, поскольку лично не касались.

Все они были посажены в вольер за барьер, на что я и не преминул указать Тому.

– Ер да еры – скатились с горы, ер да ять – не могут догнать, – процитировал Том, обнаружив недюжинное знание классического народного фольклора.

Обезьянничество сидело само по себе, индифферентно глядя на проходящих. Странно, почему всегда жизнерадостное, оно сейчас никак не регаировало на происходящее. Может, его ГАИ оштрафовало?

Зато свинство хрюкало вовсю и весело рылось в грязи рылом.

Толстокожесть когда-то явно принадлежала носорогу или же слону – во всяком случае, оно сохранило все их признаки.

Жирахвость выглядело куском сала с длинным хвостом, побывавшим под микроавтобусом; слоновость смотрелось достаточно свеже; петушесть выпячивала грудь, украшенную шестью полосками туши; черепашество привычно прятало череп в пашню, по бороздам которой вытянулось шествие: дедка за репкой, бабка за дедкой, внучка за бабкой, Жучка за внучкой… ну и так далее…

Имелось и зверство в чистом виде. Оно соседствовало со свирепостью. Решётки на этих двух клетках были особенно толстыми.

Страусизм увидеть не удалось – он полностью зарылся в песок, а не только по шею. Зато, как ни странно, мы увидели солипсизм. Других идеализмов не заметили.

Абстрактинка летала по затянутой сеткой клетке, иногда присаживаясь на жёрдочку и слабо попискивая.

Вообще с птицами дела обстояли туговато: мы увидели одного исхудавшего соловья, которого кормили исключительно баснями. Прыгали и вездесущие воробьи, однако такие жирные, как поросята, что даже хрюкали.

Жрители – намного толще увиденных воробьёв – весело жуя, разглядывали экзотических зверей, выглядя не менее экзотично. Среди них я увидел несколько старых знакомых, но сделал вид, что никого не узнал.

Гадство, кошкохвостие, ехидство, дикость и хвостизм – у их клеток мы задержались немного дольше: никогда не видели столь невероятных зверей и долго удивлялись, что никто из местных жителей не почтили сии диковинки вниманием. Даже Гид куда-то исчез и появился чуть позже.

В открытом вольере мирно паслись конеобразные: дра-конь, фла-конь, бал-конь и за-конь. А поодаль от них – и такие ныне редкие животные, как терри-конь и масс-конь. Гуляли, выгибая длинные шеи, кони-кулы.

Хотелось взглянуть на кассилевских конь-яков, но оказалось, что они в неволе плохо размножаются, а имевшиеся давно вымерли.

В предпоследней клетке находилось нечто, похожее на пучок крапивы или острых стрекательных игл – не то дикобраза, не то медузы. Не Горгоны, разумеется, а так – аурелии, физалиса или корнерота.

– Что это? – спросили мы служителя.

– Жалость, – жалостыдливо ответил он.

– Жалость жалит, – покачав головой, заметил Том.

Чуть поожаль находилось и сожаление. И тут я понял, какая между ними разница: если у жалости одно жало, то у сожаления – два.

Посетили мы и местный аквариум.

В нём – непосредственно у входа – выставлялась зернистость и паюсность, как будто в объяснение тому, с чего всё начиналось, и откуда произошло.

В большом аквариуме плавали миноги, мируки, миуши, миброви и что-то ещё пряталось под водорослями.

– Миноги – это рыбы-паразиты… – начал пояснение служитель аквариума.

– Многие – миноги, – задумчиво заметил Том.

Ракообразные расплылились и расползлились друг на друга наиболее широко, особенно креветки.

В аквариуме они плавали обычные и необычные: криветки и клевретки, клеветки и клюветки, кряветки и кляветки. В верхнем слое воды аквариума толкллись плевретки, плеветки, чистоплюветки, приветки, прянетки.

– Почему они содержатся в одном аквариуме? – спросил Том.

Он озвучил мою мысль, но я позже понял сам: плавающие то и дело превращались друг в друга. То креветки, изогнувшись, становились криветками; криветки, стукунувшись о стекло – приветками или прыветками. Последние, в свою очередь, отплывая от стекла – плыветками. Далее шло почти как по маслу: плыветки становились плюветками, плюветки – клюветками…

«Это не игра слов, это не игра словами: это игра букв, игра закорючечек букв – тех палочек и крючочков, которые мы писали в детстве», – подумал я, продолжая наблюдать за интересными превращениями в воде плавающих.

Роядом происходили роем другие превращения: креветки становились краветками, краветки – кваветками, кваветки – дваветками, потом триветками, четыреветками – разрасталось целое дерево, наподобие кораллового. Больше я за ними не следил: не хватило терпения. Все превращения выглядели бы довольно нудно, если бы не сопровождались разноцветными вспышками света и лёгкой приятной музыкой при каждой трансформации. Звучали сами превращения…

По дну, совершенно незаметно, переползали крапы, крапки, крапики и крапинки. Пояснений относительно того, кто из них чем является, рядом с аквариумом не вывесили, да мы его и не искали.

Служитель, наклонясь над следующим аквариумом, сыпал сухой корм из большого мешка.

– Кормлю кальмаров, – сообщил он, едва мы подошли.

Но в воде сногвали, перебирая ногами по дну, не одни кальмары – здесь наблюдалось такое же разнообразие, как и среди среды креветок. Рядком сидели: кальмар, ракмаль, маркаль, крамаль, кармаль, мальрак, макраль, калмарь и мракля – последняя особенно тёмная и незаметная, словно чернильная клякса на чёрной бумаге. Но самой незаметной оказалась маленькая маралька, испуганно забившаяся в светлый уголок.

– А дно одно, – философски заметил Том, глядя на сосуществующих друг друга в одном аквариуме кальмариумов.

В соседнем бассейне молчаливыми кругами плавала косатка.

– Тихая китиха, – произнёс Том, помолчав.

– Вы видите не обычную косатку, – почтительно промолвил служитель, отходя от парапета и приближаясь к нам. Глаза его заметно косили. Скошенная с краёв зелёной зоны трава падала в бассейн с ракообразными, и те с удовольствием её пожирали.

– Учёная, что ли?

– Она – окосение в чистом виде, – пояснил служитель, отводя нас подальше, – можете заразиться, осторожно.

– Чего же вы-то очки не оденете? – спросил Том.

– Тут нужны косочки, а их пока нет, – грустно сказал служитель. – Профессиональное заболевание… Млако дают – и всё…

– А окосовение у вас есть? – спросил Том, вспомнив что-то.

– Имеется, – степенно ответил служитель, – но сейчас оно спит. Гибрид косатки и совы. Смотрит всё время не туда, видит не то, и просыпается исключительно по ночам, когда и ухает. Само не местное, привезли из-за океана.

– Потому днём и спит, не адаптировалось?

– Да ему уже двести лет, если б могло – адаптировалось бы.

– Адаптеры не те?

Служитель косо пожал плечами.

Выйдя из аквариума, мы вдохнули полной грудью – после помещения всегда приятно выйти на свежий воздух.

Гид ожидал нас у выхода, и это было очень кстати, поскольку мы с Томом немного окосели, и идти самостоятельно пока не могли. А парк не кончался!

Глава 25. Аттраукционы

На нашем пути оказался тщательно огороженный высокой стеной участок дремучего леса. Вывеска над витой чугунной калиткой сообщала: «Аттракцион «Аукцион»«.

– Лес продают? – спросил Том. – Или дары природы? А может, волков пошлотучно? То есть пошло, как сама идея аукциона, по лотам и тучно, то бишь много. Ну и поштучно заодно, чего уж…

– Опять не так, – поморщился Гид. – Это самый древний дремучий лес…

– Дремучий или гремучий? – не понял Том.

– А вы прислушайтесь к нему. Именно к нему.

Мы прислушались к лесу.

– Гремит?

– Не гремит… – пробормотал Том.

– Значит, дремучий, дремит, – пояснил Гид. – То есть дремлет. Много лет. Целый дрем лет.

– А дрем – это сколько? – уточнил я.

Гид пожал плечами.

– В чём же смысл аттраукциона? – спросил я.

– А теперь прислушайтесь к находящемуся в лесу.

Мы прислучшались и различили, как в тёмном-претёмном лесу раздаётся ауканье с разных сторон – словно лучи света.

– Ну? – не понял Том. – Аукают.

– Вот именно! В ауканье и заключается соль аттракциона. Лес дремлет, а люди в нём аукают и совершают моцион. Отсюда и «аукцион».

– А-а-а! – понял Том.

– Тогда уж «а-а-ау», – паоддержал и я, зевая. И спросил:

– А нет ли у вас тихих игр, чтобы поспать, и не разбудили?

– Есть. Любые игры – на любой вкус.

– А лес не разбудят ауканьем? – забеспокоился Том. – А то тогда он станет гремучим, если его рассердить.

– Нет, он дремлет уже не одну тысячу лет.

И Гид повёл нас мимо стены, ограждающей дремучий-предремучий лес, к видневшимся вдали столикам под разноцветными навесами, где сидели совсем маленькие – из-за расстояния – во что-то играющие.

Я беспрерывно зевал – так на меня подействовала дремота дремучего леса – и чуть не прозевал предупреждение Гида, когда мы проходили мимо черневших в стене узких неглубоких ниш, расположенных приблизительно через полметра одна от другой.

– Не вдавайтесь в подробности! – предупредил Гид, обратив на них внимание.

– Не будем, – ответил Том, помотав головой за нас обоих. Мы не стали выяснять, почему нельзя вдаваться, и в какую как нельзя. Не успели, обратив внимание на одну-единственную глубокую нишу в стене, в которой массивно высилась тавтология – большой геральдический щит, разделённый в верху верхней части вдоль на две части, на червлёном кармином левом алом поле которого, слева, золотым шитьём золотились вышитые три золотых льва, а по соседству справа, на голубом соседнем правом – серебрились серебром три льва серебряных. В нижней части, внизу, жёлтым распльвывалась пустыня, где чернели белозубо оскалившие белоснежные зубы три чёрных льва.

– А я думал, что тавтология – это наука о тавоте, смазочном масле, – протянул Том.

– Смотря какая тавтология… – протянул Гид, – бывает и тавотологическая.

– По-твоему, изучающие пульманологию изучают науку о пульмановских вагонах? – протянул и я. Видно, у тавтологии имелся настолько большой энергетический заряд, что возле него совершенно искажалось пространство смысла, и мы скользили по его силовым линиям, описывая невидимые нам самим спирали.

– Почему бы и нет? – снова протянул Том, а я потянул его мимо тавтологии, пока мы совершенно не заплипли в липком тавоте тавтологии, пробормотав, пытаясь сопротивляться тавтологии и смыслу слов:

– По-твоему, стоматология изучает сто русских ругательств?

– Столько, пожалуй, и не наберёшь… – согласился Том.

На первом столике, к которому мы подошли, усиленно играли в ярмарочные шашки: неожиданно то один, то другой играющий громко гаркали друга на друга: «Ша!», на несколько секунд замирали, после чего игра продолжалась. Мои зевота и дремота исчезли, потому что появились под влиянием дремучего леса, а на большом расстоянии его воздействие перестало чувствоваться. А может, их спугнули шашки.

Рядом играли в шахматы, но мы туда не пошли – инверсия известных игр нас не привлекла. Точно также пропустили мы и нарды, и кости, и карты, не говоря о домино.

А вот у столика, за которым шла неизвестная игра, мы задержались, хотя и не поняли, какая идёт игра: стандартная азартная, или же состяжание за первое место? Суть её заключалась в том, что двое по очереди ставили выбранный судьями вопрос ребром, а тот не удерживался на ребре и падал плашмя; а потом взял и покатился по столу, игнорируя попытки играющих перехватить его.

– Сколько бывает рёбер у вопроса? – поинтересовался Том, разглядывая катящийся вопрос. Количество рёбер в движении определялось очень сложно. Не в подсчёте ли их и заключалась суть игры? – И для чего рёбра: для охлаждения, как у радиатора автомобиля?

– Скорее, для нагрева. Он нагревает окружающее до такой температуры, что вокруг все начинают двигаться, чтобы решить этот вопрос, убрать его, – пояснил Гид.

– То есть вопрос сам заставляет себя решать?

– Разумеется, как любая проблема. Именно он и требует решения.

Нашу дискуссию прервал раздражённый выкрик дамы по соседству. Начала истории её истерии мы не видели и не слышали, поэтому и выводов сделать не смогли. А услышали вот что:

– Мне своих забот хватает! – сварливо произнесла она, спихивая чужие на пол. Они раскатились стальными шариками. Их раскат немного напоминал раскаты отдальённого грома – в началье дождя.

Принёсший принялся молча собирать заботы. Том попробовал кинуться на помощь, но Гид мягко удержал его:

– Зачем вам чужие заботы?

– Чужую беду руками разведу! – отмахнулся Том, но Гида послушал и заботы собирать не стал, а, для разрядки, спросил стоящего рядом:

– Как вы думаете, следует принимать на себя чужие заботы?

– Это вне моей компетенции, – гордо заявил тот, потряхивая из стороны в сторону большой решётчатой корзиной, висящей у него за спиной – совсем как у уэллсовских марсианских треножников. В корзине лежали две узкие белые тряпки, два куска белой ленты – и больше ничего.

– А внутри что?

– Мои обязанности.

– Обязанности или обвязанности? – учтонил Том. Очень учтиво утончил, то есть уточнил.

– Это одно и то же. Для меня, во всяком случае.

– А вы их продаёте или собираете?

– Я их ношу!

– И всё? – удивился Том.

– А что ещё с ними делать? – в свою очередь удивился человек с корзиной.

– Но их же надо выполнять!

– Это устаревшее мнение.

– Сколько можно дискутировать, Том? – я решил прервать ход беседы, тем более что понял, что она может завести если не в никуда, то уж в куда-нибудь похуже. Но Тома заел зуд спора:

– Что такое дискуссия вообще?

– Слово дискуссия означает двойной искус, – с достониством ответил я, перебирая слово словно чётки или монисто, – от слов: «ди» – два и «искус».

– А, по-моему, оно обозначает всего-навсего диск с усом, – возразил Том.

Из его ответа я понял, что он потихоньку остываает и приходит в себя, и поэтому особенно беспокоиться не стоит. Но на всякий случай я решил немного продолжить:

– Тогда уж диск с уксусом. Или с укусом. Кстати, есть такая рыба, дискус. Окунь. Говорят, вкусная.

– С усом?

– Окунь-то? Окунь без уса. Если с усом, то, скорее, сом.

Холоднокровные рыбы ещё более охладили Тома, и он совершенно успокоился. Да и человек с корзиной-компетенцией удалился.

Мы с Томом посмотрели друг на друга, улыбнулись и двинулись к следующей глазеющей толпе, чтобы увеличить её ещё на три человека – Гид, естественно, двигался за нами, иногда помалкивая. А иногда мы его не слушали. Я не привожу здесь его речи, чтобы он прослыл немногословным человеком. Но если бы я помещал все его слова полностью…

В предстоящей перед нами толпе пробовали восстановить справедливость – длинный тонкий столб, словно из словноновой слоновой кости, сверху донизу покрытый тонкой инкрустацией. Для восстановления применяли самые различные приспособления: разбирательства (судебные – они явственно отдавали синевой) – нечто вроде разводных гаечных и винтиковых ключей, которые, взяв в руки, разводили в стороны; допросы, послепросы и опоросы, указы-приказы, наказы-заказы, законы-передконы …

С разных сторон подтаскивали опоры – законы; среди них попалось несколько неустойчивых указов и трактовок, падающих поминутно и тут же затаптываемых.

Восемь женщин разного возраста, но с замашками Бабы-Яги толкли в ступах хлюпающую жидкость. Им подмогадливали мужчины-лешие на подхвате.

– А эти что делают? – спросил Том. – Толкут воду в ступе?

– Толкуют статьи законов, – ответил Гид.

– В них так много воды? – изумился Том.

Гид молча пожал плечами.

– А трактовка и мутовка – родственницы? – задал Том новый вопрос.

– Двоюродные сёстры, – пояснил Гид.

– А закон и дракон?

– Родные братья.

Потом началась суматоха: снимали свидетельские показания – словно старые тряпки с телеграфных проводов, возводили напраслины, разгребали лжесвидетельства – точь-в-точь на авгиевых свинарниках! Одни разгребали, а другие подгребали.

Справедливость совершенно потерялась в поднявшихся пылью суматохе, суете, сутолоке и сумятице, будто поплыла в дымке, а потом и вовсе упала и разбилась. Мы постояли-постояли, посетовали-посетовали, но помочь этим – да и тем – никак не смогли. А тех, кому смогли бы помочь, не встретилось.

Зато неподалёку мы наткнулись на небольшую афишу-рекламу со стрелкой-указателем: «Выставка раритетов». Белки-указателя не обнаружилось, хотя обыкновенных белок шнуряло по шнурам и шестало по шестам великое множество. Даже два множества: одно серых белок – серок, а другое рыжих – рыжек. Но, может, так оформили рекламный щит?

Мы поспешили в направлении указателя. Там цветастилась толпа. Увидеть мы почти ничего не увидели из-за черепашистого щита спин, но услышали многое. Том полез вперёд, не доверяя слуху – не верь ушам своим! – периодически выныривая из толпы и вновь ныряя туда, а я остался слушать восторженные возгласы:

– Какой идиотизм!

– Какая глупость!

– Какая нелепость!

– Какая чушь!

– Какофония! – я не понял.

– Какая кака! – это что, детское отделение? Рисунки на асфальте?

– Какой ужас! – и далее совсем нелепое:

– Какой вы…

– Какая красота! – Том устремился туда. Но, как оказалось, напрасно.

– На вкус и цвет товарища нет, – разочарованно пробормотал он, выбираясь из толпы.

– Какая досада! – восхищался кто-то за нашей спиной. Толпа сгущалась. Мы оказывались всё ближе к центру событий. Скоро могли начать восхищаться нами. Но под каким соусом? Томатным или соевым? Или майонезом? Июненезом, июленезом, августонезом… или августорезом? Серпом по колосьям… или зёрнам.

– Какой конфуз! – вторил восхищавшемуся другой голос.

– Какое убожество! – восторгался третий.

– Какой кошмар!!! – восторги носились неописуемые. Я подивился: такие дикие восторги – и не в клетке? Но зато наверняка – в эклектике. Ещё я вспомнил клёкот в клетке.

– Какой позор!!!

– Какое-то недоразумение…

– Что за наваждение! – умилялся кто-то. – Вы только взгляните, какое оно!

– Что за интерес?

Том, услышав про интерес, кинулся протискиваться поближе, но его снова вместо интереса ждало разочарование: оно будто специально ходило за ним по пятам, хотя я такого за ним не замечал. Другого хотяя – да, видел, а точно такого – нет.

В конце концов он разочарованно махнул рукой, и мы отправились на другие аттракционы, благо тут хватало на всех – желающих и жевающих.

Некоторое время мы наблюдали, как выдающийся во все стороны толстяк безуспешно пытался повалить большие кегли. Он бросался на них яростно: как лев – слева, как заправский борец – справа, как передовик производства – спереди, как задира – сзади, и, ухватив за узкую «шею», всем весом тянул вниз. Но кегли наклонялись, сбрасывали его и вновь выпрямлялись, словно «ваньки-встаньки».

– Устойчивые традиции, – пропыхтел толстяк, утирая пот со лба и провожая нас вопросительным взглядом: не присоединимся ли? Но сказать ничего не сказал. Промолчали и мы: поняли, что вмешиваться во что-либо на Ярмарке без спроса – значит, иметь дело с различными неприятностями, а если не знаешь, куда их можно употребить, и лично тебе они не нужны, от подобных вещей лучше держаться подальше. Может, он просто жир сгноял? Он был настолько жирный, что его хотелось писать через «ы»: жырный.

– Мне он больше всего напоминает мишень «Бегущий кабан», – сказал Том.

– Какой уж он бегущий! – возразил я. – И с мишенью сходство весьма отдалённое. Зато всё остальное похоже…

Другой аттракцион, напротив, заключал в себе нечто обратное предыдущему: требовалось восстановить статус-кво.

Пытались многие. Одному, после долгих, словно стропы парашюта, попыток, как будто удалось восстановить. Но оно опять упало: не на то поставил. Однако упорство заставляло человека продолжать, и он вновь принялся за дело. Сколько бы он ещё возился – не знаю, но на помощь к нему пришла целая команда. Каждый ухватил кто за что горазд: кто за статус, кто за лежус, кто за кво, кто за скво, кто за количество. По правилам они действовали или не по правилам – мы не разбирались, да и досмотреть до конца не удалось: мы отправились к открытой эстраде, куда нас усиленно тянул Гид:

– Там иногда бывают интереснейшие вещи! Жаль, что вы не видели прошлогодний гала-концерт. Тут такое творилось! Одна артистка только вышла на подиум, не успела рта раскрыть, а зрители встретили её таким шквалом аплодисментов, что разом смели её со сцены! Их пришлось усмирять. Вызывали специальную смирительную команду.

Когда мы подошли, на открытой сцене выступали хвостатые хвокусники… то есть фостатые фокусники… то есть маленькие обязьянки – обязательства янки перед остальным миром. Какие они проделывали па, антраша и антрепрене! Сначала их появилось довольно много, а потом они начали пожирать друг друга и остались всего две. Они то раздувались до невероятных размеров, то становились совсем крошечными… и в конце концов обе затолкали друг друга себе в защёчные мешки и исчезли – как будто никогда не появлялись.

Следующими выступали братья клоуны-нуклоны Протон и Нейтрон. Они ловко жонглировали мю-мезонами, обменивались ими и быстро-быстро превращались друг в друга – так, что уследить, кто кем был и кто станет кем, не удавалось. Выглядело их выступление очень забавно – будто игра гигантского напёрсточника.

После них очень оригинально – из глубины народных масс – выступил виртуоз: сначала он продемонстрировал соло на пиле, а затем вынес из-за кулис фуганок и исполнил несколько фуг.

Объявили выступление певицы, но та не столько пела, сколько плясала – наверное, по замыслу режиссёра, анимизировала басню Крылова «Стрекоза и Муравей» в авангардистском плане, когда стрекоза послушалась-таки совета муравья и принялась плясать.

– Некоторые нынешние певицы, как кузнечики – поют ногами, – произнёс кто-то за моей спиной. Я повернул голову, нотам снова никого не было. Мне – тоже.

Пока я поворачивал голову, от меня ускользнуло представление конферансье следующего номера – пролетело мимо ушей. И потому я с любопытством ожидал само выступление, а дождался сюрприза: вышел шансонье и исполнил несколько шансов.

Программа концерта была насыщеннейшая: после шансонье на сцене показались, поддерживая друг друга, два пивонера – вернее, пивонер и пивонерка. Пивонер взял два горна и барабан и принялся барабанить горнами. Пивонерка стояла под салютом, переливающимся красочными огнями из пустого в порожнее.

Выступил гитарист-одиночка. Он отколупывал звуки от струн по одному, и они мятой рисовой соломкой расстилались на помосте сцены.

Потом сводный хор исполнил арию Ленского из оперы «Евгений Онегин», что для нас прозвучало весточкой из дома.

Хор ушёл, и остался один певец. Конферансье объявил:

– Выступает известный оперный певец: поёт исключительно для оперативных работников, но остальные зрители могут оставаться на местах: я зачисляю вас в штат… Впрочем, теперь наш гость стал эстрадным, поскольку начал выступать на нашей эстраде. Попросим!

Певец исполнил не то арию, не то гектарию, а то и вообще – ни уму, ни сердцу – гербарию.

Пел он старательно, как следует открывая рот и поднимаясь на цыпочки. Не всё у него получалось с первого раза. Так, он никак не мог взять высокую ноту – очень уж высоко та находилась. Он и ручонки вытягивал, и на носочки становился, сняв их с себя и свернув калачиком – не помогало. Его голос напомнил мне ёршик для посуды: лохматенький, но не колючий.

Наконец, поднявшись на цыпочки и вытянув шею, ему всё-таки удалось достать верхнее «фа».

Его вызывали на бис. Но на бис он не вышел, а скромно встал в сторонке и ещё раз поклонился.

Шквала не было. Он просто сорвал буйные аплодисменты и пошёл, помахивая ими над ухом, будто отгоняя комаров.

– А почему, – спросил Том, – когда пение сольное, говорят, что голос медовый? Разве соль с мёдом сочетаются?

– Соль сочетается с фа и получается фасоль, – я сказал такую несусветную глупость, что сам устыдился и, чтобы отвлечь внимание Тома, указал ему на поднятое на флагштоке пренебрежение.

Пренебрежение трепетатоло на ветру, причём не обращая внимания ни на силу ветра, ни на его направление – само по себе, что мы определили по находящемуся рядом стандартному флюгеру.

На эстраде между тем появилась пивонистка. Она исполнила лёгкую игристую пенистую мелодию с хрустально лопающимися пузырьками.

– Может, перекусим? – предложил Том, которому трептание пренебрежения напомнило лёгкий трёп ни о чём, затем он вспомнил об орудии трёпа – языке, откуда ближе чем рукой подать до желудка и еды. Потому-то он и ожил, предлагая. Да и пивонистка пьянящей мелодией призвала поскорее закусить. А может, увиденное и услышанное: и трепенание, и мелодия, именно мне напомнили о еде, а я приписал свои мысли Тому? Но предложил-то он!

– В перекусочную захотел? – начал язвить я, но Гид прервал меня:

– Идёмте, – согласился он с Томом, – я покажу неплохое кафе, совсем недалеко.

Уже уходя, мы услышали, как через микрофоны объявили:

– Выступает копулярный певец… – представление, видимо, достигало опупегея. Или апофигея.

Мы не стали останавливаться, поскольку набрали достаточную скорость, следуя по направлению к кафе – как оказалось, гибриду ресторана «Пища для ума» и настоязего ресатурана – кстати, язи в нём подавались в качестве фирменного блюда, и мы взяли по нескольку порций на всех. Том даже удивился: «А рази язи ещё есть?».

А сатураторы стояли внизу – для не желающих подниматься наверх. В них продавалась не одна газированная вода, но и другие, более подходящие к разнообразным случаям жаждоутомляющие прохладнольдительные напитки. На сатураторах мы увидели рисунки-наклейки с газированными вишнями, вишнуми, вишными, кришнами, крышными, ромовыми и кремовыми рамами, сливами, оливами, наливами и подливами, рухнувшими и рушащимися грушами и яблоками – кстати, сорта «белый налив».

– Хорошо, что газированной глины нет, – сказал Том, увидев всие многообразие.

– Ничего сложного, – пожал плечами Гид, – бывает же газированный, пористый шоколад. Такая же и глина. Мне больше нравится голубая, кимберлитовая. Лучше всего лепится…

Мы с Томом переглянулись, но ничего не сказали. Я только подумал ненароком: «Лепится или лепица? А, может быть, нелепица? Скорее всего… не лепо ли ны бяшет, братие…»

Вследствие нехватки площади вокруг себя и рядом, здание ресторана росло вверх и доросло до торехэтажия, в виде тора-бублика снаружи, и с отделанными под орех панелями интерьера, очень понравившегося нам, едва мы вошли.

Глава 26. Для ума и тела

Нижний зал, в котором мы расположились, выглядел впечатляюще: практически двухэтажный – с широкой галереей вдоль стены вместо второго этажа. Туда из трёх углов зала вели винтовые и полувинтовые стационарные лестницы. А мы сидели возле четвёртого угла, и рядом стояла небольшая лестница-стремянка. Куда-то она стремилась? А-а, так это же…

– Снисхождение? – догадался я.

– Оно, – подтвердил Гид.

– А автоматического нет? – на всякий случай спросил я.

– Что-то вроде эскалатора, – согласился Гид. – Но сейчас увезён на профилактику. Смазывать снисходительность.

– Как же получается? – решил уточнить я. – Снисходительность является составной частью снисхождения?

– Разумеется. Снисходительность – способность к снисхождению: оно на ней базируется. Ну и вращается, разумеется. Вроде упорного подшипника

Мимо нас сновали официанты, разнося кому что нравится – как съедобное, так и общеупотребительное. Один пролетел, словно на олимпийском стадионе – с горящим факелом в руках.

– Пунш? – предположил Том. Действительно, на пылающую чашу с пуншем блюдо очень походило.

– Пламенные приветы, – ответил Гид.

– Горячие? – зачем-то решил уточнить Том.

– Горящие, – влез я.

– Как путёвка? – упорствовал Том.

– Как листовка.

– Прокламация?

– Декламация. Или рекламация.

Нашу пикировку прервал официант, который, очевидимо, перепутав кабинки – мы сидели в полуотгороженном от остального зала отдельном полуовальном кабинете – вошёл к нам, вкатывая за собой тележку, привязанную на верёвке.

– Я пришёл к тебе с приветом! – начал он декламировать – или рекламировать – вкатываемое. Но продолжения мы не услышали.

– Опять пирожки! – заныл Том, желавший поесть чего-то существенного. Но пирожки-приветы не имели с тележкой ничего общего: сама тележка оказалась приветом – из той же серии, что и вопрос: «Ты что, с приветом?» Притом не из той же, а той же самой серии – именной.

– А верёвка что, умопомешательство?

– Фу, Том, – попытался сдержать его я, – как невежливо!

– Скорее, умопомрачение, – мягко объяснил Гид.

– А почему он на ней?

– На чём же он должен быть?

– На сдержанности.

– На сдержанности – вспыльчивость. А такой привет держится, скорее, на расхлябанности. Но лёгкое умопомрачение вполне может походить на расхлябанность – во всяком случае, покрывать её сверху. И с боков, – продолжил Гид пояснение.

– Вот как? – задумался Том.

– Это не наш заказ, – мягко сказал Гид официанту. – Мы хотели просто поесть.

– Ваш заказ, ваш, – произнёс официант, – вам передали из первого отделения.

– Странно… – Гид поднялся. – Я сейчас разберусь.

– Там никого нет, – предупредил официант. – Господин сразу вышел. Весь.

– Как он выглядел?

– С бородой и усами.

– В пиджаке?

– Нет, в руках держал.

– Высокий?

– Голос – да, а сам низкий.

– И поступил соответственно… – Гид сел. – Уберите, пожалуйста.

Официант укатил тележку. Гид думал, бормоча:

– С бородой, бородой…

Том решил предложить свои варианты:

– Лесодой, рощедой, тайгадой, лугодой…

– Нет, – отмахнулся Гид, – это не то.

– Есетственно, – обиженно протянул Том, – это – не то. Это – это это. А то – это то.

Я решил малость успокоить – утешить Тома, поиграть с ним в старую игру в ожидании заказа.

– Том, – сказал я, – когда я на лугу, я лгу?

Но Том не был склонен к игрушкам. Он вполне серьёзно пробормотал, отмахиваясь:

– Лгун-на-лугу… А если то… – попытался продолжить он.

– Лугун, – попробовал быстро сострить я, вновь отвлекая его.

– Угу, – кивнул Том и приготовился снова открыть рот, – тогда это…

На наше счастье, официант принёс заказ, и Тома удалось приглушить – он, правда, что-то бормотал сквозь язя, но неразборчиво и потому не столь опасно.

Закончив трапезу, мы поднялись из-за стола и, расплатившись, покинули ресторан, чтобы вновь окунуться в атмосферу развлечений и отвлечений, рекламируемых повсюду, для чего и пошли рассматривать афиши на соответствующей ближайшей афишной тумбе, увиденной нами ранее.

Рядом с тумбой на дереве сидела большая бело-чёрная птица с длинным хвостом. Вся в шерсти, она хрипло мяукала. Так-таки она осталась кошкой, напрасно я посчитал её за сороку. Моя близорукость подвела меня. Мы покосились на неё и принялись читать афишу под неустанный (неуставный? – кошка была явно не в форме) мяв.

Под деревом сидела вторая кошишка – длинная и лохматая – и, олизываясь, смотрела на товарку.

Афиша приглашала на диспут. Мы потопали туда прямиком, другой дороги не было. Как оказалось, диспут – чуть ли не кровавое зрелище, если судить по тому, что мы увидели.

Широкий круг зрителей окантовывал глабиаторскую арену – нечто среднее между гладиаторской и грабиаторской – где все, желающие показывать мастерство, показывали его.

Но сначала выступали гладиаторы-роботы – гибрид гладильной доски и радиатора, представленных зрителям в роли диспутантов. Они стояли на диспуте – спутались вдвоём. Либо произошла дисперсия пути: вот и разошлись пути-дороги вдруг…

Ушастники соревнования вышли на арену с большими торчащими ушами. Сначала молча стояли лицом к лицу, потом принялись осыпать друг друга кучами наукообразных оскорблений, из которых довольно-таки легко выкопались, применив встроенные лопато-захваты – специально приспособленные для рытья, копания и хватания выкопанного.

Затем один неожиданно выхватил из-за спины пару остро отточенных тезисов и метнул в противника. Тот молча отразил тезисы своими аргументами. Один оказался мягким, и тезис застрял. Второй тезис срикошетировал от более твёрдого аргумента, зацепив кого-то из зритеелей: зрители зеленели от страха, словно хвойные деревья. В зале раздался женский визг. Он раздавался всё шире и шире, пока двое служителей не стиснули его с боков и не укротили.

Первый диспутант умело пользовался инициативой, держа второго на расстоянии, но на мгновение расслабился, и тогда второй перехватил инициативу – тонкий синий прут – в свои руки, и нанёс мощный удар первому по уху. Зазвенели брызги, как капель весной. Летели они то от прута, то от уха, поочерёдно. Да и ухом ли было ухо? Скорее всего, наушничеством.

– Скажите, у них какая инициатива? – поинтересовался кто-то. – Частная или государственная?

– Разве можно применять государственную инициативу? На государственной столько печатей да подписей стоит, что ею и шевельнуть невозможно. Только частная. Она и гибкая в меру, и надёжная, потому что основана на личной заинтересованности.

– А полезная хоть?

– А как же! Как любой инструмент. В зависимости от того, куда его применить, он будет осуществлять полезные или вредные функции. Топором можно построить дом, а можно разрушить его. То же самое и с инициативой.

Рядом со мной переживал немолодой болельщик. Он не мог смотреть на столь дикое зрелище без содрогания. «Оно всегда успокаивает», – пояснил он, найдя во мне родственную душу. Вот и теперь, достав из кармана таблетку, он метнул её в рот, чуть содрогнувшись. «Карман и кармин», – подумал я. – Что между ними общего? А есть ещё камин и карниз… А карверх? И Кармен? Корвет? Харвей? Гарлем?»

На арене между тем продолжалась схватка: противники перепрыгивали по чёрным пенькам неодинаковой высоты. Они прыгали поочерёдно с одного на другой, стараясь удержаться и свалить противника.

– Смотрите, смотрите, – зашептали вокруг, – они пошли на различные ухищрения!

Но поскольку пеньки оказались очень скользкие, один из соперников скоро поскользнулся и сверзился вниз, пропоров бок о торчащий из пенька сучок.

– Хищные ухищрения, – прошептал кто-то рядом со мной.

Мы протолкались от арены и хотели убраться подальше. Но я остановился: я увидел – правда, со спины – человека, который нёс в руках большой мешок с резинкой-продёржкой в горловине… Стяжательство! И что-то в него собирал.

Уж не один ли из Сборщиков? Да нет, не может быть. Сборщики со стяжательством не ходят, тем более здесь. Скорее всего перед нами обыкновенный сборщик налогов.

Гид подтвердил мои подозрения:

– Видите кокарду? – кокарда серебрилась загребущей пятернёй. – Серебряная. Значит, младший инспектор. У старшего пятерня золотая.

– Сонька Золотая Ручка, – пробубнил Том.

– Налоги надо собирать, – пояснил Гид. – Иначе ничего не получится: несобранные налоги пропадают.

– Гниют? – спросил Том. – То есть подвергаются гниению?

– Гинеют, – ответил Гид, – то есть превращаются в гинею.

– В гиену? – не понял Том.

– В гиену позже, – усмехнулся Гид, – по иной причине.

– Из ятиков? – спросил я.

– Из любой валюты, если пустить сбор на самотёк.

– Гиенят, значит, – раздумчиво протянул Том.

– Сначала шакалят, после гиенят, – добавил я.

– Шакалят одни, а гиенить приходится другим, – вздохнул Гид.

– А что такое налоги? – переспросил Том. Как будто он о них уже спрашивал.

– Налоги – это кирпичи экономики, – ответствовал Гид.

– А-а, вот почему у сборщика морда кирпича просит! – догадался Том.

Сборщик между тем копошился в каком-то азарте, что напоминало как если бы какой-нибудь петушок или курочка… – ну, вы меня понимаете.

Скоро он разрыл всю кучу азарта и удалился к соседней куче, чего-то другого, где – похоже, по собственному разумению – принялся искать выгоду, копаясь в… Где именно, мы не досмотрели, ушли. Но воняло оттуда страшно.

– Здесь очень много азарта, – пояснил Гид.

– Ещё бы! – согласились мы. Но «бы» больше не было. Ни ещё, ни пока, ни потом, ни кровью.

Зато азарт встречался повсюду, но проистекал он не из одних азартных игр, а из других. И вообще: на территории парка развлечений и отвлечений имелась масса разнообразных времяпрепровождений на самый искушённый вкус и цвет: выставок, заставок, приставок, отставок, вернисажей, невернусажей, вернууглем…

О них сообщала куча рекламы со щитов или на щитах. Красовалась безщитовая реклама.

– Зачем нам щиты? – бахвалилась одна реклама. – Достаточно того, что есть щия, щион, щиона, а вместе – целая щитрана.

И действительно: рекламный щит зиял огромной раной на теле города. И не только на теле, но и на радио, а также в интернете.

«Ревю» – гласила одна афинша, как объявление. И, кстати, отпечатали её в Афинах, поэтому остальной текст шёл на древнегреческом, и подробностей мы не поняли.

– А чего он ревает? – не понял Том.

– Наверное, ревизии боится.

– А ревизия – точно от слова «реветь»?

– Иногда бывает и так.

«Мимы – мистическое мышление» прочли мы на другой афише. Нарисованный пар в форме привидения выходил из-под приоткрытой крышки на большой, словно котёл, голове и столь же закопчённой. Изнутри.

– Варит котелок, – кивунл Том, дёрнув головой сверху вниз и направо. Может, его паром ошпарило? А-а, он просто хотел прочитать афишу, приклеенную вниз головой. Или вверх ногами? У меня постоянно проблема с верхом и низом одновременного определения. А у вас?

«Тоталитазартор» – гласила реклама. Во весь голос.

– Тотальный азарт? – спросил Том.

Гид кивнул, но как-то неуверенно, как бы про себя.

Одна афиша приглашала на художественную выставку, куда мы и пошли, благо она находилась ближе всех. Пошли ли туда все, я не знаю: они могли пройти дальше, вот выставка и оказалась ближе них.

На художественной выставке все выставленные экспонаты – в том числе и за дверь – были выполнены из худой жести и плохими, некрасивыми жестами. Здесь правили бал лживописцы со мощным идейным вождём Клеветаном. Но бал подправляли рживописцы, ещё со времён Ильфа и Петрова писавшие не только овсом, но и рожью, а также ржавописцы, писавшие исключительно ржавчиной, причём иногда из неражвеющей, не входящей в раж и не завевающейся стали. Бродили и пшивописцы (подражатели Пшишкина, но у них обычно получался пшик) и вшивописцы. И шивописцы, писавшие одного Шиву. Второй напрасно упрашивал, чтобы написали его. А до третьего вообще руки не доходили.

– Жи и ши пиши с буквой «и», – процитировал Том, прочитав краткую аннотацию отмеченных направлений искусства у начала выставки. Что же мы увидим в конце?

Не пройдя и двух залов, мы нарвались, почти у самого входа в третий, на разговор двух мэтров, разглядывавших картину:

– Однотонный цвет.

– Да, тяжеловато.

Том наклонился ко мне и тихо спросил:

– Неужели трёхтонный цвет легче?

– Многотонный легче, – так же тихо ответил я, – здесь происходит вычитание цветов, а не сложение.

– А вон там я видел вычитание, – заметил ТОм.

– Где?! – ахнул я.

– Неподалёку.

Том указал. Я присмотрелся. Сначала действительно показалось, что это вычитание. Но, всмотревшись получше, я понял, что на самом деле это Валентин Катаев, в одной из своих ипостасей. Он тоже осматривал выставку. Мы мило раскланялись.

Посетители не оправдывали своего названия: выставку посещали плохо, их мы встречали намного реже, чем авторов.

В зале, напоминавшем греческий, выставлялось нечто, напоминавшее скульптуру. Поодаль кругами ходил расстроенный автор – хоть и один, но как бы втроём, в обнимку, но не в ногу и не строем – так он был расстроен. Мы попробовали выяснить, что с ним, и он пояснил, что думал выставить работу на всеобщее обозрение, а оно оказалось посмешищем. И она стояла на посмешище, слегка поворачиваясь из стороны в сторону и покачиваясь вверх-вниз.

– Перепутал подставки? – спросил Том. – Случайно или не знал?

– Так иногда получается, – пояснил Гид. – Просчитался. Не тем считал.

К расстроенному автору подошёл товарищ, и, желая успокоить, сказал, протягивая большое красное яблоко:

– Это тебе в отместку.

Тот молча опустил яблоко в небольшую чёрную кожаную сумочку, притороченную у пояса.

Возле другой скульптуры стоял улыбающийся автор-скульптор. Или скальптор: увиденное напоминало гибрид лысины с задницей.

– Приятно видеть довольного человека, – приветствовал автора Том. Мы с Гидом тоже поздоровались. Друг с другом: вспомнили, что утром так и не сказали друг другу «здравствуйте».

– Что у вас? – осведомился Том, ожидая услышать тривиальное: «а у нас огонь погас».

– Моя отрада, – автор любовно похлопал скульптуру в районе поясницы.

– Вижу. В стиле «ретро»?

– Да. Ныне она почти повсеместно вытесняется кайфом. Сначала её место заняло хобби, потом – увлечение, а теперь остался один кайф, – автор скривился.

Пока мы разговаривали, двое посетителей прошли мимо нас, сетуя и ведя высокоучёные разговоры за ручку, по паре на каждого.

– Регресс ли прогрессирует, прогресс ли регрессирует – всё едино, всё неделимо…

– Атом неделим…

– Атом поделим!

– А как насчёт упорядочивания хаоса или хаотизации порядка?

– Что вы! Их и сравнивать нельзя…

– Не о чем писать… – пожаловался один.

– Тьма тем! – возразил второй. – Пишите о ком-то!

В следующем зале выставка перешла в сущий авангард: растекон плюпился по талду, овсеб клахал на тепст…

Оттуда мы ушли сразу, поскольку ничего не поняли, и вернулись к более внятным вещам.

Например, один маэстро положил в основу своего творчества тоску. Но если устоявшееся мнение утверждало, что крайняя степень тоски – зелёная, то он выдал целую палитру тоск, залитых в воск. Или спектр. Спёк палитру. Но, как выражение веяний века, он окрасил их различными синтетическими красками, причём самых ядовитых цветов: сумаха, болиголова, дурмана.

– Подделка! – кричали критики. Но зрители не слушали, одурманенные красками, и качались из стороны в сторону.

Другой выставил на всеобщее обозрение – не ошибся, выставил правильно: за дверь следующего зала – сравнительную этимологию слов «нектар» и «гектар» с требованием указать, что между ними общего? Требование располагалось строго между словами.

– Сколько нектара собрали с гектара? – предположил Том.

Но подобное предположение лежало на поверхности и в счёт не шло. Мы попробовали углубиться в суть, чтобы приблизиться к догадке, загаданной автором, но, как ни старались, ни на йоту не приближались к ней. А рядом выставлялись те самые йоты, причём почему-то густо смазанные йодом. И от этого нам с Томом было очень обидно.

Через полчаса, усталые и вспотевшие, мы вышли на вольный воздух и присели на скамейку под берёзой, на ветках которой кто-то расставил запятые воробьёв.

– Да, тяжело искать истину, – выдохнул Том.

– А зачем её искать? – удивился Гид. – Вы что, решили собирать лекарственные растения?

– Почему лекарственные?

– Истина – спороносное растение. Лекарственное, но спороносное. Хотя некоторые спорят: лекарственное ли?

– Спороносное? Такой примитив? А откуда сведения?

– Как же! Все знают, что в спорах рождается истина. Не в зёрнах, не в семенах, не в василиях, а только в спорах.

– Но вы говорите, что некоторые не уверены, лекарственная ли она, и спорят на тему лекарственности?

– Да.

– Значит, она рождает споры?

– Разумеется. Поскольку рождается в спорах, то споры, соответственно, и рождает.

– А нельзя посмотреть её где-нибудь в гербарии?

– Вы имеете в виду герб ариев?

– Какой герб ариев?

– Герб древних ариев – пра-пра-прародителей нынешних.

– Нет, я имел в виду коллекцию растений.

– А-а, так бы сразу и сказали, а то я не сразу понял.

Пока мы сидели и отдыхали, подъехал новый творец и принялся перекладывать своё творение с грузовика на тележку. Он наложил полную платформу, но в кузове оставалось немало.

– Что он накладывает? – спросил Том у Гида. Или Гид у Тома?

– Табу, – ответил Гид. Нет, всё-таки он.

Автор услышал и возразил:

– Не просто табу, а табуретка.

– Но… но табуретка – это же… – Том растерялся. Мне даже показалось, что он рассыпался по песку дорожки, и я с ужасом представил, как мне придётся собирать его по крупинкам, отделяя от песчинок. Но всё обошлось: Том сумел собраться сам:

– Табуретка… А почему не «табучасто»? Вы твёрдо уверены, что решётка с удалёнными шшелями и несыгранными нотами «ля» и «ми» может претендовать…

Автор, не дослушав рассуждений, всё понял и двинулся на Тома, зверски оскалясь.

Мы с Гидом вскочили с мест и приготовились защищаться, но к счастью, к нам неожиданно подоспела помощь: несколько собак, оскалясь почище автора, набросились на него с разных сторон.

– Мой приоритет! – заорал он, бросаясь назад к грузовику.

Он быстро забрался в кузов, прислонился к борту и стал защищать приоритет, отмахиваясь от собак большим суковатым поленом.

– Чем это он? – спросили мы у Гида. А то давно не спрашивали ни о чём.

– Авторитетом.

– Приоритет авторитетом защищает? Не получится!

И точно: скоро собаки окружили грузовик со всех сторон, вырвали у автора прижимаемый к груди приоритет и утащили, вымазав в грязи, которую предварительно принесли с собой.

– Это настоящие собаки, или… – поинтересовался Том.

Гид пожал плечами.

– Скорее всего, обычные оппоненты. Противники выглядели бы волками.

– А враги?

– О-о-о! Тогда мы увидели бы нечто ужасное.

– Может, Змеи-Горынычи?

– Может.

Из дверей выставки выскочил ещё один маэстер и крикнул подмаэстьерью, указывая на кусты:

– Пойди, посмотри, там имелось какое-то противоречие. Не очень большое, но всё-таки.

Но никакого противоречия не оказалось. Ни большого, ни маленького. Хотя им удалось выяснить, что совсем недавно оно находилось здесь: в местной пыли остались длинные следы. Наверное, его кто-то стащил.

– Кому оно может понадобиться? – полюбопытствовал Том.

– О-о! Масса людей мечтает заполучить такую вещь!

– Для чего?

– Противоречия делают жизнь интересней.

Том насторожился. Информация кое-что обещала. Она стояла очень близко к тому, что он хотел узнать. Узнать, правда, можно было немного, но лиха беда – начало.

Подумав так, я подумал иначе: как же «доброе начало полдела откачало», а также «кончил дело – гуляй смело»? А «пришла беда – отворяй ворота»? И «смелость города берёт»? Что получится, если попытаться слепить их вместе?

Я попытался, но не смог. У меня получались конструкции вроде «лихо открытые ворота взятого города откачивают конченое дело», или же «Добрая лихая, прийденная через отверстые врата взятого города, наполовину гуляет».

Плюнув, чтобы меня не занесло куда подальше по течению свободных аналогий, я предложил Гиду:

– Пойдём сюда, – и я ткнул пальцем в указатель со свободной надписью «Аттракцион «Тютелька в тютельку»«.

– Пойдём. Там может быть интересно, – оживился Гид. – А может и не быть… – добавил он неожиданно грустно.

Но интересно там и в самом деле имелось. И не оно одно. Тут стояли целые короба с «интересно», «занимательно» и «забавно», корзины, полные тютелек, бродило и стояло множество участников и зрителей.

При нас участник собрался с духом, глубоко вздохнул, поднял взгляд вверх…

И принялся бросать тютельку в тютельку.

Броски получались у него замечательные, артистичные, с тщательно выписанной траекторией, надолго остающейся в воздухе.

– С артистизмом бросает, – заметил Том.

– Да, – подтвердил Гид, – но, как видите, артистизм ему не мешает: он надёжно укрепил его за спиной, и руки свободны.

– … – Том не нашёлся, что ответить. Но мог бы, если бы не забывал постоянно, где находится.

Тютелька попадала точно в тютельку. Глазомер у частника-участника оказался хороший. Оптический, четырёхкратного увеличения, с инфракрасной подсветкой и противотуманным фильтром.

– А фильтр зачем? – спросил я Гида.

– Вдруг кто начнёт туману подпускать… – пояснил тот.

– А что такое тютелька? – спросил Том.

– Есть в море такая рыба – тюлька, – начал объяснять Гид. – И когда её продевают в петельку, получается тютелька. Потому что петельки уже нет, да и тюлька полностью не видна.

– Значит, тютелька, – начал размышлять Том, – это тюлька в петельке. А если тютелька попадает в тютельку… Тютелька в тютельке…

Похоже, он безнадёжно запутался и не разобрался. А ведь старался. Но, может, и хорошо, что Том остался неразобранным? Мы бы с Гидом, конечно, его не оставили, собрали обратно, но времени затратили бы массу. И всё впустую.

Чуть покачиваясь, Том удалился, а мы последовали за ним.

И попали на непонятный аттракцион, где особенно ценилось прилежание: его бросали с разных расстояний и с разной силой на чёрно-матовую стену.

– Тонкие листочки прилежания плотно липнут к гладким поверхностям! – провозгласил рефери, объявляя победителя.

– Хорошо прилегают! – тоном знатока заметил Том.

– На то и прилежание, – согласился Гид, а я вспомнил, как прилегал к парте – особенно когда не хотел, чтобы меня вызвали к доске. Но прилежанием там и не пахло.

Глава 27. «Индустрия впечатлений»

Зато тут пахло. И запах распространялся довольно приятный, доносясь до напряжённо вытянутых и насторожённых носов зрителей, участников и рефери. Мы долго стояли, внюхиваясь, пока не услышали нетерепливый возглас:

– Нет, так нельзя! Моё терпение сейчас лопнет! – и сразу же вслед за возгласом, догоняя и опережая его, сзади слева за моей спиной раздался лёгкий хлопок: терпение лопнуло.

– Моё терпение лопнуло! – с ужасом продолжился крик.

– Интересно, на что похоже лопнутое терпение? – протянул Том. – Или лопнувшее?

– Смотря кого пнувшее, – скривился я. – Пойдём, посмотрим, что там…

И мы пошли. Том шёл и бормотал:

– Пнувшее, пунвшее, пуншевое… Конечно, какое же терпение в пунше!

Через несколько шагов мы наткнулись на обрывки терпения. Оказалось, ничего особенного: резиновый шарик. Сначала шарик долго не раздувался, а потом…

– Значит, качество подгуляло. Ненастоящее, – резюмировал джентльмен в смокинге, – липовое. Вот если бы он приобрёл терпение в нашей фирме…

– А какой формы бывают терпения? – спросили мы, угадав в резонёре Знатока.

– Прежде всего, абсолютное. Затем глубокое. Потом, наоборот, высочайшее. Есть также экзотические варианты: адское, сверхъестественное, чудовищное, неимоверное, нечеловеческое, невероятное, особое или особенное. Минимальнейшее…

– Скажите, пожалуйста, – не выдержал Том, – а адское терпение вам случайно доставляют не из… – и он показал вниз.

– Ну-у… какой настоящий торговец раскроет поставщика? Это коммерческая тайна.

Он распрощался и ушёл. А мы зашли в иллюзион. И повстречали бегающими по клеткам самые разнообразные иллюзии, вплоть до радужных. Но в сторонке сидели в особой клетке илзлюзии – довольно неприятные и злобноватые на вид. При взгляде на них хотелось надеть бронежилет и каску.

На клетке с иллюзиями висела табличка: «Не кормить!»

– Не питайте иллюзий, – произнёс подошедший Гид.

Иллюзии прыгали по клетке, иногда совершенно испаряясь, но затем снова конденсируясь, как бы ни из чего. «Ex nihilo nihil hit» – подумалось мне, но я убедился в собственной некправоте – некоторой.

– Интереснейшие зверьки, – заметил Гид, – если заниматься ими достаточно долго, они приобретают свойство полностью подменять собой реальность. Вытесняют.

– Ага, – устало кивнули мы. – Согласно закону Архимеда. На сегодня всё?

– Ещё нет, – виновато улыбнулся Гид. – Сейчас мы посетим с вами «индустрию развлечений», прямо по пути.

Я вспомнил, что всегда представлял себе «Индустрию развлечений» как большой завод, или целый комбинат – совокупность нескольких заводов – из недр которого сплошным потоком сыплются разнообразные развлечения. Так представил и сейчас. Правда, первым делом мы увидели не большой, а небольшой чадящий заводик, или фабричку. И вывеска на фронтоне здания висела самая настоящая: «Индустрия развлечений». Но дымил он, как большой!

Но развлечений, как таковых, не производил, а производил готовые впечатления от развлечений.

Гид так и сказал:

– Первый завод производит впечатление, – сказал Гид.

– Это единственное, что мы можем производить, – подтвердил главный технолог – как он представился, поспешая к нам и вытирая руки о бока халата, надетого на себя. – Желаете попробовать продукцию?

Первое впечатление оказалось гнуснейшим. Второе – отвратительным. Третье… от третьего меня стошнило. А если бы я пробовал их на вкус?

– Зачем вы делаете такую гадость? – отплёвываясь, спросил я у директора, подошедшего чуть позже: технолог отошёл что-то включить и переключить.

– Первое впечатление обманчиво, – предупредил директор непонятно кого: мы-то уже попробовали и знали настоящую цену.

– Технология пока не отработана, процесс не отлажен, – оправдывался главный технолог. – Но мы работаем над повышением сортности продукции…

– Рост сорта, – проговорил Том. – Или рост троса, – задумчиво добавил он. – А может, рост торса…

– Другими словами, что-нибудь да растёт, – добавил я, боясь, как бы Тома не зациклило, ибо он стал размышлять над чем-то ещё.

– Дальше будет лучше, уверяю вас! – продолжал директор.

– Оставьте ваши уверения при себе, – отстранил я их локтем. Я бы принял их, да не знал, куда приспособить. А продавать… я хорошо помнил историю со своим тщеславием.

– Скажите, а почему вы называетесь «Индустрия развлечений», а производите одни впечатления? – спросил Том.

– Вы знаете, раньше тут производилось всё: шуршали по лоткам шоу, грохотали по рольгангам игры, скатываясь с конвейеров в контейнеры; в спецпитомниках при определённых тонколоратуре, терператуаре, важности и гласжности зрели зрелища… Грузчики выкатывали шары шарад, выносили рёбра и усы ребусов – простых и глобальных: глобусов. На лугах и в лесах заготовители заготавливали загадки – существовали специальные заготконторы. Их ежегодно строго отчитывали – с нахмуриванием бровей: кем, чего и сколько загодовлено и загодавлено.

– А головоломки? – подал голос Том, который очень любил всяческие логические задачи.

– Что вы! – ужаснулся директор. – Головоломка – это необходимый атрибут инквизиторских камер пыток в средние века. Какое же она развлечение? Разве что для палачей…

– Ну какие тут развлечения? Лишь страдания да мучения, – процитировался я вполголоса.

– А когда бывают средние века? – спросил Том.

– Когда к власти приходят средние люди, – пояснил директор.

– Но там использовали не только головоломки, – сообщил что-то жующий главный инжренер завода, подошедший только что. Судя по извращённой эрудиции, торчащей из нагрудного кармана, он был либо большим специалистом-докой по заплечным делам (помимо основной специальности), либо обладателем нетрадиционного хобби, – там применяли ещё кое-что: испанские сапоги, тапки-гестапки, банки-лубянки…

– Да, в испанском сапоге падеспань не станцуешь, – грустно промолвид директор, с соответствующим видом, и продолжил: – Из-под земли, из глубокослойных месторождений выкачивали качалки и качели – качественные.

– И карусели? – снова переспросил Том. Но, с другой стороны, не встревай он, беседы бы не получилось: сплошной директорский монолог.

– Есть в вас какая-то склонность к патологии, – прищурившись, посмотрел на Тома главный технолог. – Каруселей у нас не бывает. Они применяются в системе пенитенциарных учебных заведений как специфический вид кары: скорее всего, кара при помощи грязекаменного потока, селя. Ужаснейшая штука.

– А нет ли связи с карой на селе? – решил уточнить Том, – например, при уборке урожая по морозу или по грязи…

– Вполне возможно! Вы умеете думать, молчел! Но можно предположить и иной вариант: сложносокращённое слово, полученное при сложном сокращении слов: получили кару – сели.

– А потом? – Том прочно удерживал нить разговора, не смотря на её петли и зигзаги. – Куда делись развлечения?

– Дело в том, что на Ярмарке возобладала доктрина, жена доктора, и все согласились с ней. Попробовали бы не согласиться! Так вот, согласно доктрине: на что бы вы ни смотрели, что бы ни видели, что бы ни делали, как бы ни развлекались – в результате у вас остаются одни впечатления. В конечном итоге всё сводится именно к ним. Поэтому-то и решили, что нет необходимости делать что-то иное. Впечатлений вполне достаточно. Имея впечатления, можно обойтись без развлечений. Да вы можете убедиться сами: возьмите любое!

– Нет уж, – отказались мы.

Директор продолжал наставивать – навивать наставления настойчивости. У него скопилась большая бутыль соответствующей настойки, но мы остались непреклонны, и ушли безо всякого впечатления. И без сожаления, следует признать.

Однако когда мы отошли довольно далеко, я обнаружил в боковом кармане какое-то впечатление: директору удалось сунуть его мне. Оно выглядело довольно блёкло и тускло, но если время от времени освежать его хотя бы лосьоном для бритья… Или для битья… или для бытия… или для события. Короче, я свернул впечатление и сунул в часовой кармашек – он всё равно пустовал, часы-то у меня наручные.

Главный технолог тоже не выдержал и швырнул нам вдогонку какое-то впечатление. Впечатление попало в Тома. Том не удержался на ногах и упал.

Впечатление оказалось неотразимым.

– Впечатление – единственное, что у нас могут производить в промышленных масштабах, – резюмировал Гид, – и на хорошем уровне. Просто мы наткнулись на полукустарное производство. Вот когда мы пойдём с вами на завод-автомат…

– Не надо, – попросил я. – В старину подобная деятельность называлось «пускать пыль в глаза».

– О! Вы знаете старинные пословицы? – Гид посмотрел на меня с уважением.

– Чистое впечатление не более чем пыль, – сказал я.

– О нет, тут вы не правы. Чистое, незамутнённое впечатление… – начал возражать Гид, но я перебил его: – Я имею в виду впечатление, ни на чём не основанное, – и он прошептал уже вполголоса: – надо пить большими глотками…

Я продолжил:

– …Не впечатление от чего-то, а впечатление ради впечатления, само для себя.

– Впечатление ради лжи, – подхватил Гид, – как корзиночка для цветочка… Но знаете, – он почему-то поморщился, – впечатление от чего-то – всё равно что таблетки от головной боли.

– А, по-вашему, пусть лучше болит голова?

– С детства не выношу таблеток, – признался Гид. – Лучше уж микстура. «Принимают все микстуры от любой температуры», – процитировал он детский стишок. – Впечатление – оно впечатывается.

– А нет ли в нём чего-то от лени? – усомнился Том.

– Лень запоминать – проще впечатать, – предположил я.

– Как синяк под глаз, – согласился Гид.

– А что? Тоже для памяти, – согласился Том, потирая затылок, куда попало впечатление.

Но полоса невезения для Тома на этом не кончилась. И где она к нему птицепилась? Прилетела, должно быть. Входя в гостиницу, он столкнулся с высокомерным – в прямом и в переносном смысле – англичанином, который выходил из гостиницы и с высоты своего роста, верно, не заметил маленького – по сравнению с ним – Тома. Англичанин, выходя, бросил Тому маленькое извинение:

– Sorry, sir.

И эта маленькая сорринка попала Тому под правое веко и он принялся морщиться и тереть глаз, стараясь от неё избавиться.

– Не миновать идти в госпиталь, – сказал я Гиду, – эта пылинка стала последней каплей.

– Действительно, – согласился он, – но она лишь повод, а не причина. Я всё равно собирался вести вас туда завтра. Давайте пойдём прямо с утра, я договорюсь.

– Прекрасно, – согласились мы.

В номере нас ждал сюрприз: без всякого предупреждения вошли семеро грузчиков. Пятясь, они внесли разнобой и поставили посреди комнаты.

– И куда мы его? – вопросил Том.

– Куда хотите. Нам приказали доставить его вам.

– Кто приказал?

– Тот, кто заплатил.

– А кто заплатил?

– Не знаем: если платят, мы не спрашиваем, кто он такой.

И грузчики удалились.

– Что мы с ним будем делать? – недоумевал Том.

– По-моему, он пригодится при обмолачивании фасоли, – предположил я.

– Почему фасоли? – не понял Том.

– Ну, гороха, – продолжил я.

– Почему гороха? – стал закипать Том.

– Или чечевицы и бобов, – перечислял я.

– А почему!!!

– Бобовых, одним словом, раз он разнобой.

– Почему бобовых?

– Том, извини, но ты стал какой-то туповатый. Прислушайся: бо…бо…вый – явно слышится «бой», а они все разные: горох, фасоль, чечевица, бобы… Потому и «разнобой».

Том обиделся и лёг спать. Когда он уснул, я взял разнобой и выбросил в окошко – зачем он нам нужен? Бобовые обмолачивать мы не собирались, а ссориться между собой можем и без него – впрочем, беззлобно. Да он и был беззлобным, этот разнобой, и, если бы не загромождал проход, его можно было оставить.

Он выполнил свою функцию и потому стал легче – иначе бы в одиночку я с ним не справился. Но какой разнобой в одиночку?

Глава 28. Вокруг политики

Утром Гид поднялся в номер. Я привычно делал зарядку, а Том промывал глаз – сорринка сама не выскользнула. И, мало того, не собиралась! Хотя была малой.

– Пойдём в госпиталь, – предложил Гид. – Сегодня знакомый врач дежурит в первую смену. Я рассказал ему о вас, и он заинтересовался вашим случаем.

– А эпидемия? – спросил Том.

– Пошла на убыль.

– Это далеко? – спросил Том.

– За городом, рукой подать.

– А если поддать ногой, ближе будет? – Том явно не выспался, и я решил сгладить его недовольство:

– Том имеет в виду убыль. Она далеко?

– Так я и говорю, что за городом.

– А госпиталь?

– Немного дальше.

По пути в госпиталь нам пришлось пересекать… затрудняюсь сказать, что… Скажем так: место, где когда-то, по словам Гида, находилась бывшая главная площадь так называемого Старого города, который есть, наверное, в каждом городе. На ней в целости и сохранности накренилась старая ратуша – старатуша, над которой продолжал развеваться национальный флаг неопределённой расцветки. Обычно так выглядят вылинявшие флаги, но Гид никаких пояснений по его поводу не сделал. Стало быть, так и должно было быть.

Посреди просторной площади покоилась громадная грязная лужа, или небольшое болото – до таких размеров она доросла.

Лужа странно смотрелась на фоне городских зданий. Я хотел подумать: не в Миргороде ли мы очутились? Но всё окружение отрицало нелепую мысль – нет, Ярмарка оставалась Ярмаркой, и миргородская лужа могла завистливо вздыхать, глядя на лужу здешнюю. Но они, несомненно, находились в недалёкой родственной связи: у края лужи свиньялись гуси и гуселились свиньи, но были ли они действительными гусями и свиньями, или просто казались, а на самом деле были козами и лисами. Точно разглядеть со своей стороны мы не могли: они тасовались на противоположной.

– Что это? – привычным хором спросили мы с Томом, указывая на лужу.

– Политика, – отозвался Гид, морщась. Политика ему явно не нравилась. И тайно – тоже. А уж тайная политика – вдвойне.

Мы с любопытством смотрели на поведение людей, находящихся рядом с лужей. Но немало людей находилось почему-то и внутри.

Первые, осторожно двигаясь по берегу, опасливо обходили лужу, брезгливо сторонились, зажимая носы от доносящегося зловония – я подумал, не сбрасывают ли в лужу городскую канализацию? – и страмились поскорее уйти. По их поведению мы сделали вывод, что они с трудом терпят соседство лужи, но если бы удалось проложить путь в стороне от лужи-болота, то с удовольствием пошли бы другой дорогой. Верной или неверной – неважно.

Вторые, наоборот, с размаху бросались в грязь, которая жидко хлюпала, обдавая соседей, сидящих в ней – кто по пояс, а кто и по горло – крупными каплями. Те, нисколько не возмущаясь, радостными криками приветствовали нового товарища, в свою очередь поливая его грязью. И все с удовольствием размазывали грязь по лицу и прочим выдающимся частям тела.

– А эти кто? – указал Том на тасующихся в луже.

– Политикаины, – Гид поморщился ещё сильнее.

Барахтающиеся в грязи вели яростную схватку за легко болтавшийся посреди лужи белый предмет неправильной формы – не то огромный кулак, не то здоровенный кукиш. Во всяком случае, четыре сжатых пальца виделись отчётливо, а куда был направлен пятый – то ли между указательным и средним, то ли в иное место – я никак не мог рассмотреть: мешали сражающиеся. Они вырывали его друг у друга, перепасовывали от одной группки к другой, причём недавние союзники через небольшое время оказывались противниками… Некоторые подныривали под соседей и, ухватив за ноги, топили, утаскивая на дно. Иногда схваченному удавалось отбиться, и, в свою очередь, начать топить топящего. В общем, правил игры – или не-игры – я не понял. Да и не старался понять, посчитав неподхлодящей для себя – я отнёсся к ней более чем прохладно. Но лужа от моего отношения к ней не замёрзла.

Что интересно: в качестве спортивной униформы сидящие в луже использовали хорошо сшитые солидные костюмы и престижные галстуки известных фирм. Кое-кто правда, снимал галстук – но лишь для того, чтобы накинуть соседу на горло. «Вот чудаки, – подумал я, – да схвати того за собственный галстук – и души!» Но, видно, потому и снимали свой, чтобы сосед не схватил. А сосед, видно, недогадливый попался – недостаточно гадкий.

– Откуда взялись галстуки? – спросил Том.

– Раньше чиновники носили на шее петлю-удавку, чтобы каждый, недовольный их работой, мог с ходу взять и удавить любого. Говорят, эту деталь одежды ввёл ещё Пётр Первый, – пояснил я. – Потом она трансформировалась в галстук.

Двое, сидя по пояс почти у берега, держали друг друга за руки и быстро-быстро бились лбами. Раздавался мелодичный звон, вычерчивающий несуразно неприличную мелодию.

– Это кто? – спросил Том.

– Лоббисты, – усмехнулся Гид.

– А я думал, лесбисты, – протянул Том. Я мысленно ахнул и решил извратить смысл слова.

– При чём тут лес? – спросил я. – Здесь же лужа.

– Ну, тогда лужбисты, – испрувился Том, слегка скривившись при ответе.

– А-а, службисты? – «догадался» я.

Том согласился, но крайне неохотно и только потому, что двое сидели у края лужи.

Неподалёку от лужепруда стояло несколько тележек, бочек и автоцистерн с надписями: «Охаивание», «Клевета», «Клеветки» («так вот для чего их разводят!» – догадался я), «Популизм», «Обман», «Неуёмные посулы», «Обещания», «Трепотня», «Болтовня»… И ещё несколько, которые я не разобрал: одни виднелись под неудобным для чтения углом, а другие были написаны на каком-то иностранном языке. Но какой язык является иностранным на Ярмарке, я не понял.

Поблизости колыхался и бесформенный грязно-серый мешок аэростата с криво выведенными буквами «Надувательство».

Время от времени барахтающиеся – по очереди, или целым скопом – выбирались из болтолужи, подползали к тележкам и бочкам, покупали что-нибудь мелкое и протитивное и возвращались обратно. Один политик протащил от тележки «Предвыборные обещания» гроздь радужных мыльных пузырей. Они лопались ещё по пути к болоту, попадая людям в глаза. Но те, вместо того, чтобы накостылять ему по шее, закопошились, собрались вместе, притащили кучу досок и стали сколачивать не то помост, не то мостки, не то эшафот («Ага! – подумал я. – Всё-таки!..» – но я ошибся), на который он тотчас же опёрся и, размахивая руками, вкатился обратно в лужу, гоня перед собой мутную тяжелезную волну.

– Обеспечили поддержку, – вздохнул Гид.

Ещё один выбрался из прудолужи полностью распаренный, красный. Подскочил, размахивая руками, к расположившемуся на берегу с походной парикмахерской куафёру, и что-то прошептал ему на ухо, усаживаясь в кресло перед двумя зеркалами василькового цвета. Куафёр принялся незамедлительно перекрашивать политика, накладывая различные тонирующие присадки, масла, пудры, кремы. Политик беспрестанно менял окраску, но, глядя в зеркало, оставался перманентно недовольным.

– Эх, жаль, маловато пасты «хамелеон»… – подойдя поближе, услышали мы досадливый шёпот куафёра.

– А что за паста? – поинтересовался Том.

Куафёр, обладающий способностью (присущей исключительно людям его профессии) улавливать каждое относящееся к нему слово на любом расстоянии, услышал и пояснил:

– Из чистой полизеркальности на основе преломления, отражения и искажения. Намажешься – и в любом обществе приобретаешь окраску окружающих. Всюду за своего примут. Но очень уж дорого стоит…

– Мажьте! – рявкнул политик. – За всё уплочено! Наши проигрывають!.. – и, не дожидаясь конца процедуры, выхватил из руки куафёра тюбик, мощными скачками поскакакал в лужу, что-то теряя по пути.

– А кто ему теперь наши? – удивлённо спросил Том.

– Да он и сам уже не знает, – ответил Гид. – И вряд ли знал. Для него главное – участвовать в процессе.

– Кто он такой? – спросил Том у куафёра.

– Лидер, – почтительно произнёс куафёр.

– Лидер? – переспросил Том и продолжил, по своему обыкновению: – Лидер, танер, наташер, анжеликер, светланер, тонер, маринер… Тьфу! Одни из них бывают, другие – нет. Или есть?

– Есть все хотят, – неодобрительно произнёс случайный мимо прохожий, – а работать заставлять нужно…

– Лидер – лидирует, – неуверенно произнёс куафёр.

– А тонер – тонирует, – сурово отвечал Том. Как я понял, он решил отыграться на куафёре.

Куафёр оживился: звучали профессиональные термины, и он думал, что почувствовал себя на колне. На волне? На копне? Но уж не на коне – точно. В лучшем случае, в знакомой тарелке.

– Тонирует тон, – постукивая расчёской по ладони, назидательно сообщил он скувчающим голосом, шевеля губами, как бы пережёвывая ждвачку – двойную.

– Тонны тона, – пробормотал Тон – Том как-то сразу изменился, утоньшился, что ли?

– И смотря в какой тональности выбранный, – продолжал куафёр, начиная, на его взгляд, осваиваться в дебрях разговора.

И тут Том нанёс ему жестокий удар:

– Тональность – тонкая анальность, – сказал Том.

Куафёр побледнел.

– Очень тонкая, – безжалостно продолжал Том, – вот такая: пш-ш-ши-и-и-и…

Это прозвучало некрасиво. Очень некрасиво. Я упоминаю об этом абсолютно диком эпизоде только по одной причине: из песни слова не выкинешь. Единственное, что я могу предположить в оправдание Тома – что он надышался испарениями из лужи, как давеча флюидами у школы злословия и автоматов для продажи бранных слов и выражений. И с себя вины я не снимаю: не успел отвлечь Тома.

Куафёр не нашёл, что ответить, но тут к нему подбежал следующий клиент, не то позеленевший от ряски, не то посиневший от холода, и куафёр занялся привычным делом.

– Это тоже лидер? – спросил я его, чтобы как-то скрагладить дикую выфходку Тома. Я даже слегка фыркнул, осуждая слова друга и принимая на себя его вину. Плечи мои дрогнули под её тяжестью. Слегка.

Куафёр кинвул – конвульсивно задёргал головой, принимая извинения и наматывая на шею на манер разорвавшегося хула-хупа, не в силах оторваться от клиента.

– А вы кто? – спросил я у куафёра. Тот молча ткнул в вывеску над креслом: «Хареограф», и занялся тщательной обработкой сидящего.

– Что оно значит? – спросил Том.

– Хари политикам делает, – высказался я, – рисует.

– Другим словом, имиджмейкер, – пояснил Гид

Чуть поодаль от куафёра стоял небольшой столик. За столиком сидел лысоватый старичок. На столе в строго продуманном живописном беспорядке располагались идиомы и фразеологические обороты. Они слегка вращались, наверное, в подшипниках. Старичок густо мазал их патетикой (а может, патокой, а может, патетикой на патоке, а может, патокой на патетике), жёлтой, словно горчица, из белого фарфорового соусника. Потом расставил на столе акценты – аккуратными столбиками – и залюбовался ими, склонив голову. Над столиком парила табличка: «Идеомагогическое обслуживание. Стрилистика». Я прочитал надпись и подумал: «Идеологическое? Идеоматическое? Идиотическое? Демагогическое? Или просто магическое? Или всё вместе, в одной куче?»

Подходили и к нему, но много реже: то ли не умели прочесть вывеску, то ли не понимали смысла.

У края прудоболота в позе Наполеона – заложив руку за отворот мундира – стоял внушительного вида гражданин, и молча, но с интересом наблюдал за ведущимся сражением. Интерес он имел неподдельный: прочно опирался на него второй рукой, как на трость или же короткий посох, перевитый мишурой.

При взгляде на гражданина возникало ощущение, что он только и ждёт подходящего момента, чтобы пустить посох в ход – против кого-нибудь из тех, кто в луже. А может, он специально кого-то высматривал, выжидал? Намерения его остались для нас тайной.

– А то что? – кивнул я на предмет, болтающийся посреди лужи. Гид охотно и коротко пояснил:

– Власть. И они за неё борются.

– Я слышал выражение: «коридоры власти», – медленно проговорил я, – как же тогда…

– Откуда вы знаете, что у неё внутри? – удивился Гид, указывая на летающий кулак… или фигу. – Вполне возможно, что и коридоры…

– Но… как же надо измельчать, чтобы войти туда?

– Думайте сами, – хмуро произнёс Гид.

И я представил, как внутри этой штуки сидят и трясутся… – От страха? От ударов? От страха ударов? – маленькие-маленькие человечки. Как бродят в темноте по длинным извилистым коридорам – и никого-никого вокруг них нет: только точно такие же, как они сами…

По краям и около лужи-болота-пруда рос в жёлтой жиже камыш не камыш, тростник не тростник… скорее, безшляпочные грибы, типа плесени. Либо и то и другое и третье вместе, но по отлдельности, отличающиеся от дельности. Дельность дельности рознь. И все покрытые слизью от поднимающихся и опускающихся по ним улиток.

Все растения резко различались по цвету. Взгляд привлекали и белые, и голубые, и синие, и зелёные, и розовые, и красные, и красно-коричневые, и чисто коричневые, и грязно коричневые, и чёрные – словом, почти весь спектр красок. Торчали пучки совсем невообразимых оттенков, а также бесцветные, полупрозрачные, полупризрачные и полипризрачные – расходящиеся веером. Росли они отдельными группами, не смешиваясь, не скрещиваясь и не сращиваясь друг с другими. Хотя провести чёткую границу между цветами некоторых пучков я бы не взялся: нечем было.

С другой стороны, пестрота и разноцветность некоторых удивляла: они представляли собой результат гибридизации основных расцветок, но если у корня растения цвета и пятна были чёткие, то ближе к верхушкам сливались в невообразимую мешанину, постепенно переходя друг в друга.

Несколько человек пытались связать соседние растения между собой, но то и дело или рвалась верёвка, или ломались стебли – из чего я и сделал вывод, что они относятся к роду безшляпочных грибов. Словом, у связистов-вязальщиков ничего не получалось, они с ног до головы перемазались цветным соком, тиной и грязью. По-моему, только чёрные грибы стояли уже связанными, наподобие снопов или фасциев для ликторов. Но для чего их связали, оставалось неясным.

Иногда то один, то другой политик отрывался от основного занятия и входил в разноцветные камыши, а, сделав дело, возвращался обратно. Другие наоборот, сначала входили в камыши, а уже затем – в лужу.

– А это что? – решил я дорасспрашивать Гида до конца, а заодно и сострить, проявив эрудицию – или ерундицию? Я уже начинал путаться: – Мыслящий тростник?

– Партии, – снова поморщившись, сказал Гид.

– Парии? – недорасслышав, переспросил Том.

– Партии, – повторил Гид и снова поморщился. Всё окружающее вызывало в нём большое неприятие, отвращение и рвотный рефлекс, старательно сдерживаемый и скрываемый, поэтому он не стал развивать предлагаемую тему разговора ни в какую сторону.

Отходя от лужи, я заметил в одном из маленьких заливчиков – лужа имела неправильную, неправдоподобную, сложную вплоть до ложной форму – небольшую группку людей, сосредоточенно борющихся, сражающихся, выхватывающих друг у друга из рук точную копию большой центральной фиги, или кулака. Тренируются?

Но спрашивать о них Гида я посчитал неудобным.

По берегу лужеболота, будто бы не обращая внимания на расходящиеся зловонные испарения, бродили офени, расхваливая товар:

– Кому затратная экономика нитратная?

– Масса народная – весьма неоднородная.

– А одногородная есть? – мужичок-дачничок тормознул охотно остановившегося офеню.

– Ну, ежели покопаться…

– Под городом?

– По огородам.

– Годится, если родится, – согласился покупатель.

Они быстро поладили и разошлись, весьма довольные друг другом, а больше – сами собой.

Офени продолжали надрываться:

– Кому негодный народ свободный?

– Почему негодный? – спросил я офеню, остановив его.

– Работать не хочет, – пожал он плечами.

Я заглянул в лукошко. Среди бесформенной многорукой и мноогогоголовой массы, ревевшей тоненькими голосками не то «Хлеба и зрелищ!», не то «Хлебай и ешь!», не то «Х…(неразборчиво) и режь!», переползали ещё более бесформенные существа, по внешнему виду – паразиты: они присасывались то в одном, то в другом месте, делали несколько судорожных глотательных и хватательных движений и заметно распухали.

– Это кто? – спросил я.

– Чиновники, – кивнул офеня.

– А убрать их нельзя?

– Пробовали. Ничего не берёт: ни революция, ни эволюция. Тут действует неизвестно сложный закон природы. Вот, посмотрите, – он удалил пинцетом одного чиновника, с видимой брезгливостью размазав по стенке корзинки. Затем выдернул что-то сильнее всего кричащее из массы народа и посадил на место удалённого чиновника. И я с удивлением увидел, как выдернутое худосочное существо незамедлительно потеряло первоначальную форму, раздулось, и принялось точно так же переползывать по народной массе, попискивая и присасываясь время от времени то в одном, то в другом месте.

– Закон природы, – повторил разносчик.

Продолжая наблюдать, я заметил среди относительно спокойных чиновников мечущихся существ бледного вида с длинными и не очень длинными жгутиками, которыми они бичевали, хлестали, жгли чиновников. Но те ударов будто не замечали.

– Ого! А это кто? – спросил я, чувствуя, что мои глаза вылезают на лоб, помогая друг другу. – Паразиты паразитов?

– Юмористы, – махнул рукой разносчик, – сатирики. Жил когда-то один мощнейший – Салтыков-Щедрин его звали. И что же? Сколько он ни старался, ни бичевал – всё впустую. Всё повторяется вновь и вновь.

– Не читают, наверное? – посочувствовал я офене.

– Может, и читают, – вздохнул он, – да не думают.

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к офене, – почему вы продаёте народ возле лужи? Кто-нибудь из тех, – я кивнул на лужу, – хоть раз интересовался?

– Да ну! – скривился офеня. – Им народ не нужен. Они своим заняты. По горло или по уши, кто как.

– Почему же вы продаёте здесь?

– Случайно забрёл, – хитро сощурился офеня. – А может, кто купит? – и пошёл дальше, затянув:

– Кому опасное правительство красное? Кому ошалелое правительство белое? Кому корявое правительство правое? Кому склизкое правительство центристское? Кому реакционное правительство коалиционное? Кому новое правительство дубовое?

– Скажите, а дуб морёный? – услышал я, как кто-то остановил офеню.

– А как же! – обрадовался тот покупателю. – Конечно, морёный. И клопомором морили, и мухомором обрабатывали, и в море кидали – и в Чёрное, и в Белое, и в Красное, и в Жёлтое…

– И моримолью? – робко спросил покупатель.

– Ещё бы! Посмотри, какие заморыши! – и офеня достал из лотка полную горсть чего-то мелкого.

– А морковью? – чувствовалось, что покупатель сам дока по правительственной части. Такому палец в рот не положишь – сам возьмёт.

– И мороженым, – кивнул офеня. – Морды, морды-то какие!.. Ты только посмортри! Мортира меньше…

– Морды не главное, – пробормортал покупатель, но всё-таки согласился: – Мордовороты будь здоров.

– Вороты, – передразнил офеня, впрочем, беззлобно, – не вороты, а парадные двери. Из зала в зал переходить. Не двери – звери! Звенят. Звонком прямой связи. С гербом на ряшке.

– Морока… – протянул покупатель, и офеня спохватился, поняв, что потянул не туда, где-то переборщщил:

– Морозцем трахнешь – и забирай.

– Февральским? – с надеждой спросил покупатель.

– Февральским?! – снова почему-то рассердился офеня. – Сойдут и октябрьские.

– Какие там морозы, – скривился покупатель, – утренники одни. Ну, ночники иногда. Ночные вазы… Ночь, улица, фонарь… Под глазом.

– Сначала утренники, а потом – дискотека. Из пулемётных дисков. Кружа-атся диски…

– А мораль? – не отставал покупатель.

– Мораль отдельно… – расстроился офеня. Он понял, что покупателю товар с кондачка не всучить, и попытался уговорить:

– Ну, посуди сам, какая мораль? Морок один… Морсом если угостить? Мопрмышки иногда попрыгивают, кикиморы попадаются, изморось…

– Измором взять хочешь? – усмехнулся мужичонка. Он почти вышел из роли покупателя, и теперь копался в сумке, примеряя новую личину.

– Что ты, что ты, господь с тобою! – замахал на него руками офеня. – Не захочешь – не бери!

– Нет уж, возьму – если скинешь.

– Сам скидывай! – снова озлился офеня. – Я тебе его на шею не сажал! Сначала бери, потом скидывай.

– Ну, ладно, уладим. Договоримся, – не найдя новой личины, мужичонка вновь нацепил старую и продолжил торговаться.

– Договоришься… с вором, – продурчал офеня, впрочем, достаточно беззлобно, прикидываясь дурачком. – Договоришься тут…

– Ну, пойдём там договариваться, – указал уда-то в сторону мужичонка.

И они ушли, продолжая о чём-то спорить. До меня донеслось ещё однло, полурасслышаннлое, смутнло пронлотевшее мимо:

– А переморот будет?

– Будет! – решительно ответил торговец. – Переморут обязательно! Мор нападёт… – или «вор», но последнее я не расслышал точно.

Забегая немного вперёд, хотя и не хотелось бы, сообщу, что, огибая лужу, мы снова наткнулись на этого торговца-офеню, который то ли успел обежать её кругом, то ли переплыл неглубокий заливчик. А, может, то был не он? Мне они все казались если не на одно лицо, то, во всяком случае, очень похожими, вроде братьев-близнецов. Скорее всего, он тоже забежал вперёд – и намного успешнее, удачнее, удачливее: «Если взять левее, у дач…» – пояснил позже Гид…

Офеня вопил:

– Кому солёное правительство зелёное!

К нему тотчас подлетел покупатель, хитро подмигнув:

– Солёное?

– Малосольное, – чуть уступил торговец.

– Словно огурчики?

– Словно крокодильчики.

– Зелёненькие?

– Зелёненькие.

– Зелёненькие-зелёненькие?

– Зелёненькие-зелёненькие.

– И с пупырышками?

– С пупырышками.

– С пупырышками-пупырышками?

– С пупырышками-пупырышками. Так вы брать будете?

– Нет. Я пришёл сказать, что я их боюсь.

Я усмехнулся. Анекдот они озвучили – анимировали или реанимировали – достаточно старый, но именно поэтому его могли забыть. И ещё я подумал, что меня всегда беспокоило то место у Джерома К.Джерома, когда он упоминает какой-то старый анекдот. Я так хотел прочитать его, услышать, узнать… а автор не привёл в книжке, что, я считаю, является существенным издевательством со стороны Джерома К.Джерома. Хотя, с другой стороны, приведи он его – запомнил бы я тогда это место?.. Вот то-то и оно.

А, с третьей стороны, применительно к контексту разговора… Я вспомнил незабвенной памяти Феликса Кривина с сакраментальным: «Из жизни крокодилов. Молодо-зелено – ещё не страшно: страшно, когда старо, но по-прежнему зелено…»

Мы двинулись дальше, уходя от зловония и сырости. Почва становилась суше, идти приходилось легче. Всё снова превыращалось в обычную Ярмарку, разве что пустырей стало побольше, и на них самосевом выращивался дремучий бурьян. На одном из пустырей Том остановился и указал рукой:

– Что там катается, как перекати-поле?

– Где? – обернулс – вполоборота, ища глазами – Гид. – А-а-а, это фантазии.

– Фантазии? А почему они такие?

– Да потому, что беспочвенные.

– Беспочвенные? Это что, на гидропонике?

– Ну да, на гидропонике.

– А есть и другие?

– Есть. Много и разные.

– Маразмные, – резюмировал кто-то, проходя мимо и услышав наши последние слова. Что он хотел сказать, неясно. Мы не стали догонять его и выяснять, взяв за грудки, тем более что у него их могло и не быть.

На другом пустыре, ещё более обширном, чем первый, мы завидели издалека мрачное одноэтажное здание на два очка, возле которого целый взвод солдат – а то и побольше – вбивал колышки для оттяжек, натягивал и устанавливал режим, окрашенный в строгий серый цвет.

Нас задержал военный конный патруль, хотя и без лошадей – один патрульный попался очень смешливым, и всё время ржал. Ну, а на что ещё походил его смех, я умолчу: вы и так поняли.

Нас привели к командиру.

Командир выглядел не просто, а очень внушительно, настоящим бравым воякой: каждый шаг он начинал с левой ноги, над звёздочками его погон блестели увеличительные стёкла, глаза сверкали подобно начищенным сапогам, околыш фуражки был вытерт от частого отдавания чести, а на левой лодыжке болтался пристёгнутый ярлык «Пушечное мясо. 1-я категория».

– Командир, тут цивильные! – доложил патрульный.

«Цивилизация и милитаризация – абсолютно противоположные вещи», – подумал я, оглядываясь.

Поле покрывал невыпавший снег.

Солдаты были вооружены до зубов. Но зубов у многих не было.

Нам повезло: оказалось, командир хорошо знал Гида: они даже обменялись рукопожатиями. После чего мы почувствовали себя намного легче. Рукопожатие, полученное от вояки, Гид положил в карман.

– Что вы делаете на пустыре? – спросил Гид.

– Это не пустырь, это поле брани, – ответил командир и витиевато выругался, надстроив сортир на несколько этажей.

– А для чего всё? – спросил Гид у командира, указывая на шевеление солдат.

– Дурные примеры. Эпиде – имя. Армия обязана вмешаться, и она вмешивается.

– А мне сказали, эпидемия пошла на убыль, – удивился Гид.

– Совершенно верно. Мы обязаны её задержать и не позволить. У меня приказ. Мой батальон прикрывает основной рубеж.

– Батальон? Что-то маловато народа для батальона, – заметил я.

– Демографический взрыв, – хмурдито отвечал вояка, сурово супя брови, – всех поубивало. А вы куда направляетесь?

– А мы в Госпиталь. Мой друг – главврач.

– А-а, ну-ну, – сказал командир и распорядился отпустить нас.

Глава 29. На берегу очень дивной реки

Мы вышли за многоэтажный город, а Ярмарка продолжала сопровождать нас лавками, лавочками, лавчонками, лавчушками, лавочечками, но мы туда уже не заходили, поскольку поняли: бесполезно. Там мы не найдём ничего, что искали – ни Томова СЖ, ни Мечты, ни интересов. Может быть, где-нибудь на другой Ярмарке… Поэтому всё внимание мы переключили на дорогу, которая вела к Госпиталю.

А дорога простиралась самая обычная: просёлочная, сильно просевшая, засыпанная просом и просечённая ударами острых копыт крупного и мелкого рогатого скота, а также осколками снарядов и орудий: по ней когда-то недавно проходила армия. Дорога оттачивала наше внимание, словно оселком, но не детёнышем осла и ослицы, а точильным камнем.

Обе обочины дороги покрывали чины, чинки и чинуши, которыми чинили, починяли уши. Или шины чина – с помощью которых чин достиг известного места.

За очередным поворотом, словно латинское яйцо бросая в рот, трепещуще открытый ему навстречу, зеркально блеснула излучина водной глади. Говоря другими словами, на пути показалась река. Не очень широкая, а так, речушка. Но впадала она в минувшее болото, или же вытекала из него, определить мы не сумели – уж очень много поворотов сделали, – а спрашивать не стали. Побоялись: а вдруг ответит?

Нам река не мешала: дорога шла вдоль берега, пересекать речку мы не собирались, а если и понадобилось бы нам вдруг для чего-нибудь её пересечь, то через неё в разных местах перебрасывались мосты, мостки, мостики и бродки, а кое-где под дно реки проложили и тоннели.

Мы остановились на высоком берегу на крутом. Вдали, под кручей, по реке тянули бредни, вымачивая для какой-нибудь редкой пакости – редкой в наши бренные дни.

От излучины доносились взрывы негодования – не очень, впрочем, мощные. Выражая через тротиловый эквивалент, сто-двести грамм. Очевидно, где-то глушили рыбу. Или местный эквивалент рыбы. Или эквивалент местной рыбы. Или рыбу местного эквивалента. Или рыбу эквивалента мест.

У кромки воды, на берегу, мы заметили нечто распростёртое – распространённое и стёртое, – не удивившее нас потому только, что превосходно вписывалось в речной пейзаж. нечто напоминало рыболовную сеть, и человек в чёрном, паукообразно растопырившись, ползал по ней, словно что-то выисккивая и попискивая – вероятно, от натуги. Рыбок, что ли, на уху собирал?

– Что это? – спросил я.

– Закон, – жёстко, но сурово ответил Гид.

– А тот чего? – уточнил я, указывая на ползуна.

– Выискивает дырки, лазейки в нём.

– Вот гад! – вырвалось у Тома.

– Зачем вы так? – с укоризной Гид посмотрел на него, и продолжил: – И заштопывает их.

– А-а… ну, тогда ладно… А как же пословица «закон – это высокий-превысокий столб. Перелезть через него нельзя, а обойти можно»? – решил выяснить Том.

– А также пословица «закон что дышло – куда повернёшь, туда и вышло», – додал я.

– Наверное, они о другом законе.

– Опять омонимы, – догадался Том. – Хотя ткни дышлом в небо – будет столб.

– Конечно. Законы бывают разные. Одно дело – законы природы, физические законы. Попробуйте отменить закон всемирного тяготения! Другое дело – законы юридические, судебные, так называемые законы всемирной тягомотины, которые, вообще говоря, можно изменять, как кому заблагорассудится. Что и делается постоянно и повсеместно. На самом деле, конечно, они не законы в строгом смысле слова – это правила, рекомендации, а вот поди ж ты! Просто кому-то очень хотелось, чтобы их называли законами, он и назвал их так, а остальные привыкли. Законы, дорогие мои, надо открывать, а не придумывать!

– Но тут-то имеются в виду именно судебные законы!

– Да, поэтому и возникают разночтения – как кто поймёт, так и трактует, толкует.

– Каждый понимает в меру своей испорченности, – сказал я гнусную банальность. Хотя мог бы и не говорить: все её знают.

– Исперченности, – сказал Том и продолжил: – испарченности, испарчённости…

– Испэрченности, – добавил и я, – в верхней палате.

– Спустимся к воде, – предложил Том, – искупаемся. Или хоть руки намочим. Соскучился я по речке…

Мы спустились, но когда увидели воду, всякое желание не то что купаться, но и опускать в неё хоть палец исчезло, как и не появлялось: в реке медленно-медленно текла мутная-мутная вода, и от неё тянуло не то дихлофосом, не то хлорофосом, не то хлороформом, но уж что не хлорофиллом – точно. А также линейно и объёмно.

На берегу дивной мутной реки, забросив удочки в неё и мимо, сидели странные рыболовы. Глазами они словно зачерпнули из реки, либо же зеркально отражали реку.

– А эти что делают? – поинтересовался Том. – Ловят рыбку в мутной воде?

– Ловят кайф! – ответил Гид. – Вы как-то спрашивали…

– И удачно? – продолжал допытываться Том.

Вместо ответа один из сидевших – видно, услышав вопрос (непонятно, какой: второй или первый?) – сунул руку в воду и вытащил полный кукан стукуканулых (стукнутых, надетых на кукан и снулых, уснувших) рыб. Некоторые, как мне показалось, почти полуразложились, и острые кости их хребтов прокалывали уже оплывшее или ещё оплывающее мягкое мясо. Мееня передёрнуло и я чуть не сблеевал, произнеся не то «бе-е», не то «ме-е», не то и то и другое вместе.

В такую реку не хотелось даже плюнуть, чего мы с Томом дружно не сделали, а принялись выбираться вверх по склону, идя по утоптанной тропинке. Или по упитанной тропинке? – она с удовольствием упитывала у себя усю уоду, которую на неё случайно выливали.

Почва рядом с тропинкой рыхлилась удивительной серой глиной. Не белой, не синей, не красной, а именно серой.

Приятный серый цвет. Удивительно: серый, а приятный.

Но наступать на неё не хотелось – из-за рыхлости, из-за свежести, из-за… ну, не знаю я! Не хотелось.

Мы дружно тропали по тропинке, а перед нами шёл незнакомый человек, сказать о котором что-то более определённое я не мог, так как видел его со спины. Но он нёс ведро, куда не заглянуть я не сумел – оно колыхалось почти перед глазами и, хочешь не хочешь, а заглядывать приходилось. Нет, жидкость в ведре не плескалась и не выплёскивалась. В нём вообще не было жидкости. Но зато…

В ведре лежали жареные враки. Красные, с потемневшими клешнями. Наверное, и бредни по реке не зря тянули – вон сколько наловил. Только где же жарил? Костра на берегу не видно. Да и опасно на берегу такой реки разжигать: того и гляди вспыхнет. Может, прихватил с собой из дома что-то горячее? Или даже жаркое. На чём можно поджарить враки? Тьфу! Да они же так и плавают! Это ведь из лексикона газетчиков: жареные факты, жареные фраки, то есть враки. Чем они отличаются? Сразу не разберёшься.

Выбравшись наверх, мы продолжили движение вдоль реки, а против или по течению – не важно, поскольку мы шли не по реке, а по берегу, поэтому скорость течения реки нам препятствием не служила.

На противоположной стороне к реке присоединялись под различными углами разноцветные каналы, канавы, каналки и канавки – наподобие действующей системы мелиорации. В бездействующей системе дно канавов выглядело бы много суше, а поверхность жидкости не поблёскивала бы. На сером фоне почвы каналы смотрелись очень живописно.

– О, Гид, – обратил его внимание Том, – что там такое?

– Потоки красноречия, белоречия, жёлторечия, черноречия, просторечия… ну и все остальные, им подобные.

– А они впадают в речку или вытекают из неё? – поинтересовался я, видя, что такие же разноцветные потоки, не смешиваясь, текут и в основном русле реки.

– Одни впадают, другие выпадают, – пояснил Гид.

– Выпадают из общего русла? – решил уяснить Том.

Гид кивнул и Том уяснил.

Половина рыбаков, стоя по колено в воде, нагоняла панику на берег, где уже валялись целые груды – нечто вроде спутанных сетей или загустевшей пены. Другая половина оттаскивала её подальше от воды и поднимала ближе к дороге.

– И куда вы её после денете? – спросил Том у косматого – со стоящей дыбом шевелюрой – и камсатого – с всклокоченной камсой в бороде – рыбака. Так тут и камса водится, в речке-то? Ну и река… Или не река? Или не камса?

– Нам плотють – мы ловим, – тонюсеньким голоском отвечал рыбак, – а куды её тады – не наши труды.

Том пожал плечами:

– Неужели неинтересно?

– Не-а, – ответил рыбак, хотя какой он рыбак после этого?

Том шёл и возмущался:

– Неужели ему всё равно?

– Может, и неровно, но… Ты помнишь притчу о трёх строителях храма, когда их спросили, что они делают?

– Помню. Только не о строителях храма, а о таскателях камней. Один ответил, что таскает камни, второй – что зарабатывает на жизнь, а третий – что строит храм…

– Во-во. Так вот, нам попался первый человек. Но меня больше интересует четвёртый.

– Какой четвёртый? – не понял Том.

– Если бы спросили четвёртого, мне кажется, он наверняка сказал бы: «пишу поэму», или «пишу философский трактат».

– Почему?

– Да потому, что, когда пишешь поэму или философский трактат, всё равно, чем заниматься: физический труд, нагружая руки, освобождает голову.

– Если она есть…

– Правильно.

– А может, этот рыбак тоже пишет трактак?

– Так и сказал бы.

– А может, он – пятый?

– Может быть. Но маловероятно. Судя по ответу, он пишет поэму. А может, постоянно говорит в рифму.

– Ну, тогда это его хоть как-то оправдывает. Но меня заинтересовал нулевой человек, – сказал Том.

– Зачем? Это же вообще дебил! Его спросишь, что он делает, а он скажет: не знаю. Или вообще не ответит.

– Не ответит минус первый.

– А минус второй что сделает?

Мы шли и разговаривали, пока не дошли до того места, где в речку, пересекая наш путь, впадал не очень широкий ручеёк, перепрыгнуть через который не сумели бы. Но прыгать мы и не собирались: тропинку продолжал импровизированный мостик – толстое бревно. И все желающие перебраться на тот берег должны были по нему переходить.

Бревно, видимо, тащили издалека. Лесов поблизости не наблюдалось. Торчал, правда, неподалёку старый пень, но намного меньшего диаметра.

– Это настоящее бревно, или… – спросил я Гида.

Тот подошёл поближе, и мы дружно обсмотрели бревно.

– Бревно, – вынес вердикт Гид, – настоящее.

– Откуда оно взялось? – недоуменно спросил Том. – Ни лесочка, ни кусточка…

– Привезли, – прожал Гид плечами.

– Отчего бы сразу не сделать мостик?

– Мостик делать нужно, а тут бросил – и готово.

– Как же его бросали-то?

– Очень просто, – вмешался я, – как древние ирландцы и шотландцы делали – тот же Кухулин, например. И до сих пор у них проходят соревнования по бросанию бревна. Так они и наводили переправы на подобных ручейках.

– Скользкое это дело, – пробурчал Том, разглядывая бревно.

Оно, действительно, выглядело очень скользким – его покрывали скользь и слизь. Мало того: во многих местах его кто-то специально усадил каверзами. Каверзами и каверзными вопросами. Однако другого пути не было, и мы потихоньку ступили на бревно.

Мы шли по брёвнышку, стараясь не поскользнуться на какой-нибудь каверзе, или не зацепиться за вопрос, тоже густо обляпанный, усеянный, покрытый каверзами. Каверзы зияли слизистыми кавернами, ощетиненными острыми зубами – словно короткие разинутые пасти оплывших, раздувшихся, но продолжающих оставаться голодными разноцветных пиявок.

– Осторожно! – предупредил Гид. – Не вляпайтесь в одну из них!

– В какую именно? – успел сострить Том, балансируя на бревне.

Позже, когда мы перешли ручей и в изнеможении, изнеженно расстелившемся под нами, растянулись на траве со сладким ощущением осуществлённого – смогли ведь! значит, сможем и ещё, – Том спросил:

– Что было бы, если…

– Лучше и не спрашивай, – вздохнул Гид. – Когда на неё наступаешь, она ловпается – ловит-лопается – и как будто бы исчезает. Но из каждой капли крови её холодной немедленно появляются многочисленные мелкие каверзочки – они, как язвочки, облепляют человека, и тогда…

– А защититься можно?

– Как-то да, но я не помню, – признался Гид. – Чем-то нужно воспользоваться, чтобы предотвратить соприкосновение с ними, но лучше обходить. Проще предупредить…

– Может, воспользоваться предупреждением? – попытался уточнить Том.

– Смотря какие каверзы, – начал вспоминать Гид. – Против некоторых годится ирония, даже слабый раствор подойдёт. Для других опасен здравый смысл… Но надо быть специалистом, конечно, – сдался он, – чтобы точно знать.

– Да, – согласился я, – в каждом деле прежде всего надо быть хорошим специалистом.

Мы посидели ещё немного и продолжили путь. А потом пошли по нему. Так идти оказалось намного легче, чем пробиваться сквозь заросли и буреломы заваленного леса. Хорошо, что на самом деле нам не приходилось пробиваться: берега реки лысились безлесно – безлесились.

Наверху над рекой простирались возделанные полянтации – совсем как у нас. Но что росло на здешних полянтациях?

Мы сошли с тропинки, заодно пропуская идущую навстречу бабусю, и подошли поближе к зарослям.

На длинных кустарных рядах – выполненных кустарным способом, наподобие чайных рядов кустарника, или хрустарника, очень уж они хрустели, – зрели надежды. Радужные, но пустые. И безвкусные – некоторые. Во всяком случае, те из них, которые мы попробовали.

Справа ряды хрустарника отделялись от дороги зарослями визжевики, в которой кто-то визжал.

Стоящий в хрустарнике человек – возможно, агромон, а может, приосто… приостановившийся случайный прохожий, срывал надежды, взвешивал попарно на руках, пытаясь определить, какая тяжелее, а затем клал в корзинку.

– Не хочется пустышек брать, – сознался он, когда мы остановили его вопросом, для чего он их взвешивает.

– Вы думаете, вес имеет значение? – сказал Гид.

– Всё имеет значение, а вес – особенно. Весь вес всегда имеет своё значение, – возразил прохожий.

– Если сев хороший – вес будет, – значительно сказал Том, тоном крупного специалиста.

– СЭВ-то хороший был, да толку чуть.

– Вот-вот, – произнесла проходящая бабуся, услышавшая часть нашего разговора и решившая внести в него посильный вклад, – толкують, толкуть, а всё без толку.

На соседних грядках зрела злость – большие чёрные острые колючие шары.

– Злость – это не злоба, – пояснил я Тому, – разные вещи.

– Я знаю, – ответил он и, вспомнив Стейнбека, спросил:

– А гроздья гнева тоже здесть есь?

– Да, – подтвердил Гид, – похожи на виноградные, но гораздо крупнее. Раза в два.

– А я думаю, – повернулся Том ко мне, – почему мы не увидели злость сразу после недовольства, помнишь, в самом начале?

– Прекрасно помню, но – почему? Почему ты так думаешь?

– Сначала появляется недовольство, потом оно перерождается в злость, потом злость – в злобу, потом – в гнев…

– Нет-нет-нет! – решительно прервал Гид. – Всё абсолютно не так! Недовольству совсем необязательно во что-то переходить, превращаться, оно может погаснуть, рассосаться – в зависимости от вида недовольства. Точно так же и со злобой, злостью, гневом… даже с ненавистью. Никогда нельзя сказать определённо, что во что перейдёт: нужно очень хорошо знать предыдущие обстоятельства, а также ныне действующие и сопутствующие.

– И как вы разбираетесь во всех переходах, сравнениях, родственных связях! – восхитился Том.

– Работа такая, – скромно ответил Гид. – А если говорить о родственных связях, то вы сами знаете несколько таких.

– Например?

– Например, «опыт – сын ошибок трудных», «повторение – мать учения», «голод – не тётка»… Можно продолжить.

– Нет, не надо. Лучше скажите-ка, Гид, что за озёра виднеются там, невдалеке?

Глава 30. Озёра печали

– Это озёра печали, – печально ответил Гид.

– Целые озёра печали? – поразился Том.

– Они так и называются: Озёра Печали, – пояснил Гид.

– Давайте сходим, – предложил Том, – недалеко ведь. Посмотрим.

Шли мы недолго, хотя не смотрели ни на часы, оставленные в гостинице (а вовсе не потому, что чувствовали себя счастливыми настолько, чтобы не замечать их), ни на солнце, которое пряталось в лёгкой дымке, тоже как бы о чём-то печалясь. Может, и дымка появлялась от испарения озёр? Круговорот печали в природе…

Мы прошлись по берегам озёр, заглядывая вглубь. Глубь озёрной глади виделась то тёмной, словно вечер, то светлой, как русые волосы. Ни одной рыбки, ни одной лягушки не заметили мы в глубинах, лишь водоросли печально колыхались, подчиняясь каким-то внутренним течениям, повинуясь собственному незримому ритму.

Растущие по берегам озёр плакучие ивы, тихонько покачиваясь, добавляли щемящий элемент печальной гармонии в окрестный пейзаж. Так среди ив мы шли, вокруг озёр, сопровождаясь тихой музыкой, шедшей с разных сторон.

У тёмного, почти чёрного озера, стояла небольшая бревенчатая избушка… даже не избушка – сарайчик полуразвалившийся, с вихляво приоткрытой дверью. А рядом, под стеклянным параллелепипедом, на невысоком постаменте из дикого камня, стояла старинная двуручная помпа пожарного цвета.

– Откуда столько печали? – спросил Том, а я пробормотал сквозь зубы:

– Не было печали – черти накачали.

– Совершенно верно, – подхватил Гид, – вы абсолютно правы. Именно этой помпой они и пользовались.

– Кто?! – Том начал догадываться.

– Черти. Накачали, а потом ушли. Помпу решили не убирать, а оставить как память. Собирались на этом месте музей открыть, но…

– Так. Значит, у вас тут и черти были? Интересно-интересно.

– Но я же говорил, что… – Гид находился в замешательстве: топтался в большом круглом ушате, где было довольно насыпано и песка, и цемента, налито воды и осталось всё как следует вымешать. – Помните, я говорил о странных тенденциях, появившихся на Ярмарке.

– Да, – кивнул Том, – люди бежали за ними…

– Нет, не о тех тенденциях речь, – помахал Гид рукой в воздухе, отгоняя ошибочное предположение. – Я имею в виду, что эволюция Ярмарки продолжается. Теперь появляется, к примеру, такое: вы видите человека, одетого как полагается: в костюм, рубашку, галстук, туфли… И зовут его Иван Петрович, и паспорт у него есть, и жена, и дети… Но на самом деле он никакой не человек, а, скажем, сомнение. Ходячее сомнение. Или вероисповедание. Или ещё что-нибудь, придумайте сами. Но внешне все они – люди. Только непонятно: это эволюция понятия или деградация человека? – прибавил Гид.

– А не то ли самое, Гид, – решил высказаться и я, – вы говорили о новом развитии Ярмарки?

– Я?… Да… – Гид несколько растерялся, но заданный вопрос остался животрепещущим – ресницы у него трепетали, точно плавники и хвостики у продаваемой из садков-бассейнов живой рыбы. – Ярмарка… она словно живое существо: развивается, растёт; возможно, и умирает… Когда-то её создали как специализированную Ярмарку Тщеславия, вы знаете, – он поклонился в мою сторону, – теперь же на ней продаётся всё, что угодно, от жизни до смерти. Потому-то и появляются целые именные ряды, где торгуют однотипными предметами: лень, лесть, совесть… и всё остальное. Но процесс развития продолжается: сейчас хотят выделить отдельные понятия в самостоятельные Ярмарки. В первую очередь должны появиться Ярмарка Лжи, Ярмарка Жизни, Ярмарка Труда, Ярмарка Смерти. А что будет потом, я не знаю… Предполагать можно многое, но как совершится на самом деле – зависит не только от нас.

– И для чего тогда это всё делается? – спросил я.

– Не тогда, а теперь, – поправил Гид. – Для того, чтобы ничего не путалось, не перемешивалось, а то в лести слишком много лжи, в жизни – много отчаяния, в смерти – много слёз и плача… а труд с чем только не мешают. Все, кому лень и не лень.

– Владыкой мира будет труд, – пробормотал я.

Гид услышал и кивнул:

– Совершенно верно. Вы назвали один из признаков. Когда что-то выполяет, с изменением соответствующего поля, или только начинает выполнять несвойственные ему функции, оно теряет некоторые свои качества и приобретает чужие. И не всегда с пользой – ни для самого понятия, ни для людей, его применяющих. Людям ещё меньше пользы перепадает, потому что на них влияние распространяется с преломлениями и искажениями, в зависимости от разных факторов… чуть ли не времени года.

– А как же… – произнёс Том и задумался.

– Надо ли делить, Гид? – спросил я. – Жизнь настолько сложна, что трудно разложить всё по полочкам…

– Говорят, раньше она была проще, – прищурился Гид, – а теперь люди часто путают, например, спокойствие и равнодушие…

– Кто же их путает? – удивился я. – Такие разные вещи. Спокойствие сродни бесстрастности – во всяком случае, внешнее выражение их одинаково, а равнодушие практически тождественно безразличию: ровная душа действует, не различая лиц. Равнодушие равно безразличию.

– В общем, правильно, – усмехнулся Гид, – но откуда появляется смешение понятий?

– Конвергенция? Или усложнение?

– Возможно, и так…

– Мне кажется, человеческое понимание не успевает за эволюцией понятия, не успевает осознать, обдумать, понять новое значение, содержание… Частично это происходит от лености мышления, нежелания учиться новому, усваивать новое…

– Это у вас, а у нас?

– Может быть, взаимовлияние? – предположил я. – Обратная связь…

Гид задумался. А я продолжил:

– Когда первичное становится вторичным, исчерпав своё предназначение, сыграв отведённую роль, превратившись в свою противоположность…

– …И последние станут первыми… – пробормотал Гид.

– Да, если первые начнут почивать на лаврах и остановятся, а последние продолжат движение вперёд.

– Такое уже было, – поднял голову Гид, – Олимп…

– Да, – кивнул я, – и не он один. То же случалось и ранее.

– Да и сейчас, – развёл руками Гид. – Вот, например, совсем недавно мне рассказывали о проникновении к нам сказок.

– Сказок? – удивился я.

– Да. Наверное, кто-то когда-то так сильно хотел сказку сделать былью, что она проросла у нас.

– И что вам рассказили? – заинтересовался Том.

– Может, и исказили, – согласился Гид. – Мне запомнилась классификация Баб-Яг.

– Баб-Яг? Это интересно. Расскажите!

И Гид рассказал. Я привожу его классификацию вкратце.

Существует следующие виды Баб-Яг:

Брод-Яга – специалист по форсированию водных преград.

Бод-Яга – телеграфист высокого класса.

Стил-Яга – не костяная, а стальная. Типа киллера. Выбрасывает ногу, что меч.

Труд-Яга – трудоголик. Колдует беспрерывно.

Кор-Яга – работник лесного хозяйства по ошкуриванию деревьев. Тем самым снимает свои комплексы по мучениям и людям спокойней.

Тюр-Яга – языковед по тюркским языкам.

Среди них почему-то затесалась Гул-Яка, очень желающая стать настоящей Ягой, и потому постоянно поднимающая по этому поводу неимоверный шум.

– Вот видите, классификация, то есть упорядочивание, – мазидательно заметил я, чтобы легче прошло.

– Может быть, так появилась и наша Ярмарка? – задумчиво произнёс Гид.

– А что там, на другой Ярмарке? – спросил я.

– Увидите… попозже. Это не так просто.

Гид замолчал. Я тоже. А Том молчал уже давно, потому что обдумывал какие-то свои мысли.

Так, в задумчивости и молчании, мы и проделали оставшийся путь от Озёр Печали до ворот Госпиталя.

Глава 31. В госпитале

Госпиталь располагался в живописном месте, в каких обычно и должны располагаться подобного типа учреждения: на берегу реки, между сосновой и берёзовой рощами. Если бы в таких местах находились обычные жилые дома, госпиталей – на мой взгляд – строить пришлось бы в несколько раз меньше.

Пациенты выздоравливали от одного вида из окна. А если приплюсовать сюда ещё и доооллллгииииееее прогулки, то выздоровление шло очень быстро.

Мы подошли к воротам госпиталя в тот момент, когда оттуда выезжали опломбированные болтающимися на дверях пломбами серебристо-белые изотермические автофургоны. За рулём сидели водители в респираторах, а рядом – в респираторах же – охранники, с суровым видом сжимающие за цевьё левой рукой поставленные между ног автоматы.

– Боль повезли, – пояснил наш сопровождающий, присланный главврачом после звонка Гида. – Она уложена в герметически запаянные контейнеры, чтобы не испарялась, не распространялась, не возвращалась в мир.

– И куда её? – спросил Том, провожая взглядом фургоны, гружёные болью.

– В морской порт. Потом перегружают на суда, отвезут далеко в море, а там затопят.

– А на туда не перегружают? – спросил Том.

– Да, только туда, оттуда не возвращают.

– Ага, – пробормотал Том.

– Лучше, конечно, сжигать… – прибавил врач мечтательно. – Но может разлететься… обратно.

– Откуда вы знаете? – удивился Том.

– Это все знают, – повторил врач когда-то слышанное нами. Но мы-то не слышали, что он знают!

Мы шли по территории Госпиталя и встречали удивлёнными взглядами удивительные вывески. Конечно, мы, как воспитанные люди, не тыкали в них пальцами, не кричали: «Ты гля, какая штука!» – а удивлялись молча. Но, может, лично мне они казались удивительными? Я же вижу не так хорошо, особенно вдаль. Но читалось интересно: «Психохирургический корпус», «Психируконогический корпус», «Террапевческий корпус» – этот я увидел чётко, ещё и удивился: «Пение Земли?» – мы прошли рядом с ним, а вот «Полликлоника» или даже «Полей клоника» я не разобрал, а спрашивать почему-то постеснялся, что для меня в общем-то и нехаракиритериториально.

Висели стрелочки-указалите: «Околологические исследования», «Гостеастероидоскопия», «Некрохоругвия», «Оторвилярвиногия».

Да, Госпиталь распростирался намного обширнее, чем представлялось на первый взгляд.

Главврача мы застали в кабинете, во время бурного телефонного разговора:

– Буйство фантазии? Очень хорошо! Прекрасно! – радовался он. – Один случай на миллион! Нет-нет, ничего не предпринимайте, никакого самодеятельного предпринимательства. Никаких холодных компрессов, компромиссов, стрессов. Никакого душа, никакого удушения! Я распоряжусь: бригада сейчас выедет, – он положил трубку и повернулся к нам:

– Нам повезло! – он нажимал кнопки на селекторе. – Буйство фантазии! Срочно на выезд! – Он назвал адрес и выдал ещё несколько распоряжений. – Редчайший случай! На моей практике – впервые! Я встречитал о нём только в литературных истошниках!

Он мечтательно прикрыл глаза:

– Придётся повозиться! Но как же это интересно! Надо бы поехать самому, но – обход!

К такому врачу я сразу почувствовал доверие.

Он откинулся на спинку кресла и негромко пропел:

– Гипоталамус игитур!..

– Гиппопотамус… – пробубнил Том себе под нос. Я шикнул на него – тоже очень тихо, а громко сказал:

– Скажите, можно нам немножко ознакомиться с вашим Госпиталем, до обследования моего друга?

– Я возьму вас с собой, сейчас плановый обход, – согласился главный врач, – вы мне не помешаете.

– Да, скажите, а как с эпидемией дурных примеров?

– Эпидемия идёт на убыль, – серьёзно кивнул он. – Причём сама, заметьте, сама! А всё профилактика!

– А в чём же дело? Мы за всё время пребывания ни одного дурного примера не встретили.

Он покачал головой:

– Вам жутко повезло. Дурные примеры обладают большой заразительной силой. Кстати, вам нужно срочно сделать прививки!

– А у нас иммунитет, – спокойно ответил Том.

– А-а-а… у вас твёрдая точка зрения? – обрадовался главврач. Он пощупал у меня и Тома где-то за ушами и у висков, поводил пальцами перед глазами и успокоился: – Да, вам эпидемия не грозит. Тогда пойдёмте, посмотрите.

– Чего это он? – шёпотом спросил Том, едва врач прошёл вперёд и мы локально остались одни, двигаясь следом.

– Проверял прочность точки зрения, – пояснил Гид.

– А как же панталыко?

– Ну, это встроенное, а то – портативное, носимое. От той легче отказаться.

«Действительно, – подумал я, – сойди с плетёнки – и ты без точки зрения».

Мы надели белые халаты, белые шапочки и стали похожи если не на настоящих врачей, то на врачей-практикантов – наверняканто.

У двери первой палаты, куда мы зашли, висела табличка: «Болезненные самолюбия». Это обещало многое: я давно хотел… но мы уже вошли, и моё желание осталось за дверью.

Палата выглядела большой, но казалась тесной. Она была переполностью заставлена кроватями и соединённой с ними аппаратурой. Видимо, к размещёнию больных здесь применяли старинные подходы, которые установили между кроватями и аппаратурой. В стиле барокко.

К каждому самолюбию применялся особый метод лечения – судя по разнообразному виду приборов.

Первым нам бросилась в глаза – к счастью, в переносном смысле – гора на гровати, то есть кора на кровати, то есть кора на гровати, тьфу! – гора на кровати. Горой лежало гипертрофированное, раздутое самолюбие, с которого что-то беспрерывно капало – не то сало, не то мало, не то само, не то любие. Абсолюбно не то.

Его лечили усиленным спецмассажем: здоровенный санитар в ежовых рукавицах делал растирающие и поколачивающие движения. Эффект проявлялся при взгляде невооружённым глазом: ооно заметно худело.

На другой кровати находилось уязвлённое самолюбие, язвочки на котором напоминали мелкие красные цветочки бойкой лжи – не она ли его уязвила? Хорошо, что мы ничего из лжи не купили.

Этого мазали нежнейшей белоснежнейшей мазью.

Рядом беспрерывно визжало ущемлённое самолюбие. Его расщемляли приспособлением, похожим на огромную деревянную прищепку обратного действия.

– А почему дерево? – спросил Том. – Неужели нет более современных материалов?

– Мы применяем всё экологически чистое.

Увидели мы и обыкновенное болезненное самолюбие, к которому санитары боялись не то что притронуться, а и дышать на него. Оно так и лежало под стеклянным колпаком.

– Его совсем недавно доставили, – пояснил главврач, – мы не успели применить к нему никакого способа лечения.

– Так вы лечите не людей, а болезни? – спросил удивлённо Том, оглядывая палату.

– Да, пришлось вернуться к старой методике, – согласился врач. – Чаще проще вылечить болезнь, чем человека. Но и людей лечим. Мы смотрим, кого или что легче вылечить. Иногда человеку достаточно показать его болезнь, убедить, что болен не он, а, к примеру, его самолюбие – тогда он начинает выздоравливать сам… Кстати, рядом, через стенку, вы можете пронаблюдать подобный процесс – человек борется со своим самолюбием. Но только через перископ, пожалуйста! Никакого постороннего влияния!

Мы приникли к глазкам перископа.

Человек сражался со своим гипертрофированным самолюбием – правда, чуть меньшим того, которое мы только что увидели.

Самолюбие присосалось к нему намертво. Он пытался оторвать, отодрать его, но безуспешно: оно вновь и вновь присасывалось, будто бы под действием электростатического или магнитного поля. Издали борьба напоминала битву с осьминогом, каковой в натуре я никогда не видел, но представить мог вполне отчётливо, вследствие богатого воображения. А теперь я увидел её воочию, и при случае смогу рассказать любому желающему во всех подробностях.

– Лучше бы оно было гиператрофированным, – произнёс Том.

– Далеко не лучше, – возразил врач. – Самолюбие должен иметь каждый человек, иначе он превращается в тютю, тряпку, а то и во что-нибудь похуже.

– А что ещё нужно иметь каждому нормальному человеку?

– К вопросу обязательной комплектации мы вернёмся чуть позже, – веско заметил главный врач.

В соседней палате помещалось болезненное самомнение.

– А почему у вас всё, если болезненное, то обязательно само? – заметил Том.

– Болезни сугубо индивидуальны, – пожал плечами главврач, – толпа не болеет. Толпа – болезнь сама по себе. Но мы её не изучаем, ею занимаются в других местах.

– Ксати, – обратился главврач к одному из сопровождавших, наверное, индусу, выходя из палаты, – как наша новая вакуумная установка?

– Работает норально.

– Глубокий вакуум?

– Нора – метра полтора…

– Качайте ещё!

– Господин главврач, больные бунтуют!

– То есть?

– Требуют не анестезию, а Анастасию.

– Хм…

По коридору прошли, поддерживая друг друга, хромающие правописание и чистописание.

– А почему нет левописания? – спросил Том.

– Вообще-то оно есть, но у нас его нет, – пояснил врач.

Мы прошли мимо двери с надписью «Заразительный смех».

Сквозь стеклянную дверь мы увидели, как у окна стояли и ржали, словно дикие кони, три человека. Собственно говоря, почему словно кони? – конями они и были. Стояли и ржали три диких коня. Три диких коня, три диких коня… Людьми они только прикидывались.

– А чем смех лечить? – спросил Том.

Главврач обернулся, но ничего не ответил, зато его ассистент назидательно сказал:

– Это подсобка. Им и лечим.

Перед посещением палаты «Лихорадки» главврач приказал всем надеть марлевые повязки и только после этого разрешил войти.

– Что у вас? – строго спросил он лежащего у дверей больного, сияющего, словно тщательно огранённый бриллиант.

– Я подцепил алмазную лихорадку. Позавчера меня укусил комар с особо твёрдым хоботком…

– Как идёт лечение?

– Хорошо, но мимо.

– Жалобы есть?

– Доктор, подушка слишком высокая: голова кружится. Мне бы куда-нибудь в копи, в кимберлитовые…

– Ты и сам почти как кибер, – холодно, до синевы, ответил доктор.

– А у меня золотая лихорадка! – сосед «алмазника» отсвечивал жёлтым блеском, и, когда его трясло, слышался звон монет. Но, может, то гремели кости?

– А у меня – валютная… Лютая! Лютню мне! Лютню! И валторну!

– И компот из лютиков, – добавил главврач медсестре, внимательно записывающей рекомендации и лечение.

На соседних койках лежали больные с биржевой лихорадкой, испускавшие двойное ржание; с экзаменационной, рвавшиеся менять экзему на нацию.

Следующая дверь, в которую мы скрылись, носила название «Звёздные болезни». Тут мы насмотрелись иного разнообразия: одни пациенты светились вспыхивающим звёздным светом, по телу других бродили звёзды с различным количеством лучей, третьи рисовали звёзды из глаз, четвёртые растягивали звёзды на погонах, и небезуспешно.

Глава 32. По госпиталю

К реаниматологу стояла живая очередь. Главврач покосился на неё, но ничего не сказал и прошествовал мимо, скрываясь за дверью с табличкой: «Искусственные болезни цивилизации».

Мы просочились следом.

Главврач оглянулся на нас, осматривая больных, и заметил, как бы читая лекцию с кафедры:

– Что интересно: цивилизации приходят и уходят, а болезни остаются: археохирургические раскопки показали, что и цивилизации шумеров, и цивилизации этрусков были свойственны те же болезни, что и нашей: равнодушие, бюрократизм, непонимание…

– Я слышал, что этруски – это предки русских, – робко заметил Том.

– А мне кажется – потомки, – вставил я. – И произошло их название от презрительного выражения окрестных народов: эти русские… или просто эт'русски… А потом произошла инверсия времени, они позабыли технику и технологию, а вдобавок провалились в какую-то дыру во времени. А шумеры…

– Шумеры, шумеры… Наделали шуму без меры. Дело не в национальной принадлежности, – холодно поморзился главврач, – иначе всё списалось бы на особенности национального характера, а ими мы занимаемся. Но я отвлёкся. Идя по пути техногенной цивилизации, человек теряет всё человеческое, уподобляется винтику, а если винтик вставлен в государственную машину, то процесс идёт намного быстрее.

– А как не превратиться? – решил выяснить Том. Но главврач был непреклонен:

– А не превращаться!

– Тяжело. В окружении машин и внутри машины…

– Да. Тяжело. Но возможно. Для этого всего-навсего нужно любой приказ, любую команду – особенно самые идиотские – выполнять обдуманно. Прежде всего – обдуманно. Не бросаться на выполнение ни о чём не размышляя, а сначала пропустить через мыслительный аппарат, через разум. Всё следует выполнять с точки зрения разума. Самую несусветную глупость осмысливать, а тем более давать ей оценку. Тогда вы переводите глупость в совершенно иную плоскость мышления, резко ослабляя её влияние на себя. Если вы и превратитесь в винтик, то во всяком случае – в разумный винтик.

– Большое спасибо, – сказал Том, – при необходимости я так и сделаю.

В следующую тщательно закрытую дверь, бронированную и оснащённую пуленепробиваемым стеклом, не вошёл никто. Сквозь стекло слабо виднелось, как внутри комнаты мечется тщедушнейший человечек.

Его рвало хамством, и ошмётки разлетались по палате – видимо, специально приспособленной для подобного: в ней ничего не было лишнего, только пол, потолок и стены – всё. Но по лицу главного врача было видно, что он с удовольствием обошёлся бы и без них.

– Чтобы ни за что не зацепиллось, – пояснил главврач.

Санитары в усиленных защитных спецкостюмах стояли наготове с брандспойтами, готовые при первой же команде смыть всю гадость в канализацию.

– А что подаётся в брандспойты? – спросил Том.

– Раствор мужества в решительности, – ответил один из врачей. – Уничтожает начисто. Без остатка.

В соседнюю палату тоже никто не вошёл – видимо, из-за отсутствия необходимости: она закончилась, и за ней послали. Через стекло и сквозь тюлевые занавески просвечивал голый череп цинизма.

– Будете отращивать волосы? Или что на нём растёт?

– Нет, что вы! Ему тысячи лет. За это время не только волосы, зубы должны выпасть. Однако зубы пока на месте. Диоген его пытался воспитывать.

– Тот, что в бочке?

– Тот самый.

– А если его совсем того?..

– Всё нужно. В разумных пределах, разумеется. Здоровый цинизм необходим.

– Здоровый цинизм, здоровое самолюбие, здоровое самомнение, – добавил один из врачей.

– А где взять здоровые?

– Чем мы и занимаемся: делаем больное здоровым.

– Для того и лечите?

– Для того и лечим.

– Доктор, а как правильно: цинизм или ценизм? – спросил Том.

– Иногда это одно и то же: грань между «е» и «и» довольно зыбкая. Что же касается вашего вопроса… чтобы лучше ценить что-то, нужен ценизм, чтобы бороться с цунами – цунизм. А у нас обычный цинизм, который во времена Диогена назывался кинизм, а после изобретения братьев Люмьер, дабы не возникало связи с кинематографом, его переименовали в цинизм. Добавили немного цинка и циркульно обвели вокруг пальца. Вот и сверкает лысиной.

Проходя мимо приоткрытой двери с надписью «Операционная», в которую опять-таки никто не вошёл, мы с Томом по собственной инициативе заглянули внутрь.

Операционная светилась пустотой и чистотой, лишь один-единственный хирург нарушал своим присутствием её стерильность. Он развлекался тем, что метал скальпели. Сметал их со стола и бросал в цель: подвешенную на стене мишень в виде грандиозной почки – берёзовой, как наиболее полезной для здоровья.

– Чтобы не разучиться ими пользоваться, – пояснил он, заметив нас.

В следующей палате нам повстречалось нездоровое, кашляющее любопытство. Его лечили, пичкая пилюлями и микстурами. Из носа у него текло.

– Чьё это? – спросил я.

– Да так, одной особы, – уклончиво ответил доктор. – Она принесла его к нам и оставила. А сама гуляет в садике.

– А симптомы какие?

– Симпатичные, – пошутила дежурная палаты, глядя на Тома, – все Томы – симпатичные. А если серьёзно… длинный-предлинный нос. Оно суёт его всюду, а там сквозняки. Отсюда и простуда. И прищемить ещё могут!

– Ему прописали ижицу – три раза в день по столовой ложке, – пояснил врач.

– Ижицу или лужицу? – уточнил Том.

– В лужице оно уже побывало, почему и простудилось.

Выйдя из палаты, мы шарахнулись в сторону и побелели.

Навстречу нам шла бледная-бледная, аж до посинения, немочь.

– Что с ней?

– Сама по себе всегда была такая.

– А как её лечат? – поинтересовался Том.

– Комплексное питание, витамины, – пожал плечами врач. – Иногда приходится прибегать к хирургическому вмешательству.

– А чего вы хотите добиться?

– Превратить немочь для начала хотя бы в мочь, а в лучшем случае – в мощь.

– Ну, это просто! – обрадовался Том. – Отрезаете «не», а вместо «ч» ставите «щ».

– Молодой человек, – врача шокировало Томовой некомпетентностью. – Это по правилам орфографии сделать легко, и то не всегда правильно. Понимаете? Легко, но неправильно. А в наших условиях… Нужно провести ряд сложнейших операций по удалению многослойного «не», а потом серию пластических по трансформации «ч» в «щ». А «не» обычно удаляются очень тяжело. Вообще говоря, раз появившееся «не» доставляет массу хлопот. Проще проводить регулярные профилактические мероприятия.

– Понятно, – протянул Том и заглянул в нечто вроде ванны, стоящей прямо в коридоре.

– Осторожно! – предупредил врач. – Не упадите.

– А что это?

– Обмороки.

– А… а вот тут уже, – пробормотал Том, указывая пальцем.

В глубоком обмороке лежал испуг. Рядом стояли обмороки помельче, но пустые.

Главврач, поморщившись, кивнул санитарам. Санитары подошли и укатили обморок с испугом.

– У меня тоже однажды случилось, – вспомнил один из врачей, – упал я как-то в обморок и безуспешно пытался из него выбраться. И если бы не санитар, который принёс и подал лестницу, неизвестно как бы я вылез оттуда.

Из соседней палаты послышались дикие крики.

– Что там? – ткнул Том пальцем.

– Буйная радость и буйный восторг.

– Мы их видели дикими…

– А это – буйные. Дикие надо одомашнивать, а буйные – смирять.

– Чем же вы их смиряете?

– Да вот, – врач указал на вешалку, где, расправленные, висели чёрные длинные рубашки с ещё более длинными белыми рукавами, достающими до пола. На второй вешалке висели аналогичные рубашки, но с широкими-преширокими чёрно-белыми полосами.

– Вот такое оно, смирение?

– Точно, – подтвердил санитар.

– А где его используют, кроме как для усмирения буйных радостей и восторгов?

– Против бунтарства, например.

– Где вы берёте столько смирения?

– Его доставляют из ближайшего монастыря, – пояснил врач, – там его производят.

– У вас и монастыри есть? – ахнул Том.

– Не у нас, на Ярмарке.

– Только оно бывает иногда с извратом, – вмешался другой врач, для которого применение смирения, видимо, являлось насущной проблемой, возможно, темой для диссертации.

– Как это?

– Там, где должна быть чёрная полоса, находится белая, и наоборот…

– Мне это напоминает споры о зебре, – заметил Том, – когда спорят: чёрная она с белыми полосами или белая с чёрными? Какая разница, где чёрная полоса, а где белая?

– Что вы! – врач возмутился. – Разве вам всё равно, начинается неделя с чёрного понедельника или с белого?

– Тогда начните её с белого воскресенья или белого вторника, – пожал плечами Том. – Это ведь условности.

– Это не условности. Вот – условности, – и врач вытащил из шкафчика букет подвяленных вобл. – Мы удалили их у одного субъекта, и он стал нормальным человеком.

– А у объекта удалить можете?

– Сейчас пытаемся проделать и это.

Мы, по-видимому, находились в отделении буйных, поскольку в следующей палате лежал связанный человек, но не в обычном смирении, а в настоящей смирительной рубашке, как и положено нормальным сумасшедшим.

Он лежал привязанный к кровати, но и в таком состоянии порывался куда-то бежать. Правда, это больше напоминало извивания гусеницы в соревнованиях по бегу на месте.

– А у этого что? – спросил я.

– Острая жажда власти, – прочитала сестра диагноз в истории болезни и добавила от себя: – В лёгкой форме.

Тот же диагноз значился и на табличке, висящей в ногах больного.

– Жажда власти? – удивился я, вспомнив кулак, или кукиш, болтающийся посреди грязной лужи. – Как же её пить-то? Или имеется в виду лужа?

– Потому-то он и здесь.

Я прислушался к бреду больного – или к больному бреду? Кто был более болен: человек или его мнение?

Сквозь бессмысленные нечленораздельные вопли прорывались иногда вполне понятные специфические слова. Слышалось что-то вроде «дай порулить!», «держите курс!» и другие сугубо технические термины, из которых я мог сделать вывод, что он работал или хотел работать если не капитаном теплохода, то, по крайней мере, стажёром. Стажёром-дирижёром.

Потом лексика сменилась, чаще стали слышны всхлипывания, перемежающиеся непрерывным бормотанием: «кредиты» – «иди ты» – «идиоты» – «кредиоты»; а после «пенсия» – «концессия» – «конфессия», а потом и вовсе что-то такое, из чего понять ничего было нельзя.

– Бюджетные отстегнования! – завопил он так отчаянно, что санитарка не выдержала и всадила в него укол успокоительного.

– Он выздоравливает, – пояснил главврач, – раньше было хуже.

– У-у-у! – подтвердили окружающие врачи.

– Доктор, а что такое политика, по вашему мнению? – спросил Том, колсясь, будто укололи его, а не больного.

– Ну-у… сложное понятие отражает сложное слово, – туманно пояснил врач. – «Поли» по-гречески означает «много», а тик – вполне медицинский термин, означающий непроизвольные подёргивания, тремор. Иначе можно сказать «политремор» или «поллитремор» – мор из-за поллитры. Но полностью я перевёл бы слово «политика» как «много тика», а поскольку «тик» есть сокращение мышц под воздействием реакции блуждающего нерва, то в целом «политика» означает «сплошные» или «постоянные дёрганья», или же «всё на нервах». Ужасная вещь. Нормальные люди её не переносят. Чтобы заниматься политикой, нужно иметь особый склад характера.

– Целый склад?

– Да. Иногда его путают с так называемыми «закромами Родины», но это совсем-совсем другое дело. Когда политики у власти, они используют «закрома Родины» в своих целях, но пока они до власти не дорвались, им нужно иметь собственный особый склад характера.

– Есть мнение, – вмешался в разговор пожилой врач с толстой папкой документов и большой ложкой в руке, которой он вмешался в разговор, – что политики самопроизвольно появляются в обществе на определённой стадии развития. Вроде гнили в перезревшем яблоке.

– Прощу прощения, – перебил я его. – Получается, что они – как микробы или споры бактерий, носящиеся в воздухе. Гниль-то в яблоках откуда берётся?

Он склонил голову:

– Возможно… Хм, споры бактерий… Может быть, вы и правы… то есть в таком плане: если бы бактерии не спорили, политиков бы не было… Вы хотите сказать, что политики являются внешним фактором по отношению к обществу?

Я кивнул.

– Но это характерно для здорового общества, мы же рассматриваем больное.

Я вновь перебил его:

– А есть лекарства для общества, непосредственно?

– Есть, но лечение очень длительное.

– А как бы вы охарактеризовали здоровое общество?

– Это общество, в котором есть промышленность и сельскохозяйственность – для производства; торговость – для обмена, учительство – для обучения, судейство – для разрешения споров; актёрство, писательство, лицедейство – для развлечений; эскулапство – он поклонился – для лечения… Как видите, для политики места не остаётся.

– Но она есть, – возразил я.

– Ну и что? Мы, например, никак тараканов вывести не можем – а что, они нам нужны?

– Да, – согласился я, – «таракан» и «политикан» даже звучат схоже. Может, всё дело в «кан»? Есть ведь и «защита Каро-Канн» – может, «кан» их защищает? Есть ещё канна – специальная защитная ёмкость для перевозки аквариумных рыбок… Кан… кан… – забормотал я. – Канкан, капкан, стакан, балкон… нет, это не отсюда – Балканы! нет, каналерийским наскоком проблему не решить. Канарейки, канапе, канавы, канализация…

В это время мы проходили мимо толстенной железной двери, на которой висело два или пять замков. Мощные запоры, штурвал, электронный контроль с горящими глазами лампочек…

– Что там? – спросили мы.

Главврач молча покачал головой из стороны в сторону, но ничего не сказал, следуя мимо. Остальные врачи с такими же отрешёнными лицами проследовали за ним.

Мы повторили вопрос, адресовав его Гиду.

– Не знаю, – ответил Гид с напряжённым видом. Он знал, знал, но не хотел говорить. Подобно тому, как раньше остерегались произносить вслух имя дьявола из опасения, что тот сможет услышать и явиться…

– Что там, за дверью, Гид? – повторил я вопрос, когда мы прошли мимо, и напряжение оставило Гида.

– Нельзя произносить это слово. Потому что оно… Оно такое же неконкретное понятие, как и всё остальное на Ярмарке. Его нет, но оно есть, такое. Если остальному можно подобрать какое-то конкретное проявление или аналогию, как, например, колкость – шило, то у этого – нет, – Гид говорил нехотя, словно опасался темы разговора.

А я думал: что там, за стальной дверью – фашизм, коммунизм? Или что-то ещё, чего люди пока не знают, не знали и, может быть, так и не узнают?

И тут я понял, что там, в сейфе, в огромной стальной комнате, есть понятие, а «фашизм» и «коммунизм» – просто слова, которыми разные люди могут обозначать одно и то же явление и потому вводят других в заблуждение. Как два полюса: что одним хорошо, для других – плохо. А понятия-то совсем разные. Просто людей обманывают словесные вывески, вот они и стали думать, что фашизм и коммунизм – одно и то же. Да и нечистые на руку и язык личности, которым всегда выгодно обмагнуть народ в своих мелких целях (с помощью магии или иным способом), утверждали, что это одно и то же.

Это и на самом деле одно и то же: то, что происходило в Германии и Советском Союзе в тридцатые и сороковые годы. Только ни к фашизму, ни к коммунизму оно не имело ни малейшего отношения. Там установился тоталитаризм – когда один человек говорит: я знаю, что вам всем нужно, а окружающие его не умеющие (или не желающие) самостоятельно размышлять люди с радостью подхватывают его слова и, так же не размышляя, начинают воплощать в жизнь… Его назвали фашизмом, и вновь изобретённое итальянское слово стало символом эсэсовцев, смерти, концентрационных лагерей, газовых камер, массового уничтожения людей, и всего остального, несовместимого с человеческой жизнью.

А в Советском Союзе его назвали коммунизмом, согласно давней российской традиции жить всем вместе и выдавать желаемое за действительное. А также благодаря стараниям Великого и Ужасного Лицемера (сразу странно вспоминаются герои Баума и Волкова), который прикрывал жажду мести старинной утопической фразеологией, используя веками живущую в русском народе – да только ли в русском? – мечту о счастье, которое само падает с неба, и за которое не надо ежедневно работать в поте лица, а надо лишь немного пострадать за него, немного пострелять – как Макар Нагульнов – «из пулемёта… баб и ребятишек» – и оно объявится.

Объявится для тех людей, которые «честно прозябали в середине», не лезли под пули, выжидали, не пёрли на рожон, и остались живы. И не будут по ночам приходить бледные тени расстрелянных, не будут мучить кошмары… Но, говорят, палачей кошмары не мучают. Но возможно ли палаческое счастье? Счастье палача – в беспрестанных расстрелах и мучениях своих жертв, всего народа? А когда некого будет мучить, куда оно денется? Вот почему такое счастье невозможно. Где предел конца расстрелов: когда некого будет расстреливать? Останется одно – пустить себе пулю в лоб.

Значит, там – тоталитаризм? Интересно, имеет ли он какое-либо отношение к древнеегипетскому богу Тоту?

Обход, между тем, продолжался.

Мы выяснили, в частности, что на кислородной подушке можно ещё и спать. Узнали о вреде самолечения – нам рассказали об одном больном, который так наглотался жаропонижающего, что замёрз, и его пришлось оттаивать.

Другой пациент в своём увлечении уринотерапией дошёл до того, что устроился работать ассенизатором. Или уборщиком в общественный туалет.

Нам сказали также, что окончательно избавиться от перхоти можно только сняв скальп.

Имелись в Госпитале и чисто исследовательские лаборатории. В одной из них занимались чтением мыслей. Успехи впечатляли: читать чужие мысли научились, но по слогам.

Мы прошли мимо палаты с надписью «Умопомрачительное озарение». Хотели зайти, но нам не позволили.

– Почему? – возмутился Том.

– Во-первых, потому что с умопомрачением не шутят, – спокойно объяснил главврач, – а во-вторых, если подумать, то оно – оборотная сторона отупляющего чувства реальности.

– Как это? – не понял Том.

– А вот подумай, – сказал ему я.

По коридору шёл человек с повязкой на голове. Повязка спала, потом проснулась. Она о чём-то заговорила с её носителем, но мы разговора не услышали. Или не поняли языка разговора. Или языка заговора.

Посетили мы палату, где лежали болезненные воспоминания. Нянечки и медсенстры, легко касаясь, заботливо укрывали их толстым, но лёгким пуховым одеялом – забвением.

Особо тяжёлые случаи постепенно погружали – сначала неглубоко, а потом всё глубже и глубже – в забытьё: жёлтую маслянистую жидкость, тяжело и густо плескающуюся в ванне.

– А забвение и забытие – какая разница?

– Забвение есть что-то для кого-то. Но это не забытое веяние, лёгкое веяние мысли, как некоторым может показаться с первого взгляда, хотя первый взгляд обычно первым и забывают. А забытие – это за-бытие, то есть то, что происходит за бытием.

– А событие? Я слышал, что оно произошло от со-бытия, то есть одновременно с бытием.

– Вас неверно информировали. На самом деле оно происходит от сбытия, от того, что сбыфлось, – говоря, он фыркнул: что-то попало на язык, какая-то летающая соринка. Может быть, та, что вылетела из удивлённо хлопающих глаз Тома? – Раньше так и говорили: сбытие, но неблагозвучность зваставила зазвать, добавить ещё одно «о».

– А небытие? не-бытие?

– Совершенно верно. Это бытие, которого нет, поэтому оно не совсем бытие.

– А ино-бытие?

– Бытие, отдающее иностранщиной. Или бытие в иных странах.

– А при-бытие? При бытии?

– Тоже верно. Оно находится при бытии, рядом с ним, но само по себе не является бытием.

– А как тогда у-бытие? Тоже около бытия?

– «День прибытия и день убытия – один день», – пробормотал я, цитируя старинную инструкцию. Сингулярную.

– У-бытие – особая форма бытия. Она находится не возле обычного, а внутри него.

– Хорошо, – Том утомился от диалога и решил вернуться к тому, с чего начал, к забытию:

– Скажите, использовать забытие не опапасно? – чуть заикаясь, сумел спросить Том.

– Здесь не опасно. Опасно заниматься самолечением. Бывали подобные случаи. Может, вы встречали на Ярмарке кустарно изготовленное забытьё? Но там оно ядовито-зелёного цвета, а у нас, видите, жёлтого. То есть выдержанное, спелое.

– Нет, не встречали, – ответил Том и посторонился: по коридору хромало произношение.

– Во! – удивился Том. – А его-то как лечат?

– Методы извечтные, – улыбнулся доктор, – известные, вечные: логопедические. Бегать по логу нужно. С максимальной скоростью.

– А вот тут, – произнёс главврач, входя в очередную распахнувшуюся перед ним дверь, – я отвечу вам на вопрос: что должно быть в настоящем человеке? Тут происходит окончательная комплектация головы: в неё вкладывается ум, вера, терпение… и так далее и тому подобное.

– Вы что, людей создаёте? – ахнул Том.

Главный врач покачал головой:

– Нет. Воссоздаём. реконструируем. Бывает, кому-нибудь что-нибудь недовложат – там, – он кивнул головой куда-то вбок, – скажем, веры много, надежды и любви тоже, а критического мышления не хватает. Так получаются фанатики. А если критического мышления много – полкучаются скептики. Куча скептиков. Во всяком случае, половина кучи.

– Но, строго между нами, – он понизил голос, – настоящие скептики – те, что ходят с кепкой и тикают. Не в кепке, а с кепкой. Кстати, знаете ли вы, что по-польски «кепско» означает «плохо»?

– Знаем, – сказал Том. – А «урода» – «красота». Ну и что?

– Закономерная диссипация понятий, вплоть до инверсии, – пробормотал доктор, – вариативность лингвы… попытки охватить весь спектр… Ладно, вам это пока не интересно, – прервал он сам себя. На чём мы остановились, на какой нехватке?

– Бывает иногда, что ума недостаточно… – нерешительно добавил ассистент слева.

– Бывает, – согласился главврач. – Его в природе ограниченное количество. Вот и получается – вроде не совсем дурак, да и умным не назовёшь. Если недовложение сознания, то ещё хуже: человек не осознаёт себя.

– Не отвечает за себя? – не понял Том.

– Нет, именно не осознаёт. Если не отвечает – это нехватка ответственности.

– Чем тогда является сознание?

– Это – сложное пространственно-временное чувство локализации индивидуума в данном месте в данное время. Нормальный человек чувствует себя, понимает: «это я», и «я здесь». А этот не понимает. Прёт на рожон. Ему кажется, что рожон в одном месте, а он – в другом.

– Если не хватает рассудка, логического мышления, – продолжил другой врач, – то человек как бы распадается. То есть воспринимает события и реагирует на них, но реагирует неправильно: из-за неверной оценки событий, неправильного понимания их взаимосвязи. Какую-то часть нагрузки может взять на себя предрассудок, но…

– Предрассудок и рассудок: что между ними общего? – прикинувшись наивным, спросил Том.

– Они абсолютно разные вещи! Предрассудок – не передний отдел рассудка, как можно подумать, а предположения, предварительные, предшествующие положения рассудка – сложносокращённое слово. Предварения рассудка: то есть сначала идёт предрассудок, а потом появляется рассудок. Предрассудок, можно сказать, предварительный рассудок.

– Чем в таком случае является разум в целом?

– Разум – многокомпонентная система. Составными частями разума являются: сознание, логическое мышление, рассудок – ум – сообразительность – понимание, интуиция – как основанная на знании, так и врождённая, – память – обязательно, чуть не забыл! – интеллект – как надсознание, вера – или неверие. Про надежду и любовь я говорил.

– Вы не путаете разум и чувства?

– Нет, я называю компоненты разума. Если они совпадают с одноимёнными чувствами, то лишь из-за взаимовлияния.

– Это можно получить только у вас, купить нельзя?

– Кое-что можете и купить, надо лишь смотреть, чтобы фирма была солидная и брать высококачественную продукцию.

– Да, а интеллект… я не вполне понимаю его роль и происхождение.

– Понять роль несложно. Сложнее сыграть. Кое-кто пытается определить интеллект как простую сумму знаний, но знания просуммировать нельзя. Интеллект – это не сумма знаний, а их произведение. Помните, я надеюсь, бессмертную фразу Натановичей: «Они знали так много, что стали в другие отношения с нашим миром» – вот к чему должен стремиться человек!

– А почему на Ярмарке не продаётся «глобальных» вещёй? – Том, подражая Маяковскому, сделал пальцами кавычки на слове «глобальных».

– Я бы запретил кое-что из разрешённого, – сказал главврач, – например, торговлю совестью. Потому что у бессовестных существ – я не хочу называть их людьми – очень ограничен круг общения: никто из нормальных людей не хочет с ними общаться. Тогда они попадают в безвыходное положение, обращаются к нам, и начинаются наши трудности.

– Мы им пересаживаем культуру, из пробирок, – пожаловался врач справа, – а они выходят из больницы и опять её теряют. Или совесть: пересадишь от донора, а она отторгается. Если у человека своей совести нет, чужой не привьёшь. А без совести человек теряет человеческий облик. То есть он внешне похож на человека, но не человек.

– В старину пытались с этим бороться путём подсадки религиозных догм, – продолжил главврач, – известные «десять заповедей» и есть попытка организовать человеческое общество, дать минимальный набор требований, позволяющих человеку жить рядом с другими людьми, не причиняя им слишком много вреда. Животные никаких требований не имеют и не понимают: если животному надо, оно берёт, не спрашивая. Хотя и у них есть «система ценностей» – например, соблюдение территориальных зон влияния. А человек суть существо, обладающее разумом, но почему-то не умеющее им пользоваться. Может, не все понимают, чем владеют?

– Что имеем – не храним, потерявши – плачем, – пробормотал Том себе под нос, а вслух произнёс:

– А как же душа?

– Тема души неблагодарная, – усмехнулся врач, – и не входит в пределы нашей компетенции: электрик не может чинить водопровод. Что я могу сказать? Банальность: есть одушевлённые понятия, а есть неодушевлённые. В широком смысле сюда входят все живые существа – в том числе и с узкой душой, а в узком – только люди с широкой душой. Если понимать под душой исключительно жизненную силу, – мельком добавил главврач, – то ею обладают все живые организмы. Если же рассматривать в чисто человеческом плане, то далеко не у каждого человека есть душа. Но в этом случае её следует рассматривать только в плане-разрезе взаимоотношений между людьми. У кого-то больше душевных качеств, у кого-то – меньше. Хотя это никак не влияет, например, на мыслительные способности. У кого-то больше склонности к математике, у кого-то к лингвистике… Но сила ума обоих может быть одинаковой.

– А бывает наоборот, – добавил ассистент слева, – слышали, наверно, выражение «ни ума, ни фантазии»? Оно верно отражает состояние вещей, то есть часто имеется что-то одно: или ум или фантазия – как альтернатива, что ли… Лучше, разумеется, и то и другое, потому что фантазия сама по себе может завести далеко, но не туда, а холодный рациональный ум засушивает всё, к чему прикасается. Если, конечно, ничего другого нет, кроме аналитического ума.

– Вы правы, коллега, – дополнил главврач. – Вспомните последний случай: человек стал неврастеником потому, что не смог врасти в эту жизнь. Вскрытие показало, что все извилины у него заканчивались тупиком.

– Интересный парадокс, – заметил я, – горячий разум сжигает, а холодный засушивает.

– Значит, не такой холодный, – предположил Том.

– Относительно холодный, – согласился главврач, – по сравнению с горячим.

– Но что мы всё теоретизируем, – спохватился он. – Вы хотели обследоваться? На что жалуетесь?

– У меня пропали жизненные интересы.

– Да? И много пропало?

– Ну-у, не знаю… Штук пять или шесть.

– Хорошо, идёмте в интересную лабораторию.

– Интересную?

– Вы же говорите, что пропали интересы.

В лаборатории мы увидели ещё больше приборов и аппаратов, чем раньше.

Первым заметили стоящий посреди комнаты совестемер – нечто вроде больтшого-пребольтшого ареометра, но на болтах прикреплённый к полу.

Том боязливо покосился на него:

– Это что, глотать надо?

– Пока не надо.

– А другие приборы для измерения у вас есть? – спросил Том.

– А как же! Вот фантазиметр, – нечто вроде фонтана с радужными кольцами, – памятемер, – длиннющий штангенциркуль из дерева, – терпениеметр, верометр, надеждометр, эмоциометр, культурометр.

– Вы что, всё на метры меряете?

– Нет, есть разные единицы измерения: верики, страхики, фантазки, терпешки… Просто так привыкли называть. Вот смышлениемер, мышлениемер, умомер, находчивостемер, боязниметр, счётчик мыслей, страхомер …

Обследование Тома проводили в научно-исследовательском комплексе. Он лежал, распростёртый на простыне, обвешанный проводами и трубками, обклеенный датчиками, словно клён майскими жуками по весне, обставленный приборами и врачами.

Обследование установило, что у него, несомненно, что-то пропало, но что именно, определить не представляется возможным, поскольку у разных людей на этом месте располагаются разные вещи: у кого-то смысл жизни (тс-с-с-с!), у кого-то – тяга к деньгам, у кого-то – тяга к шмоткам, у кого-то – гедонизм вообще, у кого-то – исключительно гурманство…

– Молодой человек, – сказал главврач, ознакомившись с результатами обследования, – на мой взгляд, вам совершенно не о чем беспокоиться.

– Как?! – Том взвился под потолок, но задержался за люстру, а то бы ударился и набил шишку – сосновую или еловую. Скорее, сосновую, потому что во время обследования его ненадолго погружали в сон, полупрозрачный сон-марлю – окутывали, как паутиной… а после Том выпутывался из-под его пелён. А когда человек со сна… Или еловую, потому что он ел разные медикаменты. – У меня украли смысл жизни, а вы…

– Дело в том, Том, что так называемый СЖ способен к довольно значительным колебаниям размера и местоположения на определённых этапах развития личности, и порой может показаться, что он потерян. Но даже если и так, – он поднял указательный паолец, весь кругленький, пухленький, – то ничего страшного нет: сразу же после исчезновения старого СЖ начинается нормальный процесс появления нового. Процесс длительный, и вы будете некоторое время ощущать дискомфорт и пустоту внутри. Некоторое время, повторю. Всё преходяще. Главное, не беспокоиться, и тогда вы переживёте всё безболезненно. Конечно, очень хорошо, чтобы в это время рядом находился надёжный друг, – он многозначительно посмотрел на меня.

Я пожал ушами: у меня в подобный момент не было никакого друга, и пришлось справляться самому. А Тому я помогу, чем смогу.

– Вы на пути к выздоровлению, или к полному восстановлению, возрождению личности, – заключил главврач, – попробуйте как следует прислушаться к себе, и вы сами убедитесь в правоте моих слов. Внимательно прислушайтесь.

Том хмыкнул и прислушался. Вслушивался он долго, потом как-то неуверенно пожал плечами и улыбнулся.

– Вот видите, – улыбнулся главврач, – всё будет хорошо, я уверен!

В общем, пришла пора отправляться обратно: и в госпитале мы всё осмотрели, и Тома осмотрели тоже. И нас с Гидом осматривали – пусть не так тщательно, в основном медсёстры и санитарки, но, тем не менее – а может, именно поэтому.

Да, а сорринка, как я уже написал, выскочила из глаза Тома сама, мы даже не успели пожаловаться на неё. А может, она испугалась, что мы сможем пожаловаться…

Глава 33. Из госпиталя

Назад мы возвращались другой дорогой: перспектива вновь проходить мимо большой грязной лужи мало привлекала. Однако Гид сказал, что есть и другой путь.

– Но, – предупредил он, – надо вести себя особенно осторожно. Хотя здесь, как в гераклитовую реку, нельзя войти дважды, что-то может повториться.

– История повторяется дважды, – пробормотал я, – первый раз как трагедия, второй раз – как фарс…

– Не всегда, – покачал головой Гид, – и второй и третий тоже может повториться трагедией. Иначе не было бы столько войн на земле. Но то место, через которое мы пойдём… там, прежде чем что-то сделать, надо тщательно обдумать. А лучше молчать. Потому что там материализуются понятия. И стоит сказать что-то не то, как сразу…

– Ладно, – перебил его Том. – Мы будем молчать.

– Но сначала, – напомнил Гид, понизив голос, – мы пойдём через тёмный-претёмный лес…

– Там же страхи водятся… – прошептал Том, внезапно испугавшись.

– Там не только страхи, там ещё более опасная вещь водится: ужасы… И не просто водятся, но и заводятся, и выводятся. Но одновременно они же и отводятся и переводятся, и уводятся, и изводятся. То есть существует строгий баланс страхов и ужасов, так что бояться нечего: ниоткуда они не появляются и бесследно не исчезают. Положительное компенсируется отрицательным, а в результате получается ровный ноль…

– Это я слышал, – отмахнулся Том, – а если случайно они меня съедят, вы отнесёте это на счёт стохастической неопределённости или статистического разброса девиации?

– Девиации дивергенции, – поправил его Гид.

– Кошмары! – пробормотал Том.

И всё же, несмотря на возможные неприятности, возвращаться прежним путём не хотелось, а желание человека часто играет решающую роль. А нежелание – тем более. Вдруг оно основано не только на интуиции, но и на интеллекте? Что, если мы в госпитале случайно подхватили проскопию, то бишь предвидение будущего, и наше нежелание идти куда-то означало, что в противном случае с нами произойдёт что-то неприятное. А не пойдём – не произойдёт. Это ведь не свидание в Самарре, случившееся в результате панического необдуманного бегства. Прежде чем сделать что-либо, следует подумать: чем дело наше отзовётся? Уж если слово промолчало…

Сразу за берёзовой и сосновой рощами, окружавшими Госпиталь, мы вступили в тёмный-претёмный лес.

Стало так темно, что… не хочу сказать, что не было видно ни зги – как раз зга оставалась видна, причём в таких словах, как мелюзга, дребезга, дрязга, изгаляться… Но кроме зги, мы не видели решительно ничего. Ни вверху, ни внизу, ни справа, ни слева, ни в сторонах… речи о сторонах света уже не шло – разве что о сторонах тьмы… или ночи.

Мы продолжали двигаться, хотя и не столь быстро; взявшись за руки, чтобы не потеряться. Приходилось нашаривать ногой дорогу, елозя по обочине. Трава шуршала в темноте, камни глухо цокали на дороге, благодаря чему мы их и различали – дорогу и обочину.

Но потом, как ни странно, глаза постепенно – по разным степеням свободы – привыкли, и мы начали что-то различать в откружающей нас кромешной тьме. В первую очередь наиболее необходимое: дорогу. Она серела узкой тропой, и от неё в разные стороны разбегались ещё более узкие тропки, тропочки и тропинки. После стали видны и почки и пинки.

Одни тропки ныряли в норы-прогалы между кустами, другие поднимались в гущу листьев, третьи превращались в просеки и перпендикулярились к дороге.

Дорога сама не упускала возможности куда-нибудь свернуть, опуститься или подняться. В низинах нас обволакивала прохладная власжность, на перевалах подъёма – морозная снежность или наоборот, сухая теплота… Но всё – во тьме и во мраке.

За одним из дорожных повороротов – двойным – из кустов неожиданно выскочила и зарычала дикая злоба. Масть у неё была неопределённой. Если бы чёрная, мы, может, испугались бы, а так… Ночью злобы не те, что днём. не так констрастны – не так конкретинны и страстийны. Чернота ночи их сглаживает.

Ни страха, ни испуга рядом с ней не было, поэтому мы не испугались.

Гид шуганул её, и она снова скрылась в кустах, где сидела и шипела узкогубая мизантропия. Они вдвоём, на пару работают? Или на бензине?

– Что за чудо-тварь? – спросил Том.

– Мизантропия – отвращение, ненависть к людям, неприятие людей. Чудесного в ней ничего нет.

Нас она не тронула.

– Она мало кого трогает, – пояснил Гид, – до поры до времени. Но иногад…

Гид вовремя заметил подползающееся извивающееся издевательство. Ещё немного – и оно схватило бы Тома за ногу… а дальше можно догадываться, что с ним произошло бы.

После сего случая мы усиленно заозирались по сторонам и самостоятельно заметили, как от большого дуба начали вызмеиваться коричневые кольца коллизий. Пока они нас не задевали, но скоро неминуемо должны были зацепить. Мы ускорили шаги, благо освещение уже позволяло.

И вдруг Том впал в панику: оступился на обочине и рухнул вниз – тут-то и скрывалась ловушка. Мы замерли – и от неожиданности, и от страха: один выскочил из кустов. Вёл он себя до жути нагло: яростно замахал хвостом и собрался напрыгнуть. Но со страхом мы справились, прищемив ему хвост, а Тому приходилось худо: паника охватила его, и, мягко покачивая в когтистых лапах, всё сильнее прижимала к себе. Том даже кричать не мог.

Нас спас лесничий – кто ещё мог появиться в лесу?

Он шёл нам навстречу, а справа на поводке бежало возмездие.

Паника сразу оставила Тома и исчезла в тёмной чаще.

– Большое спасибо, – от всей души поблагодарили мы лесничего. – Вы ведь лесничий?

– Не стоит благодарности, – отказался он, – я ничего не сделал. Я – лесной егерь. Лучше скажите, не встречался ли вам беглый взгляд? Он удрал из зоны. Объявлен розыск. Всех подняли по тревоге.

– А, знаю! – воскликнул Гид. – Такая большая чёрная лестница, ведущая на белую скалу! Оттуда лучше видно.

– Да, она самая. Значит, нет? Тогда извините, я иду искать, – и он свернул на боковую тропинку.

Скоро мы выбрались из леса и облегчённо вздохнули. Посветлело. Тьма исчезла, свет появился.

– Как хорошо! – произнёс Том, раскидывая руки и глубоко взохнул, намереваясь как-то определить своё состояние. Но, оказалось, и вздыхать и охать рано.

– Т-с-с! – прервал Гид вздыхательные упражнения, заозиравшись вокруг и тихо произнеся: – Я же предупреждал о сём месте. Никаких слов! Мы попали туда, где материализуются понятия! Будьте осторожнее! Говорите шёпотом.

А внешне ничего никак не проявлялось. Я, во всяком случае, видел одну бело-молочную мглу тумана, через которую слабо просвечивала тропинка. А иногда и тропинка не просвечивала.

– Это отсюда вы берёте всё? – решил выяснить Том.

Гид поморщился.

– Нет. Здесь всё происходит само собой. Громко произнесённое слово, если обозначает что-либо, может мгновенно материализоваться. Поэтому все стараются говорить тихо. Иначе возможны нехорошие штуки.

– А эти что, не знают? – спросил Том, указывая на вынырнувших из тумана двух парней с транзистором, из которого неслось: «…бесконечная признательность…»

– Наверное, рутисты (от волнения перепутав буквы – он хотел сказать «тирусты», то есть «туристы»), – побледнел Гид, бросаясь к ним. – Ох!

Он опоздал. Пространство вокруг тотчас оказалось заполненным тонкой капроновой леской, в которой мы безнадёжно увязли.

Наши барахтанья ни к чему не приводили: леска не давала возможности двигаться, хотя и не обматывала.

Сначала мы подавленно молчали, запутанные неожиданной ситуацией, потом Том напустился на Гида, насколько подобное возможно осуществить, находясь в лесочном пространстве:

– Почему вы не огородили это материализаторское место, если оно опасное?

– Как сказать, – пожал Гид плечами, – с одной стороны, все его знают и берегутся. С другой стороны – руки не доходят. С третьей стороны оно огорожено: выставлены пикеты, стоят блокпосты, солдаты… да вы сами видели – где солдаты устанаваливали режим…

– А-а, так это там? – удивились мы.

– Да, в том числе и для охраны пространства сбоку. Совмещение функций. А с четвёртой стороны – со стороны Госпиталя – сюда никто не ходит. Мы, наверное, первые. Храмольное мерзсто.

Пока мы торчали, увязая в бесконечной признательности, я продолжал вести с Томом лингвистические дискуссии, в которые, прислушавшись, ввязывался и Гид. Но начал, как обычно, Том:

– А почему бесконечная признательность, а не бесконечная привязанность?

– Мне кажется потому, что воплощение привязанности слишком прямолинейно, – поморщился я, – привязанность подобна собачьей привязи, а бесконечная, значит, очень длинная. Значительно, неограниченно длинная, как для собак из созвездия Гончих Псов.

– Бесконечная привязанность имеет вид смотанного шнура, – согласился Гид. – Никто не знает, сколько в ней метров. Можно отойти на конец света… на противоположную сторону земли, – поправился Гид, – и всё равно оставаться бесконечно привязанным к кому-то или чему-то. А данное место… Было у нас нечто подобное – такие же туристы забрели и что-то ляпнули, не подумавши. И запутали одну даму… Так она в отместку покрыла их, на чём свет стоит. А все утверждали, что свет стоит на трёх китах. И эти киты материализовались…

– Это как получается? – недоуменно спросил Том. – Забросала китами, что ли?

– Так и получилось, – улыбнулся Гид. – Сильная женщина.

Мы помолчали – до того момента, как я спросил:

– Гид, какие у нас перспективы?

– Скоро приедет полиция и освободит нас.

– У вас и полиция имеется?

– Конечно. Всё, как всюду. Раз есть армия, то и полиция должна быть.

– Гид, – тихо спросил Том, глядя на Гида по-особому. С надеждой не с надеждой, но с ожиданием – наверняка, – а вы отведёте нас на другую Ярмарку?

Гид содрогнулся. Не просто вздрогнул, а содрогнулся – да так, что закачалась паутина лески. Он долго молчал, раздумывая, потом нерешительно произнёс:

– Но вам же доктор сказал… Вы что, не верите ему?

– Верю, но… мне кажется, что в моём СЖ было что-то особенно важное. Что-то важноособенное.

Я не стал говорить Тому, что все так думают. Гид посмотрел на меня, подумал то же самое, также не стал говорить, а произнёс:

– Вообще-то можно… но надо хорошенько подготовиться. Я расскажу, что там может встретиться, чтобы вы хоть немного ориентировались. И чтобы не перепутали СЖ и СЖ…

– Как это? – не понял Том. – Смысл жизни со смыслом?…

– Нет: СЖ со Схемами Жизни.

– А что это?

– А вот послушайте.

Глава 34. Рассказ гида. Схемы жизни

Схемы жизни, так они назывались. Их создали не на пустом месте, а в результате анализа жизни предшествующих поколений. Из самых благожелательных побуждений, которые в конечном счёте стали для людей побеждениями, победили их. А сначала хотели облегчить жизнь людям, помочь им, особенно начинающим жить.

Это позже рекомендации превратились в правила, потом в регламент, который становился всё жёстче и жёстче: коснел. Никто не вспоминал о том, что было раньше: порядок, казалось, существовал всегда. Никто не смел пускать жизнь на самотёк, а обязательно должен был следовать определённой Схеме. Выбрать одну по образчику и неукоснительно её придерживаться. Собственно, от человека после выбора Схемы мало что зависело: она вела его за собой.

Существовали специально утверждённые списки, модели, демонстрационные версии и тому подобные вещи. И нельзя было изменить Схему по собственному желанию. некоторые пытались вырваться из плена и жить самостоятельно, не обращая внимания на Схемы. Другие хотели сменить одну Схему на другую, более лучшую, престижную – если понимали, что ошиблись в выборе. Попытки первых беспощадно пресекались: выбирать должны все. Вторых… предупреждали, намекали, что от подобных действий следует воздерживаться, однако при наличии особых условий…

Схемы стали основой жизни. Всё было чётко расписано, взвешено, учтено, размерено.

Говоря о Схемах, нельзя не сказать об авторе Схем. Автор Схем… Сначала никто не знал, что у всех Схем – один-единственный автор. Думали, сидят правительственные речиновники, ведут речи, разрабатывают Схемы… Ну, на худой конец разработкой занимается специальный проектный или научно-исследовательский институт. А разработчиком оказался один-единственный Автор. Остальные появились позже.

Хотя и Автор появился после возникновения самых первых Схем – первые разработали очень давно. Просто он оказался самым лучшим, и потому создание Схем стали приписывать ему. Вернее, не так: идея Схем существовала до него, но именно он смог наилучшим образом осуществить идею в полном объёме.

А стал он Автором очень просто: из всех предлагаемых в то время Схем он не знал, какую выбрать. Тогда ещё существовала свобода выбора.

Ему нравилось многое, и он не мог ни на чём остановиться. Сегодня хотелось одного, завтра – другого. Он не мог решить, «с кого делать жизнь», несмотря на многочисленные словеты. Одни рекомендовали «делать её с товарища Дзержинского», другие – с Менжинского, третьи – с Кержинского. В его мозгу складывались удивительные картины – и ни одна ему не нравилась в полной мере. А если не нравилась – то и не осуществлялась. Он пытался комбинировать: … губы Никанор Иваныча приставлял к носу Ивана Кузьмича, добавлял развязности Балтазар Балтазарыча и дородности Ивана Павловича… но всё было не то.

Он думал за всех, он создавал людям новые жизни, новые схемы жизней, представлял, как они будут жить по ним – пусть люди не будут знать о нём, даже хорошо, что не будут знать, потому что он создавал схемы не из одних радостей, но и из рабостей. В жизни должны присутствовать и беды, и горести, и напасти, иначе Схема будет бледной, рафинированной и нежизнеспособной. Да, Схемы могли развиваться сами, однажды получив толчок создания. Но сам Автор не мог жить по созданной им Схеме. Или не хотел. Или не мог, потому что не хотел.

По сути, все схемы являлись «отходом» его деятельности по созданию собственной схемы. Он хотел создать единственную, неповторимую, какой бы ни у кого не было, чтобы существовала в единственном экземпляре.

Он был великим творцом. Собственно, пояснил Гид, чтобы стать великим, не надо размениваться на мелочи. Всего-навсего. Он всегда вносил в схемы радость творчества, развития, независимости мышления. А всеми властями во все времена ценилась не независимость мышления, а лояльность. Он забыл это – посчитал, что наступило то «светлое будущее», о котором давно говорили.

Он принялся набирать помощников, учеников. И для того, чтобы стало легче, и для того, чтобы стало больше творцов Схем – быть может, собственных Схем… А они, переняв основные приёмы и навыки создания Схем, отстранили его от работы. «Твои Схемы недостаточно схематичны, – заявили они, пытаясь бить его его же оружием, – а Схема должна отвечать своему названию, каждая линия должна быть чёткой, как на чертеже. Улучшая Схему, надо превратить её в Чертёж».

– А чёрта в любом контексте упоминать нельзя, – печально произнёс Гид. – Тем более в соседстве с ежом. Его колючесть – но не стальная! – даёт нечистой силе определённые преимущества.

С того момента, как Автор перестал создавать Схемы, люди всё больше стали походить на роботов. Если он являлся творцом, его ученики оказались ремесленниками в худшем смысле слова. Переняв букву, они не переняли духа, а дух в любом творчестве является первичным. Дух, вдохновение, душа. Нельзя творить без души: появляются бездушные люди. Но почему-то в обществе бездушных особенно душно…

Схемы вручали торжественно, под барабанные горны и струнные звуки духовых оркестров. Произносили клятвенно проклятые слова, – Гид не то заплакал, не то заскрипел зубами, чтобы не заплакать. – «От вас зависит наполнить Схему конкретным содержаниемым…» Ритуальные слова сохранились с тех пор, когда их придумал Автор – но тогда удавалось Схемы чем-то наполнять. А кто будет стараться, живя по чётко расписанной, регламентированной Схеме? Схеме-Чертежу, строго утверждённому Государственным Стандартом…

Хорошо, если схему разрешали выбирать самостоятельно. А то был момент в истории, когда из соображений «экономической целесообразности» (а может, политической, поскольку политика есть концентрированное выражение экономики) схему вручали одновременно с окончанием школы. Существовал Центр, где мощнейшие компьютеры – необходимость в Авторе уже отпала – разрабатывали схемы «гармоничного» общества, где каждый является винтиком и чётко знает свой шесток. Для разума, свободы выбора и свободы воли человека места не оставалось.

Были и сомневающиеся. «Нет, вы скажите, – наседали они, – если Схемы хорошо продуманы, откуда огромное количество несчастливцев? неужели их неудачи тоже запрограммированы в Схемах?»

А потом количество Схем резко сократилось. Вариантов осталось немного, разнообразие не поощрялось. Чем меньше Схем, тем легче их контролировать.

Официально внедрялась только одна: воспитание первой ступени, воспитание второй ступени, рабочее воспитание, свадьба (выделялась отдельно), рождение детей (допускалось несколько вариантов: один-два-три-четыре ребёнка. А может и больше, я не помню точно.). И – длительная трудовая деятельность, прерываемая рыданиями да периодами программируемого отдыха. Здесь количество вариантов снодва увеличивалось: отдых либо в одном месте, либо круизы. Незначительное продвижение по службе…

Существовало пять основных видов Схем: промышленная, сельскохозяйственная, транспортная, общегуманитарная, полицейско-армейская. Это для массового потребления. Для «элиты» существовали свои наборы схем, некоторые делались по индивидуальному заказу, почему и стоили безумно дорого. Но на самом деле вся «индивидуальная деятельность» являлась обыкновенным ширпотребом, в которую чуть-чуть добавили мишуры и блёсток.

– А преступники?… – спросил Том.

– Я как раз хотел об этом, – пояснил Гид.

А потом стали появляться подпольтные схемы – их носили под пальто. Кто-то изготовлял их. Мне вспроминается разговор, свидетелем которого я некогда стал – именно о них.

«…Полиция с этим борется…» «Но в их Схемах должна быть эта борьба?» «Да…» «И кто же победит?» «Не знаю…» – незнание стало крахом Схем. Может быть, если бы ими продолжал заниматься Автор, они смогли бы просуществовать ещё какое-то время, а может быть, и нет… Подпольные Схемы не являлись Схемами – просто людям надоело жить по указкам, и они решили действовать сами, вне жёстко запрограммированного общества. Никакая программа, пусть и самообучающаяся, не может предусмотреть того многообразия жизненных ситуаций, которые появляются в реальном мире.

Схемы начали критиковать и в официальной прессе. «Схемы превраньились в старинные горескопы: предсказывают процветание, а ожидает банкротство». «Ошибок быть не должно, – оправдывались создатели Схем». «Но они есть», – их били фактами.

– Сухими, – поёжился Том, – больно ведь.

Гид продолжал:

«Откуда столько крахов мелких фирм?» «Без этого нельзя обеспечить развитие крупного капитала!» «Значит, вы обманываете мелких хозяев, продавая им неблагополучные Схемы, выдаваемые за благополучные?» «За их деньги мы можем продать только такие Схемы. Правдивые стоят гораздо дороже». «Значит, качество Схем зависит от количества денег?» «Разумеется. Более тщательный расчёт… дополнительные условия… детальное прогнозирование… И вообще: чтобы лучше жить, надо больше иметь денег». «Тогда зачем Схемы? Достаточно иметь больше денег…» «Тс-с-с! Разве так можно? Как можно без Схем? Как жить, что делать? Это подсказывают Схемы…»

За Схемы полагалось платить, можно в рассрочку. Но если не хватало денег оплатить первоначально выбранную Схему, её меняли на более дешёвую, а значит, и более хулшую – и худшую, и хулящую, и хулимую. Худеющую самостоятельно и худящую человека, ею пользующегося. Более дорогая Схема позволяла заработать больше, но если человек не учёл каких-то соблазнительных расходов, не заплатил вовремя – приходилось расплачиваться жизнью…

– А как же Автор?

– Автор? Автор отшёл от дела – или его отшили («Хорошо, что не пришили», – заметил Том), но какое-то время продолжал создавать Схемы: он не мог не делать их. Он оставался единственным настоящим Творцом Схем… они заключали в себе дело его жизни, как затёрто это ни звучит. Любое событие своей жизни он воплощал в Схему… чего не всегда следовало делать… – Гид задумался. Потом продолжил изменившимся голосом:

– «Не превращай это в Схему!» – просила она. Но как можно создать живое дело, не отдавая ему часть себя?

Он замолчал.

– И что теперь? – спросил Том. – Схемы продолжают существовать?

– Да-да. Кое-где, кое-когда и кое-как.

– Они продаются? – продолжал Том гнуть свою линию в дугу, пытаясь по этой дуге объехать щекотливое положение, в которое мы ненароком попали. Щекотало под ложечкой.

– Если мы пойдём… туда, вы их увидите, – хмуро произнёс Гид. – Если захотите.

Продолжения рассказа не последовало: приехала полиция и освободила нас, перекусив леску.

Полицейские и довезли нас до Ярмарки – впрочем, до неё оставалось совсем недалеко.

Вечерело. Солнце закатывалось за горизонт дурацким смехом. На востоке догорала полоска заката. Небеса наливались синевой, словно синяк под глазом. По небу метеором пролетел искромётный юмор.

Из-за деревьев выкатилась полная Луна, но светящаяся довольно ущербно, бледно, тускло – не так, как обычно. Я присмотрелся, сощурившись. На Луне, недалеко от Моря Ясности блестел криво приклеенный – с торчащим вверх хвостиком – аккуратный фирменный ярлык: «Гамбург. Фабрика Луны».

В гостиницу мы ввалились с удовольствием – но раздобыл его по дороге Гид, либо кто-то из нас, либо оно появилось самопроизвольно – мы не помнили, настолько устали.

Теперь, когда мы вволю побродили по Ярмарке, побывали в Госпитале, в парке развлечений, отвлечений и вовлечений, познакомились с местной промышленностью, мы решили наконец сделать то, что полагалось сделать с самого начала: разработать план действий. Дальнейших действий.

Почему мы не разработали его сразу? Можно сказать пошло и неоригинально, хотя сказанное будет правдой: Ярмарка схватила нас и понесла.

Можно привести и более наукообразное оправдание: в любой области знаний – на любом новом месте – трудно сразу разобраться во всём и начать действовать системно. Сначала нужно «понабивать себе шишек», изучить поле деятельности, которое вначале представляется сплошным хаосом. Отсюда бесконечные бросания из стороны в сторону, в попытках ухватить, выделить одну основную линию – а линий много, и всякая кажется основной. Более того: особенно сильно она кажется основной, если хочет казаться таковой. У кого сразу получится понять закономерность развития и логику поведения той вещи, которой вы только-только начали заниматься? Это под силу разве гениям, а мы с Томом, к сожалению, ими не были. Поэтому мы и барахтались, будто в первый раз брошенные в воду, били руками куда попало – лишь бы не утонуть. Плыть начинаешь много позже – при такой методике. Скажете, у нас был Гид? Да, но он не знал, что нам надо: мы практически говорили на разных языках. Сначала надо договориться о терминологии, найти общие слова и понятия, на которые можно опереться. Поэтому он и водил нас то туда, то сюда, выполняя появляющиеся пожелания и прихоти, которые были такими же какпопальскими.

Сейчас же мы освоились, заматерелись, заматерились, во взгляде появилась осмысленность. Мы научились не видеть в Ярмарке хаос, бессистемность… хотя бессистемность – есть системность… но тс-с-с! – сейчас вечер. Теперь-то мы умели задавать более целенаправленные вопросы, а не бесконечные «что это?» и «сколько стоит?».

Не поздно ли мы спохватились? Вот какой вопрос мучил нас. С момента прибытия на Ярмарку прошло несколько дней, Ярмарка занимает громадное пространство, мы наверняка не могли наткнуться на Томов СЖ – он-то исчез ещё раньше – разве что совершенно случайно. Но поскольку оказалось, по словам главного врача, что нам больше не о чем беспокоиться, мы могли считать, что главную задачу – возвратить Томов СЖ – выполнили: какой-то же СЖ у него появился? Пусть он пока сам не понимает, какой, и в чём именно заключается, но всё же? А остальные задачи являются побочными и должны интересовать нас лишь постольку, поскольку нам самим интересно подробнее познакомиться с огромным живым организмом: Ярмаркой.

– Может, походим ещё немного по этой Ярмарке? – нерешительно предолжил я, немного неискренне. – Неужели ты не хочешь узнать, что тут происходит на самом деле?

– А может, оно происходит не на самом деле, а рядом? – неуверенно произнёс Том.

– Зачем идти на другую Ярмарку? Зачем рисковать?

– Да не будем мы его ковать, – Том выглядел очень вяло.

Судя по словам главврача, в нём зрел новый СЖ. Вялости следовало ожидать, но как мне следует поступить: оставить Тома в покое, назначить постельный режим, или наоборот – кинуть в гущу событий? Я не знал.

– Я и сам не знаю, зачем туда идти, – признался Том. – Я чувствую, что надо посмотреть, что там имеется. Здесь моего старого СЖ нет. Но в нём что-то находилось. Что-то важное или нужное.

– Или тебе домой хочется? – решил уточнить я с другой стороны.

– Домой не хочется… – сказал Том, – но родители, наверное, волнуются, – и ушёл в ванную.

Действительно, как я не подумал об этом факторе? Обо всех подумал, а об этом – нет. Мда-а… Ну и я!

Я посидел немного, посамобичевался, а потом принялся обдумывать роль Гида в нашей истории: не мог ли он быть засланным, чтобы наблюдать за нами? Но кем, Сборщиками? Мы до сих пор ни одного не видели. А потом я подумал: что это – не детектив. Это сюрреалистическая лингвистика! Такого поворота событий в ней быть не может.

И потом: Гид не ожидал нас специально – просто ожидал кого-то у ворот Ярмарки, в обычном месте, где ожидают вновь прибывших, чтобы показать им всё, что нужно. И не показывать то, что не нужно. Обычный экскурсовод на необычной Ярмарке в ожидании клиентов. Со Сборщиками он связан быть не мог – им-то зачем? Сборщики никогда не заметали следов: там, у нас, никто ничего не увидел бы, что они берут, а здесь доказать, что это твоё, также невозможно.

Но мне тоже хотелось остаться на Ярмарке: несколько вопросов следовало разгадать на месте – мне казалось, что для них недавно созрели все условия. Я решил проверить, так ли это в самом деле, и подошёл к подоконнику, где в длинных горшках самого дела зрели условия. Осмотрел их. Некоторые созрели полностью, но некоторые оставались зеленоватыми, словно горошек мозговых сортов. Ладно, обмозгуем…

И я сел мозговать. Но не раскидывать мозгами: пол укрывал синтетический ковёр с длинным гибким ворсом и я предполагал, что ворс будет щекотаться.

Кто были все те – или весь тот, – что подбрасывал в номер сон, наглость, разнобой? Почему при нашем появлении некто вскочил в автомобиль, пахнущий серой? Простое совпадение: он не хотел ни с кем встречаться, не только с нами? Кто говорил за моей спиной, а когда я оборачивался, никого не видел?

У меня было предчувствие, что на эти вопросы нам удастся найти ответ. Да, мы многое повидали, достигли своей – вернее, Томовой – цели… Но мы ничего не сделали! Надо оставить здесь след. Может, следует сходить на другую Ярмарку, о которой говорил Гид?

Я высказал вышедшему из душа и вытирающему шевелюру Тому свои соображения. На свежую голову, думаю, он лучше сообразит.

Он задумался.

– Давай завтра здесь похолдим денёк, зайдём в холдинг-центр, посмотрим… а там и домой, если ничего не изменится, – после душа он чувствовал себя намного бодрее. Вероятно, новый Томов СЖ вырос ещё немного после полива.

Мы с наскоро соствили план действий на завтрашний день, после чего спокойно устнули – потому что составили устно. Если бы письменно, то… подумайте сами.

Уже засыпая, я подумал, что планы обычно не выполняются, особенно когда строятся строго по пословице: на охоту идти…

Глава 35. Снова на ярмарке

Сегодня, возможно, наступил последний день нашего пребывания на Ярмарке. Мы чувствовали себя немного подавленными, словно он наступил именно на нас – да так, собственно, и получалось – и подвяленными, поскольку находились в полуподвешенном состоянии вялящейся рыбы. Жар, правда, шёл изнутри.

Нас окружала грусть: вились пчёлы, выписывая вензеля и сплетая траекториями толстую косу.

Мы обходили Ярмарку, разглядывая то, что не успели разглядеть, встречая то, что уже видели, прощаясь и с тем, и с другим, и с третьим – чего не заметили и не встретили.

Что-то мы увидели, что-то смогли увидеть, что-то пропустили, не оказались в том месте, где могли увидеть, и потому не увидели.

Мы бесцельно толкались по рядам в наивной надежде наткнуться на след Томова СЖ. Потому что сказанное главным врачом вчера, сегодня показалось абсолютно нереальным. Да, имелся СЖ, да, исчез, да, что-то новое внутри появляется, но нет в том нашей заслуги. Не мы сделали, не мы решили задачу: пусть задача и наша, но решение оказалось чужим. Правильным, верным, но чужим… и неожиданным: не таким, на какое мы рассчитывали. Вот если бы нам сказали: пойдите туда – не ведомо куда, принесите то – не ведомо что, и то, наверное, мы чувствовали бы себя легче.

Вчера ответ главврача воспринимался немного иначе. Сегодня мы захандрили – одновременно. Вроде и надо уходить: здесь делать больше нечего… и в то же время оставалось сосущещение несделанности. Главное, не хотелось ничего делать: острая жажда деятельности отсутствовала. Так, должно быть, чувствует себя поклявшийся отомстить, когда внезапно узнаёт, что враг умер от простуды и мстить некому. И всё: решимость, силы, стремления – внезапно оказываются ненужными.

В таком состоянии мы ходили по рядам, слушали, смотрели, почти ничего не видя. Всё шло мимо нас. Вот, например, торгуются двое:

– Сколько стоит?

– Нисколько.

– За полцены возьму.

А мы и не взглянули: что он продаёт, не посмотрели: не наше ли? Нет, пошли дальше.

Но потом прежнее любопытство начало понемногу просыпаться: оно, оказывается, просто до сих пор спало, а я-то подумал!..

Оно проснулось окончательно, когда мы увидели вывеску и зашли в магазински – скорее всего, польский или румынский – «Мании и педии». Или немного раньше: когда остановились перед магазином и затеяли сугубо теоретический спор:

– Почему «мании и педии»? – начал Том.

– Наверное, от латинских слов «manus» – рука и «pedis» – нога, – предположил я.

– А мне кажется, что от слов «man» – человек и «paidos» – ребёнок – как основа педагогики, на греко-голландском, – возразил Том.

– Но педагогика напрямую происходит именно от «pedis» – нога, – в свою очередь возразил я, – и означает то, что от образования всегда бегали.

– И к нему бегали, – снова возразил Том. – Тот же Ломоносов, например.

– И это верно, – согласился я. – Зайдём?

Интерьер магазина оказался оформленным в унисон нашему настроению: всё было затянуто печалью – тонкой светло-серой марлей, в которой встречались продёрнутые в неожиданных направлениях серебристые полоски-нити. В некоторых местах она свисала складками.

– А озёра? – недоуменно спросил Том.

– Пора бы привыкнуть, – заметил я. – Занавески стирали в озёрах, поэтому они и стали такими.

– Озёра или занавеси? – хитро спросил Том. Вот это было более характерно для него, больше на него похоже.

– Сам не знаю, но ответ универсальный.

Мании в маниизине продавались самого различного назначения. У входа располагался ретроотдел, где висели мании величия в виде мантий, мантилий и манто – от самых больших до самых маленьких, – пригодные, хотя и негодные, по сути своей, как для одного человека, так и для целого народа.

Дальше пошли стильные футболочки и маечки с различными надписями блестящими и свистящими буквами.

С удвилением читал я переливающиеся надпечатки на груди: «Самый-самый-самый-самый», «Я – самый лучший», «Я – лучше всех», «Первый парень на деревне», «Самая обаятельная и привлекательная», «Голова!», «Умище-то, умище!», «Москва – третий Рим», «Богоизбранный народ», «Соль земли», «Пуп земли», «Х…(складка не дала прочитать – наверное, «хозяин») земли».

Кроме них продавались: арифмомания – испещрённая цифрами словно шрамами; шифромания – нафаршированная шифрами; нимфомания – вся в наядах и русалках; рифмомания – перепаханная, изборождённая строчками стихов; библиомания – увешанная Библиями различного формата и назначения, каноническими и апокрифическими, злобно рычащими друг на друга; клептомания – проклёпанная заклёпками и иными металлическими предметами; меломания – изрисованная мелом; веломания с торчащими спицами; деломания – создающая лишь видимость дела; теломания, в просторечии именуемая бодибилдингом. Продавалась также идеомания, выражающаяся в поисках идеологий – от идола до идиотизма.

В разделе педий продавались энциклопедия, эмциклопедия, энциклопудия, циклопедия, циклопопедия, клопопедия, попопедия, логопедия, догопедия, стогопедия и рогопедия, по-другому называемая «Рога и копыта». На полках стояло ещё много чего, но мы дальше не пошли: чтобы ознакомиться, хватило и этого. Мы же заходили не за этим, а просто так.

Выйдя из магазина «Мании и педии», Том сказал:

– Мне раньше казалось, что слово «мания» произошло от слова «мантия» – так, наверно, и было сначала: если всё началось с мании величия, то все, считавшие себя – королями, правителями, богоизбранниками, помазанниками божьими, – рядились в мантии. А теперь эти психи думают, что рядятся в мантии, а на самом деле надевают футболочки…

– Рядятся в тоги, – возразил я, вызывая Тома на провокацию. Но Том на провокацию не пошёл, обойдя её стороной и сыграв:

– В итоги! – и продолжил стандартным ответом: – В тогу не рядятся, в неё невозможно рядиться.

– В ней можно только родиться, – подхватил я.

– Родятся в рубашке, – поправил Гид серьёзно.

– Вот-вот, – кивнул я, – в рубашке, но не своего размера.

Пикируясь, мы увидели магазин «Страх и Ко» и вошли туда – привлекло название.

– Реклама начинается с вывески, – сказал Том. Я молча согласился.

– Скажите, пожалуйста, – обратился Том к продавцу, – почему Ко? Сопутствующие товары? Что именно: боязнь, трусость? Мокрые штанишки? Однако я не вижу трусости. Или у вас один товар носит разные названия? Куда носит, зачем?

Продавец усмехнулся. Судя по выражению лица, подобный вопрос он слышал неоднократно, и поэтому давно приготовил нечто вроде обзорной лекции:

– Начну с названия. Раньше магазинчик назывался «Страх и только». А поскольку толь – пропитанный смолой картон – перестали выпускать, то, соответственно, и продавать. Да и Толька ушёл из компаньонов. А теперь, поскольку распространяются новые веяния, мы решили немного осовремениться. Что касается остального… Есть страх, а есть трусость. И страх ценится гораздо выше. Потому что страх появляется, когда есть непосредственная опасность для жизни. А трусость… – он махнул рукой. – Трусость «моложе»: если страх есть проявление инстинкта самосохранения, свойственного всему живому, то трусость не встречается ни у кого, кроме людей. Трусость порождена разумом, она является своего рода платой за разум. То есть видимых причин для страха нет, нет прямой опасности – скажем, надо выступить на собрании, покритиковать начальника, – а человек боится. Вот это не страх, а трусость. Страх можно преодолеть – нам известны примеры, а трусость часто превращается в черту характера, прирастает к нему, и тогда избавиться от неё невозможно. Иногда удаётся изгнать трусость, но только страхом. Испытав большой страх, человек перестаёт трусить. Хотя встречаются и исключения, – задумчиво добавил он.

Мы прошли, посмотрели. Разнокаплиберные страхи не внушали опасения.

– Сюда, наверное, сдавал страхи знакомый того малыша, – вспомнил Том, когда мы шли к выходу.

Выйдя, мы заметили сидящего на скамейке гражданина. Он собирался войти в учреждение напротив, и широко раскрыл портфель, где лежало сложенное вдвое чинопочитание. Он достал его, развернул, тщательно разгладил… Но оно всё равно осталось сложенным. Так продолжалось несколько раз: сколько он ни старался, разгладить чинопочитание не удавалось. Пришлось ему надевать чинопочитание и идти сложенным если не вдвое, то склонившись в глубоком поклоне – обязательно.

– Зря старался, – пояснил Гид, – оно не разглаживается. Это естественный вид. Верно, ему не разъяснили.

– Что касается естественного вида, – произнёс Том, – то прошу обратить внимание на того субъекта, который что-то подбирает с земли.

– Подойдём поближе, – предложил Гид.

Субъект небритой наружности собирал судимости. На нём висело уже штук пятнадцать, а он всё искал новые и новые.

– Скажите, где находится ветеринарная больница? – обратился он к нам.

Гид указал.

Субъект удалился, а Гид произнёс, глядя вслед:

– О да! Ветер и нары – вот всё, что ему нужно.

– Больница – как вольница, – сказал Том.

– Возможно, – отозвался я, увлекая всех за собой – меня заинтересовал человек, сидящий в маленькой лавочке-киоске. Как-то уж очень по-особому хорошо он смотрел. Мне показалось, что знакомство с ним нам пригодится.

Так и получилось: он делал всякие мелкие услуги. И сейчас их возле лавки стояло два полных ведра. Мы поблагодарили, взяли по ведру и пошли.

Прошёл офеня, провозглашая:

– Кому негодные условия погодные?

Никто не заинтересовывался.

Что-то пробежало, весело хлопая ушами по плечам – слонёнок? Но нет, то был не слонёнок, а нечто похожее на маленькую обезьянку с длинным хвостом и большими ушами. Это пробежало Шалопайство.

– Это и есть новые веяния? – спросил я Гида.

Тот уныло кивнул и вздохнул:

– Если так пойдёт дальше, скоро не поймёшь, где человек, а где – понятие. Вы и сами, наверное, это встречали.

Я вспомнил собаку, жмущуюся к ногам человека, продававшего респектабельность. Он сказал, что она – его забота. Тогда я не придал значения его словам – во всяком случае, такого значения, которое придавал им он, а потому наши мнения совпасть не могли; я посчитал их шуткой, гиперболой – чем угодно, но не правдой. А распознавать самостоятельно и правильно я тогда не мог: что-то забылось, что-то изменилось, что-то угадывалось с первого взгляда, что-то – нет. Бывает иногда: глядишь, а не видишь. Да и потом… я вспомнил ложь на коротких и на длинных ногах и напомнил Гиду об обоих случаях. Он покачал головой:

– Нет, всё не совсем так, или совсем не так. Вы, наверное, устали и потому забыли. Когда известное имеет известный вид, к которому вы привыкли… у себя, и все мы привыкли здесь – это нормально. Но когда у известного вид неизвестный, новый… Вот это уже хуже. И, что ещё хуже, я не вижу выхода.

Выхода и я не видел. Зато мы увидели другое – то, что нас немного порадовало: на двух соседних лотках продавались схожие товары; в левом – наши, в правом – импортные. Так вот, наши поползновения весьма ус