Book: Воспоминания розы



Воспоминания розы

Консуэло де Сент-Экзюпери

Воспоминания розы

...


Я долго сомневался, прежде чем предать гласности факт существования этой рукописи. В двадцатую годовщину смерти Консуэло и столетнюю – со дня рождения ее мужа, Антуана де Сент-Экзюпери, я решил, что настало время почтить ее память и вернуть ей то место, которое она всегда занимала рядом с человеком, написавшим, что он построил всю свою жизнь на этой любви.


Хосе Мартинес-Фруктуозо, наследник Консуэло де Сент-Экзюпери

Этот текст написан по-французски, хотя родным языком Консуэло де Сент-Экзюпери был испанский. Ее наследники и издательство «Плон» благодарят писателя Алена Вирконделе, автора эссе о Сент-Эксе, за восстановление – там, где это было необходимо, – правильного синтаксиса. Названия главам даны издателем.

Предисловие

«Между Первой и Второй мировыми войнами, – рассказывает колумбийский писатель Херман Ариньегас [1] , – все говорили о Консуэло как о маленьком сальвадорском вулкане, чье пламя лизало крыши Парижа. Не существовало ни одной истории о ее первом муже Энрике Гомесе Каррильо [2]  и втором – Антуане де Сент-Экзюпери, где речь не шла бы о ней. Выйдя замуж за Гомеса Каррильо, она подружилась с Морисом Метерлинком, Мореасом, Габриэле д’Аннунцио. В 1927 году она овдовела, а в 1931-м вышла замуж повторно – за Сент-Экзюпери. Ее друзьями стали Андре Жид, Андре Моруа, Дени де Ружмон, Андре Бретон, Пикассо, Сальвадор Дали, Миро… Там, где жила чета Сент-Экзюпери, всегда собирались летчики и писатели. Андре Моруа гостил у них, когда Сент-Экзюпери писал книгу, которая и сейчас продолжает свое триумфальное шествие по всему миру, – «Маленького принца». После ужина гости усаживались играть в карты или в шахматы, потом Сент-Экзюпери предлагал всем отправиться спать, потому что собирался работать. Однажды ночью Моруа услышал на лестнице крики: «Консуэло! Консуэло!» Обезумев от страха, он выскочил из комнаты, думая, что в доме пожар, но, как оказалось, это всего лишь проголодавшийся Сент-Экзюпери просил жену поджарить ему яичницу…

Если бы Консуэло могла описать все эти мелочи их повседневной совместной жизни в присущем ей стиле – живо и забавно, все бы с уверенностью заключили, что именно она была Музой писателя. Она была художницей, скульптором, успешно и талантливо писала, но своими воспоминаниями… делилась устно».

* * *

Теперь-то мы знаем, что Ариньегас напрасно беспокоился. Через пятнадцать лет после встречи с Сент-Экзюпери в 1930 году Консуэло, томясь одиночеством в Америке, рассказала о своей жизни с летчиком-писателем, исписав размашистым наклонным почерком множество страниц и испещрив их помарками. Потом она аккуратно перепечатала их на машинке на тонкой бумаге и не очень умело переплела в толстый черный картон.

«Воспоминания розы» – последняя выходка «экзотической птички».

* * *

Идет 1946 год. Консуэло тоскует по Франции, но не решается туда возвращаться, опасаясь сложностей с наследством. Она стремится жить в стране, где говорят по-испански, и подумывает в связи с этим о Пальма-де-Мальорке, «в память, – как она выражается, – о Жорж Санд и Альфреде де Мюссе», этих знаменитых «анфан террибль».

С момента исчезновения Сент-Экзюпери в июле 1944 года Консуэло ведет в Нью-Йорке довольно замкнутый образ жизни. Она оформляет витрины магазинов и живет воспоминаниями о своем Тонио. Тяжело носить траур по непохороненному мужу, страдания от его отсутствия еще тягостнее. Она записывает обрывки воспоминаний, что-то наговаривает на диктофон, печатает на машинке отредактированные главы, в которых ее латиноамериканская экспансивность бьет через край, «воссоздает» лицо Тонио другими средствами – в камне и в глине. Еще она рисует его – карандашом, углем, акварелью. Мечтает вернуться в огромное поместье Ла-Фейре, арендованное Сент-Экзюпери незадолго до бегства 1940 года, а ныне заброшенное. Консуэло хочет найти там «портрет отца, матери, твой портрет».

Консуэло разговаривает с ним. По ту сторону океана, в Европе, исчезновение Сент-Экзюпери превратило его в легенду. Из него сотворили миф, он стал ангелом, архангелом, Икаром и Маленьким принцем, вернувшимся на свою планету; герой неба растворился в просторах космоса. В этом мифе для Консуэло не было места – она оказалась в тени, ее словно не существовало, хотя в руках у нее остались ключи ко многим тайнам. Едва ли Консуэло могла украсить собой легенду, слишком уж не вписывалась она в героическую и аристократическую историю Сент-Экзюпери. Консуэло досталось и от биографов, мало знавших о ее жизни: они либо просто игнорировали ее, либо считали эксцентричной дурочкой, с которой пренебрежительно обходились и родные писателя (за исключением его матери, Мари де Сент-Экзюпери), и их ближайшие друзья («опереточная графиня», «взбалмошная и капризная особа», «болтушка, плохо говорящая по-французски»). Консуэло предстает с их слов женщиной-вещью, фривольной кокеткой. Короче говоря, она, если можно так выразиться, вносила в миф беспорядок.

1944–1945. У Консуэло, по ее собственным словам, «не слишком бодрое настроение». Но искусство ожидания она освоила уже давно, ведь она только и делала что ждала, с тех пор как вышла замуж за Сент-Экзюпери. Вероятно, самые тяжелые часы ожидания начались для нее с марта 1943 года, после того как он ушел на войну. «Ваше желание сильнее всех мировых сил, вместе взятых, я ведь хорошо знаю своего мужа. Я всегда понимала, – рассказывает она в неизданном вымышленном диалоге с Сент-Экзюпери, – да, я всегда понимала, что вы уйдете. – И добавляет: – Вы хотели очиститься в этом потоке пуль и снарядов».

1944–1945 – для Консуэло это время подводить итоги, возвращаться к существованию на первый взгляд беспутному, богемному, «артистическому», каким нам представляется мир искусства тридцатых годов. А также время выживания, «достойного» Тонио. Консуэло должна подыскать новое жилье, найти источник средств к существованию, снова принять на себя роль вдовы. В любом случае не время для слез. «У меня не осталось их больше, любовь моя», – пишет она. Как преодолеть скорбь? «Вы вечны, дитя мое, мой муж, я ношу вас в себе, как Маленького принца, мы неприкосновенны. Неприкосновенны, как все, кто исполнен света». Консуэло оказалась не готова защитить себя в семейных и издательских дрязгах. С детства она сохранила слегка наивную и доверчивую непринужденность, которая не имела ничего общего с беспринципностью европейцев, она не была склонна к интригам… К тому же с Сент-Экзюпери она привыкла к жизни, свободной от любых ограничений и социальных условностей, к жизни, которая как нельзя лучше подходила ее бесшабашной, чувствительной и несдержанной натуре. Поэтому и теперь она поступала как умела – двигалась вперед интуитивно и так же, по наитию, устраивала свою новую жизнь.

Мощные ключи энергии, жизненной силы били в ней с самого детства, проведенного в Сальвадоре, где она родилась в 1901 году. Ранние годы ее, так же как у Сент-Экзюпери, прошли в единении с природой. Детство, проведенное в мечтаниях и фантазиях, было украшено ее воображением – Консуэло оказалась прирожденной сказочницей: она «ворковала», она «щебетала», она очаровывала, ниспровергая действительность и преображая ее в сказки. Она умела вышивать по канве реальных событий, заново выдумывала свою жизнь, и Сальвадор, с его выжженной землей, вулканами и землетрясениями, превращался в волшебную страну. Там она была богиней. В минуты спокойной и счастливой жизни Сент-Экзюпери постоянно заставлял Консуэло рассказывать о Сальвадоре, о том, как маленькой девочкой она играла с индейцами на кофейных плантациях своего отца среди банановых деревьев. «Расскажи мне историю о пчелах», – просил он, совсем как Маленький принц просит: «Нарисуй мне…» И Консуэло рассказывала. Сент-Экзюпери говорил ей: «Когда я лечу среди звезд и вижу вдали огоньки, я не знаю, то ли звезда в небе, то ли лампа на земле подает мне знаки, и тогда я говорю себе, что это моя маленькая Консуэло зовет меня, чтобы рассказывать свои истории, и я лечу на эти пятнышки света».

Консуэло не рассталась с детством, именно оно помогало ей пережить самые тяжелые моменты: измены Сент-Экзюпери, его отсутствие, авиакатастрофы и, наконец, исчезновение. Она тоже могла бы сказать: «Я родом из детства».

Ее характер – необузданный, несдержанный, взрывной, или «барочный» – в том смысле, который вкладывают в это слово великие писатели ее континента Борхес, Кортасар, Маркес, – оказался находкой для Сент-Экзюпери. Консуэло внесла поэзию в его жизнь, он существовал на одной волне с ней, богемной и взбалмошной. Оба они обладали аристократической независимостью духа, способностью превращать жизнь в легенды и сказки.

Воображение и сила духа спасли Консуэло от беспросветного отчаяния после смерти Сент-Экзюпери. Она начала писать воспоминания. Встреча в Буэнос-Айресе, скоропалительная помолвка, знакомство с семьей, свадьба, переезд в Париж, супружеская жизнь, трудности существования с Сент-Экзюпери, его донжуанские похождения, его нежность при возвращении, переезды, бродячая жизнь, авиакатастрофы, книги и успех, бегство от войны и жизнь в деревне Оппед в Воклюзе, отъезд в Нью-Йорк, огромный белый дом и одиночество в чужом городе, прощание с Тонио, уходящим на войну, и ровные серые воды Гудзона, в толще которых плывет субмарина, уносящая его навсегда…

Она написала свои воспоминания на одном дыхании, с тем экспансивным изяществом, которое сквозило во всем, что делала Консуэло. В них она предстает импульсивной и влюбленной, наивной и покорной, мятежной и энергичной, преданной и неверной, выносливой и павшей духом. Она пишет как говорит, как еще заговорит перед смертью, вернувшись к этим событиям и надиктовав несколько магнитофонных кассет, которые сохранили для нас ее голос. Голос сказочницы, сравнимый по акценту и манере говорить с голосом Сальвадора Дали, с которым она подружилась в Нью-Йорке. «Мне очень тяжело, – признается она, – рассказывать о моей личной, домашней жизни с моим мужем Антуаном де Сент-Экзюпери. Я считаю, что женщина никогда не должна говорить об этом, но я вынуждена сделать это перед смертью, потому что о нашей семье болтают всякие небылицы, и мне не хочется, чтобы это продолжалось. Хотя воспоминания о трудных моментах, которые случаются в каждой семье, причиняют мне боль. Когда священник во время венчания говорит вам, что вы будете вместе и в горе, и в радости, это действительно так».

1946–1979. Вся ее жизнь с Сент-Экзюпери, все ее бесценные сокровища – письма и документы, наброски писателя, акварели, портреты, выполненные синим карандашом, рисунки к «Маленькому принцу», старые театральные программки, ресторанные меню, изрисованные детскими фигурками, телеграммы, географические карты, открытки и рукописи, стихотворения и неизданные тексты, патенты и тетради с математическими расчетами – легли в огромных чемоданах в трюм парохода. Так они пересекли Атлантику. И хранились в подвале парижской квартиры Консуэло. Никто ни разу не открывал их, оберегая тайну погребенного архива.

Несколько раз в старости она возвращается к прошлому, решается заглянуть в тайные хранилища. «Я не могу открывать их без дрожи, – пишет она. – Папки и шкатулки, где сложены письма моего мужа, его рисунки, его телеграммы… Эти пожелтевшие бумаги, разрисованные цветочками и маленькими принцами, – верные свидетели потерянного счастья, дары и милости которого я с каждым годом ценю все больше и больше».

Вернувшись во Францию, она жила в Париже и в Грасе. Получила известность как скульптор и художник. Много времени посвящала увековечению памяти Сент-Экзюпери. Как графиня де Сент-Экзюпери, вдова писателя, погибшего за Францию, она присутствовала на всевозможных мероприятиях, торжественных церемониях, чествованиях, но только потому, что считала это своим долгом, а не потому, что ей это нравилось. Консуэло никогда не любила светской жизни, ее условностей и обязанностей. Она предпочитала помнить о том, что написала Сент-Экзюпери незадолго до его гибели, в конце июня 1944 года: «Вы во мне, как росток в земле. Я люблю вас, вас, мое сокровище, вас, моя вселенная». И его ответные слова, что им хорошо и покойно, словно двум деревьям, которые сплелись в густом лесу. Раскачиваться на одном и том же ветру. Вместе наслаждаться лучами солнца, луной и пением птиц. На всю жизнь.

После смерти Консуэло в 1979 году легендарные шкатулки и папки перешли к ее наследникам. Но пароходные чемоданы так и не были открыты. Они отправились в сельский дом в Грасе, где пролежали еще несколько лет. Мало-помалу наследники разбирали их и открывали миру. В 1999 году, к столетию со дня рождения Сент-Экзюпери, документы передали мне для изучения. Так воскресли «Воспоминания розы», переписка супругов, заботливо микрофильмированная Консуэло в Америке, черновики «Маленького принца»…

Консуэло ожила. Та, что долго была в забвении, появилась снова. Можно сказать, что ее невиновность доказана. Этот тайный диалог, который никогда никто не читал, раскрывает их историю под неожиданным углом, восстанавливает истину – в неистовой силе страсти, во всей ее сложности.

Отношения между Консуэло и Сент-Экзюпери служат основой для понимания писателя. Стал бы он тем же Сент-Экзюпери без Консуэло? Эти документы приоткрывают его человеческие слабости. Что с того, если картина пойдет трещинами, словно тонкий слой воска, покрывающий лики набальзамированных святых? Если портрет будет не совсем таким, каким его написали для вечности?

Немногие биографы поняли историю этого союза и его влияние на Сент-Экзюпери, им не хватало главных элементов. Никто не подозревал о тайне этих отношений. Прочтите «Воспоминания розы» и восполните пробелы. Прочтите эту книгу разгадок. Книгу об ожидании, прежде всего.

Книга начинается с ожидания, им же она и заканчивается. Все эти страницы – история мужчины, который уходит и исчезает, ускользает и отдаляется, пускается в бегство и возвращается, ищет себя и не находит. В центре – стремление любить и, главное, быть любимым, отношения с матерью, защитницей, покровительницей рода. Этот памятный с детства образ верности и постоянства становится его навязчивой фантазией, переносится на остальных женщин. Не на всех: существуют идеальные женщины и «цыпочки», всякие там Габи и Бетти, «попугаихи», как называет их Консуэло.

В глубине души Сент-Экзюпери всегда лелеял образ идеальной женщины – хранительницы очага, богини земли, христианский архетип женщины, преданной и покорной. Вопреки всему тому, что о ней говорили, Консуэло не была легкомысленной или взбалмошной. Родители растили ее в строгости, мать, по ее собственному признанию, обращалась с ней сурово, воспитывала в дочери уважение к религии и набожность. Выйдя замуж за Сент-Экзюпери, стала ли она образцом супруги, о которой он мечтал? Консуэло отвечает на этот вопрос в своих воспоминаниях: она старательно играет свою роль, приводит в порядок его одежду, собирает чемоданы, присматривает за тем, чтобы он правильно питался, обставляет его рабочее место и убирает кабинет, и главное – ждет. Долго и прилежно Консуэло учит свою роль. Ее темперамент иногда не выдерживает, и Консуэло начинает говорить, в то время как Сент-Экзюпери требует тишины, чтобы писать и размышлять. И когда она открывает рот, строй ее речи оставляет желать лучшего.

А ему и не надо большего, чтобы отдалиться от нее. Он доверчив – прекрасная мишень для недоброжелателей, легкая добыча для поклонниц. Он любит – и не скрывает этого – жить так, как ему нравится, поступать так, как вздумается, никому не быть обязанным, оставаться абсолютно свободным. Однако его воля к свободе сталкивается с зависимостью, глубоко укоренившейся в нем. И вот начинаются мольбы на мотивы жалобных песен, возвращаются идеальные образы Консуэло: Консуэло, расцветите к моему возвращению… Консуэло, мой маленький благословенный огонек… Птенчик мой, сохраните дом в чистоте… Сотките мне плащ из вашей любви… Консуэло, моя сладкая обязанность…

Странное существование Сент-Экзюпери обрекает его на эти метания, он обретает свободу только в одиноком ночном полете или же в фанатичном желании сражаться за родину. Только вызов смерти, готовность к мукам бередят его чувства. Борьба, дружба, честность, патриотизм, жертвенность, полет, символизирующий очищение, – все это этапы, освобождающие его от эмоциональных пут, пленником которых он был всю свою жизнь. Книга воспоминаний Консуэло прекрасно объясняет этот трогательный и мучительный поиск.

Их совместная жизнь – цепь разрывов и воссоединений на фоне опасных полетов, переездов и семейных сцен, истерик, криков и молчания, идиллических мгновений в поместье Ла-Фейре, – Консуэло хочет сохранить очарование этого дома а-ля Моне. Но никогда эта любовь по-настоящему не угасала. Усталая и опечаленная Консуэло, не утратившая своей экзотической прелести, принимает знаки внимания от других мужчин – архитектора Бернара Зерфюсса, который воспылал к ней бурными чувствами, Дени де Ружмона, жившего неподалеку от супружеской четы в Нью-Йорке и ухаживавшего за Консуэло (единственная месть Антуана – он обыграл своего соперника в шахматы!). У них она ищет утешения после исчезновения мужа. Страсть Антуана и Консуэло, достойная пера Расина, может существовать только в подобном напряжении чувств и в бесконечных разрывах, которые тем не менее с каждым днем все больше укрепляют уверенность в том, что эта пара связана нерушимыми узами, ведь Сент-Экзюпери признает, что Консуэло лучше всех. Еще он говорит ей, что она его утешение, его звезда и свет его дома. Консуэло – издерганная, отвергнутая – необходима ему, он умоляет ее вернуться. И хотя у него есть любовницы – признанные музы, осыпающие его подарками, восхищенные его писательским талантом, льстивые и иногда искренне его любящие, – он не может вырвать Консуэло из своего сердца. Она не виновата, что ее критикуют и презирают. Она иностранка, не вписавшаяся ни в его семью, ни в богемную жизнь вокруг «Нувель ревю франсез» [3] . Ее ненавидит Андре Жид, который, впрочем, по ее словам, любит только мужчин и стареющих женщин. Она обладает очарованием юности, это видно на всех картинах, рисунках и фотографиях, свободой Нади [4] , но именно эта свежесть оборачивается против нее, потому что в салонах, посещаемых Сент-Экзюпери, предпочитают дам значительно более эмансипированных, интеллектуальных, раскованных или деловых. Консуэло же – обвиняет ее Тонио, – напротив, выставляет напоказ свою набожность, то и дело поминает Бога и всех святых, ходит в церковь, регулярно исповедуется и молится за своего мужа, когда он выполняет летные задания… Еще один штрих к портрету Сент-Экзюпери, который публично выражает презрение к подобным благочестивым суевериям, но в то же время хранит в бумажнике образок святой Терезы из Лизье и в 1940 году просит жену совершить паломничество в Лурд и вместе окропиться святой водой из источника!



Книга Консуэло только приумножает примеры внутренних противоречий, которые терзают Сент-Экзюпери.

Из-за них он постоянно требует присутствия Консуэло, призывает ее на помощь, он уверен, что Консуэло сможет уберечь его. Единственная, кто не мечтает о его славе, а хочет всего лишь жить с ним в маленьком домике в глухом уголке Африки, где он бы мог спокойно писать. Ведь именно она всегда просила его писать, удерживала его от всевозможных искушений, даже запирала в оборудованном специально для него кабинете и приказывала не выходить до тех пор, пока страница не будет окончена!

Сент-Экзюпери признателен ей за это, говорит, что мечтает творить под ее крылом, защищенный нежностью и теплом своей птички… «Ваш птичий язык и его очаровательный щебет…» В Америке, в огромном белом доме, похожем на Версальский дворец, как чуть ворчливо замечал Сент-Экзюпери, он закончил свой шедевр – «Маленького принца». Счастливые дни, проведенные за рисованием – ему позировали все друзья, приезжавшие в гости, – за воссозданием истории, подобной его собственной, за разработкой вошедших в нее мотивов. «Маленький принц» родился из большого пламени Консуэло, признался в конце концов Сент-Экзюпери… На самом деле роза – это сердце всей истории. Консуэло вдохновляет его на написание этого эпизода, и Сент-Экзюпери мучают угрызения совести, что он был так несправедлив к своей розе: «Я был слишком молод и не умел любить ее». В Бевин-Хаусе, и еще больше на Корсике, он понял, что все забыто, что Консуэло простила его и что с огромными страхами маленькой Консуэло покончено. «Скажите мне, малютка Консуэло, когда же закончатся мои?» Именно ей он хотел посвятить «Маленького принца», но Консуэло настояла, чтобы сказку он посвятил Леону Верту, своему другу еврею. Сент-Экзюпери согласился, но сразу же пожалел об этом. Он обещает ей написать продолжение, когда вернется с войны, и на этот раз она будет идеальной принцессой – никаких больше роз с шипами, – и эту книгу он посвятит ей.

Воспоминания, как и еще не изданная переписка, рассказывают об этой странной любви. Особенно о том, о чем умалчивают безупречно красивые легенды. На самом деле Сент-Экзюпери необходима была эта рукопись, забытая более чем на пятьдесят лет, – на ее страницах он оживает. «Воспоминания розы» приближают его к нам, он вдруг становится более трогательным и менее нравоучительным, более живым и привлекательным. Пишите мне, пишите мне, просит он Консуэло в день своего сорокачетырехлетия, за несколько недель до гибели, «время от времени <почта> доходит, и в моем сердце наступает весна».

«Малютка Консуэло» получила письмо и выполнила просьбу.

И она писала, писала, чтобы рассказать их историю и заставить мир услышать свою правду.

* * *

Ален Вирконделе

Париж, февраль 2000

1 La niña del «Massilia» [5]

Каждое утро на палубе Рикардо Виньес [6] , пианист, с похожими на голубиные крылья руками, шептал мне на ухо:

– Консуэло, вы не женщина.

Я смеялась и целовала его в щеку, отводя длинные усы – из-за них я иногда начинала чихать. А он гнусавил свои галантные испанские фразы, желая мне доброго утра, расспрашивая, что мне снилось, помогая пережить еще один день на пути в Буэнос-Айрес. И каждый раз я пыталась понять, что имеет в виду дон Рикардо, произнося эту ритуальную утреннюю фразу.

– Тогда, может быть, ангел или чудовище? Кто же я? – наконец в раздражении накинулась я на него.

Он перестал улыбаться. Несколько минут всматривался в морскую даль, и лицо его было похоже на лики с полотен Эль Греко. Он взял мои руки в свои:

– Дитя, вы умеете слушать, ах, это уже неплохо… С тех пор как мы встретились на этом корабле, я постоянно спрашиваю себя, кто же вы. Я знаю, что люблю ту, что живет внутри вас, но знаю также, что вы не женщина. Ночи напролет я размышлял об этом и наконец погрузился в работу. Пожалуй, я все-таки больше композитор, чем пианист, и только в музыке могу выразить вашу сущность так, как я это чувствую.

Виньес откинул крышку стоявшего в салоне пианино с небрежной кастильской элегантностью, благодаря которой снискал себе популярность в Европе. Я слушала, это было великолепно. Море покачивало нас, словно подхватив ритм мелодии, и мы принялись, как обычно, рассказывать друг другу о бессоннице, о своих открытиях: иногда на горизонте показывался то маяк, то остров, то другой корабль.

Я подумала, что теперь эта фраза Виньеса, выраженная в музыке, больше не смутит мой покой. И смешалась с пассажирами «Массилии».

* * *

Здесь были европейцы, которых туристические агентства уговорили посетить молодой американский континент под звуки танго. И выходцы из Южной Америки, которые везли домой из Парижа изрядные запасы платьев, духов, драгоценностей и каламбуров. Пожилые дамы не смущаясь рассказывали, сколько килограммов они сбросили в салонах красоты. Другие беззастенчиво показывали мне фотографии, на которых можно было с точностью до миллиметра проследить приключения их хорошеньких носиков. Один господин поведал мне об успешно проведенной деликатной операции – трансплантации купленных по дешевке зубов бедняка…

Самые юные девушки развлекались тем, что демонстрировали нам по четыре-пять платьев за день. Им нужно было придать видимость ношенных – южноамериканская таможня строго следила за тем, чтобы дамы не провозили контрабандой предметы роскоши. В перерывах между сменой туалетов девушки принимали ванны с опьяняющими ароматами. Аргентинки и бразильянки оставляли европейских женщин далеко позади по части нарядов. Они недолго артачились, когда их просили сыграть на гитаре или спеть народную песню. Пока мы плыли, девушки из тропиков становились все более раскованными, с них постепенно сходил светский лоск. Старые и молодые ворковали на португальском и испанском, не давая француженкам ни малейшего шанса вставить хоть словечко.

Рита, юная бразильянка, умела изображать на гитаре колокольный звон – то зовущий к обедне, то праздничный. Она утверждала, что вдохновение пришло к ней во время карнавала в ее родной стране – в одну из тех ночей, что принадлежат колдунам индейским и негритянским, – когда все женщины отдаются своим желаниям, своей природе, погружаются в жизнь неисследованных девственных лесов. Ритины колокола порой сбивали пассажиров с толку, и они поднимались на палубу. Она утверждала, что ее гитара – волшебная, и считала, что умрет в тот день, когда инструмент разобьется. Отец Ланд, которому Рита часто исповедовалась, был перед ней совершенно безоружен и просто не мог отчитывать ее за языческие рассуждения и веру в колдовские силы.

Мне очень нравился отец Ланд. Мы часто подолгу гуляли с ним по палубе, разговаривая о Боге, сердечных делах, о жизни и путях самосовершенствования. Он спросил меня, почему я не появляюсь в столовой, и мне пришлось рассказать ему, что я ношу траур по мужу, Энрике Гомесу Каррильо, и еду по приглашению аргентинского правительства, которое мой покойный супруг-дипломат некоторое время представлял в Европе. Отец Ланд, прекрасно знавший многие его книги, пытался меня утешить: он внимательно слушал, как я со всем пылом юности рассказывала ему о любви, которую внушил мне пятидесятилетний мужчина за недолгий срок нашей совместной жизни. Я унаследовала все его книги, его имя, его состояние и принадлежавшие ему газеты. Мне была доверена его жизнь, и я хотела понять и пережить ее заново и продолжить – в память о нем. Я решила повзрослеть ради него и поставила это своей целью.

Рикардо Виньес был близким приятелем моего мужа. Он заметил меня в Париже: от матери я унаследовала фамилию одного из его друзей – маркиза де Сандоваля, а для Виньеса это имя ассоциировалось с океаном, бурей, вольной жизнью и воспоминаниями о великих конкистадорах. Виньеса обожали все женщины Парижа, но он был аскет, и его чувства принадлежали исключительно музыке.

Однажды я услышала, как гитаристка Рита хриплым шепотом сказала ему на ухо:

– Правда ли, что вы принадлежите к тайному и очень строгому ордену, еще более могущественному, чем иезуиты, к секте, членами которой могут стать только люди искусства?

– Разумеется, и вам наверняка уже доложили, что в полнолуние мы отрезаем себе один ус, который, впрочем, тут же отрастает снова?

* * *

Моим другом на корабле стал и Бенжамен Кремьё  [7] , он плыл в Буэнос-Айрес читать лекции. Огненный взгляд и страстный голос делали его похожим на раввина. Его речи казались мне полными тайной силы.

– Когда вы не смеетесь, волосы у вас становятся грустными, какими-то усталыми. Ваши кудри никнут, как засыпающие дети… Любопытно, что, когда вы оживляетесь, когда вы рассказываете о своей стране – о колдовстве, цирке, вулканах, – ваши волосы снова оживают. Хотите быть красивой – почаще смейтесь. И обещайте мне, что сегодня вечером вы не допустите, чтобы ваши волосы уснули.

Он говорил со мной как с бабочкой, которую просят не складывать крылышки, чтобы получше рассмотреть ее краски. Несмотря на длинный, слегка потертый пиджак и бороду, придававшую ему солидности, он оказался самым молодым из моих друзей. Кремьё был чистокровным евреем. Ему нравилось быть самим собой, жить своей собственной жизнью. Он говорил, что я ему нравлюсь, потому что умею меняться. Мне это ничуть не льстило. Я бы хотела, как и он, оставаться спокойной и довольной тем, кем Бог и природа позволили мне быть.

К концу путешествия мы с Виньесом и Кремьё стали неразлучны.

Поздно вечером, накануне прибытия в Буэнос-Айрес, дон Рикардо сыграл странную и великолепную прелюдию, а потом объявил, что она называется «La niña del «Massilia».

– Это вы, – объяснил он, протягивая мне ноты. – Вы niña этого корабля.

Рита тут же предложила аккомпанировать ему на гитаре. Только гитара, утверждала она, может выразить смысл этой музыки и то, что Виньес думает обо мне.

Наконец мы прибыли. В суматохе высадки мы успели сказать друг другу разве что несколько вежливых слов, как вдруг я услышала, что кто-то кричит на палубе:

– Мы ищем вдову Гомеса Каррильо. Dónde está la viuda de Gómez Carrillo? [8]

Я не сразу догадалась, что речь идет обо мне.

– Это я, господа, – смущенно пробормотала я.

– О, а мы-то думали, что вы пожилая дама!

– Какая уж есть, – ответила я, щурясь от вспышек фотоаппаратов. – Вы не могли бы подыскать мне гостиницу?

Они решили, что я шучу. На набережной меня встречал министр. Он объяснил, что раз я прибыла по приглашению правительства, то буду жить в отеле «Испания», где останавливаются все официальные лица. Президент приносит свои извинения, что не может оказать мне гостеприимство, так как озабочен близкой революцией.

– Как это – революцией?

– Да, мадам, самой настоящей. Но наш Эль Пелудо [9]  – человек благоразумный, это уже третий срок его президентства. Он знает, как управляться с беспорядками.

– А когда должна случиться эта ваша революция? И часто они у вас бывают?

– Уже давно не было. Эта, говорят, назначена на среду.

– И нет никакой возможности ей помешать?

– Не думаю, – ответил министр. – Президент не хочет вмешиваться. Он спокойно ждет, когда революция придет к нему сама. Он отказался принимать меры против студентов, которые вышли на улицы с криками «Долой Эль Пелудо!». Положение серьезное, но я рад, что у вас есть еще несколько дней в запасе, чтобы посетить президента. Советую вам отправиться к нему завтра же утром. Он очень любил вашего мужа и будет счастлив встретиться с его вдовой.

* * *

Итак, на следующий день я на машине отправилась в правительственную резиденцию «Каса Росада». Я проехала мимо единственного украшавшего столицу небоскреба в нью-йоркском стиле, откуда открывался вид на пустыри в самом центре города и на ветхие домишки, которые, похоже, обосновались здесь навсегда.

Эль Пелудо, так здесь прозвали президента, показался мне человеком очень мудрым и очень спокойным. Улыбаясь, он сообщил мне, что стареет и не ест практически ничего, кроме свежих яиц, и что ему нашли несколько прекрасных несушек, которых он держит в своем поместье. Эль Пелудо всегда отказывался жить в президентском дворце и каждый день ходит туда из дома пешком. Не решаясь заговорить о неожиданной смерти нашего дорогого Гомеса Каррильо, я спросила у президента, о чем думают те люди, которые трезвонят на всех углах о революции, намеченной на среду. Он посерьезнел, но расстроенным не выглядел:

– Они решили устроить революцию… Студенты… Говорят об этом вот уже несколько лет. Возможно, когда-нибудь они ее устроят. Надеюсь, это случится после моей смерти. Я всегда давал им то, чего они хотели. Подписываю, подписываю целыми днями, соглашаюсь на все их требования.

– Может быть, вы подписываете слишком много и в этом корень зла? – рискнула предположить я.

– Смерть Гомеса Каррильо очень меня опечалила, – сказал он, не отвечая на мой вопрос. – Вы знаете, он обещал мне приехать в Буэнос-Айрес и на некоторое время встать во главе министерства образования. Я считаю, что это самое важное из всех министерств. Я последовал одному из его советов: заменил старых школьных учительниц молодыми красивыми девушками. Помню, что в детстве для меня было настоящим кошмаром каждое утро встречаться со своей учительницей – старой каргой со вставными зубами, давно возненавидевшей детей. Сегодня, когда появляется хорошенькая девушка, мы принимаем ее на работу, даже не спрашивая диплома… Думаю, дети должны лучше усваивать то, что преподает им красивый человек.

Я слушала его, слегка улыбаясь. Я представляла себе жалобы родителей, которые сдали своих детей этим победительницам конкурсов красоты без опыта и образования…

Министр Г. в тот же вечер пригласил меня на ужин с важными официальными лицами. Революцию по-прежнему ожидали в среду. Женщины были очень красивыми, а еда – обильной. Едят в Буэнос-Айресе в три раза больше, чем в Европе. Мне очень понравилась эта поездка.

2 «Познакомьтесь с Антуаном де Сент-Экзюпери, он летчик»

Бенжамен Кремьё только что прочел первую лекцию в салоне «Любителей искусств». Там я познакомилась со сливками буэнос-айресского общества. Все говорили только о революции.

– Здесь все очень любезны, и я бы хотел остаться еще на несколько недель, но они начинают меня пугать этой своей революцией, – заметил мне Кремьё. – Похоже, их забавляют такие разговоры. Вероятно, они думают, что революция может обойтись без жертв. Я был солдатом во время последней войны и с тех пор не люблю свиста пуль. Я человек мирный, – добавил он, поглаживая бороду. – Кстати, вы не зайдете ко мне в гостиницу после обеда? Я хочу познакомить вас со своим французским другом, он очень интересный человек. Только не подведите, я буду вас ждать.

В холле гостиницы в честь Кремьё устроили коктейль, гости судачили о всякой всячине, но разговоры неизменно сводились к революции. Мне это стало надоедать. Начало даже казаться, что пресловутая революция запаздывает.

– Когда начнется, по-вашему? – спрашивал в шутку один.

– В четверг, готов биться об заклад, – отвечал другой.

Я посмотрела на часы и решила уйти, не предупредив Кремьё, опасаясь, как бы он не стал меня удерживать. Когда я уже надевала пальто, в холл отеля влетел очень высокий брюнет. Он двинулся прямо на меня и, ухватив рукав моего пальто, чтобы я не могла его надеть, сказал:

– Вы уже уходите, а я только что пришел. Останьтесь еще на несколько минут.

– Но я должна идти, меня ждут.

Подбежал Кремьё и, показывая белоснежные зубы в зарослях черной бороды, заявил:

– Да-да, останьтесь, это та самая встреча, которую я вам обещал. Еще на пароходе я предупреждал, что познакомлю вас с летчиком и что он обязательно вам понравится, потому что он обожает Латинскую Америку и говорит по-испански – плоховато, конечно, но все прекрасно понимает.

И, глядя на высокого брюнета, который все еще держал меня за рукав, Кремьё произнес, дергая себя за бороду:

– Учтите, она испанка, а когда испанки обижаются – это серьезно!

Брюнет был таким высоким, что мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть выражение его лица.

– Бенжамен, вы не предупредили меня, что здесь есть такие красивые женщины. Спасибо вам.

А потом, обернувшись ко мне, продолжил:

– Не уходите, садитесь вот сюда.

И подтолкнул меня, так что я потеряла равновесие и рухнула в кресло. Он извинился, но я и так уже не в силах была возражать.

– Но кто же вы? – наконец спросила я, пытаясь достать ногами до пола, так как оказалась буквально в плену у этого слишком глубокого и слишком высокого кресла.

– Извините-извините, – засуетился Кремьё. – Я забыл вас представить. Антуан де Сент-Экзюпери – летчик, авиатор, с ним вы сможете увидеть Буэнос-Айрес с высоты птичьего полета. А еще он покажет вам звезды. Ведь он так любит звезды…

– Я не люблю летать, – ответила я. – Я не люблю вещи, которые движутся слишком быстро. Не уверена, что мне понравится смотреть сверху на чьи-то макушки. И к тому же мне пора.



– Но у макушек нет ничего общего со звездами! – воскликнул высокий брюнет.

– Вы считаете, что головы слишком далеки от звезд?

– Ах! Возможно, у вас звезды в голове? – удивился он.

– Я пока еще не встретила мужчину, который бы увидел мои настоящие звезды, – грустно призналась я. – Но мы болтаем глупости. Повторяю вам, я не люблю летать. Даже когда я иду слишком быстро, мне уже не по себе.

Брюнет, не выпуская моей руки, присел на корточки рядом с креслом, казалось, он с интересом изучает меня. Мне было неловко, я чувствовала себя смешной – чем-то вроде говорящей куклы. Мне казалось, что слова, которые я произношу, теряют смысл. Его рука сжимала мой локоть, и я невольно чувствовала себя его жертвой, заточенной в этом бархатном кресле, из которого невозможно сбежать. Он продолжал задавать мне вопросы. Заставлял меня отвечать. Мне больше не хотелось быть объектом его внимания, я чувствовала себя глупо, но что-то не позволяло мне уйти. Я начала досадовать на свою женскую природу. Сделала еще одну попытку, как светлячок, выпускающий последний лучик света, мысли, силы.

Снова попытавшись высвободиться из кресла, я мягко сказала:

– Я ухожу.

Своими огромными ручищами он загородил мне путь:

– Но знайте, что вы увидите с борта моего самолета Рио-де-ла-Плата сквозь облака! Это потрясающе красиво, такого заката нет больше нигде в мире!

Кремьё прочел на моем лице ужас птахи, попавшей в силки. Он поспешил мне на помощь, произнеся сурово:

– Сент-Экс, она должна идти, ее ждут друзья. И я тоже вынужден вас оставить, у меня гости.

Но брюнет так и не позволил мне встать с кресла. Он сказал очень серьезно:

– Я пошлю своего шофера забрать ваших друзей, чтобы они тоже смогли понаблюдать за заходом солнца.

– Это невозможно, их человек десять.

– Ну и что? У меня есть все самолеты, какие пожелаете. Я здесь что-то вроде шефа авиации. Я начальник «Аэропосталя».

Сопротивление было бесполезно. Он отдавал приказы. Он заставил меня позвонить друзьям. Мы оказались в его руках.

Радость, отразившаяся на лице Кремьё, побудила меня согласиться. Я попросила брюнета присесть и дать мне перевести дух. Я обратила его внимание на то, что на нас все смотрят, что он не дает мне ни вздохнуть, ни слова сказать.

Он рассмеялся от всего сердца, а потом, проведя рукой по щеке, громко выругался и сообщил:

– Как я же зарос! Вернулся из полета, который длился два дня и две ночи!

И исчез в гостиничной парикмахерской. А через десять минут появился снова – свежевыбритый, смеясь, как ребенок. Он воскликнул:

– Кремьё, в следующий раз, когда пригласите красивую девушку, предупредите меня заранее!

– Вас разве не предупредили? – лукаво поинтересовался Кремьё.

– Выпьем для начала по стаканчику, я умираю от жажды. Извините, если я говорю слишком много, это все от того, что я почти неделю не видел ни души. Я расскажу вам про Патагонию – про птиц и обезьян, которые меньше моего кулака.

Он взял меня за руки и воскликнул:

– Ах! Какие крошечные! А знаете, я умею гадать по руке!

Он долго держал мои руки в своих. Я пыталась вырваться, но он не хотел меня отпускать:

– Нет-нет, я ведь их изучаю. У вас тут параллельные линии. У вас будет двойная жизнь. Не знаю, как это объяснить, но они все параллельны. Нет, не думаю, что вы так уж сдержанны. Но здесь видно нечто, определившее ваш характер. Возможно, это ваша страна. Или переезд из Центральной Америки в Европу.

Меня очаровало его внимание, но я пыталась ему сопротивляться:

– Мне правда не хочется лететь на самолете, я не люблю скорость. Я предпочитаю тихо сидеть в уголке и не двигаться. Это наверняка из-за того, что у нас в Сальвадоре часто случаются землетрясения и каждую минуту у ваших дверей может оказаться Вандомская площадь.

– Ну что же, – смеясь, отвечал он. – Мы полетим очень медленно. Я уже заказал автобус, который заедет за вашими друзьями в гостиницу «Оксиденталь» и доставит их сюда. Те из гостей, кто согласился поехать с вами, уже тут.

Все было готово, и через двадцать минут в битком набитой машине мы уже ехали к аэродрому. Навстречу обещанному заходу солнца. От Буэнос-Айреса до Пачеко добрый час езды, и, скрючившись в автомобиле, я слушала рассказы этого человека о его жизни, о его ночных полетах. Потом я сказала:

– Знаете, вам надо записать то, что вы рассказываете. Это так прекрасно.

– Ладно, я напишу об этом для вас. Знаете, я уже написал одну книгу – воспоминания о моих первых вылетах на почтовых самолетах, когда я был еще молод, пять лет назад.

– Но пять лет – это же ерунда!

– Это много. Я был тогда молод, летал над пустыней Сахара. Книга называется «Южный почтовый». На обратном пути заедем ко мне, и я вам ее подарю. Она не имела успеха. Я продал всего три штуки – одну своей тете, другую сестре, третью – подруге сестры. Словом, три… Надо мной посмеялись, но раз вы говорите, что мои рассказы действительно интересны, я напишу об этом. Для вас одной. Очень длинное письмо.

В этой поездке я была единственной женщиной. Мадам Э., которая должна была нас сопровождать, не поехала под тем предлогом, что дороги, ведущие к аэродрому, слишком пыльные. В машине Сент-Экзюпери говорил не умолкая. Какие волшебные образы, настоящая лавина невероятных подробностей! Кремьё задавал вопросы. Сент-Экзюпери отвечал, не прерывая основного повествования. Он заявил, что неделю не открывал рта, и буквально засыпал нас историями об авиации.

Наконец мы добрались до летного поля. Нас ждал серебристый красавец самолет. Я хотела подняться в отсек для пассажиров, но Сент-Экзюпери настоял, чтобы я села рядом с ним в кресло второго пилота. Кабина была отделена от салона шторой из толстого сукна. Я не знаю, как люди умудряются летать на этих самолетах. Сент-Экзюпери задернул штору. Я украдкой разглядывала его руки – красивые, умелые, нервные, утонченные и сильные одновременно. Руки Рафаэля. В них проявлялся его характер. Я боялась, но доверила ему свою жизнь. Мы взлетели. Его лицо стало менее напряженным. Мы летели над равнинами, над водой. Нутро мое бунтовало. Я чувствовала, что бледнею, начала глубоко дышать. К счастью, шум мотора заглушал мои вздохи. От высоты у меня заложило уши, очень хотелось зевнуть. Неожиданно Сент-Экзюпери сбросил газ:

– Вы много летали?

– Нет, это первый раз, – робко сказала я.

– Нравится? – спросил он, глядя на меня с легкой насмешкой.

– Нет, это немного странно, вот и все.

Он зафиксировал ручку управления, чтобы сказать что-то мне на ухо. Затем снова поднял ее и опять зафиксировал, наклонившись ко мне. Он нарочно делал крены, чтобы нас попугать. Я улыбалась.

Он положил мне руки на колени и подставил щеку:

– Вы не хотите меня поцеловать?

– Месье де Сент-Экзюпери, вы должны знать, что в моей стране люди целуют только тех, кого любят, и только если они знакомы достаточно долго. Я совсем недавно овдовела, как же я могу вас поцеловать?

Он закусил губу, чтобы не выдать улыбки.

– Поцелуйте меня, или я вас утоплю, – сказал он, делая вид, что направляет самолет прямиком в море.

Я задохнулась от гнева. Почему я должна целовать человека, с которым едва знакома? Шутка показалась мне слишком скверной.

– Так вот как вы заставляете женщин целовать вас? – спросила я его. – Со мной этот номер не пройдет. Мне надоело летать. Сделайте мне приятное – посадите самолет. Я недавно потеряла мужа и тоскую по нему.

– Ой! Мы падаем!

– Все равно.

Тогда он взглянул на меня, зафиксировал ручку и произнес:

– Я знаю, вы не хотите меня поцеловать, потому что я слишком уродлив.

Я увидела, как жемчужины слезинок из его глаз закапали на галстук, и мое сердце растаяло от нежности. Я неловко перегнулась и поцеловала его. В ответ он начал неистово целовать меня, и так мы летели минуты две-три: самолет пикировал и взмывал, Сент-Экзюпери поднимал ручку и опускал ее снова. Пассажиров начало укачивать. Мы слышали, как они жаловались и причитали у нас за спиной.

– Вовсе вы не урод! Но вы слишком сильный для меня. Вы делаете мне больно. Кусаете меня, пожираете, а не целуете. Я хочу сейчас же спуститься на землю.

– Извините, я не слишком хорошо знаю женщин. Я люблю вас, потому что вы ребенок и вам страшно.

– В конце концов вы сделали мне больно! Вы сумасшедший.

– Это только так кажется. Я делаю то, что хочу, даже если это причиняет мне боль.

– Послушайте, я больше даже кричать не могу, приземляйтесь. Мне плохо. Я не хочу потерять сознание.

– Об этом речи быть не может. Посмотрите, вон там Рио-де-ла-Плата.

– Хорошо-хорошо, это Рио-де-ла-Плата, но я хочу увидеть город.

– Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью?

– Чуть-чуть.

– Вот таблетка, высуньте язык.

Он положил таблетку мне в рот и порывисто сжал мои руки:

– Какие маленькие ручки! Ручки ребенка! Отдайте мне их навсегда!

– Но я не хочу остаться безруким инвалидом!

– Глупенькая! Я прошу вас выйти за меня замуж. Мне нравятся ваши ручки. Я хочу, чтобы они принадлежали только мне.

– Послушайте, мы знакомы всего несколько часов!

– Вот увидите, вы еще выйдете за меня замуж.

Наконец мы приземлились. Все наши друзья чувствовали себя неважно. Кремьё вырвало на рубашку, Виньес сказал, что не сможет сегодня дать концерт.

До машины Сент-Экзюпери нес меня на руках. Мы поехали к нему. Эту поездку я запомнила на всю жизнь. Мы проезжали мимо витрин ювелирных лавок, сверкающих драгоценными камнями, изумрудами, крупными бриллиантами, браслетами, здесь были шикарные магазины, торгующие перьями, чучелами птиц, – настоящий маленький Париж. Казалось, машина ехала по улице Риволи. Наконец мы добрались до цели и поднялись на лифте в холостяцкую квартиру Сент-Экзюпери. Выпив кофе, мы отправились спать кто где. Виньес и Кремьё уснули на одном диване, а я – в постели Сент-Экзюпери. Голова кружилась, меня подташнивало, я с трудом понимала, где нахожусь. Я свернулась клубочком, а Сент-Экзюпери читал мне отрывок из «Южного почтового». Я уже ничего не слышала и наконец резко сказала ему:

– Вы не могли бы ненадолго оставить меня одну? Мне жарко, я хочу принять душ. Извините.

Он встал и вышел в другую комнату. Я приняла душ, Сент-Экзюпери дал мне халат. Я снова забралась в постель. Он присел рядом и сказал:

– Не бойтесь, я не собираюсь вас насиловать.

Потом добавил:

– Я люблю, когда меня любят. Я не люблю брать то, что мне не принадлежит. Я люблю, чтобы мне это давали.

Я улыбнулась:

– Знаете, скоро я возвращаюсь в Париж, и, несмотря ни на что, этот полет останется для меня приятным впечатлением. Только вот все мои друзья чувствуют себя неважно, да и я тоже.

– Возьмите еще одну таблетку.

Я проглотила таблетку и заснула. Ночью я проснулась, и он напоил меня горячим бульоном. Потом показал мне фильм, который снял сам.

– Это то, что я вижу после полетов, – пояснил он.

Образы сменяли друг друга под аккомпанемент странных индейских песен. Я больше не могла – слишком сильное впечатление производил этот человек, слишком богат был его внутренний мир. Я слабым голосом сообщила ему, что Виньес должен давать концерт и нужно бы отвезти его в театр. Он уверил меня, что Виньес крепко спит, что уже три часа ночи и что я тоже должна быть хорошей девочкой и поскорее заснуть.

Проснулась я в его объятиях.

3 «Он невероятно талантлив. Он напишет «Ночной полет»

Тем временем мои друзья исчезли. Когда мы встретились несколько дней спустя, они клялись, что никогда больше не поднимутся на борт самолета! Что до Кремьё, то его начинало тошнить от одного слова «самолет»:

– Бывают такие приступы дурноты, которые не можешь забыть всю жизнь!

Революция приближалась, и я предложила ему уехать на следующий день на первом же корабле.

– Не переживайте, давайте лучше пообедаем завтра у меня в гостинице. Вы свободны?

– Конечно, дорогой Кремьё. До скорого!

Я вернулась к себе в гостиницу. Там царило возбуждение, горничные сновали туда-сюда, без конца шушукались в коридоре. Я была довольна: завтра пообедаю с Кремьё, а потом мы уедем в Париж.

В тот вечер я ужинала в гостинице с министром Г. Это был очень образованный человек, одаренный живым умом и бесконечной человеческой теплотой. Он придавал большое значение нашей встрече в память о Гомесе Каррильо. Для него мне хотелось выглядеть красивой. Но атмосфера в гостинице не соответствовала моему настроению. Я напевала, надевая белое платье и прикрепляя к волосам черную кружевную вуаль.

Зная о политических неурядицах в стране, я понимала, как любезно со стороны министра посвятить мне целый вечер. Он извинился, что вынужден был принять меры безопасности и заказать столик в укромном зальчике.

– От вашего имени я пригласил нескольких друзей Гомеса Каррильо. Их жены просто очаровательны. Им не терпится с вами познакомиться. Они хотят увидеть, кто заменил Ракель Меллер – Цветочницу – в сердце мэтра!

Развод Гомеса Каррильо и наша свадьба породили множество кривотолков. Я не захотела углубляться в этот вопрос и перевела разговор на президента:

– Лучше расскажите мне о доне Эль Пелудо. Мне он очень понравился. Я провела с ним целый час. Он рассказывал мне о своих несушках: «Я старею, мне нравятся только свежие яйца». Думаю, он устал от ответственности. Он подписывает бумаги, не читая…

Министр Г. был настоящим другом президента и понимал, что приближающаяся революция вышвырнет Эль Пелудо из «Каса Росада».

На нашем столике изысканные блюда в сопровождении аргентинского вина сменяли друг друга, когда к нам подбежал официант с письмом. Письмо оказалось от моего летчика. Он только что вернулся из полета, длившегося сутки. Сент-Экзюпери по следам свежих впечатлений писал мне об ураганах, о вынужденных посадках. Рассказывал о цветах, бурях, снах, материках. Уверял, что вернулся к людям только для того, чтобы увидеть меня, прикоснуться ко мне, взять меня за руку. Он умолял меня быть благоразумной и подождать его. Я рассмеялась и зачитала письмо вслух. Оно начиналось словами «Мадам, дорогая, если позволите» и заканчивалось «Ваш жених, если пожелаете!». Мы решили, что письмо великолепно, гениально! Его книга «Ночной полет» родилась из этого любовного письма.

В ту ночь я видела во сне его руки, посылавшие мне знаки. Небо было как в аду. Ночной полет в никуда. И только я могла зажечь солнце и помочь ему отыскать дорогу. В волнении я разбудила добряка Кремьё телефонным звонком. Он пришел к выводу, что я должна принять предложение. Я не могу оставить Сент-Экзюпери одного – так объяснил Кремьё мой сон… «Он невероятно талантлив, если вы полюбите его, он напишет «Ночной полет», и это будет грандиозно».

На следующий день, собравшись за столиком в ресторане «Мюнхен», мы с Виньесом, Кремьё и Сент-Экзюпери весело болтали и смеялись. Кремьё сказал Сент-Экзюпери:

– Вы еще напишете великую книгу, вот увидите.

– Если она будет держать меня за руку, если она согласится стать моей женой, – ответил Сент-Экзюпери.

В конце концов, исчерпав все доводы, я согласилась. Обезумев от радости, Сент-Экзюпери порывался купить мне самый большой бриллиант, какой только можно найти в Буэнос-Айресе. И тут его позвали к телефону.

– Я должен немедленно уехать, – сообщил он. – Поедемте все вместе на аэродром, там мы и обручимся, ведь именно там вы согласились меня поцеловать.

На этот раз Кремьё отказался участвовать в очередной авантюре. С нами поехал только Виньес, который по дороге заявил Сент-Экзюпери:

– Поторопитесь, иначе я забудусь и решу, что жених niña del «Massilia» я . Жаль, что на вашем аэродроме нет пианино, надо бы вам об этом позаботиться.

– Для вас я выпишу его из Парижа, – смеясь, ответила я ему.

Тонио вернулся к нам мрачнее тучи:

– Я вас покидаю.

– Но вы не можете меня покинуть. Мы должны обручиться сегодня вечером.

Вся эта ситуация продолжала казаться мне забавной. Я ничего не понимала, но чувствовала себя очень счастливой.

– Видите пилота, который должен лететь? Он боится. Один раз он уже вернулся очень напуганный. Он говорит, что не сможет прорваться.

– Прорваться сквозь что? – спросила я.

– Сквозь ночь, – пробормотал Тонио. – Прогноз погоды не слишком хорош. Но для меня погода всегда достаточно хороша. Надо спасти их от страха, сказал Дорб… Если пилот будет настаивать, я полечу вместо него. Почта должна уйти сегодня ночью.

Мы ели устриц, запивая их белым вином. Я тоже начала бояться… бояться ночи. Телефоны звонили все одновременно, в паре метров от нас рация с ужасным скрежетом передавала сообщения на морзянке: остальные пилоты справлялись о маршруте.

Ореол света вокруг радиопередатчика придавал ему мрачный вид. Потом мы услышали громкий шум мотора. Отблеск белого света, как молочное пятно, залил аэродром перед моими глазами. Тонио позвонил. Появился аргентинец (костюмер, как в театре) и быстрее, чем я об этом рассказываю, надел на него сапоги, кожаное пальто и вручил перчатки. За это время другой пилот вылез из самолета. Он вернулся.

– Пусть зайдет в мой кабинет! – крикнул Тонио, заглатывая оставшиеся устрицы, впиваясь зубами в целую буханку хлеба и отхлебывая вино из горлышка. – Извините, – обернулся он ко мне. – Я спешу.

Испуганный летчик появился в сопровождении секретаря. Он стянул с головы шлем и остался стоять, униженный, подавленный, задыхающийся.

Тонио продиктовал секретарю:

– «Бульвар Османн, Париж. Пилот Альберт уволен, предупредите все остальные авиакомпании».

– Если вы отправите эту радиограмму, я вас убью, – заорал Альберт.

Он бросился вслед за Тонио, который бегом направлялся к самолету.

– Вы боитесь ночи и при этом хотите меня убить? Подождите, пока я вернусь! – бросил ему Сент-Экс.

Летчик в отчаянии сжимал в руке револьвер. Он плакал.

– Вы не прорветесь, вы разобьетесь…

Он продолжал плакать.

Нас с Виньесом буквально парализовало. И только белое вино развязало нам языки.

– Niña, niña, nos vamos a casa? [10]

– Нет, Рикардо, это ночь моей помолвки.

Рикардо погладил свои усы. Из ангара раздался крик:

– Рикардо Виньес!

– Что я плохого сделал? – подскочил Виньес. – Я не хочу никуда лететь…

– Радиограмма для вас.

– Для меня?

Рикардо растерялся еще больше. Он судорожно искал очки, которые не желали вылезать из кармана, под аккомпанемент проклятий понуро удалявшегося Альберта.

Наконец Рикардо смог прочесть радиограмму: «Тысяча извинений. Продолжайте праздновать помолвку на аэродроме до моего возвращения. На пути обратно небо чистое, ветер попутный. Надеюсь, буду до полуночи. Ваш друг Сент-Экс».

– Так быстро отправить телеграмму, браво! – заметил Виньес, смеясь от облегчения. – Ну хорошо, помолвка предвещает una boda magnífica, inesperada! [11]

Это был первый из ночных полетов, которые с тех пор не давали мне спать спокойно.

* * *

На следующее утро на аэродроме мы отметили нашу помолвку кофе с молоком. Тонио доставил почту на следующий этап, где его сменил другой летчик.

Нам сообщили, что в стране разразилась революция. Эту новость я приняла спокойно. Меня больше ничто не волновало, ведь мой летчик вернулся.

Мы с Виньесом отправились ночевать в Буэнос-Айрес. Тонио должен был остаться на аэродроме, ожидая новостей о своей почте. Меня разбудил телефонный звонок. Это был Кремьё.

– Поднимайтесь, революция… На вашей улице уже стреляют, вы слышите?

– Да что вы? Знаете, сегодня ночью я легла очень поздно. Погодите, я посмотрю в окно. Да, стреляют, похоже, и правда революция. Но я все равно приду к вам обедать, подождите меня.

Едва закончив одеваться, я обнаружила отсутствие прислуги. Только старик в углу, которому ничего уже не было нужно, протянул мне срочное письмо. Я вырвала конверт у него из рук. Но Тонио внезапно, как чертик из табакерки, ворвался в мою комнату.

– Вы здесь! Я так беспокоился за вас. Аэродром ведь далеко от Буэнос-Айреса. Я боялся больше, чем во всех ночных полетах, вместе взятых, боялся опоздать, потерять вас.

– Но почему? Это всего лишь революция… В Мексике, когда мне было пятнадцать лет, мы с моими одноклассниками наблюдали за революцией. Иногда в кого-нибудь попадала пуля, но редко насмерть. Штатские плохо стреляют. Должно пройти много лет, прежде чем люди научатся убивать.

Он рассмеялся:

– Хорошо, если вы не боитесь, то я и подавно… Впрочем, смотрите, я прихватил с собой камеру, хочу снять революцию, именно там, где стреляют, это понравится моим друзьям, оставшимся во Франции. Помните фильм, который я вам показывал?

– Да, но сначала проводите меня к Кремьё. Он ждет нас к обеду.

– Он ждет вас, а не меня…

– Но мы же теперь помолвлены!

– По вам не скажешь, – заметил он, глядя мне прямо в глаза. – У меня очень мало свободного времени, а когда я появляюсь, вокруг вас обязательно светское общество.

– Да, если революция для вас – это светское общество.

Мы шли медленно и продолжали спорить. Он не оставлял мне времени на размышления. Я возражала. Говорила, что не хочу провести всю жизнь на летном поле или сидя на стуле в ожидании его возвращения. Но пули свистели быстрее моих мыслей. Он крепко сжал мне руки.

– Скорее, не то нас убьют. Посмотрите, там уже двое или трое упали замертво.

– Может, они просто ранены?

– Шагайте, шагайте быстрее, девочка моя, или я понесу вас на закорках.

Он приказал это очень серьезно, глядя, как я семеню на высоких каблуках.

– Не стоит бежать, переходя улицу, на которой стреляют, – сказала я ему. – Люди на другой стороне тротуара – те, что делают революцию, – нас заметят. К тому же вы совершенно не похожи на аргентинца. Солдаты на грузовиках просто не обратят на нас внимания, они стреляют только по вооруженным мужчинам.

– Если все это так, то почему мы не танцуем посреди улицы, девочка моя?

Революционеры взламывали двери частных домов, кто-то стрелял с крыш. Неожиданно на нас стал наступать человек с карабином, но Тонио громко и спокойно, перекрывая шум выстрелов, заявил ему:

– Я француз. Вот, смотрите, – добавил он, демонстрируя орден Почетного легиона.

Этого оказалось достаточно, чтобы все уладить, но меня все еще трясло от страха.

– Быстрее, бежим, спрячемся за теми воротами.

Целый час мы наблюдали за революционерами. Люди беззвучно падали, их быстро подбирали и уносили, другие выходили из туннеля им на смену. Мы не могли больше оставаться на одном месте и начали нервничать. Дошли до угла. Там уже не было никакой революции, но окна были закрыты, а за ними угадывались застывшие в напряженном ожидании люди. Разворошенный муравейник.

Наконец мы добрались до Кремьё. Он обрадовался, заговорил о происходящем:

– Эль Пелудо – ваш друг. А те, кто живет в этой гостинице, – по другую сторону баррикад. Так что выбирайте выражения.

Он смеялся, это была его первая революция. Несколько самолетов продолжало угрожать Буэнос-Айресу – на случай если правительство будет сопротивляться. Но Эль Пелудо в «Каса Росада» сдался безоговорочно.

К концу дня революция победила. Революционеры начали выбрасывать из окон вещи тех, кто принадлежал к партии президента. Они волокли по улице на веревке статую Эль Пелудо и поджигали министерства.

Мы с Тонио побежали в мою гостиницу спасать багаж, потом я вернулась к Кремьё. Внезапно завыла пожарная сирена. Горела проправительственная газета «Критика».

– А если это контрреволюция? – спросила я.

– Куда бежать? – откликнулся Кремьё.

– Лично я не сдвинусь с места. Эта суета внушает мне отвращение. Я приехала в Буэнос-Айрес отдыхать!

Тонио и Кремьё рассмеялись.

Наконец мы решили забраться на крышу, чтобы Тонио мог поснимать своей камерой. «Было бы обидно не запечатлеть такое событие», – сказал он. Мы переходили от одного дома к другому. Потом Тонио захотел спуститься на улицу. Кремьё посоветовал мне отпустить его: «А мы останемся в тихом уголке на крыше и будем наблюдать за развитием событий».

Но здание газеты «Критика» горело совсем рядом с гостиницей. Дым мешал нам дышать, пришлось отступить.

В тот вечер мы пили коктейли в баре, я была в разорванном платье. Кремьё окончательно решил уехать в следующий понедельник. Я уже не понимала ни где я нахожусь, ни что я должна делать, оглушенная запахами дыма и цветов в пиано-баре…

4 «Вы уверены, что хотите взять меня в жены на всю жизнь?»

Я шла по городу, каждый шаг казался мне новым приключением, я спрашивала себя, почему именно мне довелось оказаться в гуще таких странных событий: беседовать с президентом, увидеть революцию, наблюдать, как волокут по улицам статую Эль Пелудо под громкий хохот молодежи, впервые почувствовавшей себя свободной. Свергнутая статуя стала символом происходящего. Мрамор сносил все, как хорошую погоду, так и плохую, но гнев студентов оказался похлеще бури в пампе…

Сам дон Эль Пелудо несколько дней спустя отправится на пароходе на острова, где ничто не сможет успокоить его сердце. Он был стар, и враги хотели таким образом вынудить его к самоубийству – среди беспощадных ветров, бороздящих моря. Сутки напролет все обсуждали, куда сошлют диктатора, порожденного аргентинским народом. Трудно было представить себе участь печальнее для человека, по словам честных людей, невинного, но пренебрегшего обязанностями отца нации.

Меня пугала эта странная атмосфера, сгустившаяся над Буэнос-Айресом. Ни одна дверь не выглядела безопасной, каждое окно казалось мне западней. Это было слишком для меня, приехавшей прямиком из Парижа, где все так просто, даже смерть, даже нищета и несправедливость. А здесь всему приходилось учиться заново. Придумывать. Обучение мое продвигалась медленно. Почему я попала сюда именно в тот момент, когда муравейник разворошили? Мне не повезло. Я, недавно овдовевшая, приехала искать друзей, мира, чтобы успокоить свое измученное сердце, а тут всюду лишь всплески недовольства взбунтовавшегося народа, впервые продемонстрировавшего свой характер.

В кармане я нащупала любовное письмо от моего Крылатого Рыцаря, слегка смяла его и теперь при каждом шаге, при каждом движении мышц, при каждом покачивании бедер я слышала его шелест. Я говорила себе, что это любовное письмо… Что любовь… любовь… И продолжала путь.

* * *

Слишком многое свалилось на меня одновременно. Мне пришлось думать, становиться взрослой. Я хотела понять, я знала: во всей этой истории существует что-то, что надо разгадать. Я не ведала, касается это меня одной или жизни в целом, но нужно было внимательно вслушиваться в ритмы нового времени, шедшего мне навстречу. Я замедлила шаг. Посмотрела на серое небо Буэнос-Айреса, низко нависшее над крышами с мансардами, – ни тени, ни листочка, лишь несколько прохожих. И я размечталась о цветущих каштанах на улицах Парижа, о Сене, делящей город пополам, о лавках букинистов, от одного вида которых в такие мгновения на тебя нисходит умиротворение. Однажды подруга аргентинка рассказала мне, что владеет пятью тысячами деревьев. В Буэнос-Айресе деревья считают на штуки. Те, что мы видим здесь, прибывают издалека, их привозят, как заключенных, обещают им прекрасный уход и любовь, если только они как следует вырастут. В этой стране люди ходят на свидание к деревьям, просят деревья хорошенько расти в их садах, подарить им свою тень. Я видела усадьбы, где деревья чувствовали себя хорошо благодаря заботам садовников. Но пампа сурова, она не желает ничего давать даром, хочет остаться единственной, хочет быть пампой. Усилия, которые прикладывают землевладельцы, чтобы вырастить хоть что-то, сродни волшебству. Урожай – чудо. Но чем больше препятствий преодолевает человек, тем больше он достоин чуда…

Письмо Тонио терлось о мое платье, о мое бедро, оно говорило со мной, хотя я не желала его слышать. Я пыталась понять, что произошло со мной в этой суровой и нежной стране. Я чувствовала себя сиротой вдали от каштанов авеню Анри Мартена в Париже, изгнанницей вдали от Люксембургского сада. Я гордилась своим одиночеством, гордость туманила мой взор, однако дарила ощущение настоящей жизни. В этом спектакле мне предложили роль жены. Готова ли я к ней? Действительно ли я хочу ее сыграть? От всех этих мыслей у меня началась мигрень, поэтому я наконец прислушалась к шороху любовного письма. Я сунула руку в карман и медленно вытащила его. Крылатый Рыцарь предлагал мне все: свое сердце, свое имя, свою жизнь. Он писал, что его жизнь – полет, что он хочет забрать меня с собой, что я показалась ему слабой, но он верит, что моя молодость поможет мне справиться со всем, что ожидает нас: бессонные ночи, бесконечные переезды; ни дома, ни вещей, ничего, только моя жизнь, посвященная ему. Еще он писал, что собирается подхватить меня с земли на головокружительной скорости, что я буду его садом, что он принесет мне свет, что рядом со мной он будет чувствовать себя на земле, на земле людей, где есть домашний очаг, чашка горячего кофе, сваренного специально для него, букет цветов, который всегда его ждет. Я боялась читать эти строки, мне хотелось оглянуться назад, вернуться в страну, где домам и людям ничто не угрожает.

Но как победить свои страхи здесь, среди темных улиц? Я устала. Я даже не плакала. Я терзалась, как зверь, попавший в ловушку. Зачем соглашаться на невозможный союз с этим диким орлом, что рассекает небеса, слишком далекие для меня? Почему моя детская душа дала уговорить себя обещаниями облаков и завтрашних радуг? Я закрыла глаза, сунула письмо обратно в карман и направилась в церковь спросить у Бога, что ждет меня в будущем.

Только Он мог исцелить эту рану, открывшуюся в моем сердце. Я вспомнила советы матери. «Бог, – говорила она, – не хочет видеть нас в грусти и сомнениях, мы нравимся Ему веселыми и сильными». Так зачем же Ты так испытываешь меня, Господи? Я дрожала от страха, меня лихорадило, я ничего не соображала, но сердце шептало мне: «Если Кремьё уедет без меня, я останусь одна, без помощи, без защиты. Я стану куклой в руках великого небесного путешественника. Летчика». А письмо все шуршало при каждом моем шаге.

Наконец я добралась до церкви в приходе отца Ланда. Он оказался там, как будто ждал меня. Без всяких предисловий я рассказала ему о своей стремительной помолвке и вынула из кармана письмо. Он медленно прочел его вслух, не столько для себя, сколько для меня. Глядя мне прямо в глаза, отец Ланд произнес:

– Если вы его любите, я советую вам выйти за него замуж. Он сильный человек, он честен, холост, и, если Бог вам поможет, у вас будет счастливая семья.

Я взяла письмо из рук священника и ушла.

И снова осталась в одиночестве на шумных улицах Буэнос-Айреса. Случайно набрела на гостиницу «Испания». Из любопытства зашла. Попросила разрешения взглянуть на свою бывшую комнату. Никто не возражал. На лестницах, в холле – всюду царил страшный беспорядок, но прислуга, казалось, смирилась с ним. Я толкнула дверь в номер, где мне столько толковали о революции. Обнаружила там свой чемодан, но он был слишком тяжел, чтобы я могла захватить его с собой. На нем лежало адресованное мне письмо, на конверте расплылось несколько пятен, похожих на капли воды. Я вскрыла его и начала читать. Это снова было письмо от моего летчика, он в который раз повторял, что хочет на мне жениться, не разрешает мне возвращаться во Францию, прекрасно знает, что я приглашена правительством, и советует мне не вмешиваться в местные политические дела, а принять его любовь. Наш друг Кремьё, писал он, согласен на этот брак, который будет длиться всю жизнь. Еще он просил меня стать взрослой девочкой и позаботиться о его сердце. Я сунула письмо в карман, где уже лежало одно, и оба они нежно зашелестели…

Наконец я вышла из гостиницы. На улице я разговаривала сама с собой, передо мной то и дело возникало его ласковое лицо с круглыми черными проницательными глазами. Последний раз я видела его бодрствующим после нескольких ночей и дней полета, он вошел свежий и улыбающийся как ангел, несмотря на перелет сквозь бурю. Он был готов танцевать или снова лететь. Он мог есть раз в день или не есть совсем, мог выпить целую бочку или оставаться несколько дней без капли воды. Его расписание зависело от бури в небе и урагана в сердце. Однажды он зашел ко мне в гостиницу и увидел, что я держу в руке стакан с водой.

– Так вот чего мне не хватало со вчерашнего дня! – воскликнул он. – Я же ничего не пил. Дайте мне попить.

Я протянула ему стакан воды и бутылку коньяку. Не раздумывая, он вылил себе в рот содержимое бутылки, затем воду. Он забыл, что и остальным тоже хочется пить. Он даже не извинился, так как ненавидел терять нить разговора. Это его ужасно раздражало. Если его прерывали на середине рассказа, он потом долго молчал и иногда весь вечер больше не раскрывал рта. Надо было бы сказать «всю ночь», так как у него было собственное представление о времени. Его посещения затягивались до завтрака, и он считал это совершенно естественным. Иногда его клонило в дрему, он засыпал где придется, и никто уже не мог его добудиться.

Однажды его привезли прямо с аэродрома. Он дал шоферу адрес, и тот привез его ко мне спящего, как доставляют посылки. В гостинице прислуга с усмешкой говорила мне:

– Ваш летчик уснул, его только что доставили: он спит! Он спит!

Ну и что прикажете с ним делать? Я уложила его на диване и попросила горничную присмотреть за ним, когда он проснется. А так как я дорожила своей репутацией, то оставила его в своем номере, а сама сняла другую комнату.

Этот не ведавший усталости человек был чувствителен к самым простым вещам. Например, он ненавидел утруждать себя, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу, и даже если он сыпался ему на брюки, делал вид, что не замечает этого – только бы не прерывать разговора, а на одежду наплевать, гори она синим пламенем!

Я по-прежнему брела в одиночестве по улицам, мечтая о своем спящем летчике… Я была похожа на городскую сумасшедшую, которая бродит, натыкаясь на прохожих, я перестала замечать, куда иду, и вдруг какой-то человек схватил меня за руку и заорал прямо в ухо:

– Садитесь в машину! Садитесь же!

– Ах! Это вы, Тонио?

– Я везде вас ищу. Вы похожи на нищенку, бредете сгорбившись. Что вы потеряли?

– Похоже, я потеряла голову.

Он рассмеялся от всего сердца:

– Вас узнал мой шофер, я бы не смог. Почему вы такая грустная? Вас можно принять за сиротку.

– Да, я грущу, потому что у меня не хватает сил сбежать от вас. И похоже, я не хочу знать правду. Для вас я всего лишь мечта, вы любите играть с жизнью, вы ничего не боитесь, даже меня. Но запомните хорошенько, я не вещь, не кукла: мое лицо не меняется ежеминутно, я люблю каждый день сидеть на одном и том же месте, на своем стуле, и я прекрасно знаю, что вы любите уезжать и нигде подолгу не задерживаетесь. Если вы откровенно скажете мне, что ваше письмо, ваше признание – это эссе о любви, сказка, сон о любви, я не обижусь. Вы великий поэт, вы крылатый рыцарь, вы красивый, сильный, умный мужчина, вы не станете насмехаться над бедной девушкой вроде меня, у которой нет другого богатства, кроме ее души и ее жизни.

– Иначе говоря, вы считаете, что у меня слишком много достоинств, чтобы стать вашим мужем? – ответил он.

– Чтобы стать хорошим мужем – возможно, – задумчиво произнесла я.

– Ах, женщины, все вы одинаковы! Вы любите любовь в поэмах, на сцене театра. Вы любите любовь других, но переживать ее, любить всем сердцем – это совсем другое дело, это дается милостью божьей. Почему вы не верите в любовь? – Он с силой сжал мою руку. – Почему вы, такая молодая, так недоверчивы к жизни? Почему вы с такой горечью относитесь к радостям жизни?

– Сколько раз вы уже хотели жениться, Тонио? Сколько у вас было невест?

– Я вам расскажу. Это было один-единственный раз, в ранней юности. Я обручился с одной девушкой, она была парализована, лежала в гипсе. Доктор сказал, что, вероятно, она никогда больше не сможет ходить, но я играл с ней, я любил ее. Это была невеста моих игр и моих снов. У нее двигалась только голова над гипсом, и она рассказывала мне свои сны. Но она лгала мне. Она была обручена со всеми моими друзьями и каждому внушала, что только он ее настоящий жених. И все мы верили ей: только потом другие женились на девушках, которые могли ходить, и лишь я остался рядом с ней. И она полюбила меня за верность. А потом в ситуацию вмешались взрослые. Взрослые нашли ей другого жениха, гораздо богаче, и я плакал, да, я плакал… Я ничего не умел в жизни, меня призвали в армию. Я выбрал авиацию, я едва проходил по возрасту, мне пришлось творить чудеса… В Марокко мне покровительствовал командир полка. Домой я вернулся летчиком и с тех пор никогда не покидал авиацию, потому что я человек преданный. Я не забыл свою невесту, но впервые с тех пор я хочу жениться на другой.

– А ваши родители?

– Ах, моя мать – замечательная женщина. Я попрошу ее приехать на нашу свадьбу. Она все поймет.

– Но мои родные ждут меня в Сальвадоре. Я совсем недавно овдовела, а мы так недолго знакомы. К тому же я уже практически помолвлена с другом моего мужа. А вас всегда занимают только ваши полеты.

– Да нет же, нет, я не всегда летаю. Я вылетаю только тогда, когда все идет из рук вон плохо. У меня множество пилотов, которые летают по Южной Америке. Но если хотите, мы побываем в пунктах промежуточных посадок на маршруте Южная Америка – Франция. Парагвай, Патагония и еще дальше… Я построил аэродромы в маленьких деревеньках, но сейчас они уже нормально работают. Я останусь в Буэнос-Айресе, чтобы осуществлять общее руководство. Я буду писать. После «Южного почтового» я ничего пока не написал… Только письмо для вас на сорока страницах… Буду говорить, что я восхищаюсь вами, что я люблю вас… Каждый день я буду просить вас стать моей спутницей на всю жизнь. Вы мне нужны. Я знаю, что вы женщина, созданная специально для меня, клянусь вам.

– Я слишком растрогана… если бы я считала, что могу принести вам что-то хорошее, светлое, возможно, я решилась бы снова выйти замуж… но не так быстро… Тонио, вы уверены, что хотите взять меня в жены на всю жизнь?

– Консуэло, я хочу вас навечно. Я подумал обо всем. Вот телеграмма для моей матери. Я написал ее вчера. Я не могу оставить вас даже на день. Посмотрите на письма, которые я вам шлю каждый день: я просто люблю вас и не могу делать ничего другого… Если вы меня любите, я добьюсь того, чтобы вы носили знаменитое имя, не менее известное, чем у вашего мужа Гомеса Каррильо. Чем быть вдовой великого покойника, лучше стать женой живого человека, который будет защищать вас изо всех сил. Чтобы убедить вас, я только что написал вам письмо на сто страниц. Прошу вас, прочтите его, это ураган моего сердца, ураган моей жизни, который летит к вам издалека. Поверьте, до встречи с вами я был одинок в этом мире, лишен надежды. Из-за этого я и жил в пустыне, ремонтировал самолеты. У меня не было женщины, надежды, цели… Меня позвали сюда, я вкалываю, зарабатываю много денег. У меня солидный счет в банке, ведь я откладываю уже двадцать шесть лет. Я живу в холостяцкой квартирке на улице Херемес – там есть только птицы и лишь изредка появляются люди. Я снял ее на неделю, да так там и остался. Я выполню свой долг по отношению к родным. Что же касается моей профессии, то вы сами прекрасно знаете, что она опасна, как и многие другие. Я даже не стал покупать зимнее пальто – боялся, что не доживу…

Я нравилась ему потому, что могла, как и он, если бы захотела, сама распоряжаться собой. Вдвоем мы могли бы создать абсолютно новый союз. Свободный.

Кремьё одобрил наш план:

– У вас будет очень насыщенная жизнь, не слушайте завистников, всегда идите вперед.

Мне же он доверительно сообщил:

– Он великий человек, заставьте его писать, и мир заговорит о вас обоих.

Через несколько дней Кремьё уехал.

В ресторане «Мюнхен» мой великий Тонио, одетый в светлый костюм, говорил, что не может уснуть. Что скоро мы поженимся, это вопрос нескольких дней. Приедет его мать. Для нашей будущей семьи уже был снят прекрасный дом в Тагле. Если я буду себя хорошо вести, говорил он мне, я могу переехать туда уже сейчас, не обращая внимания на мнение буэнос-айресского общества, потому что он станет моей жизнью, всей моей жизнью.

И я переехала в Тагле. Друзья собрались отпраздновать новоселье. Чтобы сыграть свадьбу, ждали только мою будущую свекровь. Рикардо постоянно давал концерты. Он приезжал к нам и щедро одарял нас своим талантом, который приводил Тонио в восхищение.

Домик оказался небольшим, но в нем была огромная терраса и небольшой уединенный кабинет, где я поставила бочонок портвейна с золотым краником, чучела животных, повесила на стену шкуру дикой ламы и свои рисунки. Наши друзья прозвали эту комнату спальней «анфан террибль».

Я была счастлива: «Когда ищешь внутри себя чудо, ты его находишь. Говоря языком христианки, когда ищещь божественное начало, в конце концов обретаешь его».

5 «Я не могу жениться вдали от родных»

– Куда это поставить, Тонио? – спросила я, увидев его чемоданы и полные бумаг ящики в холле нашего нового дома.

– Не важно. Можно в гараж, чтобы не загромождать дом. Все десять ящиков заколочены, к тому же они деревянные, так что с бумагами ничего не случится. Впрочем, я даже не помню, что там. Но это все мое богатство, дорогая. Я таскаю его с собой от одной посадки к другой. Каждый ящик – это промежуточная посадка, гостиница, где я останавливался, с тех пор как стал летать. Но я не всегда был летчиком, еще я был мастером по ремонту самолетов в Рио-де-Оро… [12]  Тогда я был молод!

– Когда это было, Тонио?

– Три года назад. Время летит быстро, знаете ли. Месье Дора как-то вызвал меня к себе в кабинет. Месье Дора слов на ветер не бросал. Он действовал, думал, любил свою работу, потому что его работа помогала людям передвигаться. Месье Дора всегда будил в человеке лучшие чувства. Пилоты не слишком любили его, но хотели быть на него похожими… и я тоже! Я летал по маршруту – туда-сюда. Однажды в Тулузе он вызывает меня в свой кабинет. «Вы отправляетесь в Порт-Этьенн, вылет в три пятнадцать. Останетесь там на несколько месяцев, работа нетрудная, но мы слишком часто теряем самолеты». Я сказал Дора: «А как же моя семья?» – «Вы напишете им с самолета». – «А мои вещи, месье Дора?» – «Не берите слишком много, самолет и так перегружен почтой. Захватите бритву и зубную щетку. Там очень жарко – пятьдесят градусов в тени». Потом сказал очень громко: «Не опаздывайте. Следующий».

Вошел другой пилот. Я был вне себя. Ехать или не ехать? Я прекрасно знал, что, если я откажусь, меня уволят. Это будет конец моей летной карьеры. Я выкинул из головы все намеченные встречи. Спросил у своей совести: отказаться или согласиться? Отказаться было бы слишком просто. Я должен был согласиться. Я всегда мог сказать «нет» там, на месте, и вернуться. В конце концов, это же не каторга. Я написал матери, друзьям и в назначенное время был на аэродроме. Месье Дора, не говоря ни слова, отвез меня к самолету. Только рукой помахал, когда я уже поднялся в воздух.

На следующий вечер в Порт-Этьенне мы выпили кофе, съели шоколаду. У тамошнего радиста оказались хорошие запасы провизии. Я, как обычно, не привез ничего… Но что же вы стоите, дорогая! Давайте сядем на эти ящики, как в Порт-Этьенне! Дора высылал мне их один за другим, а я их там заколачивал. Все мое имущество было внутри. Но в Порт-Этьенне мне ничего из этого не пригодилось. Я ходил нагишом, разве что с полотенцем на голове во время долгих прогулок. Я брал с собой карабин, так как далеко отходить от ангара оказалось небезопасно. Мавры как были, так и остаются врагами христиан, но это самый чистый народ, какой я когда-либо встречал…

Мы вели с ними переговоры, полные хитростей и уловок, достойных «Тысячи и одной ночи», чтобы заполучить ангар. Они запросили у нас вес ангара в золоте, за это они бы позволили нам оборудовать там свою базу. Позже я узнал, что с ними всегда нужно соглашаться, а настоящую цену обсуждать потом. Они просили также тысячу верблюдов и тысячу рабов, вооруженных девятью тысячами карабинов, тонну сахара и чая! Естественно, мы согласились. В конце концов, после встречи с вождем племени, который нанес нам неофициальный визит в сопровождении двух слуг, вооруженных винтовками, мы подарили им мяту, от которой они никогда не отказывались. Нам пришлось сесть на корточки, и так мы завоевали их доверие. Результат: сто песет, десять фунтов чая, столько же сахара; что же касается рабов, то мы бы купили их, если бы нашли, но это оказалось не так-то просто. Знаете ли вы, каким способом людей превращают в рабов?

– Нет.

– Вы не устали?

– Нет, я люблю ваши истории. Мне кажется, они неисчерпаемы…

– Ну так вот: мавры посылают своих доверенных людей купить чаю, сушеной мяты, сахару и винтовок. Те втираются в доверие к пастухам, которые стерегут стада, принадлежащие богатым торговцам коврами, медом или медью, и ведут себя очень дружелюбно. Пастухи поддаются на эти уловки, хотя прекрасно знают, что мавры, переодетые марокканцами, – это волки, которые могут сожрать и стадо, и самих пастухов. Но арабы любят риск. Так что мавр расставляет ловушку: «Пойдем со мной, ты же знаешь этот район. У меня небольшое стадо в таком-то месте, я доверю его тебе. Ты будешь моим другом».

И пастух запасается едой, прощается с женой и уходит… Оказавшись на своих землях, мавры будто случайно встречают других мавров и говорят пастуху: «О! Мы сделаем из тебя прекрасного раба, ты крепкий, ты нам нравишься». На несколько дней его сажают в яму, на час в день извлекают оттуда, сажают туда другого раба, а первого в это время бьют кнутом… чтобы размялся. Дают ему стакан воды и сажают обратно в яму с коробкой на голове. После полнолуния совершают такой обряд: вытаскивают его из ямы, на этот раз никакого кнута, одевают во все новенькое, дают поспать, прекрасная рабыня делает ему массаж, она – его жена, и все вокруг обращаются с ним по-дружески. Теперь он может стать хорошим и верным рабом. Если он сбежит, в чем никто не сомневается, его поймают и в другом племени будут так же над ним измываться. После трех-четырех подобных обрядов даже самый закаленный человек становится хорошим рабом. Если он молод, жена господина становится его любовницей, и он подсыпает господину яд, чтобы сбежать с ней в другое племя…

– Да, есть разные способы делать людей рабами, даже в Библии, – сказала я. – Я бы хотела стать вашей рабыней, но по любви…

Тонио рассмеялся:

– Вы сами не понимаете, что говорите, девочка моя.

Посреди всех этих коробок он показался мне огромным, просто гигантом. Он обладал выносливостью мавра. Мы решили, что коробки отправятся в его кабинет на третьем этаже. Он переносил их, как другие носят книги. Без малейшего усилия. Я смутилась, мне казалось, что я недостойна его. Я должна была бы уже давно организовать этот переезд, чтобы он наконец почувствовал себя дома.

На следующий день, после того как он уехал на аэродром в пять часов, я начала открывать коробки. После трех дней адской работы у меня раскалывалась голова. Я не разрешала ему подниматься наверх, а на третий день объявила:

– Зайдите в свой кабинет.

– Ладно, раз вы так хотите, – рассеянно сказал он.

И вошел.

– Ох, никаких коробок! – воскликнул он и побагровел от гнева. – Кто рылся в моих вещах?

– Я.

– Вы, моя милая?

– Смотрите, на этом столе все сложено по порядку. Мне было нелегко. Взгляните. Основные документы здесь. Так же как и радиограммы из полетов… К каждой стопке прикреплен листочек, все они собраны в папки, пронумерованные красными чернилами:

1. Письма женщин из Марокко.

2. Письма женщин из Франции.

3. Семейная переписка.

4. Деловые письма и старые телеграммы.

5. Заметки о полетах.

6. Неоконченные письма.

Литература помечена черными чернилами.

Черновики.

Заметки о страхе.

Семейные фотографии.

Фотографии городов.

Фотографии женщин.

Вырезки из старых газет.

А здесь я собрала:

Книги;

Тетради;

Судовые журналы;

Общие материалы;

Музыку;

Песни;

Фотоаппараты и линзы;

Картотечные ящики;

Альбом с коллажами.

А все мелочи и сувениры лежат в книжном шкафу. Коробки пусты. Клянусь вам, что ничего не пропало. Здесь в одной коробке остались конверты от нескольких писем и старые газеты. Я сделала все, что смогла, чтобы все ваши вещи были у вас под рукой.

– Да-да, а сейчас оставьте меня. Мне надо побыть одному. Я вам очень признателен. Я буду работать день и ночь над вашей книгой.

– Над вашей бурей, – уточнила я.

– Нет, она прошла. Я должен рассказать о ней, чтобы доставить вам удовольствие. Принесите мне чаю, я не буду ужинать. Я хочу остаться наедине со своими бумагами.

Я закрывала своего жениха в его кабинете, и только при условии, что он напишет пять или шесть страниц, он имел право прийти в спальню будущих супругов. Но не раньше. Ему нравилась эта игра.

Леон и его жена – наши слуги-чехи – часто расспрашивали меня о нашей свадьбе. Мать Тонио все не отвечала. Друзья из консульства сообщили нам, что семья Тонио собирает информацию о моем происхождении. Это известие впервые омрачило нашу совместную жизнь. Мне это не понравилось. Я нервничала, но не позволила ему уменьшить количество страниц. Он втянулся в работу и даже благодарил меня за строгость. Аргентинские друзья спрашивали наперебой: «Когда же свадьба?»

Двое друзей моего бывшего мужа приехали сообщить, что наше поведение возмутило весь Буэнос-Айрес. Что я не имею права оскорблять подобным образом память о Гомесе Каррильо. Я предоставила Тонио отвечать на эти выпады.

Мы назначили дату свадьбы. Когда она настала, мы пошли в мэрию расписаться. Я была довольна. Раз его мать не приехала, ладно, мы отложили до ее приезда венчание в церкви. В этом мы пришли к согласию, и друзья из дипмиссии поддержали нас. Мы сами себе хозяева. Оба мы оделись во все новое. После мэрии отправимся в ресторан «Мюнхен».

– Ваше имя? Ваш адрес? Сначала дама.

Я продиктовала свое имя и адрес. Потом настал черед Тонио. Он дрожал, глядя на меня со слезами, как ребенок. Я не могла этого вынести и крикнула:

– Нет, нет, не хочу выходить замуж за плачущего мужчину, нет!

Я потянула его за рукав, и мы как сумасшедшие выбежали из мэрии. Все было кончено. Я чувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди. Он взял меня за руки и произнес:

– Спасибо, спасибо, вы так добры, вы очень добры. Я не могу жениться вдали от родных. Моя мать скоро приедет.

– Да, Тонио, так будет лучше.

Мы больше не плакали.

– Пойдемте обедать.

Про себя я поклялась никогда больше не переступать порог этой мэрии. Я все еще дрожала. Мое приключение подходило к концу.

* * *

Домик в Тагле, который прежде наполняло пение птиц и наши мечты, погрузился в уныние. Я задыхалась. Друзья все реже приезжали навестить меня. Часами я просиживала, глядя на равнину перед домом – без единой мысли в голове, с разбитым сердцем. Я влюбилась в человека, который боится жениться. Он соблазнил меня, а теперь отдаляется…

Аргентинские друзья больше не приглашали меня к себе. В их глазах я была «веселой вдовой». Мой летчик выходил в свет в одиночестве. Я молилась. Я решила никогда больше не заговаривать с Тонио о нашей неудавшейся свадьбе. После того как он поблагодарил меня на пороге мэрии, он больше не возвращался к этой теме. Пути к отступлению у меня не было. Мне полагалась пенсия как вдове аргентинского дипломата, но я не решалась больше ни о чем просить друзей Гомеса Каррильо.

Я заперлась дома в Тагле. Тонио теперь почти не ужинал со мной. Я привыкла к тому, что, даже оставаясь в Буэнос-Айресе, он никогда не ел дома. Он возвращался вечером, чтобы переодеться и побриться, я сидела в будуаре, делая вид, что поглощена книгой или журналом. Он заглядывал попрощаться:

– До скорого, дорогая.

Виновато целовал меня и сбегал, не в силах унять дрожь.

Возвращался Тонио поздно ночью. Я ждала его. Я всегда была одета в длинное платье, улыбалась, будто готовилась отправиться на бал, заводила разговор о литературе, рассказывала истории из своей прошлой жизни… Мы вместе пили очень холодное шампанское. Он слегка расслаблялся, и, хотя меня томила печаль, я делала вид, что между нами все по-прежнему. Я говорила ему:

– Всего пять страниц бури сегодня вечером.

И он уходил к себе в кабинет.

– Отведите меня за руку, я не могу сам подняться по лестнице.

Он был как ребенок. Я усаживала его в кресло, целовала и шепотом повторяла на ухо:

– Пишите, пишите, это необходимо. Кремьё говорил: «Нужно, чтобы он писал», – так что поторопитесь.

– Спасибо, спасибо, я буду писать, раз вы так настаиваете.

И наутро я находила несколько страниц, исписанных неразборчивым почерком, на небольшом письменном столе у себя в будуаре.

Он уезжал на работу, а я спала все утро. К трем-четырем часам дня я вставала с постели совершенно разбитая. Я ничего не ела. Леон говорил мне:

– Если мадам не будет кушать, мы с женой тоже откажемся от еды.

Однажды пришло приглашение на чай от одной из наших подруг, но она приглашала одного Тонио. Как обычно, он заехал домой переодеться и побриться. Мое сердце не выдержало. Я попросила его остаться со мной, но он отказался.

– Я договорился потом поужинать с друзьями.

Я оделась во все черное и, обезумев от горя, побрела по улицам куда глаза глядят. Я проклинала себя, встречая свое отражение в витринах. Неожиданно передо мной остановился молодой человек. Большой поклонник Гомеса Каррильо.

– Консуэло, ты одна?

– Да, Луисито.

– Пошли со мной.

– Куда?

– В гости на чашку чая.

– Но меня не приглашали.

– Это у моей тети, пошли скорей.

Меня приняли с распростертыми объятиями, однако без шуточек не обошлось. Дружеская поддержка вернула мне былую смелость. Внезапно я почувствовала себя прекрасно вдали от своего летчика-донжуана, с его историями о приключениях в пустыне. Я объявила, что уезжаю первым же рейсом, неотложные дела призывают меня в Париж.

В дом вернулись цветы и друзья Энрике. Они осыпали меня любезностями. Меня снова стали приглашать повсюду. А летчик оставался в одиночестве дома в Тагле, ожидая свою матушку.

Я взяла билет на ближайший теплоход.

– Когда появится ваша маменька, – заявила я Тонио, – объясните ей, что у меня дела в Париже. Меня ждет Люсьен, я выхожу за него замуж. Это судьба.

Он не ответил. Дни текли быстро, я приглашала друзей, ходила в кино, бесцельно гуляла по улицам. Наконец я оказалась на борту теплохода, который увозил меня с моим разбитым сердцем во Францию. Моя каюта была полна цветов. Друзья поняли мою печаль.

Я заснула еще до того, как судно отчалило. Когда я проснулась, мы уже были в открытом море. Офицер принес мне телеграмму. От Сент-Экзюпери. Он сообщал, что летит над кораблем… Время от времени будет подавать мне знаки. Я была ни жива ни мертва от страха.

Я не выходила из каюты до самого Рио-де-Жанейро, где встретилась со своим учителем и другом Альфонсо Рейесом [13] . Мать Тонио находилась на другом корабле, стоявшем на якоре уже несколько часов. Мне не хотелось в ней пересекаться.

После восемнадцати дней плаванья – наконец-то Гавр, таможня, моя квартира на улице Кастеллан. Я снова в Париже. Когда я спросила консьержку, она ответила, что Люсьен не заходил ни разу. Где он? В дверь постучали: это оказался Люсьен собственной персоной. И тут же зазвонил телефон. Я сняла трубку, даже не успев поприветствовать Люсьена:

– Алло?

– Вас вызывает Буэнос-Айрес, не кладите трубку.

Затем:

– Это я, Тонио. Дорогая, я отплываю первым же рейсом, чтобы догнать вас, чтобы жениться на вас.

– Послушайте, ко мне пришли.

– Люсьен?

– Да.

– Ладно, гоните его в шею, я не хочу, чтобы вы с ним виделись. Я привезу вам пуму.

– Что?

– Пуму. Я сойду на берег в Испании, чтобы увидеть вас поскорее. Сейчас же выезжайте в Испанию. Поезда отвратительны, отдохните в Мадриде и ждите меня в Альмерии.

– Извините, я уже сказала вам, что ко мне пришли.

Такие разговоры повторялись изо дня в день. Потом я сдалась, потому что однажды он сказал мне:

– С вашего отъезда наш слуга Леон не просыхает, рис недоварен, и у меня украли белье. Я приеду за вами, чтобы жениться на вас в любой стране мира… а вы приготовите мне очаровательную спальню, но без золотого бочонка… потому что у меня его украли. Я больше не пишу. Моя мать плачет от горя, потому что я в отчаянии. Наша недолгая разлука довела меня до безумия.

Я любила его. Но понимала, насколько спокойнее моя жизнь без него. Как вдова Гомеса Каррильо я располагала солидной рентой, и если я выйду замуж, то я ее потеряю. Мне нужно было много сделать, чтобы уладить свои дела, серьезно все обдумать, но каждый телефонный звонок из Буэнос-Айреса – из дома в Тагле – сводил меня с ума. Так что однажды я уступила: «Хорошо, встретимся в Альмерии».

* * *

Я уехала, не предупредив Люсьена, который вел себя отвратительно. Свою собаку я оставила секретарше, которая уверяла, что безумно ее любит… так же как и мою машину. Все вернулось на круги своя.

* * *

Я очень хорошо помню маленький местный поезд, горячие кирпичи и медные емкости, наполненные горячей водой, чтобы пассажиры могли согреться. Кто-то в купе играл на гитаре. Под перестук колес я слушала припев: «Porque yo te quiero, porque yo te quiero!» [14] , и я ехала к своему Тонио, повторяя про себя: «Porque yo te quiero!»

Мадрид, потом Альмерия, день его прибытия. Я подъехала к кораблю на весельной лодке со специальным разрешением. Корабль потерпел аварию – сломался винт, и высадка откладывалась на несколько дней. Я попросила объявить о себе, раздался крик: «Жена летчика Сент-Экзюпери». Он услышал и, оставив на борту мать с пумой, бросился в мои объятия. Он объявил, что его с матерью ждут в Марселе. Что вся семья ждет их там. Но он не хотел знакомить нас тут же. Нам так много надо друг другу сказать, объяснил он… Его мать намекнула, что брак с иностранкой шокирует старших представителей семейства. Но заключила: «Все уладится, надо только подождать!»

Она вела себя с ним очень дипломатично. Понимала, что он большой ребенок и что, если его наказывать, он сбежит навсегда…

– Я не хочу ссориться с мамой, понимаешь? [15]  Я потихоньку сойду на берег в Альмерии, мы купим подержанную машину с шофером и за наш медовый месяц проедем всю Испанию.

Я была согласна на все.

Валенсия… постоялые дворы… наш смех… наша молодость…

6 «Консуэло, эта опереточная графиня…»

Антуан и вправду не был похож на других. Я все время повторяла себе, что сошла с ума, связавшись с ним. У меня есть дом во Франции, состояние, унаследованное благодаря щедрости моего мужа, так зачем же изводить себя? Все было так просто. В Париже у меня много друзей, к тому же, откажись я выйти замуж за Тонио, я бы сохранила свое состояние, потому что Гомес Каррильо был обеспеченным человеком, его книги публиковались в Испании и Париже: если бы я сохранила его имя, я бы не знала забот.

Но я продолжала мечтать о Тонио. Я уже продумала нашу жизнь. Мы будем жить в моем доме на юге – в Мирадоре, последнем пристанище Гомеса Каррильо. Тонио закончит книгу, и потом мы поедем в Италию, в Африку, в Китай. Он снова будет летать, работать на компанию «Аэро-Ориент»… Планы роились в моей голове.

Мы с ним ни словом не обмолвились о снедавшей нас тоске. В каждой деревне, которую мы проезжали, Тонио преподносил мне подарок.

– Я хочу, чтобы вы все потеряли. Я бы сам тогда дарил бы вам все, что ни пожелаете.

Он похудел, казалось, он страдает. В первый вечер, оказавшись вместе, мы так и не смогли уехать из Альмерии. Слишком сильны были наши чувства, обостренные сомнениями и болью.

– Я хочу задать вам только один вопрос, – шептал побледневший Тонио, дрожа от нежности и беспокойства. – Я не спал последние ночи, вы знаете, я никогда не жаловался на бессонницу, только в эти последние часы, отделявшие меня от вас. Моя пума на пароходе маялась, я не очень хорошо кормил ее, и она пыталась укусить матроса, ее, скорее всего, усыпят. Но я был еще несчастнее. Я не мог думать ни о чем, кроме вашего лица, вашей манеры говорить. Прошу вас, поговорите со мной, почему вы все время молчите? Вам кажется, что я недостаточно страдал? Телефоны в Буэнос-Айресе – это настоящая пытка, а вы никак не желали говорить громче, отчетливее. Почему? У вас все время кто-то был? Какой же я болван, зачем я теряю время, жалуясь на свои несчастья, ведь теперь я обрел вас и никто в мире не сможет нас разлучить. Ведь так?

– Да, Тонио, любовь – это как вера. Я уехала, потому что у вас не было веры в меня. К тому же ваши родные начали наводить обо мне справки. Понимаете, это ужасно меня оскорбило.

– Я все объясню, девочка моя. В Провансе, где живет моя семья, люди из поколения в поколение женятся на женщинах своего круга. Новое лицо, иностранка – это для них как землетрясение… и они хотели получить информацию, чтобы успокоиться… В Париже часто случается, что молодой человек из хорошей семьи женится на богатой американке. Но в Провансе – пока еще нет, мы живем по старинке. Моя драгоценная мамочка совсем потеряла голову и заставила нас немного подождать. Вот и все, и я счастлив, что вы отреагировали именно так. Если бы вы не уехали, моя мать обвенчала бы нас в Буэнос-Айресе, и мне бы было не по себе. Я так и не понял, что произошло со мной тогда в мэрии. Я сказал себе: это на всю жизнь, но я не уверен, что смогу сделать ее счастливой. Раз она хочет уехать, пусть уезжает, пусть она берет на себя ответственность за разрыв, и даже лучше, что так случилось, убеждал я себя, тогда мне как раз надо было уладить непростые дела с компанией «Аэропосталь». Я подписывал чеки, не имея представления, за что плачу, а моя драгоценная маменька безмятежно совершала свой круиз… Так что вы бросили меня, и я был счастлив. Да, потому что вы доказали мне, что можете идти по жизни собственным путем! Я чувствовал, что вы печальная, и сильная, и такая красивая, и мне хотелось посмотреть, на что вы способны. Но я не планировал этого. Когда вы по-настоящему уехали, я готов был утопиться, да, утопиться. Моя матушка может рассказать вам о нашем пребывании в Парагвае, на озере в окрестностях Асунсьона. Я не раскрывал рта. Я считал часы, ожидая корабля, на котором мог бы вас догнать. Я бы похитил вас в любом случае, даже если бы вы не приехали в Альмерию, даже если бы вы вышли замуж за Люсьена. Но скажите же мне, что я вам тоже нужен.

– Ах, Тонио, правда в том, что я здесь, хотя я уже помирилась с Люсьеном. Я рассказала ему всю нашу историю, все свои страдания, он утешил меня, пообещал, что заставит меня вас забыть. И вот теперь я уехала из Парижа, не сказав ему ни слова. Из Мадрида я отправила ему телеграмму, меня мучили угрызения совести. Я уж и не помню, что ему написала.

– Не волнуйтесь, не думайте ни о чем, что не имеет отношения к нам двоим.

– Но он тоже человек, он страдает.

– Не беспокойтесь, я схожу к нему, объясню, что мы с вами оба безумцы, опасные сумасшедшие, спятившие от любви. И что он, господи боже мой, навсегда останется вашим старинным другом. Я не в обиде на него за то, что он любит вас. Весь мир должен любить вас! Я заберу вашу собаку и вашу машину, ваши документы. Обещайте мне, что мы никогда больше не будем говорить о нем, никогда. Я все устрою так, что вы об этом даже не узнаете.

– Хорошо, Тонио, я навсегда доверяю вам свою жизнь, навсегда.

Мы прожили в гостинице в Альмерии довольно долго. Тонио решил нанять такси, на котором мы могли бы ездить по городу, а потом пересечь всю Испанию. Он не хотел сам вести машину, так мы оказались бы, говорил он, слишком далеко друг от друга. Апельсиновые деревья Валенсии, деревеньки на белых скалах, места, где он побывал в юности, – все это он хотел мне показать.

Он смеялся как большой ребенок. Шофер чуть с ума не сошел от наших разговоров по-французски.

В конце концов пришлось вернуться во Францию – из-за моей собаки, из-за Люсьена, из-за родных Тонио. Он хотел задержаться еще на несколько дней. Но я боялась слишком надолго отрывать его от семьи, они ждали его, не знали, где он.

В Мирадоре мы были счастливы. Ничто не нарушало нашего спокойствия. Разве что слишком сильный запах мимозы. Мы не решились сжечь цветы и поэтому беспрестанно чихали. Ах, мимоза и пестрые платки!

Я снова стала невестой, которая не ждет свадьбы… Мы говорили друг другу, что не повторим ошибки людей, которые быстро начинают ненавидеть друг друга, потому что их поженили насильно или они обвенчались, чтобы доставить удовольствие родителям. И Тонио добавлял:

– Вы моя свобода. Вы земля, на которой я хочу прожить всю жизнь. Законы – это мы сами.

Однако Агей находился всего в часе езды от Мирадора. Агей – поместье зятя Тонио, где жила его сестра Диди. Она приехала к нам в гости. Они вдвоем часами гуляли по саду, а я сидела дома в кресле и ждала.

– Прошу вас, будущая новобрачная, – сказал Тонио, – читайте, не ждите нас. Беседа, посвященная вам, бесконечна… Только ваше исчезновение может положить ей конец, так что пойте, читайте, работайте!

Однажды Диди сообщила нам, что одна из их кузин уже выехала, чтобы повидать Тонио и познакомиться с его будущей супругой. Я забеспокоилась. Что это еще за кузина?

– Герцогиня, – пояснил мне Тонио.

– Нет, Тонио, я не поеду. Давайте вы повидаетесь с ней без меня.

– Знаете, она ведь приедет с Андре Жидом.

– Да?

– Андре Жид – ее близкий друг. Он хочет со мной поговорить. Поедемте со мной.

И я решила присутствовать при встрече со старым писателем и кузиной, так как она явно решила познакомить Тонио с какой-нибудь богачкой. Господи боже, сколько всего предстояло понять и пережить бедной девушке из страны вулканов! Я не знала, как ведут себя герцогини, и не подозревала, какие интриги могут сплести родственники, чтобы расстроить свадьбу… Андре Жид действительно приехал в Агей вместе с кузиной. У него был слащавый – иногда до приторности – голос женщины, потрепанной невзгодами, с нерастраченным запасом любви. Кузина не представляла собой ничего особенного – элегантная дама на красивой машине. Со мной она была исключительно – порой чрезмерно – любезна. И только мать Тонио отнеслась ко мне по-дружески, она была внимательна и полна сочувствия. Я выдержала экзамен. Впрочем, во время обеда я поперхнулась, парикмахер слишком сильно завил мне волосы, я потела, с трудом переваривала пищу и вдобавок разлила вино на брюки Тонио… Больше я ничего не помню. Сильнейшая мигрень стерла из памяти лица друзей и гостей, и я в полной меланхолии заперлась в Мирадоре. Я слышала, как Тонио мечется по дому, словно пума в клетке… Однако же он начал осваиваться в Мирадоре – уходил, возвращался, уезжал снова…

А еще Тонио ухаживал за мной. Он не доверял врачам из Ниццы, а потому читал странные медицинские трактаты, написанные испанскими учеными. Среди книг Гомеса Каррильо он обнаружил несколько его довольно известных произведений о магии и теперь днем и ночью сидел над старинными эзотерическими рецептами, радуясь как ребенок новой игрушке.

Потом он пересказывал мне невероятные истории, которые я бормотала в бреду. Бред без лихорадки, уточнял он.

Я дрожала от слабости и страха. Тонио изо всех сил старался меня ободрить. Он хотел вселить в меня уверенность. Но меня ужасала одна мысль о том, чтобы снова встретиться с его семьей, с его друзьями. Какая влюбленная невеста не дрожала бы перед целым кланом, считающим ее жениха своей собственностью? Я пришла из другого мира, с другой земли, из другого племени, я говорила на другом языке, я ела другую пищу, я жила по-другому. Все это и было причиной моих страхов, при этом я не могла понять, какой тактики лучше придерживаться в роли невесты. Я не понимала, почему с самого начала из-за этой свадьбы происходит столько недоразумений. Что касается денег, то мы бы могли их получить, используя книги и имущество Гомеса Каррильо: одно путешествие в Испанию – и деньги рекой бы потекли к соснам Агея… У Каррильо был даже дворянский титул – маркиз, да и Сандовали происходили из высшего общества… В моей семье были священники и даже кардиналы… В моих жилах течет кровь индейцев майя (в ту пору в Париже это было модно), идущая от Сунсинов, а легенды о вулканах могли бы развлечь высокомерных родственников Тонио… Но их удерживало что-то более глубокое, какое-то предубеждение против смешения кровей…

Это мучило Тонио, и он решил на время прекратить писать. Был не в состоянии. Он безуспешно пробовал делать это, но противостояние Мирадора и Агея не давало покоя его сердцу. Я больше ничего не говорила. Однажды он признался мне, что скоро получит работу летчика. Я обрадовалась:

– Да, я пойду с вами на край света. Вы мое дерево, а я буду плющом, обвившимся вокруг вас.

– Нет, вы мой черенок, – говорил он мне. – Мой кислород, мой ветерок неведомого. Только смерть разлучит нас.

И мы смеялись над смертью. Я просила его рассказать мне об опасных полетах, когда ему приходилось сталкиваться со смертью лицом к лицу.

Позже писатель с женским голосом и герцогиня написали Тонио письмо. Излагали свое мнение обо мне. Нелестное.

Напрасно он пытался заставить их принять меня. Я не была француженкой, они не хотели меня видеть, знать меня, игнорировали мое существование. Я частенько жаловалась Тонио, а он говорил, что от этого у него начинает болеть голова…

Андре Жид, так неприязненно отнесшийся ко мне, записал в своем дневнике слова, которые и сейчас можно прочесть: «Из Аргентины Сент-Экзюпери привез новую книгу и невесту. Книгу прочел, невесту увидел. Поздравил его, но в основном с книгой…»

Тонио по-прежнему крепко держал меня. Хваткой исполина. Он любил меня. А я была смертельно оскорблена окружавшей меня несправедливостью. Ничто не возмущало меня так, как несправедливость. Я начала выискивать у своих будущих родственников маленькие недостатки. Но я хотела преодолеть разделявшие нас препятствия. Я прощала их. Симона, старшая сестра Тонио, была образованной, блестящей девушкой, которая могла бы стать моей лучшей подругой – нас сближали не только общие интересы, но и богатое воображение. Но судьба распорядилась так, что она должна была стать моей золовкой. Я забрала у нее брата. Следовательно, я воровка. А она – обворованная… Тонио был ее единственным братом. Позже она написала обо мне забавно и злобно: «Консуэло, эта опереточная графиня…» [16]  Я решила поднять перчатку, но все это стоило мне слез. Только мать Тонио с ее незаурядным умом и религиозностью хотела исключительно счастья сына. В ее глазах я не совершила преступления, родившись не во Франции. Я была женщиной, которую любит ее сын, и этим все сказано. Значит, я по определению хороша, раз Тонио любит меня. Она относилась ко мне очень доброжелательно. Я успокаивалась, глядя на ее седые волосы. Она от души смеялась над моими историями про Тихий океан. И, будучи верующей, она не могла допустить, чтобы мы до конца жизни так и остались любовниками. Мнение родственников ее не беспокоило. Она сама вырастила своих детей, и никто, кроме нее, не имеет права запрещать им делать то, что они хотят. Тонио хочет Консуэло, значит, Тонио получит Консуэло вопреки мнению всего семейства! И мнению Андре Жида!

7 Цитадель Агей

Мои знакомые былых времен, друзья моего первого мужа, стали наезжать в Мирадор – семейство Поццо ди Борго, доктор Камю… Мне нравилось бывать на цветочном рынке в Ницце, Тонио меня сопровождал – это обычно происходило ранним утром и напоминало ему вылеты на рассвете под аккомпанемент воющего ветра. … Запахи моря, груды гвоздик, хризантем, мимоз, букетики пармских фиалок, которые росли в часе езды от Ниццы, в горах, где снег лежал даже летом.

С огромными охапками цветов мы с Жюли Дютрамбле и малышкой Тутуной возвращались домой. Это были дни школьных каникул. В Мирадоре пахло цветами, но это плавное течение жизни вселяло в моего жениха задумчивость. Я испугалась, что ему уже скучно со мной. «Нет, – ответил он. – Совсем наоборот». Он с трудом переносил мое отсутствие, даже если я уезжала всего на час. Ему не нравилось, что я водила машину. «Ты можешь разбиться», – повторял он.

В глубине души я не понимала, о чем он так тревожится. Наверное, он боялся за нас обоих, за наш странный союз. Я убедила себя, что раз у нас нет никаких гарантий, раз мы шокируем общество, то нужно найти способ гармоничного существования вдвоем – навечно.

Но как достичь этого согласия?

Мы не хотели регистрировать брак в мэрии, потому что так я бы потеряла ренту, полагавшуюся мне как вдове Гомеса Каррильо.

В воскресенье на мессе Тонио, увидев, что я задумчива, угрюма и даже не хочу причащаться, громко расхохотался прямо в церкви и во весь голос, словно продолжая разговор с самим собой, начатый во время молитвы, которую он, казалось, бормотал с начала службы, произнес:

– Но это же так просто, мы всего лишь обвенчаемся в церкви.

Люди обернулись к нему, но он уже исчез. Я обнаружила его в машине – сняв пиджак, он читал газету.

– Консуэло, я хочу, чтобы нас обвенчал священник, без всякой мэрии, как в старые добрые времена. Я хочу, чтобы мы поженились в церкви, так что, если у нас будут дети, мы будем жить в мире с собой и с законами.

Я рассмеялась:

– Но, Тонио, во Франции сначала нужно зарегистрироваться в мэрии. Это в Андорре или в Испании – я уже не помню где – можно обвенчаться только в церкви.

– Так поедем куда-нибудь. Вы согласны?

– Да, Тонио, это было бы чудесно. Мне не придется менять имя, и с моими делами все будет в порядке. В тот день, когда ты перестанешь меня любить, ты сможешь уехать с моим сердцем в руках, и оно будет освящено…

– А если ты однажды полюбишь другого, ты станешь клятвопреступницей, но я не хочу, чтобы ты уезжала!

Мы поцеловались и пообещали друг другу, что никогда не забудем этой клятвы.

Но однажды появилась его мать, с ног до головы одетая в черное. Она сообщила нам:

– Дети мои, вы поженитесь двадцать второго апреля в мэрии Ниццы, это займет всего несколько минут. Я все устроила. Дайте мне ваши документы, я хочу сегодня же записать вас на определенный час.

– Консуэло, найдите наши документы, – приказал Тонио. – И отдайте их моей матери.

Все было решено, спорить бесполезно…

* * *

Двадцать второго апреля в условленное время мы появились в мэрии Ниццы. Еще несколько минут – и мы станем мужем и женой. Мы с Тонио не сказали друг другу ни слова.

Тогда он писал «Вентилятор». Что-то вроде поэмы, которая начиналась так: «У меня над головой крутится вентилятор – символ неизбежности…» Этот текст Тонио начал еще на корабле, шедшем из Аргентины. Но молодая пума постоянно мешала ему работать. Он поместил ее в ванную комнату, чтобы она отдохнула от клетки, в которой сидела в трюме. И теперь он все еще продолжал корпеть над этими стихами, объясняя мне:

– Консуэло, я еще ни разу не бросил начатое. Я хочу закончить «Вентилятор».

В то же время он написал другие стихи: «Крик из Америки», «Погасшие солнца», которые я когда-нибудь постараюсь собрать и опубликовать.

Пьер д’Агей предложил нам воспользоваться его замком для венчания двадцать третьего апреля. Вот этой свадьбы мы оба желали страстно.

Так что поженились мы в старом замке Агей, расположенном в тихой бухточке. Бывший форт, сопротивляясь капризам времени и мистралю, выдавался далеко в море, как гигантский нос корабля. Огромная терраса, поросшая рододендронами и геранью, была самой красивой палубой, какую я когда-либо видела, она плыла над чистейшей голубизной Средиземного моря. Семейство д’Агей жило замкнуто, избегало светских развлечений, а рыбацкие лодки и моторки приближались к замку не более чем на километр. Несколько веков этот род жил в Агее. Всю ближайшую деревню тоже населяли их близкие и дальние родственники. Я никогда не могла запомнить всех невесток и свекровей сестер д’Агей. Я признательна им за то, что они всегда были любезны и добры к нам обоим. Антуан в некотором роде был их ребенком. Его зять Пьер д’Агей относился к нему как к брату.

Внутреннее убранство замка оказалось очень простым. Огромные каменные залы, вымощенные крепкими плитами, которые не сотрутся на протяжении жизни множества поколений. В день свадьбы моя золовка Диди разослала всем жителям деревни цветы и вино с фермы Агей. Деревня утонула в песнях и веселом смехе…

Моя свекровь позаботилась обо всем. На медовый месяц она подарила нам поездку на остров Поркероль.

Мы приехали из Агея уставшие от празднования свадьбы и бесконечного фотографирования.

– Чистое небо, дивный ветер, – говорил Тонио, словно подбадривая во времена «Аэропосталя» радиста и пилота, вынужденных лететь ночью над огромными просторами Рио-де-Оро, где в случае аварии их могли просто разрезать на куски.

Тонио хотел спать, он не любил объятий, бурных выражений чувств, которые ему пришлось вынести в тот день. Мы вышли из машины, чтобы добраться до причала. Был шторм. Мой летчик, который столь отважно тягался с воздушной стихией, оказался подвержен морской болезни, и это не улучшило его настроения.

В отеле, где мы остановились, все было предусмотрено для новобрачных вроде нас. Но мы задыхались в этой атмосфере. Тонио, как был, в одежде, растянулся на диване. На следующее утро он проснулся с первыми лучами солнца и умолял меня уехать обратно в Мирадор. У него только одно желание, твердил он, закончить «Вентилятор»! Мне было обидно, но он не годился на роль новобрачного.

– Извините, но мне это кажется идиотизмом, – сказал он, имея в виду всех этих молодоженов, которые за завтраком обменивались любезностями после первой брачной ночи.

И, ни слова не сказав родственникам, мы вернулись в свой дом в Мирадоре.

Мы жили в мире и согласии. Я теперь носила другую фамилию, но пока еще не привыкла к ней. Я продолжала подписываться «Вдова Гомеса Каррильо». Тонио рычал на меня и просил забыть Гомеса Каррильо, раз уж он умер. Я не должна больше думать о нем и о его книгах, не должна ездить в Испанию на встречи с его издателями. Даже и сегодня, пятнадцать лет спустя, я так и не написала ни одного делового письма, чтобы воспользоваться деньгами, которые оставил мне великодушный Гомес Каррильо. Мне немного стыдно в этом признаваться, но тогда я была молода, и это единственное мое оправдание. Мой новоиспеченный муж хотел творить и не желал слышать о другом писателе в нашем доме. Я прекрасно его понимала.

Мне казалось, что в Ницце Тонио было одиноко. Он стал грустить. Я подумала, что знакомство с таким человеком, как Метерлинк, большим другом моего первого мужа, пойдет ему на пользу. Метерлинк хранил самые теплые воспоминания о Гомесе Каррильо. Как он примет молодого летчика, сменившего его в Мирадоре?

Я засуетилась, позвонила и написала прелестной Селизетте Метерлинк, которая в пору моего брака с Гомесом Каррильо была мне настоящей подругой. Она тут же пригласила нас в Орламонд, их новое обиталище.

Я отчаянно трусила. Все мы немного боимся людей, которые знали нас когда-то давно. Однако я все-таки повезла Тонио к Метерлинкам.

Но стоило мне только познакомить их, как я расслабилась. Тонио оценили и сочли достойным преемником моего покойного мужа!

Метерлинк предложил ему выпить и даже спустился в подвал за бутылкой выдержанного коньяка. Тонио рассказывал ему о своей жизни, о всякой всячине. Как сейчас я вижу их посреди мраморной залы во дворце Орламонд. Тонио красив, как римский патриций. Почти два метра ростом и при этом легкий, как птица. Он поднимает огромный хрустальный бокал и весело пьет, рассуждая о качестве бумаги, книгах, так как книга из веленевой бумаги только что упала на пол. Старый коньяк подогревает разговор. Тонио покорил, даже очаровал Метерлинка. Я чувствовала себя спасенной. Уверенной в себе.

– Сейчас я пишу книгу, состоящую сплошь из личных впечатлений, – рассказывал Тонио. – Я ведь не писатель по профессии. Я не могу писать о том, чего не пережил сам. Я должен выложиться целиком, чтобы выразить себя и – скажу больше – чтобы почувствовать себя вправе думать.

8 Парижские тревоги

Тонио закончил «Ночной полет», и мы, захватив рукопись, уехали в Париж и поселились в небольшой квартирке на улице Кастеллан, которую оставил мне первый муж. Для двоих она оказалась слишком маленькой, но мы безумно любили друг друга. Это была странная квартира. Прихожая заставлена книгами, обивка в гостиной обветшала. Здесь находили пристанище Верлен и Оскар Уайльд в тяжелые для них времена. Женщина, прозванная Зеленоглазой Мадонной, пыталась тут покончить с собой. Ее портрет остался висеть на стене. Некий мужчина выбросился из окна с третьего этажа, весьма подходящего для этого вида спорта, но только сломал себе ноги. Другая женщина в этом доме выстрелила в себя из револьвера, и ее кровь так никогда и не смогли до конца смыть с ковра. Но она тоже осталась жива. И только Гомес Каррильо умер здесь, у меня на руках.

На самом деле это была просто его холостяцкая квартирка, убежище в серые, дождливые дни. Он владел очаровательным домиком за городом, в Нелль-ла-Валле, всего в часе езды от Парижа.

Так вот я привезла свою гигантскую экзотическую птицу – нового мужа – в эту квартиру, досадуя на себя за то, что не могу предоставить ему более роскошного жилища в Париже. Но Тонио понравилось, он любил небольшие комнатки – в них ему лучше работалось. Поэтому он убедил меня, что, если мне самой не захочется переехать в другое место, мы останемся здесь навсегда.

Жид написал предисловие к «Ночному полету». Несмотря на его враждебность по отношению ко мне, я изо всех сил пыталась вести себя с ним приветливо и дружелюбно. Что поделать, если он не любит меня и предпочитает общество мужчин и стареющих женщин.

Тонио был счастлив, прочитав это предисловие, я тоже. Восхищение Жида, Кремьё, Валери казалось мне абсолютно заслуженным. Когда следишь за работой изо дня в день, страница за страницей, а потом плод наконец дозревает и все могут насладиться им, ты веришь, что это величайший подарок, который только можно сделать другому человеку. Так что хвалебные отзывы на книгу моего мужа показались мне совершенно естественными. Это была часть нашей жизни. Мы знали «Ночной полет» наизусть, тогда как остальные – друзья, родственники, поклонники – пока еще не прочли его.

Их поздравления, их восторженные восклицания – наигранные или естественные – начали нас утомлять. Но когда почитателями оказывались прекрасные парижанки, которых «просто переполняло» восхищение, мой муж краснел, хотя он обожал подобные моменты. А во мне вспыхивала ревность. Вскипала испанская кровь.

* * *

Проснувшись однажды утром, он сказал мне:

– Знаете, что мне снилось сегодня ночью? Нет? Ну так вот, мне снилось, что я встретил на дороге Бога, я знал, что это Бог, благодаря странной свече, которую он нес в руке. Идиотский сон, но уж какой есть. И я бегу за ним, чтобы спросить у него что-то о людях, но вижу только сияние свечи и пугаюсь.

Все это происходило в тот период, когда «Нувель ревю франсез» воспылал страстью к моему мужу. Когда Тонио возвращался домой, его носовой платок был изукрашен следами помады, я не хотела ревновать, но мне становилось грустно. Мне докладывали:

– Мы видели Тонио в машине с двумя женщинами.

Он говорил мне:

– Да, это секретарши из «Нувель ревю франсез», они предложили мне выпить с ними по рюмочке портвейна по дороге домой.

Париж беспокоил меня, я думала только о красивых женщинах, которые неотступно преследовали Тонио.

Ах! Это профессия, это священное искусство – быть спутницей великого художника! Этому ремеслу учишься только на практике, долгие годы… потому что ему можно научиться. Я была глупой. Я считала, что тоже имею право на свою долю восхищения. Я думала, это наш совместный труд…

Какая ошибка! Нет ничего более личного для художника, чем его творения: даже если вы положили на это свою молодость, любовь, деньги, упорство, ничто, ничто вам не принадлежит!

В словах «Ах, я помогла своему мужу» есть что-то невероятно детское. Во-первых, никогда точно не известно, не обстоит ли дело ровно наоборот. Возможно, с другой женщиной писатель написал бы больше, лучше. Наверняка мог бы создать что-то другое. Конечно, женщина всегда помогает мужчине жить, но она может и усложнить ему работу. Любая зрительница после часовой лекции писателя мечтает о том, чтобы стать его подругой, единственной верной и понимающей поклонницей любимого автора. Быть музой летчика из «Ночного полета», великого писателя!

И в это мгновение появляется жена и говорит ему: «Муженек, уже поздно, пора возвращаться домой».

Все кончено. Что за женщина! Что за ведьма! Какое отсутствие такта! В тот момент, когда приглашенная им или случайно представленная ему поклонница наконец-то остается со своим кумиром один на один, появляется законная супруга! Поверьте, это непростительно!

Следовало стать бесчувственной, всегда готовой бодрствовать и ни в чем не ограничивать его. Наконец я мало-помалу осознала, что лучше оставить его в покое, дать ему свободу, ведь я доверяла ему.

Как дети, думала я, доверимся судьбе. Ведь есть бог – покровитель детей и супругов!

Но во время холостяцких вечеринок Тонио часто начинал скучать и просил меня звонить ему туда, куда он шел:

– Позвоните мне, прошу вас. Я так ненавижу бессмысленную болтовню, все эти публичные лекции, все эти обеды. Я уже все рассказал… Поверьте мне, дорогая, я готов тратить попусту время, но не переливать из пустого в порожнее. Не важно, что хозяйка дома обидится, если вы позвоните и попросите меня немедленно вернуться домой. Вы же знаете, я слишком хорошо воспитан, поэтому, если вы не позвоните, я не смогу уйти!

У меня вошло в привычку, когда он уходил, отправляться в кино, а потом заезжать за ним к его друзьям. Ах, я чувствовала себя такой хитрой. Тонио утомлялся от выходов в свет. Его приглашали против его воли. А он, сам не зная почему, чувствовал себя обязанным принимать приглашения.

Он был нелюдимым и одиноким. Но при этом любил хорошую компанию. Трезвонящий телефон вызывал у него ужас. Друзья могли беседовать с ним часами. Потом он решал продолжить начатый накануне разговор, прервавшийся в три часа ночи, и снова висел на телефоне до двух часов дня! Мы обедали с телефоном на столе! Перед ним я чувствовала себя растерянной и беспомощной. Как маленькая девочка.

9 В Марокко

Аргентинское отделение «Аэропосталя» расформировали. Тонио потерял должность директора в Буэнос-Айресе. Вы безработный, любовь моя! Отдыхайте!

– Нет, Консуэло, надо платить за квартиру, за еду, за развлечения.

Друзья наперебой приглашали его в рестораны, а Тонио обожал платить за всех. Теперь же его удручало отсутствие денег. В Буэнос-Айресе он получал двадцать тысяч франков в месяц. Огромная зарплата. А теперь оказался в Париже без гроша за душой. Он сообщил мне, медленно выговаривая слова:

– Я собираюсь пойти работать в «Рено» штатным сотрудником, так я буду уверен в завтрашнем дне. Я буду каждый день ходить в контору. Думаю, это неплохое место. Мне его нашли друзья.

Я огорчилась, видя, как покорно он согласился на эту ежедневную каторгу…

– Я выхожу на работу в следующем месяце. Если вы не против, дорогая!

– Нет, Тонио, я против, я не хочу, чтобы вы соглашались на эту работу. Ваша дорога в звездах.

– Да, Консуэло, вы правы, она в звездах. Только вы одна понимаете все…

Эта брошенная мной фраза о звездах сделала свое дело. Он быстро похоронил идею работы в «Рено», словно бы я подтолкнула его, опять подарила ему надежду.

Тонио снова начал мечтать в одиночестве и распевать свою «боевую песнь», как я называла ее в Буэнос-Айресе, потому что он заводил ее, управляя автомобилем или самолетом:

Вижу, как встает из мрака

Черный столб во тьме густой,

И дорога без возврата

Стелется передо мной.

С тех пор, каждый раз садясь за руль, я слышала эти слова…

* * *

Однажды Тонио сообщил мне, что должен съездить в Тулузу повидать Дидье Дора.

– Я хочу снова начать работать как простой пилот, – сказал он Дора. – Скорее в «такси»! (Действительно, на жаргоне летчиков самолеты назывались «такси».) В Париже я умираю от скуки. Поеду куда угодно, полечу, куда пошлете. Жена приедет ко мне. Я готов. Если вы согласны, завтра я жду указаний.

Он очень уважал Дидье Дора. В книге «Ночной полет» многие черты Дора проступают в характере Ривьера.

Вернувшись в Париж, Тонио распахнул шкаф и стал обнюхивать свою кожаную летную куртку, реглан, шлем, ремни, фонарь, компас. Любовно раскладывал все эти предметы на ковре.

Телефон у нас звонил по-прежнему часто. Парижские друзья продолжали звать его, но он отклонял приглашения.

– Занят, – объяснял Тонио. – Снова начинаю работать пилотом на линии. Я уже достаточно разжирел в парижских кафе и забегаловках. До свидания, у меня нет ни минуты свободной, собираю чемоданы. Жена вам все расскажет.

Это означало, что он стал недоступен для своих друзей-обывателей.

Он расправил реглан из негнущейся кожи, задубевший без дела, – это был его верный спутник в полетах… Из карманов извлек клочки бумаги. Прочел и начал смеяться, просто хохотать в голос.

– Почему ты смеешься? Что там такого забавного? Почему ты хохочешь как сумасшедший?

– Ой, не могу рассказать вам, это так глупо.

Но он смеялся все громче и громче.

– Пожалуйста, расскажи.

– Ладно, это по поводу шума и моего бывшего радиста, когда я летел над Патагонией.

– Пока не вижу в этом ничего смешного.

– Я не мог понять, что за посторонний шум в самолете, и испугался.

– Что?

– Да, я испугался, пока радист не передал мне записку, объясняя, что это за шум. Прочти сама, я только что ее нашел, вот, держи.

Я взяла клочок бумаги и прочла: «Это шум не от мотора. Не волнуйтесь. Это я пукаю. Я очень болен, месье».

В свою очередь я громко рассмеялась. Он обнял меня, и я сказала:

– Дорогой, я счастлива. Я могу представить вас только в небе. Или я ошибаюсь?

– Так почему же вы плачете?

– Не знаю… Мне никогда не нравилась ваша жизнь в Париже. Звезды вокруг вас пугают меня меньше, чем парижане.

Он уложил меня на пол прямо среди своих вещей и начал щекотать:

– Ай-ай, Тонио, не надо, вы делаете мне больно, правда.

– Где?

– Здесь, живот болит…

– О, это аппендикс. Вам его вырежут сегодня же вечером. Доктор Мартель, я его очень уважаю… Поехали в больницу. Завтра вашего отростка уже не будет. В Марокко он нам совершенно не нужен.

Все было так просто. Мне казалось, что рядом с ним я ничего не боюсь.

* * *

Однако Дора уже позвонил Тонио, чтобы дать ему указания. Пока что он будет работать «таксистом» на линии Париж – Касабланка.

С того момента, как летчика зачисляют на службу, он не знает, где проведет следующую ночь. Если повезет, окажется в каком-нибудь городе – Барселоне, Касабланке, Порт-Этьенне, Кап-Джуби, Буэнос-Айресе. Или на восточной линии Париж – Сайгон…

Со мной все произошло так, как и предсказывал Тонио. Я показалась его врачу, он сделал мне операцию. Следующие несколько дней я приходила в себя в Сен-Морис-де-Реманс. Мать Тонио заботливо ухаживала за мной. Потом она отправила меня в Тулузу, чтобы я присоединилась к ее сыну в гостинице «Лафайет».

В этом городе мне посчастливилось познакомиться с Дора, узнать его поближе. Он был очень серьезным человеком, но больше всего впечатлила меня его железная воля.

Тулуза показалась мне мертвым городом. Ее просто не было. Меня полностью поглотила дружба с пилотами, каждый день рисковавшими жизнью и не сознававшими ни опасности, которой они подвергаются, ни важности своей миссии – какой пример героизма они подавали людям! Для них это была просто работа, и за это я еще больше восхищалась ими.

Летчики сражались с ветром и с ночью, но похвалы их утомляли. Они любили пить пиво, играть в карты, в кости. Я оказалась прилежной ученицей, мне нравилось кидать кости. Время от времени я робко спрашивала, как зовут того или иного летчика. К концу вечера я отваживалась спросить, есть ли новости о моем муже. Рядом с ними я научилась быть сдержанной, закалилась. Всю неделю в Тулузе я сидела в одиночестве, пока мой муж парил в облаках. Я жила в его номере и ждала от него известий.

– А, Сент-Экс, его послали на «такси» в Дакар, сменить пилота.

– Почему? – спрашивала я.

– Потому что тот разбился. Смотрите, мадам де Сент-Экс, я три раза вытащил три пики.

– В самом деле?

И мое сердце трепетало. Колотилось изо всех сил. Где он, мой ангел?

На следующий день к моему пробуждению муж наконец-то появился в номере и повыкидывал вещи изо всех шкафов. Мы летим в Касабланку. Промежуточная посадка в Испании. Теперь мы вели кочевую жизнь, жили на чемоданах.

– Может, ты захочешь искупаться в Альмерии, – сказал он. – Там сейчас лето.

– Да, Тонио, дорогой, да!

– О, смотри, чемодан уже полный. Все в него не поместится. Возьми два платья, этого достаточно. Ночную рубашку брать бессмысленно, в Марокко слишком жарко.

Уже через несколько часов мы были в Аликанте. Пошли на пляж. Тонио плавал очень быстро, я хотела его догнать, но шов от аппендицита не позволил мне продемонстрировать русалочьи таланты. Было еще больно.

* * *

Сегодня здесь, завтра там. Мне казалось, что мы бежим от кого-то. Тонио не знал своей судьбы, а я и подавно… Но я не жалела, что он отказался работать на «Рено».

Среди ночи он прижал меня к себе, бережно, как котенка, и, извиняясь, произнес:

– Я так и не научился быть вашим мужем. Простите меня. Я запутался в ваших ленточках. Каждый раз я изумляюсь, видя, что рядом со мной лежит такая маленькая девочка.

И он поднял меня, сонную, на своих геркулесовых руках.

– Сорок килограммов, я вешу в три раза больше вас. Дорогая карликовая звезда, завтра вы окажетесь в чудесной стране. Вы полюбите ее, если по-настоящему любите меня. Мой друг уже снял нам прекрасную квартиру во дворце Глауи… Ты часто будешь оставаться одна, у тебя будет время развлекаться, гулять и, может быть, думать обо мне.

В эту ночь я очень мало спала. Я представляла себе дворец Глауи, окруженный песками пустыни. Я следовала за Тонио.

* * *

Наконец я увидела этот замечательный дворец с мраморной лестницей. Комнаты были огромные, а мебели так мало, что казалось, ее вообще нет. Арабская умеренность во всем. На полу и на стенах – большие ковры. Медные подносы, служащие столами во всех комнатах, оттоманки и очень низкие кровати. Сине-белые мозаики. Жены других пилотов отвели меня на рынок, познакомили с обычаями провинциальной Касабланки, где вечно светило солнце.

Перед обедом мы встречались с летчиками в кафе «Пивной король». Игра в кости… перно… яйца в желе… пикантные байки. Их было столько, что хватило бы на целую книгу.

Но жизнь была гораздо богаче событиями, чем все эти рассказы…

Я коротала время, читая книги в магазине мадам Аллар, мечтая и прогуливаясь по арабскому городу. Однажды, когда я болтала с продавщицей, мимо проходил летчик Герреро:

– Добрый вечер, мадам Сент-Экс, не хотите ли поужинать со мной сегодня вечером? Вот, возьмите, это от вашего мужа. Он попросил меня передать вам несколько свежих лангустов из Порт-Этьенна.

– Конечно, Герреро, приходите ко мне, мы их приготовим. Мадам Аллар тоже зайдет.

Герреро рассказал мне следующее:

– Я летаю по тому же маршруту, что и ваш муж. Но я случайно повредил ногу, и мне пришлось остаться отдохнуть в Сиснеросе. Сент-Экс выглядел очень озабоченным. «Старина, – подумал я, – для молодожена ты что-то неважно выглядишь». Мы оба молчали. Внезапно Сент-Экс заорал: «Яйца в желе просто великолепны, как ты считаешь, Герреро?» – «Какие еще яйца в желе? Объясни». – «Я впервые поссорился с женой из-за яиц в желе. Мы сидели в кафе, в «Пивном короле». Дома я все больше молчал, ну, в общем, совсем рта не раскрывал… А тут официант спрашивает, что я буду заказывать, жена смотрит на меня. Я говорю: «Яйца в желе». А они, оказывается, и так были на столе… Я и не заметил. «Ты болен? Тебе скучно?» – спрашивает жена. Я не отвечаю. Мне приносят два яйца в желе.

– Что еще желает месье?

– Два яйца в желе.

Жена молчала. Мне хотелось смеяться. Мне снова принесли яйца в желе. И на десерт еще два.

Мне не хотелось говорить. Не хотелось думать. Съесть шесть яиц в желе или что-то другое – мне было все равно. Но Консуэло бесилась. Она сидела на диванчике, а тут вскочила со своего места и при всех заорала: «Вот тебе твои яйца в желе!.. Я тоже люблю яйца в желе!..»

Она схватила все яйца, которые стояли на столе, и раздавила их руками, на глазах у всех. Сделав из них пюре, она сбежала в слезах.

Я не удержался и захохотал. Такими забавными мне показались лица официанта и кассирши, когда они смотрели, как Консуэло расправляется с яйцами в желе. Через несколько минут я тоже ушел. Эта сцена забыта. Скажи ей об этом. Скажи, что я не обиделся. Что я возвращаюсь завтра, к своему дню рождения, и посылаю ей лангустов, чтобы сделать ей приятное, и особенно чтобы она не воевала с яйцами в желе».

* * *

Летчики живут просто, по строго установленному распорядку, как военные. Мой муж перевозил почту из Касабланки в Порт-Этьенн. За несколько лет до этого один и тот же пилот доставлял почту из Касабланки в Дакар, но Дора добился от правительства некоторых улучшений. Летчики сменяли друг друга, часть самолетов была модернизирована.

Жизнь в Порт-Этьенне была небогата развлечениями: обитателей мало, всего горстка мужчин, едва наберется дюжина, включая чернорабочих-арабов и рабов-мавров. Муж часто повторял мне:

– Как-нибудь я отвезу вас к Капитанше. Она француженка. В этой стране, где не пробивается ни один зеленый росток, у нее есть свой сад. Минеральную воду ей доставляют на пароходе из Бордо, а землю – с Канарских островов. В небольшом деревянном ящике у нее растет два куста помидоров и три – салата-латука. Она моет волосы минеральной водой из Бордо, а потом той же водой поливает свой сад. Чтобы оградить его от песков пустыни, она спускает ящики на дно колодца… Когда мы оказываемся там на промежуточной посадке, она приглашает нас поужинать… кормит всегда консервами, но поднимает из колодца свой сад и выставляет его на стол. Жалкие два помидора и три листка латука… Очень трогательно.

Возвращаясь, Сент-Экс рассказывал:

– Вы понимаете, что после такого долгого пребывания в пустыне я являюсь домой слегка одичавшим. Там нет условностей, и я чувствую себя огромным медведем, как вы меня называете. Так легче… Я медведь, говорю я себе, и замыкаюсь в молчании. А потом вновь становлюсь похожим на любого другого человека, это нелегкое превращение, мне нужен отдых, тишина и покой… Вот вам и приходится разговаривать со мной, не получая ответа, и вы рассказываете мне о письмах из Франции, о наших друзьях в Касабланке, о своей жизни и о жизни вообще. Я восхищаюсь вами, вы ничего не забываете, вы – мой источник информации об этой земле. Доктор в Касабланке сделал то, полковник сказал это… Последние события, вычитанные в газетах. И тогда я вижу, как вы измотаны, потому что я медведь, пожирающий ваши слова, ваши ласки, я хотел бы плясать для вас одной, даже в шкуре медведя, чтобы развлечь вас, чтобы сказать вам, что я ваш медведь на всю жизнь.

Знаете, во время промежуточных посадок случаются забавные истории. Однажды какое-то христианское общество защиты женщин, недалеко от Дакара, прислало нам пятнадцатилетних девочек, чтобы составить компанию пилотам во время ночного отдыха!

Вы знаете, что этих несчастных созданий продают на рынке как рабынь. У общества был свой тариф. Мы платили за этих девственниц четыре французских франка за вечер. Огромная сумма для них в глухой дыре, в пустыне. Часто мы просим их подмести, протереть стекла, помыть керосиновую лампу. Однажды Мермоз, поздно вернувшись из Дакара, обнаружил у себя на пороге девчушку лет четырнадцати. Он выпил и велел ей убираться прочь. Но девчонка начала скулить, плакать – единственное средство продемонстрировать свое отчаяние, потому что они не говорят по-французски. Тогда Мермоз сказал: «Ну ладно, заходи, можешь переночевать со мной». Он начал раздевать ее, снимать с нее бурнус, но малышка заплакала еще пуще. Он дал ей ее четыре франка, не желая поднимать тариф из-за остальных товарищей. Снова одел ее. Слезы не прекратились. Он снова ее раздел и дал ей еще денег. «К черту все тарифы, иди-ка спать». Но девочка, почти голая среди ночи, не желала уходить и продолжала всхлипывать. Он не знал, что делать. Он подарил ей свои наручные часы, которые ей ужасно понравились, свой одеколон. На какое-то время она затихла, потом опять зарыдала. Мермоз пришел в ярость. Закричал ей: «С меня довольно, убирайся, я хочу спать, иди домой». Растерянная девочка осталась стоять как вкопанная, словно не в силах преодолеть невидимое препятствие. Ее глаза горели тревожным огнем. Она приоткрыла рот, но не могла ничего сказать на языке белого мужчины, который спустился с неба. Из ее горла вырвался легкий клекот, будто она разговаривала сама с собой. Летчик сжалился над ее бескрайней печалью, снова снял с нее белое покрывало, рассмотрел внимательно. Она не была похожа на прочих бедуинок, которые, смиренно опустив очи, покоряются неизбежному злу… Летчику она показалась красивой, странной и оттого еще более красивой. Он попытался поймать ее взгляд – взгляд загнанного зверька. «Вот так и женятся на арабках», – подумал он. На рассвете он вытолкнул девушку из постели: «Уходи». Она поняла и вылезла из постели. Поняла, что должна уйти. Но все равно уселась на пол, всем своим видом давая понять, что никуда отсюда не двинется. Это было уже слишком. «Ах так, ты хочешь ходить за мной как рабыня, как собака…» И сказал ей одно слово по-арабски… Она возмущенно завопила. Над летным полем зарокотал самолет. Мермоз посмотрел на нее и закрыл глаза. «Возможно, – подумал он, – если я притворюсь спящим, она уйдет». Ему предстояло еще много часов полета. Ему необходимо было выспаться. Он опасался задремать за штурвалом из-за несносной девчонки. Но она оказалась упрямее его. Пилот вздохнул. Оба они зорко следили друг за другом. Он нервно засмеялся, она вслед за ним. Дверь открылась, и вошел только что приземлившийся летчик. «Привет, старина!» – «А, Тонио, это ты?» – «Да». – «Я не спал всю ночь, гляди, – произнес Мермоз, показывая ему на арабскую девушку, сидящую на полу. – Я смертельно устал, а она не хочет уходить. Я ей уже все отдал – деньги и даже перочинный ножик!» Девочка проворно вскочила на ноги. «Может, ты понимаешь по-арабски, господин? – спросила она. – Знаешь, я прачка, я не могу уйти, не забрав грязное белье. Что касается остального, то я очень довольна, твой друг такой щедрый!»

Тонио перевел желание маленькой арабки. Мермоз выругался и нагрузил ее всем имевшимся грязным бельем. Счастливая, она наконец ушла.

Мермоз утверждал, что эта история произошла с Тонио, а тот в свою очередь настаивал, что с Мермозом.

Я любила слушать эти забавные рассказы Тонио. Жаль только, что я пересказываю их так неуклюже, что у меня нет возможности воспроизвести его смех, его голос, потому что он буквально околдовывал слушателей своими историями о пустыне.

* * *

Дворец Глауи с настоящим дворцом роднило лишь название. На самом деле это было огромное здание, состоявшее из роскошных квартир, доходный дом Глауи. Архитектура и внутреннее убранство выдержаны в современном арабском вкусе, испытавшем французское влияние.

Каких усилий стоило мне сделать уютной эту квадратную комнату, залитую лучами безжалостного солнца! Я поняла мудрость арабов: яркому свету можно противопоставить только свет, пространство. Мы застилали мозаичные полы белыми коврами, развешивали на стенах арабские ткани, бросавшие теплые отсветы, а напротив ставили огромные позолоченные медные подносы, игравшие роль столиков. Подносы должны были быть как можно больше. Их покупали на вес, некоторые были из белого металла, но золотые встречались редко. Тонио нравился огромный сероватый, почти черный поднос со стершимся рисунком. Чем дольше на него смотришь, тем меньше понимаешь, что на нем изображено. Мы пытались расшифровать мотивы орнамента, и это стало нашим любимым времяпрепровождением.

За первые недели, проведенные в этой квартире, я поняла, как придать гармонию интерьеру. Мой муж, как все мужчины, не любил перестановок. В его присутствии я не могла даже передвинуть стол, подобные действия казались ему бессмысленными. Меня это угнетало. Но, внимательно изучив расположение окон, отыскав электрические розетки, чтобы можно было читать и писать с максимальным комфортом, я составила свой план.

* * *

Однажды Тонио пришлось выехать на аэродром в три часа; на сей раз, решила я, я не повезу его, потому что это отнимет у меня часа два. Сослалась на головную боль и письмо, которое надо написать родителям. Но Тонио слишком хорошо разбирался в людях. Внутренний голос подсказал мне, что он что-то заподозрил. И точно – он не принял мой отказ. Я не сумела непринужденно сказать: «Я не люблю прощаться с тобой на летном поле». Впрочем, я бы соврала. Каждый раз, когда он уезжал, я дрожала от страха. Однажды я боялась за него больше обычного, потому что совсем недавно похоронили разбившегося пилота. Тогда Тонио специально пролетел над взлетной полосой, просто чтобы посмотреть на меня поближе и помахать мне рукой… Не успел он завершить свой маневр, как радист уже сообщил ему о наказании. Мы дорого заплатили за этот его полет над моей головой.

Так что пришлось мне ехать на аэродром, чтобы не перечить мужу, – эдакая молчаливая, благонравная жена, только слишком уж погруженная в себя. Тонио был сама любезность.

– До свидания, дорогой, не забудь, я положила в твою корзинку с едой свежие овощи, помидоры. Я хорошо их завернула, но достань их, как только прилетишь, иначе они испортятся на жаре. Салат, огурцы и редиску, как приедешь, сразу же положи в воду. Их хватит на неделю, даже если будешь делиться с товарищами. Они порадуются разнообразию после консервов.

Я была единственной женой, которая закупала продукты и набивала свертками пустые канистры из-под топлива… Тонио не любил холодное молоко, но я наполняла несколько термосов сливочным мороженым. Свежее мясо, обложенное кусочками льда, термосы с куриным супом – все было помечено этикетками. Муж был счастлив, раздавая еду товарищам. Сам он вполне мог обойтись хлебом и сыром. Готовка отнимала у меня много времени. В этом был смысл моей жизни: я поставляю ему энергию, которую он тратит в ночных полетах. Кофе должен был быть очень крепким. Я набивала его карманы шоколадом и мятными пастилками. Он постоянно отказывался: «Дорогая, мне ничего не нужно, правда». Но, возвращаясь, неизменно привозил мне подарки от других пилотов, которые ели мой суп и овощи. Они в свою очередь заботились, чтобы Тонио всегда был сыт. «Иначе, – говорили они, – мадам де Сент-Экс перестанет посылать нам еду, которая так скрашивает наш убогий рацион».

В тот день, когда я отказывалась везти его на летное поле, Тонио краем глаза следил за мной. Я хотела уехать до того, как самолет взлетит.

– Дорогой, я немного устала, слишком шумно и пахнет топливом, жарко, я хочу принять прохладную ванну… Потом я пойду в парикмахерскую. Потом в гости к мадам С.

– Ах, прошу вас, когда вы хотите сделать что-то втайне от меня, не надо придумывать столько разных предлогов, одного вполне достаточно, иначе я стану вас подозревать…

* * *

Я вернулась домой спокойная. Он уехал. Я занялась делом. Работала весь день. Когда – совершенно неожиданно – наступила ночь, я еще не закончила. Я отправила Ахмеда и служанок по домам и заснула в огромной ванной комнате на массажной кушетке. Я была в полном изнеможении.

Посреди ночи послышались осторожные шаги по мозаичному полу… легкие шаги, шаги вора… Я ужасно испугалась… Как опрометчиво я отослала слуг! Только повариха спала напротив кухни. Шаги раздавались то тут, то там, я затаила дыхание. Кто-то ходил по моей квартире, как по своей собственной… Ночной гость зажег свет. Я задрожала. Мои драгоценности… Я стянула кольца с пальцев и спряталась в бельевую корзину. Вору не придет в голову заглянуть сюда. Я умирала от страха, у меня не было никакого оружия. Вор, никого не встретив, осмелел и продолжил обход пустых комнат. Ведь все вещи я велела отнести в комнаты слуг, чтобы отмыть стены и поклеить новые обои, переставить мебель… В этом-то и состоял мой план… Наконец вор с фонарем в руках добрался до ванной комнаты и преспокойно воспользовался нашим туалетом. Из корзины мне была видна его голова… Это оказался мой муж! Я зашевелилась, и белье, которым я укрывалась, угрожающе поднялось над краем корзины. Тонио по-настоящему испугался. Я закричала: «На помощь, спасите, я задыхаюсь».

Он застыл, не в силах двинуться от ужаса после того, как обнаружил пустые комнаты, услышал мои крики и увидел меня, борющуюся с обвившимися вокруг шеи рубашками. Наконец я сама выбралась из корзины. Ему показалось, что среди рубашек дерутся двое… Он побледнел и с трудом переводил дыхание. Я обиделась:

– Ты пугаешь меня среди ночи и даже не можешь помочь мне выбраться, я могла бы задохнуться внутри… Я думала, к нам залез вор… Сбросила кольца в корзину. Мои часики наверняка сломались. Какой ты гадкий!

– Глупышка, девочка моя, ты разве не видишь, что я задыхаюсь еще больше, чем ты? Я вернулся. Поехал домой. Я подумал: «Консуэло больше не любит меня. И она права. Она всегда одна. А когда я дома, я размышляю или пишу. Я плохой спутник жизни. Но лучше сказать все сразу, все узнать, все устроить, я не хочу причинять ей боль. Она должна быть с тем, кого любит. Я не могу больше оставлять ее вот так», – и я никуда не улетел. Я попросил Герреро, который сейчас в отпуске, но случайно оказался на аэродроме, лететь за меня, а сам провел весь день, рыская по городу. Сначала я хотел написать тебе, вместо того чтобы идти самому. Но потом подумал: «Она же не выглядела холодной, равнодушной». Я помолился и решил: «Ладно, пойду и выложу ей все начистоту». Вот почему я здесь. Когда я не увидел мебели – ни в нашей спальне, ни в гостиной, нигде, я действительно испугался. Решил, что ты забрала все и уехала навсегда. Все, думаю, завтра же улетаю в Китай. Я искал записку, какой-нибудь след, но ничего не нашел. А ты сидишь себе в корзине! Что ты тут делаешь?

– Ах, Тонио, и ты еще говоришь, что ты не ревнивый? Дурачок!

– Но скажи мне, где вся мебель?

– Глупый, ты что, не видел у входа огромные ведра с краской? Завтра должны прийти маляры, я хотела сделать тебе сюрприз, а ты так меня напугал…

Я еще не оправилась от страха, я плакала, искала свои кольца, браслет… Тонио взял матрас и уснул прямо на полу одетый, сжимая в руках мою лодыжку – так он утешал меня и демонстрировал свою любовь.

Позже он так красиво сказал о моих слезах, об этой ночи, о моем браслете, о сломанных в корзине часиках, что я оплакивала не потерянный браслет, а смерть, которая лишит меня всех этих мелочей, меня, «дорогую маленькую смертную девочку».

10 Жена летчика

Я потеряла сон. Страх перед ночными полетами дважды в неделю не давал мне покоя. Когда Тонио проводил рядом со мной несколько дней подряд между двумя вылетами, я была к нему внимательна, старалась ему угодить. Он не такой, как все, уверяла я себя. Дитя, ангел, упавший с небес… Я не могла, как другие женщины, прогуливаться, выходить в свет, участвовать в праздниках… Меня интересовали только полеты. В них сосредоточилось все мое отчаяние.

Случалось, он уезжал около трех часов дня. Если все пойдет хорошо, он сделает три промежуточные посадки – Сиснерос, Порт-Этьенн, Кап-Джуби. Я просила радиста держать меня в курсе перемещений мужа. Другие пилоты запрашивали сведения. Он должен был вести их по небу. А тут постоянно названивает эта мадам Сент-Экс: «Мой муж уже приземлился на первой посадке? Да или нет, мне ничего больше не нужно».

Приходилось выжидать целый час, чтобы осмелиться снова задать тот же вопрос. «Вы слишком беспокоитесь, мадам. Сходите искупайтесь, сегодня хорошая погода. Я слежу за полетом вашего мужа. Жены других летчиков так не тревожатся».

На следующий день я снова начинала звонить. «Ваш муж добрался хорошо» или «У вашего мужа авария. Пытаемся починить». И это все. Я в лепешку расшиблась, чтобы поселиться рядом с радистом, и если я не звонила, то заглядывала к нему в комнату, с улыбкой просовывая голову и маша платочком сидевшим там пилотам. Они начинали нервничать: не любили, когда женщины приходят в контору, но я – другое дело, я их соседка. Я приглашала их к себе. У меня всегда была холодная вода, анчоусы из Парижа, жареный миндаль, и я обещала им, что мои самые красивые подруги из Касабланки присоединятся к нам на аперитив. Мне всегда удавалось заманить одного или двух пилотов. Я угощала их по-царски, они были моими ангелами, моими вестниками. Они приходили, уходили и наконец, не дожидаясь моих вопросов, сообщали: «Не беспокойтесь, ваш муж пропустил промежуточную посадку. Из-за ветра, тумана его снесло в глубь пустыни или к морю. Он рассчитывает скоро оказаться в Сиснеросе». И опять долгие часы ожидания. Летчики уходили от меня, обильно смочив глотки перно. «Ну, мадам де Сент-Экс, заходите в арабский ресторан… до скорого».

Ночью я узнавала, долетел ли он до Сиснероса. Иногда они ничего не говорили, просто были предупредительны и радушны. Летчики стали моими братьями.

«Ну же, мадам де Сент-Экс, не переживайте так. Сегодня вечером мы устроим царское угощение».

Господи, это было совсем не забавно, бары, женщины, запах табака и праздности, который источали все эти заведения. Если в полночь меня не отвозили домой, я понимала, что мой ангел в опасности. Однажды милейший добряк Герреро «отвез меня на природу». Остальные летчики предпочли улечься спать. «Поехать на природу» на нашем языке означало отправиться посмотреть радиограмму.

Ах, жены летчиков! Нам ничуть не легче, чем нашим мужьям. Они жалеют и любят нас. Им нужно было победить ночь, успеть на промежуточную посадку, потому что мы их ждали. Все остальное – усталость, долгие часы борьбы с непредсказуемой погодой, туман, идиотские приказы начальников из Парижа слить несколько литров бензина, чтобы облегчить работу двигателя, – ничто не имело значения. «Если бы мы могли приземлиться на четверть часа позже, мы были бы спасены», – написал один из пилотов, перед тем как рухнуть в море и утонуть. Но приходилось подчиняться приказам с земли. Они садились в машины, как роботы, которые отправляются на войну. На войну с ночью.

Возвращались они без громких слов. Ни о чем не говорили, просто продолжали жить. Через пять дней – новый полет. А сейчас – поедим и выпьем. Но Тонио в отличие от остальных хотел читать, писать. Так что мне приходилось становиться тише воды, ниже травы и сидеть молча. Я рисовала, но эти рисунки были ни на что не похожи. Если его это раздражало, я садилась вышивать. И на диване громоздились горы вышитых подушек. Ему нравилось, чтобы я оставалась с ним в комнате, когда он писал, и если ему не хватало идей, он просил меня послушать, читал мне по два-три раза только что написанные страницы и ждал моего приговора…

– Ну, о чем ты думаешь? Тебе это ничего не напоминает? Не интересно? Я их порву. Полный идиотизм, тут нет ни единой мысли!

И я выдумывала бог знает что, рылась в запасниках своих историй и часами рассуждала о странице, которую он только что сочинил.

Испытание заканчивается, и он – вновь счастливый – смотрит на меня:

– Я хочу спать, пойдем в постель…

Или решает:

– Я хочу пройтись. Надень удобные туфли, пойдем на берег моря. Поедим устриц. Побренчим на механическом пианино в каком-нибудь прибрежном кабачке, например в «Синей птице»!

Этот кабачок пользовался неважной репутацией, но был единственным приятным местом, не чопорным, куда мы приходили как к себе домой, вставляли монетку в пианино и – вперед, музыка… Здесь подавали еду и напитки и ни разу нас не обслуживала одна и та же официантка. Та, что была свободна, знала летчиков, приходивших со своими «дамами», другие проводили время с моряками. «Синяя птица» стала местом светских встреч в Касабланке, если можно так выразиться. Там едва ли набралось бы двадцать пар, которые умели читать и грамотно писать, крещеных и обвенчанных… Было две или три семьи нашего круга. Несмотря на то что они занимались бизнесом, нам все же удавалось найти общие темы для беседы. Нам было хорошо вместе.

* * *

Когда Тонио улетал на своем почтовом, меня впору было отправлять в больницу, так изматывала меня бессонница. И снова я начинала свои пляски вокруг радистов… те же пируэты… те же страхи…

Однажды я услышала разговор двух пилотов: «Я только что от радистов. Все кончено. Антуан разбился… Только что послали другой самолет искать его тело и почту, если ее еще можно спасти».

У меня зазвенело в ушах. Как в Севилье во время Пасхальной недели, я перекрестилась и, словно обезумевшая газель, помчалась к радистам. Я задыхалась в чудовищной полуденной жаре. Я пробежала через весь город, вместо того чтобы взять такси. Ноги сами несли меня, я не могла ни о чем думать. На пороге конторы я столкнулась с громко рыдающей женщиной, это была моя подруга – мадам Антуан. То есть разбился летчик Жак Антуан, а не мой муж Антуан де Сент-Экзюпери. Я смеялась как сумасшедшая: «Ах, мадам Антуан, какая я глупая, так это ваш муж разбился…» И я все смеялась и смеялась. Пришел доктор, и мы обе проспали с ней сутки под действием морфия…

* * *

Пино собирался жениться. Пино был нашим другом. Он любил проводить с нами время. Обручившись, Пино решил уехать. Его мать уже все приготовила во Франции: дом, приданое и все такое прочее. Тонио предложил ему:

– Соберем приятелей в нашей огромной квартире и устроим похороны твоей холостяцкой летной жизни.

Пино согласился. Тонио выдал мне половину своего месячного жалованья, чтобы купить шампанское на праздник.

Пино покидал Дакар навсегда. В последнем почтовом рейсе его должен был заменить другой пилот. Но Пино настоял:

– Слушай, дай я слетаю в последний раз.

Пилот уступил ему. Взлет не удался, двигатель забарахлил, и Пино разбился прямо на летном поле… Прощай семья, невеста, приготовленный праздник…

Тонио в тоске глядел на накрытый стол. Он с присущей ему щедростью хотел торжественно проводить друга, навсегда оставлявшего авиацию…

Мы были не богаче остальных пилотов. Наоборот. Мы жили вдвоем на четыре тысячи франков в месяц, других денег у нас не было. Приходилось еще оплачивать квартиру на улице Кастеллан в Париже и апартаменты в Глауи. Пилоты, ютившиеся со своими женами в маленьких каморках, считали это непозволительной роскошью и безумным расточительством. К тому же они никогда не устраивали приемов… Но Тонио нужно было много места, он любил хороший паркет, просторные комнаты, не загроможденные мебелью… Ведь стоило ему дотронуться до вещи, как она тут же ломалась… Даже пианино, на которое он однажды облокотился в гостях у друзей, и то обрушилось. Тонио просто не отдавал себе отчета в своем весе. И в своем великанском росте. Забывшись, он часто стукался лбом о дверцы машин или о притолоки. Этот огромный человек, летавший над песками и морями, не мог зажечь спичку без ущерба для себя. Шведские спички стали для меня источником настоящих страданий. Тонио чиркал ими изо всех сил, чтобы закурить сигарету (зажигалки он обычно терял либо подпаливал ими волосы). Однажды, чиркая спичкой по стеклу, он довольно сильно поранил большой палец. Я плакала, он смеялся… Я безутешно рыдала над кусочками пальца и ногтя, которых теперь не хватало на его прекрасной руке. Тонио считал себя непобедимым, потому что был очень силен – физически и морально. Но он нервничал, когда к нему или к другим относились несправедливо. Однажды в бистро какой-то человек стал оскорблять нас из-за моего пекинеса, которого я нежно любила: Юти был частью нашей жизни. Потягивая перно, Тонио молча выслушал брань этого типа. Когда тот замолчал, Тонио схватил стул, на котором сидел наш обидчик, и вынес его на улицу… Парень остался сидеть на стуле с отвисшей челюстью, посетители смеялись, мы вышли, давясь от хохота…

От Юти в наших путешествиях были одни неприятности, мы частенько забывали его, такой он был крохотный. Несколько раз уже по дороге домой я спохватывалась и кричала:

– Тонио, мы оставили Юти в ресторане!

Он разворачивался и ехал искать пекинеса. Однажды Тонио пришлось идти к арабу, который уже приручил песика и дал ему прозвище… Все дело заняло у него около часа, но он победоносно вернул мне Юти!

Стоило мне отвлечься, Юти исчезал. В Касабланке он однажды убежал из дому. Несколько часов подряд я искала своего любимца, плача как ребенок. Вернувшись из рейса, Тонио спросил:

– Дорогая, почему вы не приехали на аэродром меня встретить?

Я только всхлипывала:

– Юти сбежал, дверь черного хода осталась открытой, и он удрал. Вот уже три часа прислуга ищет его по всему городу.

– Ладно, не плачьте. Лучше поцелуйте меня, и я вам верну вашего Юти.

Тонио быстренько принял душ и отправился на поиски. В Касабланке до сих пор рассказывают о проявленной им находчивости.

– Он стоил нам почти триста франков, – задумчиво произнес Тонио. – Но я не могу видеть ваших слез. Вот ваш пес.

* * *

Прогулки по городу были для нас величайшей роскошью. Мы ели, сидя на полу вместе с арабами, мясо, жаренное с травами, свежую баранину. Тонио болтал с солдатами Иностранного легиона – людьми, потерявшими в Париже все свое состояние и приехавшими сюда начать жизнь с нуля. Это им удавалось. Один наш близкий друг обменял на рынке свое пальто на лошадь, лошадь на коз, коз на баранов, баранов на рабов. В итоге этих обменов у него оказался табун лошадей. За этот табун он приобрел не только ферму. Он женился на дочери каида. У него были дети и гарем… Он владел роскошным домом и землями…

Однажды во время прогулки по раскаленным улицам, проходя мимо заклинателей змей, я подцепила странную болезнь. Неизвестная зараза начала пожирать мою ногу. Маленькая ранка диаметром в сантиметр плохо пахла и подгнивала. Мой песик подхватил ту же заразу. Он плакал еще пуще своей хозяйки. Я не могла больше носить обувь. Ноги были замотаны бинтами. Доктора устроили настоящий консилиум по поводу моей болезни, там присутствовал и Тонио. Это совещание совершенно изменило его, выйдя оттуда, он сообщил мне:

– Завтра не полечу на почтовом.

– Почему, Тонио?

– Потому что я хочу ухаживать за вами, заниматься вами. Вы не выздоровеете, если останетесь одна. Я не хочу больше летать.

– Ну и как же мы тогда будем жить?

– На еду нам всегда хватит. Я умею водить грузовик.

– Ах нет, Тонио, мне больше нравится, когда ты водишь самолеты. Я хочу, чтобы ты улетел завтра на почтовом. Овощи уже куплены, упакованы, я сварила супы, все уже готово. Отвези этот пирог Капитанше…

– Как прикажешь, милая. А когда я вернусь, мы поедем на острова.

Я подумала, что это шутка.

Мой песик все время скулил. Я пела ему песни. Моя служанка и Ахмед отвели нас к колдуну-ветеринару, и я отдала ему пятьдесят франков за мазь, которая очень хорошо пахла. Собака выздоровела за три дня, ранка, не заживавшая месяц, перестала гноиться и исчезла, заросла. Я была рада за Юти, но его мазью не воспользовалась. Моя нога пахла все хуже и хуже. На икре появилась вторая язва. Я испугалась. Молила Бога исцелить меня. Сидела дома и грустила. Чтобы отвлечься, я читала страницы, только недавно вышедшие из-под пера мужа и оставшиеся в беспорядке лежать на столе. Складывая его бумаги, я увидела слово, написанное более крупными буквами, чем другие: «проказа». Я перечитала: да… проказа. Это было письмо к Богу, очень простое, в котором Тонио молил Господа не оставлять меня, потому что доктор настаивал, чтобы я не общалась с людьми. Сам он, писал Тонио, отправится со мной на остров прокаженных!

Я поняла наконец, почему подруги стали заходить гораздо реже, и ужаснулась. Юти лизнул меня. Я заплакала.

Мы приехали в эту страну, чтобы работать, полные надежд, энергии. Я никогда ни на что не жаловалась. У меня не хватало денег, чтобы купить себе платье, духи. Но все это не важно, ведь цветы прекрасно пахли, а в летних белых платьях я выглядела так же элегантно, как и мои подруги в Касабланке, наряжавшиеся в последние модели из Парижа. Муж любил меня. Могу ли я разрушить его жизнь своей проказой? Может быть, я уже заразила его? Я должна сбежать с арабом, который примет меня с моей ногой как есть. В любом случае я могу стать нищенкой в Фесе, но что, если я заражу проказой окружающих? Нет, я должна поехать на острова одна и ждать там известий о том, заражен Тонио или нет.

Я смотрела на ранку в ноге, как смотрят на собственный гроб. Подошло время делать Юти перевязку. Я сменила ему бинты и намазала свою ногу той же мазью – хуже все равно быть не могло. Ночью я задыхалась. Кожа стала фиолетовой, у меня поднялась температура. Я снова намазала ногу мазью и приняла горячую ванну, вытянув ногу, чтобы не замочить. В таком виде я встретила новый день. Мое тело покрылось розовыми пятнами. На следующий день – то же лечение. Но ранка стала чистой, зуд исчез. В тот день, когда Тонио вернулся на своем почтовом, я ждала его на летном поле в прогулочной обуви, без палки… И с Юти. Увидев выздоровевшего песика, он все понял.

– Ты использовала мазь Юти?

– Да, нога прошла, но у меня все болит.

Муж поднял меня на руки и понес через все летное поле до машины.

– Где тот колдун, который вылечил Юти?

– Недалеко от Бусбера.

Мы нашли его у девочек. Они предложили нам чаю. Араб был очень спокоен.

– Болезнь твоей жены и твоей собаки излечима. Женщине надо принимать ванны из молока. И тогда все пройдет.

Тонио принимал вместе со мной ванны из горячего молока. Так как этот способ лечения оказался дороговатым, мы смешивали коровье и козье молоко. Но я выздоровела.

Тонио сказал мне:

– Я бы уехал с вами на острова… жена моя. Вы смысл моей жизни. И я люблю вас, как жизнь…

11 Премия «Фемина»

«Ночной полет» наконец-то появился в парижских книжных магазинах. Мы волновались за судьбу книги. Каждый день я покупала все авторитетные газеты: «Комедиа», «Фигаро», «Нувель литтерер». Вырезала хвалебные статьи и наклеивала их в тетрадь. Некоторые по нескольку раз, потому что мне нравились фотографии Тонио. Возвращаясь из рейса, он смеялся над одинаковыми фотографиями, одинаковыми статьями. А потом «Ночной полет» получил премию «Фемина». И стал главным претендентом на получение Гонкуровской премии. В «Гренгуаре» напечатали очень смешную карикатуру, на которой был изображен летчик с двумя крыльями, осаждаемый дамами, присуждающими премию.

Они перенесли сроки. Обычно премию «Фемина» присуждали после Гонкуровской, но в тот год дамы собрались раньше. Мы с Тонио были безмерно счастливы, получив эту награду.

Но издатель вызвал Тонио в Париж. Тонио начал думать, что вся эта шумиха слишком влияет на его свободу. Кроме того, он не мог каждый месяц требовать у авиакомпании отпуск. Ничего мне не сказав, он решил перестать летать. Внезапно он объявил об отъезде. И я поехала с ним…

* * *

На этот раз мы обосновались в Париже надолго. Квартира на улице Кастеллан уже не могла нас устроить. Но снять другую в то время было невозможно, да и цены оказались неправдоподобными. Приходилось подкупать консьержей, платить посредникам. Можно было обегать весь Париж и ничего не найти.

Нам повезло, и недалеко от дома Андре Жида мы набрели на прекрасную свободную квартиру. Правда, ее буквально рвали из рук, но мой муж был лауреатом премии «Фемина», и хозяин отдал предпочтение нам. Улица была очень приятной, окна квартиры выходили в сад. Но пришлось ждать несколько месяцев, пока она освободится.

Тонио засыпали приглашениями, встреча следовала за встречей, бесконечные визиты к дамам из жюри «Фемина», фотографам, вокруг толпились поклонники и поклонницы… Успех рос день ото дня. Дальние родственницы, которые до того знать его не знали, требовали к себе знаменитого писателя. Они даже – небывалое дело – приходили поздравить его с днем рождения! Назойливые обожательницы лезли из всех щелей. Я не могла запомнить столько имен, мы пропускали более половины встреч. Тонио бросил писать, его жизнь проходила на людях. Ни разу нам не удалось пообедать вдвоем.

В конце концов одна из его дальних родственниц отвезла нас в свой замок в шести часах езды от Парижа. Наконец-то зелень, покой, огромные холодные комнаты со старушками у камелька, я была очарована.

Но эта поездка закончилась слишком быстро, и снова – возвращение в кошмарный Париж. Мой муж постоянно разговаривал по телефону, даже в ванной. Мои нервы не выдерживали. Вечерами приходилось ехать в Довиль, в Онфлер или в Багатель. Во всей этой беспорядочной езде туда-сюда не было никакого смысла. Поговаривали о том, чтобы на волне популярности снять фильм по «Южному почтовому» во Франции и по «Ночному полету» в Америке. Издатели, журналисты, литературные агенты сидели у него на голове. Мы ни на минуту не оставались наедине. В три часа ночи, когда телефон наконец замолкал, Тонио засыпал мертвым сном, а на рассвете телефон снова начинал трезвонить. При этом у нас не было никакой секретарши, и мы оба уже выбивались из сил. После тишины белых домиков в Марокко и страха ночных полетов я стала чуть ли не истеричкой. Тонио тоже частенько спрашивал меня: «Что же делать?»

Он не мог и десяти метров пройти по улице, чтобы не встретить кого-нибудь из господ интеллигентов, проводящих время в кафе, вроде Леона Поля Фарга и других… Так что они продолжали выпивать и беседовать. Это был ад. Никакой семейной жизни, никакого времени на размышления, мы жили как на витрине… для публики.

Но Тонио слишком любил небо. Он знал, как изменяются облака, как может подвести ветер… Он видел себя на вершине славы, но знал, что все жадно следят за ним и втайне надеются на головокружительное падение сегодняшнего победителя…

Вот почему однажды он решил сбежать из Парижа. Но теперь это оказалось сложнее, чем раньше. Ривьеру, великому Ривьеру (иными словами, Дидье Дора, директору «Аэропосталя») угрожали самым худшим: тюрьмой… Лжесвидетельства, ложные показания. Его обвиняли в том, что он ворует почту. Сняли с поста директора «Аэропосталя» в Тулузе. Объявили мошенником. Шомье [17]  тоже был осужден. Дора и Шомье – два человека, честность которых не вызывала сомнений. Газеты писали только об этом процессе. Мой муж держался достойно, он полностью сохранил доверие к обоим. И оказался прав. Настоящий мошенник был обнаружен, как в романах про Шерлока Холмса, а Дора и Шомье оправданы. Но компания сменила владельца. Она перешла в руки государству, и теперь, чтобы снова начать летать, надо было соответствовать новым – драконовским – нормам. Тонио не стал бороться. Один авиаконструктор попросил его приехать в Сен-Лоран-де-ла-Саланк, недалеко от Тулузы, чтобы усовершенствовать новый образец самолета. Тонио согласился. Он сообщил мне, что снова берется за работу, но эта работа будет посложнее. Несколько экипажей уже утонули, испытывая этот образец. Конструктор немного изменил двигатель и хотел подвергнуть самолет новым испытаниям с новой командой. Тонио уехал в Сен-Лоран. Сказал, что будет жить в гостинице «Лафайет» в Тулузе, и умолял меня остаться в Париже. Стояла зима, но квартиры отапливались только каминами. Я была слишком слаба, так что Тонио снял мне номер в очаровательной гостинице «Пон-Руайяль» на левом берегу Сены.

У меня началась астма. Я не очень хорошо понимала, что это за болезнь. Последний подарок Марокко: песок в легких. Я задыхалась, мне казалось, что я умираю. Муж уехал в Тулузу уже неделю назад, я сходила с ума. Никаких новостей. Я попросила свою сестру приехать из Центральной Америки ко мне на помощь, и через две недели она высадилась в Гавре. Тонио наконец позвонил. Его голос был сонным и вялым… Потому что ночью он писал или делал то, что ему нравилось, а днем работал в Тулузе. Он мало летал на своем самолете, который постоянно ломался…

* * *

– Сестренка?

– Да.

Я дрожала.

– Ложись.

– Сестренка, ты любишь меня?

– Да, я люблю тебя. Ложись. Врач сказал, что ты должна много спать.

– Сестренка, я хочу поговорить с мужем.

– Если будешь себя хорошо вести, я дам тебе трубку.

Послышался далекий голос Тонио:

– Да, Консуэло, я знаю, что вы больны. Ваша сестра ухаживает за вами. Я спокоен.

– Сестренка, сколько времени я уже провела в постели? Три, четыре недели? Ох, сестренка, почему мой муж не приедет ко мне?

– Потому что он работает.

– Сестренка, я не получила ни одного письма от него. Ведь он уехал уже так давно. Сестренка, я знаю, ему больше нечего мне сказать.

– Не надо так думать, а то я рассержусь на тебя. Ты больна, ты не должна думать ни о чем, ни о чем…

– Сестренка, я уже выздоровела. Уже четыре дня у меня не было приступов. Почему ты держишь меня в постели, в комнате с закрытыми ставнями?

– Так велел доктор.

– Сестренка, спроси у него, могу ли я встать.

На следующий день я пошла к врачу.

– Ах, мадам, обычно я не принимаю пациентов дома. Но вы так одиноки. Я пригласил одного очень приятного человека поужинать со мной. Обещайте, что и вы придете.

– Я чувствую себя такой несчастной, доктор. Мне так тоскливо.

– Такие вещи случаются в самых счастливых семьях – расстояния, недоразумения. Это усталость от совместной жизни.

Вечером я пришла к доктору, там был и его друг.

– Познакомься с моей пациенткой мадам де Сент-Экзюпери, она жена знаменитого летчика и писателя. Она считает себя очень больной, чтобы не думать, что муж ее больше не любит. Я позволил ей встать с постели. Она начала брать уроки вождения самолета, она хочет сбежать в небо…

После ужина его друг Андре, поэт, проводил меня до гостиницы. Обычно мрачный холл был освещен всеми люстрами. Я предложила Андре ненадолго зайти в американский бар. Он радостно улыбнулся. Мы долго разговаривали. До нашей встречи мы оба грустили, но к концу вечера оба утешились и развеселились.

Андре присутствовал на моих уроках вождения самолета. Ему это казалось смешным. Он давал мне читать стихи, прекрасные сказки. Я полностью излечилась. Мне хотелось жить, играть, читать еще больше стихов, еще больше сказок, одна лучше другой. Рядом с ним я поняла, что такое волшебство. Я мечтала. Благодаря ему я нашла в себе силы вернуться на улицу Кастеллан.

* * *

Однажды вечером, когда мы вернулись домой после ужина, Андре рассказал мне о своей последней любви. Замужняя женщина. С тех пор он зарекся влюбляться в замужних, клялся он мне. Я была в отчаянии. Я понимала, о чем речь. Он говорил мне, что любит меня, что я должна отправиться в Сен-Лоран или бог знает куда поговорить со своим мужем… и попрощаться с ним, сказать, что я люблю другого. И тогда Андре будет считать, что я свободна.

Я была молода. Удивительный характер Андре пришелся мне по сердцу. Я выехала в Тулузу третьим классом. Муж не пришел встретить меня на вокзал, как я надеялась. Я поехала к нему в гостиницу. Он попросил меня дать ему поспать до часу дня! Я ждала в номере, пропахшем затхлостью и сигаретным дымом. И кожаной летной одеждой. Я дрожала при мысли о том, что должна буду рассказать ему, когда он проснется. Мысленно я повторяла слова Андре. Я была полна решимости идти до конца. Но вот в комнату вошел наш друг, летчик Дюбордье.

– Пойдешь обедать? – обратился он к Тонио.

– Захвати лучше мою жену. Сегодня воскресенье. А я не люблю сопровождать ее в ресторан по воскресеньям. Ты сбережешь мой сон, спасибо тебе. Она должна будет уехать, проводи ее к поезду, а я через час еду в Сен-Лоран. До свиданья, Консуэло. Поцелуйте меня, жена моя, и поцелуйте от меня свою сестренку.

– Но, Тонио, я не за тем сюда приехала! Я хочу с тобой поговорить.

– Понимаю. Наверное, тебе нужны деньги. Бери все, что хочешь, дорогая. Мне достаточно кофе и круассанов.

Я вернулась в Париж.

– Ах, Андре, я ничего не смогла ему сказать.

– Почему?

– Он спал.

– Ты меня не любишь, но не говори мне об этом, иначе я поверю. Тогда напиши ему.

– А, вот это я могу.

И письмо ушло. Когда Тонио получил его, он тут же вскочил в самолет и прилетел ко мне.

– Да, да, я ухожу к Андре.

– Я умру, если ты уйдешь. Прошу тебя, останься со мной. Ты моя жена.

– Но я люблю Андре, Тонио. Сожалею, что сделала тебе больно. Ты не присылал никаких вестей из Сен-Лорана. Я решила, что я для тебя все равно что неодушевленный предмет. Вещь, которую можно оставить в гостинице. А Андре любит меня. Он меня ждет.

– Ну ладно, скажи ему, пусть заходит за тобой.

– Да, я попрошу его.

Я позвонила. Андре появился через несколько минут. Он приехал с друзьями. Мы беседовали, выпивали. Тонио принял их голым по пояс, с волосатой грудью, он казался великаном рядом с ними и постоянно улыбался, подавая перно на серебряном подносе. Мы выпили, и я на всю жизнь осталась со своим мужем.

Мы больше никогда не вспоминали об этой истории.

* * *

На следующий день мы вылетели на юг, где Тонио должен был испытывать это огромное чудище, которое не желало держаться на воде. Мы прибыли в Сен-Рафаэль, а моя сестричка, выполнив роль сиделки, отправилась обратно к своим вулканам в Сальвадор.

– Тонио, я боюсь твоего самолета, который не хочет плавать.

– А я нет. Каждый день я пролетаю над водой на несколько минут больше. Он ворчит, трещит. Видишь, у меня рука опухла, стала почти синей, ну так вот, это я держу дверцу, которая постоянно открывается. Ему надо налетать несколько часов, а дальше дело конструктора.

– Но весь этот спектакль с лодкой, которая наблюдает за твоим полетом, водолазом, санитаром и аппаратом искусственного дыхания сводит меня с ума. Знаешь, я бы предпочла, чтобы ты был сапожником на углу.

– Но сейчас совсем другое дело. Я больше не боюсь уезжать далеко от тебя. Ты любишь меня как отца, ты ухаживаешь за мной лучше, чем любая жена твоего возраста. Мамочка лысого мужчины. Посмотри, я действительно лысый. Дорогая, сегодня я закончу испытания этого адского гидроплана. Приходи посмотреть, скажешь ему, чтоб хорошо себя вел.

– Да, Тонио, а куда мы поедем потом?

– Покорять другие небеса, там, где мне дадут работу. Я предпочитаю ночные бури посиделкам в парижских кафе, и только самолеты могут меня спасти. Не надо их ненавидеть. Как только я совершу полет, о котором сейчас думаю, и получу премию, я куплю тебе маленький самолет «Симун». Какого цвета ты хочешь? Ты поставишь внутри бар, положишь разноцветные подушки, цветы, и мы полетим далеко-далеко, вокруг света.

– Ах, Тонио, я люблю мечтать, когда твердо стою на земле. В воздухе у меня сердце обмирает, потому что я думаю о долгих полетах, когда ты летишь один. Если однажды тебе будет очень плохо и я не смогу прийти тебе на помощь, я сойду с ума.

– Мы всегда можем спасти тех, кого любим, просто надо любить их как можно сильнее, всем своим существом.

– Да, я знаю, Тонио.

– Слушай, мне пора, извини. Я должен быть в воздухе через десять минут. Завтра получу за полет премию… Нам повезло, мы разбогатеем… Подумай о том, что ты мне подаришь за то, что я укрощу чудовище.

Это было время американского кризиса. Лазурный берег покинули его постоянные обитатели. Но, несмотря ни на что, гостиницы не закрывались. Персоналу все равно нужно платить, так, может быть, хоть французские клиенты воспользуются этим! Но огромные дворцы стояли пустыми. Муж устроил меня в отеле «Континенталь». Вся его семья жила на Лазурном берегу. По цене одной комнаты в нашем распоряжении оказался весь этаж с обслуживанием и горящими каминами в гостиных. Какая роскошь! По вечерам на коктейль у нас собирались друзья мужа – военные летчики, и мы пели старые французские песни.

Пока Тонио отсутствовал, я разглядывала пустые комнаты, их неслыханную роскошь. Мой песик бегал по самым большим номерам. Какой покой! Какая тишина!

Внезапно я услышала резкий шум, который поплыл надо всем городом. Сухой треск. Все бросились к окнам. Я тоже. Я увидела, как море поднялось в воздух, словно огромное облако, и тут же стремительно рухнуло вниз. Пока я вглядывалась в поверхность воды, мой песик сбежал. Я понеслась искать его. Этот бандит нашел другого пекинеса. Впав в ярость, я потащила Юти домой. И, глядя, как солнце опускается в ледяное море, я мало-помалу начала понимать, что водяным облаком, испугавшим жителей Сен-Рафаэля, был монстр-гидроплан моего мужа. Его машина ударилась о морскую поверхность на такой скорости, что вода поднялась в воздух на несколько метров и упала с ужасающим шумом, всполошив весь город. Но вот наступила ночь, и вода снова выглядела гладкой, словно в Мертвом море… Я не отходила от окна. Уж не знаю, сколько я там простояла. В комнату постучали так тихо, что Юти даже не залаял. Мне это показалось странным. Я решила не открывать и подождать, пока постучат сильнее. Но через несколько мгновений все-таки пошла отворить. Моего мужа внесли на носилках, как раненого, и переложили на кровать. Врачи уже позаботились о нем. Искусственное дыхание, кислород и все такое прочее. Меня оставили с ним наедине.

– Ах, Тонио, ты упал в море! Ты заледенел. Брюки абсолютно мокрые, они намочили всю кровать. Маленький мой, я здесь, я хочу тебя растереть.

Я так торопилась, что схватила первую подвернувшуюся под руку бутылку… Это был чистый нашатырь, которым я высветляла шерсть своей собаки…

– Ах, это разогреет тебе грудь, тебе же так холодно.

Волосы на его груди мгновенно впитали нашатырь, я стала задыхаться. Это оказалось лучше, чем одеколон. Нашатырь добрался до легких Тонио, который был уже практически на том свете, заставил работать его бронхи. Тонио начал дышать, зашевелился, из носа у него хлынула вода.

От страха я закричала:

– На помощь, кто-нибудь, мой муж умирает!

Но Тонио каким-то чудом пришел в сознание. Я поволокла его в ванную, держа за голову, как большую куклу, он ударился лбом, кровь потекла в ванну. Один из летчиков-истребителей пришел мне на помощь. Мы уложили Тонио в ванну с горячей водой. Я чуть не сварила его, он заорал:

– Эй, горячо! Вы хотите, чтобы я умер!

– Но, дорогой мой, это для твоего же блага.

– Я же одет.

– Да, ну и что?

– Помоги мне снять брюки, у меня ноги не гнутся.

– Ты упал в море.

– Ах да, я помню, подожди, я тебе расскажу. Мой гидроплан не хотел садиться на воду… Мне холодно…

– Но, дорогой, ты же лежишь в кипятке!

Вместе с летчиком-истребителем ко мне поднялся капитан Марвиль, за ним журналисты. Трезвонил телефон, все требовали интервью… Через несколько часов мы устроили праздник в военных казармах министерства авиации. Мы танцевали на столах. Смеялись. Но с того дня Тонио не мог заснуть ночью. Он часами стоял у окна, я в ночной рубашке подходила к нему сзади и тянула обратно в постель. Он опять поднимался. Я снова шла за ним. Это длилось целый месяц… может быть, два.

Он был как мертвец. Он встретился со смертью. Теперь он знал ее в лицо.

12 Описание собственной смерти

Умереть – это так просто, говорил он мне. Утонуть. Позвольте, я расскажу вам. Приходится тут же привыкнуть к мысли, что невозможно дышать кислородом. Нужно впустить воду в легкие. Нельзя кашлять, вода не должна входить через нос. Вы почувствуете облегчение, как почувствовал его я, вдохнув первый глоток воды. Она холодит, дальше будет легче. Я знал, что вместе с самолетом ушел под воду. Вода уже заливала кабину. Если я не вылезу, я так и утону здесь. Если удастся найти открытую дверь и выбраться на поверхность, я обману смерть. Я был недалеко от берега и, несмотря на шок, мог плыть. Меня заметят со спасательной шлюпки. Я ощупал все вокруг, вытянув руку сначала вправо, потом влево. Каких же это стоило усилий! Я ощутил только пустоту. Рука не наткнулась ни на что. Полная чернота – я совершенно не понимал, что творится вокруг. Мой самолет упал в ад, и я висел там вверх тормашками. Я думал об индюке, которого вы купили мне накануне у крестьян и которого я отвез в Мирадор. Вы хотели встретить Рождество дома. Меня ждала индюшатина, я не мог утонуть. Я хотел пролезть в отверстие, которое нащупал рукой, но ногу держало что-то металлическое, словно браслет вокруг щиколотки. У меня был нож, но пока я разрежу ногу или металл, я успею задохнуться. Я почти смирился со смертью и просто хотел принять более удобное положение. Я не знал, что вишу вниз головой. Я сказал себе: «Хочу умереть лежа, вот так!» Я резко дернул ногами, решив сделать второй глоток воды, когда смогу лечь. Я напрягся, и зажатая нога освободилась. С нечеловеческой силой я устремился к дыре, которую нащупал раньше. Это была дверь, ведущая в пассажирский отсек. Задыхаясь, я ввинтился в нее. Инстинктивно рванулся вверх, и вдруг голова моя оказалась над водой. Я смог встать, ударившись об потолок. Разбил голову в кровь. Но наверху оставался еще запас воздуха… Я вдохнул. И тут осознал свою ситуацию.

У самолета, в котором я оказался, верх пассажирского отсека откидывался, как в кабриолете. Там находились инженер и механик. Во время падения их выбросило в море. Спасатели в лодке, следившие за полетом, видели, как они упали, и тут же поспешили на помощь. Механик прекрасно знал этот опытный образец, погубивший уже не один экипаж, последний раз недалеко от Марселя. Команда тогда погибла, потому что не смогла выбраться из самолета. Машина рухнула близко от берега, но при падении металлическая часть деформировалась, двери заклинило, и люди утонули на мелководье, потому что самолет не удалось открыть.

Механик, как только его вытащили, снова отважно нырнул в глубину. Наверно, сказалась привычка работать с этим опасным опытным образцом, а может, случайность или божий промысел, не знаю. Но при первом же погружении он наткнулся на крыло утонувшего самолета. Механик так сильно дергал дверцу, что чуть не оторвал себе руку. Ему не хватало воздуха, и пришлось подняться на поверхность. Вот и все, что он мог сделать. Остальные бросились спасать его. Я слышал только глухой шум. Через полуоткрытую дверь рассеянный зеленоватый свет проникал в пассажирский отсек, где я находился. Я пытался думать, вода уже подступала к горлу, я старался выиграть несколько секунд, прижав нос к потолку, чтобы не упустить последний кислород, оставшийся в самолете. Я глотал кровь, капавшую из раны на голове, она придавала мне сил. И я понял, что единственный шанс спастись – прорваться к этому зеленоватому свету, сулящему освобождение.

Главное – вырваться из свинцовой тюрьмы и подняться на поверхность. Я собрал последние силы, подвигал ногами, превозмогая боль, сжал и разжал кулаки, затем широко раскрытым ртом приник к потолку самолета, вдыхая остатки воздуха. Я даже улыбнулся – это было похоже на прощальный поцелуй машине, которая хотела меня утопить. Я нырнул навстречу зеленому свету и оказался в прозрачной воде Средиземного моря. Я поднялся на поверхность, со спасательной лодки меня заметили и выловили, как рыбу. Бездыханного и окоченевшего, похожего на мертвеца. Санитар, водолаз и механик оказали мне первую помощь. В лодке не было аппарата искусственного дыхания. Мое сердце больше не билось… Было слишком поздно. Таким меня и доставили к вам в гостиницу, где растирание нашатырем, которое вы мне сделали, оживило мои умиравшие бронхи.

Моя маленькая Консуэло, я обязан вам жизнью.

13 «Максим Горький»

Моя свекровь Мари де Сент-Экзюпери однажды повезла нас в замок, где прошло ее детство. Он стоял в парке, который Тонио прекрасно описал в «Южном почтовом». Это был старый провинциальный замок с огромными залами и сияющим паркетом – натирать его до такого блеска умеют только во Франции. Деревянные мозаики, отполированные множеством ног и знаменитым французским воском, становились гладкими, как стекло. Библиотека Сен-Мориса с обитой красным войлоком старинной мебелью будто сошла со страниц волшебной сказки. Лестница была такой длинной, что мне казалось, она ведет прямо на небо. Тени деревьев, переплетаясь с лучами южного солнца, превращали закат в великолепное зрелище.

Соседи приезжали в гости, обнимали нас и желали всяческого счастья.

Однако Тонио пора было подумать о работе. Отпуск в Сен-Морисе незаметно подошел к концу, и однажды утром нам пришлось возвращаться в Париж, в свою новую квартиру на улице Шаналей. Она была очень светлой, с уютными комнатами, оклеенными зелеными обоями. В такую зелень одевается лес в начале весны. Я повесила на окна бледно-зеленые тюлевые занавески, по одной на каждое, потому что денег не хватало. Но мы были счастливы вместе. Тонио отдыхал, часами слонялся по квартире, ничего не делая. Просто смотрел на меня, разговаривал со мной… Я играла роль хозяйки дома – заботливой и деловитой.

Создание уюта в этой квартире на первом этаже, состоявшей из трех крохотных комнатушек, обставленных простенькой мебелью, и к тому же с телефоном, который звонил не умолкая, требовало немало энергии, воображения и смелости от влюбленной и преданной супруги.

Через неделю я уже чувствовала себя совершенно разбитой. Мы наняли служанку. Но она оказалась воровкой, Тонио поймал ее за руку. Ее сменил мужчина, араб. Он обожал Тонио. Жить стало легче. Тонио радовался рослому арабскому слуге как ребенок. Это напоминало о жизни в Марокко. Мы устраивали праздники, слуга готовил кускус, который все ели, сидя на полу. В доме собиралось до двадцати человек. Мы читали, пели песни.

Но денег действительно не хватало. Тонио работал над сценарием фильма, но дохода это не приносило.

– Консуэло, вы же знаете, я не из тех, кто будет сидеть в четырех стенах и ждать, когда добрый боженька осыплет его золотом.

– Может, так и получится, Тонио. Ваша книга отлично продается. Ваши сценарии в руках прекрасных агентов. Вот увидите, они еще озолотят вас.

– Я устаю от безделья. С вашей стороны очень мило каждое утро, когда я просыпаюсь, ставить мне пластинку, я действительно люблю Баха, но уже начинаю скучать. Как бы я хотел быть композитором, уметь говорить без слов, на этом тайном языке, доступном только избранным, посвященным, поэтам. Я иногда думаю, что в племени людском есть разные породы.

– Да, Тонио, все мы совершенно разные, непохожие друг на друга. Мне, например, достаточно цветка, белой скатерти и звука ваших шагов. Я люблю слушать их, как вы – музыку Баха. Они разговаривают со мной, рассказывают мне о жизни. Вы мой скрипичный ключ, вы мой басовый ключ. Именно через вас я пришла к Богу.

– А для меня вы – мой ребенок, даже когда я далеко, даже когда на секунду оставляю вас одну. Когда я улечу навсегда, я буду держать вас за руку. Но вы не должны быть капризницей, которая плачет и изводит своего воспитателя криками и слезами. Я должен уехать, уехать, уехать…

* * *

Однажды у нас дома появилась дама. Она предложила Тонио стать его агентом, сказав, что научит его писать сценарии. Он попросил, чтобы я отпускала его с ней. То есть без меня он всему научится. Я не понимала этого, но доверяла мужу. Они все время исчезали вместе, ходили в кафе и куда-то еще, часами разговаривали. Тем не менее Тонио перестал писать. Я сокрушалась, сидя в своих четырех зеленых стенах.

Один из наших друзей заказал Тонио статьи для «Марианны». Тонио не умел писать для газет и отказался. Но за квартиру надо было платить, мы и так уже задолжали за два месяца. Тогда Тонио откопал среди своих бумаг сказку «Аргентинский принц». Текст имел успех, за него заплатили. Он предложил для публикации новую сказку. Мало-помалу, незаметно, просто и мягко мне удалось засадить его за сценарий. Он быстро втянулся, полюбил своих персонажей. Поклонники, которые забредали к нам, раздражали Тонио. Он путешествовал, летал, умирал вместе со своими героями, это были светлые дни нашей жизни. Увы, я знала, что долго это не продлится.

Тонио предложили подготовить репортаж из Москвы. Идея его вдохновила.

– Консуэло, я уезжаю, завтра я уезжаю в Москву. Мне нужно увидеть людей, эту меняющуюся страну. Я чувствую себя кастратом, когда я привязан к дому вашими лентами.

Мои бедные ленты! Тонио попросил одну из тех, что были у меня в волосах, чтобы хранить в кошельке. По выражению его лица, словно деревянного или отлитого из стали, я догадалась, что он уже далеко. Он был уже в Москве, весь в проблемах новой пятилетки. Время от времени он что-то бормотал.

– Я знаю, что у русских прекрасные самолеты, они очень далеко продвинулись в своих исследованиях. Они очень сильные.

– Да, Тонио, русские очень сильные. Они забыли свои песни, они забыли, что такое любовь. Мне рассказывали, что у них больше нет семей. Что они с рождения отдают детей в ясли.

– Может быть, сейчас это и так. Им нужны силы, они готовятся к великой битве, у них нет времени ни на песни, ни на любовь. Но однажды они вспомнят музыку, песни, любовь, женщин, человеческую жизнь. Жаль, что я не могу взять вас с собой. Но я буду рассказывать вам все-все. Между Парижем и Россией прекрасная телефонная связь, и к тому же это недорого. Каждый вечер я буду описывать вам то, что видел. Соберите мне чемодан.

Перед отъездом Тонио дал мне денег. Однако его отъезд не опечалил меня. Я решила получше обустроить наш дом. Приготовить ему сюрприз.

Я стала посещать курсы скульптуры в Академии Рансона. Майоль поддержал меня. Эти занятия заменили мне поездку в Россию. Однажды на закате, сидя в кафе и потягивая перно с товарищами по мастерской, я услышала крики продавца газет: «Катастрофа! Разбился гигантский русский самолет «Максим Горький». Все пассажиры погибли!» Сент-Экс должен был лететь на «Максиме Горьком». Это входило в программу его поездки для репортажа. Я не видела ничего, кроме аршинных заголовков, которые выкрикивал на разные лады газетчик, чтобы привлечь читателей.

На самом деле мой муж действительно летал на «Максиме Горьком», но накануне катастрофы. Это было еще одно чудо, подарок судьбы, потому что лететь он должен был как раз в день аварии. В то время русские ревностно охраняли все свои аэропорты, они уже готовились к войне с немцами. Но, увидев неподдельную любовь Тонио к авиации, начальник аэропорта не стал ждать до завтра, чтобы похвастаться огромной игрушкой, которую они сконструировали. Благодаря этому Тонио был единственным пассажиром на «Максиме Горьком» за день до катастрофы. Один из товарищей взял газету, лежавшую у меня на коленях, и стал читать мне вслух. Постепенно по выражению его лица я поняла, что моего мужа не было на борту разбившегося самолета.

Я вернулась на улицу Шаналей и не отходила от телефона, ожидая услышать голос своего бродяги. Он позвонил вовремя, как и каждый вечер. Так что я смогла спокойно уснуть, видя во сне новые горизонты, о которых он мне столько рассказывал.

Утром меня разбудила консьержка. Скрипучим голосом она попросила меня немедленно одеться. Наше имущество арестовано. Мебель и все небогатые пожитки, которыми я так дорожила, пойдут с молотка под ту крикливую музычку, что всегда сопровождает такие аукционы. Я выпросила несколько часов отсрочки, чтобы мебель не была кучей свалена на улице, и стала дожидаться звонка от мужа.

Он прозвучал точно в назначенное время. Когда я рассказала Тонио о происходящем, он рассмеялся и попросил прощения за то, что не предупредил меня:

– У меня в кармане письмо, из которого вам все станет ясно, – добавил он. – В любом случае наша мебель гроша ломаного не стоит. Налоговая служба удовлетворится конфискацией, и таким образом нам не придется платить огромные налоги с тех сумм, что я долгие годы зарабатывал в Буэнос-Айресе. – И добавил: – Теперь я начну с нуля, и мы будем каждый год аккуратно платить налоги. Пожалуйста, снимите небольшой номер в гостинице «Пон-Руайяль», я скоро к вам присоединюсь.

В гостинице наша жизнь неизбежно стала более публичной. Его репортаж о России, появившийся в одной из парижских еженедельных газет, расширил и без того немалый круг поклонников и льстецов… Наша личная жизнь расползалась.

14 На Восток

– Консуэло, Консуэло, мне скучно, мне смертельно скучно. Я не могу провести жизнь в кресле или на террасе кафе. У меня есть ноги, поэтому я должен двигаться, я должен двигаться…

– Я знаю, Тонио, от городской жизни вас начинает тошнить. Вы любите себе подобных, только когда они что-то делают. Вы не понимаете ни того, что мы называем радостями жизни, ни тех чудесных моментов, когда нет других забот, кроме как просто сидеть и любоваться природой. К несчастью для меня, да и для вас иногда тоже, вы из тех людей, кому нужна постоянная борьба, завоевания. Так что уезжайте, уезжайте.

Я прекрасно понимала, что Тонио страдал за весь род человеческий, потому что хотел сделать людей лучше. Он был из тех, кто сам выбирает свою судьбу и знает, как дорого приходится платить за эту первобытную свободу.

Закончились долгие ужины, вечеринки с танцами, самозабвенное веселье, у Тонио больше не оставалось ни секунды, потому что какая-то, вероятно, почти божественная сила назначила ему быть семенем, из которого суждено вырасти лучшей человеческой породе на земле. Нужно было поддерживать его в его трудах, в борьбе, на тернистом пути к самому себе и своим книгам, среди будничных забот и среди всех тех, кто пока не понимал, что его сердце разговаривает с Богом.

В то время я была еще очень молода и не до конца осознавала подобные вещи. Я следила за мужем, как следят за ростом огромного дерева, не замечая изменений. Я опиралась о него, как в собственном саду касаются дерева, под сенью которого хотят однажды забыться вечным сном.

Однако же я привыкла к этому экзотическому древу. Безразличие Тонио к материальным ценностям казалось мне совершенно естественным. И тем не менее мы постоянно жили в ожидании, что вот-вот нам откроется лучший мир. Этот мир вовсе не казался недостижимым.

Каждый вечер в наших скромных комнатках в гостинице «Пон-Руайяль» Тонио складывал и раскладывал географические карты. Он рассказывал мне о Багдаде, о странных, еще не открытых городах, о белых индейцах, которые обитают, как говорят, где-то в долине Амазонки.

– Консуэло, вы не думаете, что в воде, в океане существуют дороги, где ходят существа, которые думают так же, как мы, которые всего лишь не дышат, как мы? Возможно, их размеры меняются, они способны раздуваться и сжиматься в считаные секунды.

– Конечно, Тонио, – отвечала я, дав волю воображению. – Я думаю, что киты, огромные рыбы, которых мы видим, на самом деле морские камни или черви. Я думаю, этим существам, которых вы придумали, проще двигаться в воде, чем нам перемещаться по суше. Может быть, именно сейчас там какая-нибудь женщина вроде меня, у которой глаза повсюду, и потому она более восприимчива, чем я, размышляет о том же, о чем мы сейчас говорим. И она думает так: «На земле жизнь мыслящих существ, должно быть, нелегка. Там так зелено, столько травы, камней, минералов и вообще твердых вещей! Деревья такие высокие, что совсем не оставляют живым существам места!»

– Моя маленькая Консуэло, послушайте, я хочу уехать, я полечу в Сайгон и найду для вас там маленький домик, чтобы вы приехали рассказывать мне сказки.

– Сайгон далеко от Парижа, Тонио.

– Да, жена моя, но самолеты вполне надежны, они летают быстро. Я очень хочу поехать в Китай.

– Потому что вам нравятся китаянки?

– Да, Консуэло, я люблю маленьких молчаливых женщин. Там я окружу вас, как королеву, дюжиной маленьких существ, чтобы вы никогда не оставались в одиночестве, чтобы вы играли с ними.

* * *

И вот январским вечером 1936 года я сварила очень крепкий кофе, чтобы наполнить термос. Это не даст Тонио заснуть во время долгого перелета из Парижа в Сайгон.

– Пара-тройка апельсинов, возможно, будет кстати. Вы обещаете мне, Тонио, что не полетите над водой и даже над тем, что хоть немного на нее похоже? Наверно, я глупая и зря говорю вам про свои суеверия, но мне кажется, что вода вас не любит.

– Может, она как раз, наоборот, любит меня. Помните, ведь Средиземное море чуть не превратило меня в рыбу. Вы несправедливы к воде, несправедливы. Не кладите апельсинов, бензин гораздо нужнее моему самолету. Я даже пальто не возьму.

– Ах, Тонио, как бы мне хотелось, чтобы сейчас уже наступила весна, я была бы в Сайгоне, в доме, полном цветов!

– И вы бы могли заставить меня съесть столько апельсинов, сколько пожелаете, а маленькие китаянки собирали бы их для нас, как во Франции девушки собирают черешню.

В этот момент в комнату вошли летчик Люка и механик. Они разговаривали так серьезно, как разговаривают только мужчины, работавшие всю ночь, чтобы разработать маршрут, которым пилот должен следовать много дней и ночей. Они оба считали себя ответственными за своего старшего брата, который как птица распевал «Время черешни», потом, поцеловав меня, попросил еще кусок шоколада таким тоном, словно отправлялся за город на пикник.

Напевая и смеясь, мы проехали через весь Париж. Я сказала Тонио, что не хочу всю весну провести в Сайгоне или в Китае. Мне нужно в Агей, где я договорилась встретиться с его матерью и сестрами. Я не была уверена, что на Востоке море окажется достаточно теплым, чтобы купаться.

Репортеры из «Энтранзижан», «Пари суар» и прочих газет наблюдали за каждым жестом, ловили каждое слово, произнесенное на взлетной полосе. Мой муж был настоящим гигантом, и мне оказалось нелегко находиться все время подле него. Журналисты выполняли свой профессиональный долг, фотографировали, как мы целуемся на прощание, как он машет мне рукой. Рев мотора и – пустота.

* * *

Ожидание началось. Я больше не пела, не смеялась, меня освободили от супружеского долга, мое женское сердце больше никому не было нужно.

Париж еще спал, я попросила друзей оставить меня одну, мне хотелось пройтись по Елисейским Полям. Я обошла Триумфальную арку и впервые в жизни испытала волнение, приблизившись к Вечному огню и Могиле неизвестного солдата. Я размышляла, даже молилась за мужчин, пропавших на войне. Молилась я и за себя тоже. Смотрела, как понемногу пробуждается город. Несколько прохожих, потом возвращающиеся домой последние ночные гуляки, потом простые труженики, спешащие на работу, на вокзалы, на Центральный рынок…

Среди них были женщины, чей вид выдавал в них домашнюю прислугу. Ритм их шагов, их взгляды были совершенно одинаковыми. В восемь утра официанты начали открывать террасы кафе. Я пристально наблюдала за ними, потому что мне хотелось выпить кофе с молоком.

Зачем я нужна? Какую роль я играю? Что должна сейчас делать? Ждать, ждать и ждать…

Передо мной мелькали лица служащих, забегавших глотнуть кофе по дороге в контору, они рассеивали тревоги моего сердца, привыкшего к отсутствию Тонио и к подстерегавшим его опасностям.

А он уже был в небе, он летел на Восток.

15 «Это я, Сент-Экзюпери, я жив»

Мой муж много дней летел над песками и причудливыми городами, которые когда-то давно выросли в моем детском воображении, словно в бескрайней библейской пустыне.

Я с тоской вспоминала Сальвадор. Когда-то я наблюдала, как искатели подземных ключей обследуют пересохшую землю в поисках воды, совсем как звери, которые пытаются уловить запах самки. Промедление могло погубить все, потому что пастбища сохли, а животные дохли от недостатка воды, которая пропала из-за землетрясений. Крестьяне были в отчаянии, а лозоходцы держали в руках надежду. От их прутиков зависела жизнь или смерть всей страны. Река пересохла, она ушла в недра земли или еще куда-то, кто ж ее знает! Я видела, как целые стада опускались на землю, умирая, я слышала их предсмертное мычание. Однако небо было голубым, тропическое солнце заливало землю, насмехаясь над людьми и животными. В те дни невыносимых страданий в тропиках скотоводы собирались при луне, разжигали огромный костер в патио, варили кофе и пели молитвы, чтобы вызвать дождь. Часто происходило чудо, долгожданная вода поднимала на ноги тысячи овец. Среди этих поющих людей никто не мог бы сказать, кто будет завтра бедняком, а кто богачом. И это равенство установила сама судьба. На одни земли той ночью могла выпасть роса, на другие приходила засуха, жажда, смерть.

Подобно им, я могла лишь молиться, петь и ждать, ждать и надеяться. Я пыталась черпать силы в мужестве крестьян моей страны…

Сама я находилась на самой засушливой из земель, на земле испытаний. Победит он или нет?

Я не обращала внимания на сложные расчеты, которые показывал мне инженер, не обращала внимания ни на что, моя единственная надежда питалась молодостью, которая казалась мне вечной, и нашей любовью, такой чистой, что она не могла не тронуть Господа. Моя надежда была в руках человека, который умел всего себя, всю свою энергию, все жизненные силы устремить в незнакомые небеса. Только он мог долететь до сказочного Востока.

Я направилась к мастерской одного из моих друзей художников, Дерена. Он ждал рассвета и первых лучей солнца, чтобы воссоздать волшебство света, играющего на волосах, губах, платьях натурщиц. Хорошо зная его привычки, я бесшумно проскользнула к нему. Я глубоко вдохнула запах кофе, который он как раз готовил на огромной угольной печи, пока обнаженная девушка с пышной грудью распускала волосы, чтобы выглядеть еще более обнаженной. Я уселась в старое красное кресло, стоявшее в студии. Мне кажется, в тот день сердце мое билось беззвучно. Хозяин расхаживал туда-сюда, дуя на кофе с молоком в огромной чашке, подстерегая приближение первых утренних лучей, поправляя длинные волосы натурщицы. Так, прогуливаясь по комнате, он наконец заметил меня:

– Это вы, Консуэло? Так рано?

– Да, мой муж улетел. А я не знала, куда податься в такой ранний час, поэтому пришла и посижу тут у вас, если не помешаю.

– Я хочу нарисовать вас так, как есть, не двигайтесь.

– Ох нет, это слишком тяжело, вы же знаете, мой муж будет лететь дни и ночи и – кто знает – может быть, всю жизнь!

Дерен понял, как мне трудно, потому что любил своего друга Антуана, и попросил натурщицу сделать мне чашку кофе.

За весь день он не притронулся к работе. Мы говорили о летчиках, об их простоте, о привычке рисковать жизнью, о том, что они словно бы и не вспоминают погибших товарищей. Для них совершенно естественно встретиться с ветром-чудовищем, ветром-драконом, ветром-победителем. Так просто…

Для Дерена и его натурщицы я была больше, чем просто женщина. Во мне была заключена вся жизнь и вера другого человека, объединенные силой любви. Они посвятили мне весь день. Ближе к вечеру мы получили первые новости о нашем летчике: все хорошо.

«Небо ясное. Ветра нет. Движемся вперед» – вот телеграмма, которую прислал мне Тонио!

На второй день ожидания – никаких известий. Никакой надежды. Я не спала всю ночь. Телефон у моего изголовья упорно молчал. Ближе к вечеру начали появляться друзья – молчание становилось тревожным. Никаких новостей. У всех были похоронные лица. Вокруг нас сгущалась тишина.

На третий день все газеты пестрели заголовками: «Сент-Экзюпери пропал во время перелета Париж – Сайгон».

Отчаяние. Боль. Я истерзана тревогой и страданиями. Я подозревала худшее. Я не хотела, чтобы он уезжал, и при этом сама же его подбадривала.

А потом наконец пришло спасительное послание: «Это я, Сент-Экзюпери. Я жив».

Мы с его матерью тут же выехали в Марсель, куда он должен был прибыть после всей этой эпопеи. Мы вдвоем стояли в Старом порту, ожидая теплохода. На набережной друзья и любопытствующие смешались с журналистами, которые примчались запечатлеть для фоторепортажа его первую улыбку, первые эмоции на родной земле.

Корабль опаздывал на несколько часов. Мы уже давно исчерпали все темы для разговоров, всех накрыла огромная волна усталости, поглотив целиком. И наконец сирена возвестила, что наш дорогой Тонио скоро присоединится к нам!

И я, не выдержав, зарыдала:

– Нет, это невозможно! Я никогда его больше не увижу!

И бросилась бежать, как газель. Один из друзей настиг меня и, изо всех сил удерживая, крикнул:

– Ты с ума сошла!

– Да, я сошла с ума от ожидания, я боюсь, я ничего больше не хочу. Он жив, он жив, вот и все, что я хочу знать, так что теперь я могу уехать, я хочу уехать туда, где люди не знают ожидания, не ждут больше ничего…

Мне нужно было выплакаться и успокоиться. Вскоре уже муж сжимал меня в объятиях:

– Да ты похожа на клоуна, слезы брызжут во все стороны! Господа, сфотографируйте мою жену, – добавил он, обернувшись к журналистам. – Она сегодня скверно выглядит, нервы ее совсем никуда, так что оставьте нас вдвоем. Только я могу ей помочь.

И зашептал мне на ухо:

– Поедем в отель, только ты да я. Не бойся. Я с тобой. Я столько должен тебе рассказать. Правда, что ты хотела убежать, когда подошел корабль? Ты хотела спрятаться? Ты и правда хотела, чтобы я ездил из порта в порт и расспрашивал, где ты? Я бы шел всю жизнь, чтобы тебя найти, как я шел, несмотря на жажду, чтобы вернуться к тебе. Так почему ты хотела убежать?

– Я действительно похожа на клоуна? – спросила я, прижимаясь к нему.

– Да, у тебя огромный нос размером с ананас, но скоро ты станешь прекрасной, самой прекрасной. Ты успокоишься, уснешь в моих объятиях, и я покажу тебе ту пустыню, что меня пощадила. Я больше никогда, никогда не покину тебя.

Моя свекровь сообщила, что друзья приготовили великолепный ужин и надо переодеться, чтобы идти туда.

– Война есть война, мамуля. Мы с женой пойдем туда как есть, – ответил ей Тонио, демонстрируя свои огромные ручищи, спортивную одежду и мою растрепанную голову.

Свекрови пришлось покориться, но ее это явно нервировало.

* * *

Не знаю, как мы доехали до Парижа, а потом и до клиники в Дивон-ле-Бен. Я помню только доктора, заставлявшего меня принимать обжигающе горячие ванны, чтобы успокоить мои истерзанные нервы.

Наконец я снова смогла спать, улыбаться и написала мужу, что он может приехать за мной. Я выздоровела, больше не пыталась сбежать, единственным моим желанием было вновь оказаться в его объятиях.

Я перестала чувствовать себя плодом, который вот-вот сорвется с дерева, и стала похожа на семя, которое жаждет упасть на землю и прорасти. Я желала царить в сердце своего мужа. Он был моей звездой, моей судьбой, моей религией. Я была хрупкой, но внутри меня таилась безграничная воля к жизни. Я собрала в своих глазах все звезды вселенной, чтобы он утонул в них.

Такая любовь – опасная болезнь, болезнь, от которой нет исцеления.

Скоро я стала несправедливой, ревнивой, сварливой, неуживчивой. Я не хотела уступать ни единой улыбки тем женщинам, приглашения которых заполняли его ежедневник, – приглашения на коктейли, завтраки, встречи. Мне не хватало того, что подарил мне Господь, сделав его женой. Я стала злобной, не выносила всех этих притворяющихся скромными девиц, студенток, просивших автограф на книге, на фотографиях, я уж не говорю о тех, которые осмелились проникнуть в нашу личную жизнь.

Я проиграла свою битву. Тонио нужна была атмосфера более мягкая, багаж более легкий, который можно оставить где угодно…

16 В клинике

Я была несчастна, омерзительно несчастна. Я исповедовалась всем, кто готов был слушать, – портнихе, доктору, адвокату, лучшей подруге, всему Парижу. Я действительно полагала, что «весь Париж» сжалится надо мной, что он защитит меня, умерит мою любовную печаль. Я была молода и наивна. Сегодня я понимаю, что имел в виду Наполеон, говоря: «Единственное средство от любовных страданий – бегство»!

До этого я додумалась сама. Один из друзей дал мне ключ от своей холостяцкой квартиры, чтобы я могла пойти туда и выплакаться всласть. Я нелюбима. Я отвергнута. У меня еще хватало сил, чтобы не рыдать на глазах у прислуги или тех, кого радовало мое смятение. Когда я не выдерживала, я уединялась в этой квартире. Едва переступив порог, я начинала плакать навзрыд, после чего раздевалась и продолжала рыдать, пока не приходило время возвращаться к себе, где я все еще должна была выполнять обязанности хозяйки дома. Мое несчастье не давало мне ни мгновения передышки. Тонио дали адрес клиники в Швейцарии, где я могла бы пройти курс лечения, чтобы восстановить сон. Вскоре меня туда отвезли.

Клиника в Берне напоминала тюрьму: пустая комната, только кровать, никакого стола, и ночные прогулки, чтобы утомить больных. Если мне не удавалось расслабиться, среди ночи в комнату вваливались две огромные людоедки и, крепко держа меня за руки, заставляли мерить шагами аллеи парка. Я решила в свою очередь вымотать их. Ведь я научилась ходить в пустыне! Изнемогая от усталости, они отводили меня в палату, советуя разбудить их, если мне захочется еще прогуляться по парку. Я вытягивалась на кровати, чтобы чуть-чуть отдохнуть, а потом кричала им, что хочу вернуться в парк!

Я выучила наизусть каждый камешек в аллеях парка. Рассказывала санитаркам о деревьях и обо всех своих путешествиях.

– Почему бы нам не выйти в город, чтобы немного сменить обстановку? – предложила я им.

В семь часов утра они запросили пощады!

На следующий день ко мне приставили другую женщину и коренастого мужчину, эти оказались неутомимыми. Через три недели неимоверных усилий я спала все так же плохо!

* * *

Однажды мой муж приехал в час обеда. Его проводили в столовую, где каждому столику был присвоен номер. У меня не хватало сил даже съесть поданную мне картошку. Знакомый чуть резкий голос окликнул меня:

– Консуэло!

Вот уже три недели он не вспоминал обо мне, или же мне не передавали его писем.

Вся накопившаяся злоба внезапно прилила к моему сердцу. Он положил руку мне на плечо:

– Мне сказали: седьмой номер. Извините, я вас не узнал.

– Что тебе надо?

Я была бледная и худая. Он обнял меня:

– Поехали сейчас же. Я увезу тебя подальше отсюда.

– Меня убивают. Я много раз писала тебе. Я умоляла тебя приехать немедленно, а ты ни разу мне не ответил!

Я расплакалась в его объятиях. Медсестры вытолкнули нас в гостиную.

– Скажи мне, что ты хорошо себя чувствуешь, – прошептал он мне на ухо. – Я попрошу, чтобы тебя одели.

Но санитарка уже вырвала меня из его объятий, говоря, что пора принимать душ.

Больше я не видела Тонио. Не писала ему. Я потеряла последнюю надежду вырваться из этого ада. Его появление было как сон. Я стала даже сомневаться, что он приезжал. Мне хотелось есть, очень хотелось есть. Запах еды долетал до меня издалека, из другого здания, через окно. Я начала воровать хлебные корки из соседней комнаты, где жил человек, страдавший базедовой болезнью, который ничего не ел. Я собрала последние силы и благодаря священнику, приходившему каждую субботу исповедовать больных, смогла послать длинную телеграмму подруге в Париж, описывая свое плачевное положение.

Мой муж был чрезвычайно занят в кино. Он писал диалоги для фильма «Анн-Мари». Моей подруге с трудом удалось прорваться к нему в съемочный павильон в одном из парижских пригородов.

Она заорала на Тонио:

– Консуэло приходится воровать хлеб, чтобы выжить. Если вы слишком заняты, чтобы ехать за ней, то поеду я.

Муж знал, что мне запретили переписку. Он рассказал об этом своим товарищам.

– Какой прекрасный сюжет для фильма, – сказали они. – Но, Сент-Экс, ваша жена может умереть!

Как объяснил Тонио, доктор уверил его, что я на правильном пути и готова пройти эффективный курс лечения. Поэтому он не должен все портить и писать мне!

Актеры и режиссер запротестовали и убедили его, что страхи, которые я пережила во время его аварии в Ливии, кого угодно могут свести с ума. Его посадили в поезд, идущий в Швейцарию, и он снова оказался в клинике.

Первое, что он продемонстрировал мне, – два билета до Парижа. Я не понимала, я плохо слышала, ему пришлось повторять все по нескольку раз. Он плакал как ребенок. Просил прощения. Я потеряла пятнадцать килограммов, и ему пришлось подвязать шнурком юбку, которая не держалась у меня на талии.

Три дня мы провели в гостинице в Берне. Тонио поил меня молоком, кормил, угощал арахисом, к которому я едва притронулась.

В поезде, уносящем нас в Париж, он упрекал меня, что я не рассказала ему толком про драконовские методы, применяемые в клинике, и клялся, что ни о чем подобном не подозревал. Я чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы вернуться в Париж, окунуться в бурную жизнь Тонио. Я сказала, что хочу пожить в Сальвадоре, пока юбка не перестанет спадать с меня.

– Я поеду за тобой на край света, – поклялся он мне.

Так далеко ехать не пришлось – мы остановились в Тонон-ле-Бен, потому что там у Тонио был знакомый врач, который мог поправить мое здоровье!

Парижские друзья, женщины, киношники заявили, что это недопустимо: как Тонио может быть моей сиделкой? Однажды я наткнулась на черновик письма, где он объяснял одной из своих муз, что она, конечно, красива, но воспринимает все неверно. Что он не проводит все дни напролет у постели жены, ухаживая за ней, как старая нянюшка. Что он продолжает писать и, написав страницу, читает жене – это дает ей силы пообедать вместе с ним, а ему – снова сесть за работу.

Вокруг Тонона оказалось много мест, где можно было наблюдать блуждающие огоньки. Это стало любимым развлечением Тонио. Он постоянно ходил на них смотреть. Он верил в чудеса и ночи напролет, вместе с провизором, жившим в нашей гостинице, следил за этими огоньками, мерцающими над землей. Я понемногу возвращалась к жизни, и мне снова захотелось смеяться вместе с ним.

Когда он решил, что я окончательно выздоровела, он отвез меня в Париж – в гостиницу «Лютеция». Я не могла скрыть своей тоски, снова оказавшись в этом отеле наедине со своими воспоминаниями.

– Мы так и будем жить в гостинице? – спросила я.

Он велел мне никуда не отлучаться до вечера.

Я благоразумно повиновалась, радуясь дням, озаренным любовью. Я чувствовала, что наступает новая эпоха. На парижской роскоши – шелках, мягких креслах, бокалах из хрусталя баккара, дорогих духах и утонченных салонах – лежала печать вырождения. Во всем словно затаилась смерть. Позднее жизнь подтвердила мою правоту. Женщины, устраивавшие у себя опиумные курильни и культивировавшие dolce far niente, [18]  выглядели непотребно. Я знала, что Тонио не похож на окружавших его людей. Я отдавала себе отчет в том, что не гожусь на роль жены модного писателя. Необходимость делить с кем-то наше веселье и нашу жизнь казалась мне катастрофой.

Я хотела быть рядом со своим мужем как суровый часовой, ревнуя ко всем, кто покушался на его силу, на его неуязвимость. Я интуитивно чувствовала, что он обречен на смерть, но мне хотелось, чтобы он без чьей-либо помощи встретил свой конец, тот, что привел бы его к Богу.

И вот я, как обычно, ждала его, но на этот раз меня поддерживало сознание, что отношения наши восстановлены. Тонио вернулся часов в пять и протянул мне бумагу:

– Вот тебе подарок!

Я взяла ее и прочитала: это оказался договор на двухэтажную квартиру под крышей на площади Вобан. Я посмотрела на план: два балкона, десять комнат. Для меня это было слишком, я расплакалась, но мне хотелось немедленно переехать туда!

Тонио интересовался каждой занавеской, каждой мелочью интерьера. Какого цвета стены я предпочитаю?

– Цвета воды в ванне, – ответила я ему.

Он вызвал друзей-художников, чтобы подобрать точный оттенок. Только Марселю Дюшану в один хмурый, пасмурный день удалось раскрыть секрет этого цвета.

Это было наше первое настоящее жилье со времени свадьбы. Друзья наверстывали упущенное. Двери были распахнуты для всех. Мужчины говорили русскому дворецкому Борису:

– Я без приглашения. Я друг мадам.

А каждая женщина заявляла:

– Я не приглашена, но я хорошо знаю месье.

Борис кормил всю честную компанию борщом.

* * *

Тонио стал меньше летать, но его любовь к авиации только возросла. Великодушный и неразумный по натуре, он тащил в дом всех друзей, встреченных на бульварах и в кафе. Потом эти друзья приходили в гости чаще, чем ему бы хотелось. Он мечтал, сидя на балконе и созерцая купол Дома инвалидов, а Парижская международная выставка щедро разбрызгивала вокруг шум и свет.

Между тем наша личная жизнь сходила на нет. Слишком много народу постоянно толклось в доме. Я не вполне еще восстановилась после пребывания в Берне. Ночами я бродила по длинным коридорам, мечтая о какой-нибудь деревеньке на африканском побережье, где бы мы с Тонио могли жить спокойно и нас разлучали бы только его рукописи.

Вечера, заполненные звуками гитары, тоже таили в себе множество ловушек. Лиц Пикассо, Макса Эрнста, Дюшана, сюрреалистов, писателей, художников или киношников было недостаточно, чтобы успокоить меня. Мне не хватало тихих вечеров вдвоем. Тонио понимал это и предложил совершить путешествие на нашем самолете «Симун» по Средиземноморью.

В Марокко французские войска, в сопровождении барабанов, горнов и пестро одетых всадников на арабских скакунах, прощались с Лиотеем [19] . Это была наша первая посадка. Мы заняли место среди друзей-военных, одетых в черные, голубые, ярко-красные и белые плащи, расшитые золотыми галунами. Яркие цвета были выразительны, как музыка. Растянувшиеся на километры туземные войска в белых накрахмаленных плащах, словно иней, покрывали землю.

Полковник, смахивавший в своем роскошном мундире на попугая, дружески расцеловал моего мужа в обе щеки.

– Вы мой пленник, и ваша молодая жена тоже, – сказал он. – Я знаю, что вы совершаете турне с публичными лекциями, поэтому должен принять вас, а это значит, что вам придется ехать со мной, я лечу в Каир.

После обеда муж неожиданно решил расстаться со мной. Путешествие, объяснил он, будет слишком длинным, слишком утомительным, а ему нужно встретиться со старыми друзьями из Касабланки, самолет из Касабланки в Афины очень удобен и т.д. Короче, он назначил мне встречу в Афинах через две недели. Самолет взлетел над толпой, которая еще не до конца рассосалась, так быстро, что я не успела даже возразить. И осталась одна среди арабов и верблюдов.

Ожидание началось.

Как и было условлено, через две недели я села в самолет. В Афины я прилетела на коронацию короля Георга. Народ ликовал. Муж читал лекцию в театре. Я села в первом ряду, пообещав ему снять шляпу, если он будет говорить слишком тихо, или надвинуть ее на глаза, если все пойдет хорошо! Действительно, когда Тонио выступал перед публикой, его голос становился тихим, застенчивым, глуховатым. И вот он начал спокойно, степенно, объясняя, что у него слабые голосовые связки, но он сделает все возможное, чтобы рассказать про свои полеты. На самом деле он говорил звонким голосом, как маленький мальчик, уверенно повторяющий заученный урок. Увидев эту уверенность у человека, у которого обычно руки дрожали на сцене, я упала в обморок. Его словно подменили!

При помощи нюхательной соли меня привели в чувство, я была очень смущена. Тонио продолжал свой рассказ как ни в чем не бывало. Его ждал бешеный успех.

* * *

На следующий день мы вылетели в Рим. Посол, господин де Шамбрен, отсоветовал Тонио читать лекцию, ссылаясь на сложную политическую обстановку. Мы обрадовались, что избежим посещения дуче, и вернулись во Францию. Путешествие на «Симуне» было для меня увеселительным лишь наполовину. Но тем не менее оно вызвало ревность парижских подруг, считавших, что роль идеальной спутницы Тонио предназначена для них, а я совсем для нее не гожусь. Отдавал ли он себе в этом отчет? Он хотел, чтобы меня ценили по достоинству. Он рассказывал нашим друзьям на площади Вобан о буре, что застигла нас над Адриатикой, между Римом и Афинами. О том, как я от страха кусала платок и как в Риме заставила его механика надеть костюм и пойти посмотреть на папу.

Во главе стола, в нескольких метрах от мужа, я продолжала председательствовать на ужинах среди незнакомых мне гостей. Дома я сдерживалась, но в гостях была невыносима. Ближе к полуночи Тонио обязательно приводил домой несколько красоток, чьи мужья снисходительно смотрели на их проделки, и все они оставались у нас до утра. Песни, карточные фокусы, истории о приключениях Тонио, которые я знала наизусть, возобновлялись каждый вечер. В час ночи Борис просил позволения удалиться. И я оставалась следить за тем, чтобы у всех была еда и питье…

Очень скоро я перестала снимать телефонную трубку – по утрам звонки не умолкали, и нам пришлось нанять секретаршу. Однако деньги подходили к концу – самолет, квартира, к тому же Тонио бросил писать. Несмотря на это, у нас поселилась секретарша, демонстрировавшая бесконечную преданность своему патрону… Это была женщина не первой молодости, словно проглотившая аршин, но она исполняла тысячу поручений. Даже то, о чем ее не просили. Она была как колокол, который звонит сам по себе. Она проявляла невероятную изобретательность, чтобы держать меня подальше от всех дел. Она решила, что мне не стоит знать, кто звонит моему мужу. Неожиданные посетители появлялись в самое дикое время, а секретарша говорила:

– Месье назначил встречу.

Мне оставалось только молчать.

Тонио не находил времени, чтобы сходить со мной в цирк, который я обожала, или в кино. Я перестала понимать, что происходит вокруг. Иногда я спрашивала себя, пустят ли меня сегодня домой… Тонио уговаривал меня принимать приглашения и куда-нибудь уезжать на выходные. Так я и делала скрепя сердце, убежденная, что в это время он прекрасно развлекается без меня на площади Вобан… Тщетно я искала причину отчуждения, которое возникло между нами без ссор и видимых оснований. У меня снова началась бессонница.

Но для него мое терпение было безгранично.

А все вокруг жаловались на мою раздражительность.

– Как вы можете жить с такой женщиной? – коварно спрашивали его друзья.

Среди этих вечеров под гитару и карточных фокусов общими у нас были лишь денежные проблемы, потому что это веселье стоило дорого: алкоголь, цветы, прислуга и так далее, – и смех, который я выдавливала из себя, используя, видимо, тот резерв, что каждый хранит в себе для предсмертного часа. Муж спрашивал, почему я так бледна и невесела. Один из моих друзей, поэт, заявил ему однажды: «Каторжные работы и то легче того, что приходится выносить вашей жене. Вы развлекаетесь каждую ночь вот уже два месяца. Вы ее попросту убиваете! Если вам нужна ее жизнь, так и скажите. Неужели вам это нравится? Дайте же ей наконец поспать!»

После этой сцены гитары на несколько дней исчезли, а Тонио никуда не выходил из дома. Он с головой ушел в самую черную работу – в банковские счета. У нас не осталось ничего. Он сделался нервным и раздражительным. Только с собакой он был ласков по-прежнему. Время от времени он заглядывал в мою комнату. К счастью, я снова занялась скульптурой.

– Вы здесь, Консуэло?

– Да, Тонио, я все еще здесь…

Секретарша сломала палец, и мы получили небольшую передышку. Тонио был не очень здоров, но я ничего не могла для него сделать.

* * *

Тонио готовил свой «Симун» к перелету из Парижа в Тимбукту: «Пари суар» заказала ему репортаж. Ему выдали аванс за статьи, но долги сожрали все деньги. Он нервничал, почти не открывал рта, мерил шагами комнаты, проходя таким образом километры. Он размахивал руками, как огромная ветряная мельница. Хандрил. Наконец я решилась поговорить с ним. Безразличный вид, который он напустил на себя, едва я вошла, не сулил ничего хорошего.

– Ты маешься, скажи мне, что тебя тревожит. Я от всего сердца хочу тебе помочь. Это не пустое любопытство. Но я чувствую, что ты где-то далеко от меня. Сделай одолжение, поделись со мной своими заботами.

– Вот уже две недели я бегаю по всему Парижу в поисках денег для перелета. Бензин и страховка стоят больше шестидесяти тысяч франков. Нам едва хватает на хозяйство. А еще надо платить за квартиру, секретарше, прислуге, которым я уже задолжал.

Он никогда не делился со мной своими денежными проблемами.

– Мне казалось, что «Пари суар» может выдать тебе эти деньги в качестве аванса, разве нет?

– Они мне отказали.

– А твой издатель?

– Тоже. Его интересуют не мои полеты, а только мои книги, это естественно.

– Позволь мне попробовать?

– Делай что хочешь, – хмуро заключил он. – Я знаю только то, что должен вылететь через десять дней.

Я вышла в гостиную. И попросила свою близкую подругу Сюзанну Верт помочь мне. От Пруво, главного редактора «Пари суар», я вышла не только с отказом, но и к тому же напуганная. Пруво жаловался, что мой муж не выполнил своих обязательств перед газетой.

Я часок передохнула у Сюзанны на улице Ассас и, черпая мужество в своей любви к Тонио, отправилась к его издателю. Он тотчас же принял меня, держался очень любезно, но объяснил, что денежные проблемы его не касаются. Мне надо переговорить с его братом.

– Я знаю, что вы выдали Тонио некоторую сумму в счет его будущих книг. Я хочу быть честной с вами. Одна кинокомпания хочет купить за пятьсот тысяч франков сценарий Тонио под названием «Игорь». Потом он собирается переделать его в книгу. Скорее всего, это будет роман. Вы прекрасно знаете, что после двух фильмов он и слышать больше не хочет о кино. Так как ваш брат связан с кинематографом, он сможет заняться этим делом лучше меня. Тонио поручил мне заключить контракт, не важно на какую сумму, потому что сейчас ему необходимо шестьдесят тысяч на перелет. Что делать?

– Пусть Тонио зайдет ко мне, я дам ему денег.

Я бросилась ему на шею и расцеловала. И побежала проделать то же самое с Тонио. Но не встретила теплого приема, на который рассчитывала.

– Наверное, вы ошиблись.

– Нет, Сюзанна может подтвердить.

– Это правда?

Он даже не поблагодарил меня, отправившись за чеком.

После аварии в Ливийской пустыне у него побаливала печень. Он плохо спал. Подруга, которая в тот период была моим доверенным лицом, подарила мне кровать, чтобы я могла спать в другой комнате, на другом этаже. Кровать была слишком огромной для нашей спальни. Она же подала идею о второй телефонной линии, чтобы меня меньше беспокоили.

* * *

Приближалось Рождество. Я подумала, что поездка к матери немного успокоит моего мужа. Его сестра настаивала, чтобы я привезла Тонио в Агей отпраздновать годовщину его спасения в Ливийской пустыне. Тонио приказал мне собирать чемоданы. Это было 22 декабря. Вечером он довез меня до поезда. Дела удерживали его в Париже, к тому же «Симун» стоял на ремонте. Он обещал присоединиться ко мне на следующий день.

Я приехала в дом, где ждали не меня, а его. К этому я уже привыкла, но впервые с трудом вытерпела. Я сообщила его матери и сестре:

– Я вместо Тонио. Он не приедет…

Он обещал приехать, но я была уверена, что он не сдержит обещания. То, как он пил, как разговаривал со мной…

– Не знаю, что случилось. Он изменился, вот и все. Я устала, мне очень жаль. Он заставил меня приехать. Примите меня, но, поверьте, я очень несчастна.

– Да нет же, Консуэло, он приедет завтра, вот увидите, а пока отдохните, – посоветовала мне свекровь.

Рождество. В замке праздник. Всех ребятишек из деревни пригласили прийти за подарками. Все пели и смеялись, дети нарядились ангелами, фаршированные индейки источали аромат золотистых каштанов, и все радовались в предвкушении полуночи. Тонио все еще не было. Телефон зазвонил за несколько минут до торжественного боя часов. Он позвал к телефону мать. Едва перебросившись с ней несколькими словами, попросил передать трубку мне. Я отказалась.

– Скажите, что он должен быть здесь в полночь, он обещал.

– Но ему нужна ваша помощь, он зовет вас в Париж. Если бы я была замужем за таким человеком, я бы последовала за ним на край света, – сказала его мать.

Она победила.

– Уже слишком поздно, – уступила я. – Я не могу вернуться в Париж среди ночи совсем одна.

Впервые я попросила, чтобы меня проводили.

– Конечно, выезжаем сразу после полуночи, – подвела итог его сестра.

В Солье, в Бургундии, наша машина столкнулась с другим автомобилем. К счастью, за рулем была не я.

Моя золовка оказалась в больнице, когда Тонио приехал за мной. Веселое Рождество! Мы боялись, что она останется обезображенной на всю жизнь. Мы привезли ее в Париж, я устроила ее в своей спальне, а сама перебралась в гостиную. Она улыбалась моему мужу, вся голова у нее была в бинтах. Но врачи успокоили нас – хирургического вмешательства не понадобится. Они пообещали, что отдых приведет все в норму. И ее лицо станет прежним. Я нежно ухаживала за ней, окружила ее всякими безделушками, отдала ей свое радио. Тонио часами сидел у ее изголовья. Странно, но она просила меня выйти из комнаты, когда к ней приходила Э. или Тонио. Они втроем проводили долгие часы в моей спальне. Когда я появлялась, они замолкали. Однажды я зашла спросить у своей золовки, что она хочет на обед. Я была сама любезность и сказала им, смеясь:

– У вас вид заговорщиков. О чем вы тут шепчетесь?

Они уставились на меня с отсутствующим видом. Я боялась входить в свою собственную комнату. Но Диди выздоравливала. Она начала смеяться, у нее постоянно работало радио. Я все еще не понимала, что происходит. Я охраняла сон Тонио, так как до его полета в Тимбукту оставалось всего несколько дней. И однако же его посиделки с сестрой продолжались далеко за полночь. Я чувствовала, что в собственном доме меня окружают сплошные ловушки. Тонио казался мне похожим на актера, который не удосужился прочесть текст роли, а его вытолкнули на сцену играть бесконечную пьесу, где все, кроме него, выучили слова, и ему приходится импровизировать…

Однажды поздно ночью я попросила Тонио зайти ко мне. С самого Рождества он не заходил в мою комнату. Я жила на верхнем этаже, поэтому прокричала с лестницы:

– Тонио, принеси мне, пожалуйста, градусник, кажется, у меня поднялась температура.

Он пришел с колодой карт, которую теперь повсюду таскал с собой – для того чтобы сконцентрироваться или чтобы отсрочить ответ, если возникнут проблемы… Я крепко сжала его запястья, мои глаза были полны слез.

– Давай закончим эту игру, Тонио, все пошло наперекосяк. И ты прекрасно это знаешь.

– Что? – спросил он.

И тем не менее в его голосе прозвучало желание услышать то, что я намереваюсь сказать.

– Ты больше не любишь меня. Я тебе мешаю. Я мешаю твоей сестре. Ты избегаешь смотреть на меня. Даже за столом. Даже сейчас мое прикосновение тебе неприятно. Но я тебя не отпущу, тебе придется меня выслушать.

У него в комнате зазвонил телефон. Тонио хотел высвободиться.

– Ты не пойдешь. Каждый вечер я слышу, как ты часами разговариваешь по телефону. Ты понижаешь голос, словно боишься быть услышанным, когда я захожу в кухню за стаканом молока перед сном.

В этот момент зазвонил мой телефон. Было уже около четырех часов ночи. Я сняла трубку. Это была Э., которая задала мне какой-то дурацкий вопрос и извинилась за поздний звонок, но она же знает, сказала она, что Тонио еще не спит.

– Извини и ты меня, – ответила я ей. – Я как раз с ним разговариваю!

Тонио сидел на моей кровати, неподвижный и молчаливый.

– Раз уж ты не хочешь говорить, – продолжала я, – придется мне. Как прикажешь это понимать? Что меня преследуют даже ночью, если ваш телефон не отвечает? Да, я ревную! Впрочем, у меня нет больше поводов для ревности, раз вы меня не любите. Сейчас вы меня ненавидите, один Бог знает почему. Однако вы прекрасно знаете, что ничего ужасного, ничего плохого я вам не сделала. Может, именно это и злит вас? Вы никогда мне не лгали, даже сейчас, когда вы молчите как могила. Как бы мне хотелось знать, что творится у вас в голове! Я имею право знать, я не желаю постоянно ощущать угрозу. Вы демонстрируете мне карточные фокусы, чтобы сбить меня с толку, но ваше лицо стало грустным. Я прекрасно знаю это выражение. Я не святая и не колдунья. Конечно, я для вас больше ничего не значу, потому что не могу облегчить ваши страдания своей любовью. Думаю, вы не можете ничего сделать, чтобы успокоить меня. Спите. Забудьте мой голос, если он вам так неприятен. Но не забудьте того, что я хотела вам сказать: самые ужасные драмы – это драмы, полные загадок.

Его телефон снова зазвонил. На этот раз я попросила его снять трубку.

* * *

Его издатель решил устроить вечеринку в честь выздоровления Диди. Там были Моран, Пурталес и много других писателей. Счастливая Диди не отходила от своего брата, а тот в свою очередь не отходил от Э., которая была прелестна и пока еще не показывала зубы!

Около часа ночи я упрекнула мужа в том, что за весь вечер он ни разу не обратился ко мне.

Он ответил:

– Свою сестру я знаю уже тридцать пять лет, а вас – только семь!

Я почувствовала, что мой мир рушится. Я вынула из сумочки ключи от нашей квартиры и вручила их ему:

– Вот ключи. Я не желаю оставаться с мужем, который меня предал.

Я произнесла это очень громко. Разговоры стихли. Все сочли, что я ужасная женщина. Мегера. Я чувствовала себя так, словно жизнь кончена. Хозяйка дома молча подала мне пальто. Мне казалось, что я лечу в пустоту.

Очнулась я в больнице Вожирар, в отделении, предназначенном для людей, найденных без документов. Меня подобрали ночью на тротуаре… Я проснулась от криков соседей по палате. Подняла голову. У одного живот был вспорот ножом, другая отчаянно жестикулировала, стоя на кровати, а две медсестры суетились вокруг, пока санитар обливал ее холодной водой. В конце концов ее утихомирили с помощью укола, и тут пришел мой черед.

– Спасибо, – сказала я им. – Я прекрасно сплю.

Еще в клинике в Берне я научилась, как надо вести себя с санитарами и как отказываться от их зверского лечения. Я сделала вид, что засыпаю. Моя хитрость удалась, и они перешли к следующей кровати. Я пыталась хоть что-то вспомнить.

Я твердила себе: «В Париже есть человек, который может забрать меня отсюда. Мой муж». В конце концов с этой мыслью я заснула. Но очень скоро меня начала бить лихорадка. На следующий день появился санитар, приставленный к нашей палате. Он сильно кашлял. Ангельским голосом я посоветовала ему принять пилюли. «Они слишком дорогие», – ответил он мне.

– Вот, возьмите мой жемчуг. В больнице ведь кольца не нужны.

Я сняла кольцо и протянула ему.

– Если я могу что-то для вас сделать, говорите, только быстрее.

Пока он пробовал жемчуг на зуб, проверяя, не фальшивый ли он, я вздохнула:

– Ах, это слишком сложно, вы не сумеете.

– Все равно скажите.

– Мне нужно выбраться отсюда. У меня платье под рубашкой.

– Вот как… Вы можете ходить?

– Да, конечно, и даже бегать!

– Я на минутку оставлю открытой дверь в конце сада. Идите туда не торопясь, не бегите, если вас остановят, скажете, что пришли навестить больного.

Таким образом я сбежала и вернулась домой на площадь Вобан.

Униженная и отчаявшаяся: ведь меня хотели оставить в этой больнице.

Идти мимо консьержей было мучительно – в вечернем платье, с растрепанными волосами, дрожа от холода, потому что пальто я потеряла во время ночного обморока. Позже я узнала, что они были в курсе всего происходящего, как все консьержи в Париже, и даже одними из первых узнали о случившемся!

Полицейские дважды приходили к нам убедиться, что мой муж не имеет ни малейшего желания забирать меня из больницы для нищих. Но им не удалось ни увидеть Тонио, ни побеседовать с ним по телефону. Так они и не решили, что со мной делать. Дверь Тонио оставалась запертой, и только голос моей золовки сообщал им, что ее брат спит и что они отправят друга навестить больную. Полицейские вынуждены были обратиться к консьержке, которая пришла в больницу, пока я спала, чтобы опознать меня…

Я вошла в свою комнату и обнаружила там спящую в одежде женщину.

В четыре часа Тонио должен был уезжать в Тулузу. Впервые я не собрала ему чемоданы. Эта мысль мешала мне уснуть, и я наконец встала, чтобы выполнить эту несложную обязанность, которой ни разу не пренебрегала.

17 Землетрясение

Мы обедали втроем, вместе с моей золовкой, которая светилась от счастья. О моих ночных несчастьях никто не вспоминал. Муж уселся за пианино – со вчерашнего дня он так и не сказал мне ни слова. Я выглядела чудовищно и не решалась двинуться с места. Тонио сделал мне знак подойти и сесть рядом с ним на диванчик. Он хотел извиниться, что не пришел в больницу прошлой ночью.

– Я велел Гастону привезти тебя сюда, – объяснил он. – Мне было бы очень тяжело идти туда самому. Ему понадобилось два часа, чтобы разыскать тебя. А так как у него не было подписанных мной бумаг, ему не хотели тебя отдавать. А я волновался и ждал его – после той сцены я боялся худшего. Мне дали какие-то порошки, и я заснул.

Одной рукой он продолжал бренчать на пианино, а другой поглаживал мои волосы, жалкими прядями свисавшие на лицо.

– Дитя, ты неразумна, – напевал он.

– Ты тоже!

– Да что ты!

– Я не злюсь, когда у тебя все хорошо.

– Возможно, – грустно ответил он.

И перестал играть.

– В четыре часа я выезжаю в Тулузу.

– В поезде поговорим.

Я поцеловала его, убежала и заперлась в своей комнате.

* * *

«По вагонам, по вагонам…» Торопливые рукопожатия. Тонио быстро вскочил в поезд… Золовка взяла меня за плечи и объявила:

– С ним поеду я.

Поезд тронулся. Тонио протянул руку Диди, чтобы помочь ей подняться…

Поздно вечером, ближе к полуночи, он позвонил мне. Говорил почти час. Он умолял меня сесть на первый же поезд, чтобы приехать к нему, потому что его вылет в Тимбукту отложен на два или три дня. Но у меня не было ни сил, ни мужества.

* * *

Мы снова встретились в Марселе. При одной мысли об этом свидании меня начинала бить нервная дрожь, я не знала – от любви или от страха. Меня окружали преданные друзья. От Тонио я не получила ни единой весточки, кроме короткого сообщения о его приезде.

С того момента, как он вышел из самолета, и до ужина все шло легко, но это была лишь отсрочка разговора, настоящая встреча была впереди.

В гостинице он неподвижно стоял перед двумя своими закрытыми чемоданами, глядя в пол. Я начала расстегивать ремень одного из них. Тонио подскочил, будто его неожиданно разбудили:

– Чего ты хочешь?

– Достать твою пижаму. В каком она чемодане?

Мы вместе стали рыться в его чемоданах, пока наконец не нашли пижаму.

– Знаю, знаю, сейчас ты мне скажешь, что я положил чистое белье вместе с грязным… но уже слишком поздно. Пошли спать.

Ему нужно было соблюсти приличия.

В Марселе в гостиницах не топят, ведь на юге должно постоянно светить солнце. Ни один житель Марселя ни за что не признается, что ему холодно, даже в пасмурные дни, когда дует мистраль, от которого голоса местных жителей становятся низкими и хриплыми, вызывая в памяти запахи порта, ветер и грязный морской воздух.

Из окна я наблюдала за бурлящей толпой на набережных. С наступлением темноты суета вокруг сутенеров нарастала.

Я не могла сосредоточиться. Я так ждала возвращения мужа, и вот он передо мной – холодный, как мраморная статуя, далекий, как звезды. Я больше не страдала. Я просто должна снова ждать его возвращения, сказала я себе, поэтому сделала над собой усилие, чтобы открыть рот и задать вопрос:

– Ты хочешь спать?

– Да, да. Я очень устал. Пошли ложиться.

Я наклонилась над чемоданом и стала перебирать его вещи, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Едва я взяла пару носков и несколько грязных носовых платков, как он резко вырвал их у меня из рук, крича:

– Не трогай мои вещи. Умоляю тебя, ничего не трогай. Я уже совершеннолетний и имею право сам складывать свои рубашки, как мне нравится!

С начала нашей совместной жизни я всегда тщательно собирала и распаковывала его чемоданы. Только я знала, как должна быть разложена его одежда. У меня холодок пополз по спине от такой внезапной перемены. Я решила, что он болен или в дурном настроении. Возможно, у него проблемы с деньгами. Наполовину одетая, я скользнула в постель. Мое сердце было холоднее его рук и ледяного одеяла в этом выстуженном номере. Тонио наглухо закрыл все окна, погасил свет и осторожно присел на край кровати. Он тоже чувствовал страх, уже накрывший меня с головой.

Мы возвращались на поезде все так же молча. Мы были сдержанны, как незнакомцы, вынужденные ехать в одном купе. Вечер дома прошел так же, как и предыдущий. Тонио лег и тут же заснул, а я слишком нервничала, чтобы спать. Тихо, как кошка, я ходила по нашей огромной квартире. Я отправилась в самую дальнюю комнату, чтобы не потревожить его своим смятением, своей бессонницей. Никогда еще Тонио настолько не отдалялся от меня, никогда его молчание не было для меня так мучительно, на этот раз у него просто не нашлось для меня слов. Один из его чемоданов высовывался из набитого книгами шкафа. Что делать с этим чемоданом? Я тут же накинулась на него, как бросаются на врага. Я открыла его и яростно переворошила содержимое. Там все еще лежало грязное белье, которое он вырвал у меня накануне, а среди белья – сотня сильно надушенных писем. Один только запах писем объяснил мне поведение Тонио. Я вскрыла первое письмо, вне всяких сомнений – почерк моего мужа. И я прочла: «Дорогая, дорогая». Но это письмо адресовано не мне. Кто эта «дорогая» счастливица? Я не могла читать дальше, слезы мешали мне. В смятении я разобрала лишь одну строчку: речь шла о том, что он не может помешать жене приехать в Лондон. Ее пригласили, и это будет жестоко. Но если завтра, писал он дальше, моя соперница позовет его с собой, куда угодно, он уедет, даже не попрощавшись со мной.

Я не выдержала. Остальные письма были от этой самой «дорогой».

Что делать? У меня не было ни малейшего опыта в подобных ситуациях. Придется учиться. Я пошла будить Тонио и предъявила ему письма.

– А, ты рылась в моих вещах?

Он был так зол, что мои слезы тут же высохли.

– Раз ты все знаешь, так даже лучше.

И он потупился, как провинившийся ребенок.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Я? Ничего. Что-то во мне сломалось, но ты никогда не сможешь этого починить.

Я держалась за сердце, которое билось слишком сильно. Я чувствовала себя идиоткой, как в комедиях, когда измена наконец становится явной. Мне было наплевать на себя.

– А ты? Что ты будешь делать? Я не собираюсь тебя ни в чем упрекать. Ты больше меня не любишь, и это твое право. Мы ведь договорились, и именно я это предложила: «Если один из нас перестанет любить другого, надо сказать об этом, признаться». Любовь – хрупкая вещь. Иногда можно затеряться на ее бескрайних просторах… Ну вот, я и потерялась, но если ты счастлив с ней, я не желаю вам никаких бед. Уезжай как можно скорее и навсегда, вместе с ней. Не пытайся больше увидеться со мной, уезжай в другую страну. Путешествия помогают забыть обо всем.

Я знала, что это за другая страна, я призналась ему в этом. Я продолжала говорить, не переводя дыхания:

– Если твоя любовь, твоя страсть к ней искренна, ты не должен ее бросать. Обещаю тебе, что я не умру, я попытаюсь жить и помнить о том, что именно я позволила тебе встретить твою настоящую любовь. Так что уезжай с ней куда угодно, хоть на край света, не попрощавшись со мной.

Он был бледен и серьезен.

– Я восхищаюсь тобой, – ответил он, медленно притягивая меня к себе. – Мне жаль, что ты нашла это письмо, я должен был предупредить тебя. Я боялся сделать тебе больно, я очень боялся. Я люблю тебя всем сердцем, я люблю тебя, как сестру, как дочь, как родину, но я не могу оторваться от нее. Я ни дня не могу прожить, не видя, не слыша ее. Она для меня как наркотик. Она разрушает меня, делает мне больно, она разлучает нас, но я не могу бросить ее.

Я снова легла в постель, потому что ноги меня не держали. Мне было плохо, очень плохо. Мы оба плакали навзрыд, словно дети, которые горят в одном огне, не надеясь на спасительное чудо.

На рассвете я возобновила разговор:

– Я останусь твоим другом, я вернусь к своей матери, как когда я была маленькой девочкой и разбивала коленки, я пойду искать утешения у своих розовых кустов, пальм и вулканов Сальвадора. Когда я состарюсь, возможно, однажды ты приедешь меня навестить…

Он переехал в гостиницу, потому что мы не могли смотреть друг на друга без слез, без того, чтобы не упасть друг другу в объятия и таким образом потерять целый день в бесполезных рыданиях. И тем не менее вид у него был счастливый. Я весь день оставалась в постели. Моя верная подруга Сюзанна ухаживала за мной, я навела справки о ближайшем пароходе, отправляющемся в Сальвадор.

* * *

Муж присылал мне нежные письма, все более и более влюбленные, и вскоре он начал умолять меня не уезжать. Он просил подождать его полгода, «всего каких-то жалких полгода», настаивал он…

И клялся, что потом отвезет меня в Китай, где мы будем счастливы, вдвоем, одни. Я верила в Китай, в наше китайское счастье, и ждала, лежа в постели и страдая.

* * *

Однажды он снова появился со своими чемоданами. Ему надоела жизнь в гостинице. Как ребенок, как студент, который провел каникулы в неудачном месте, он воскликнул, стоя над своими двумя чемоданами, которые он примостил в изножье моей кровати:

– Ну вот и я!

И бессильно уронил руки.

– Вот и я. Я больше не могу жить вне дома. Я больше не могу жить без тебя. Я болен, ты мне нужна, возьми меня обратно, иначе я умру. Я не могу больше есть в ресторане, мне все не так, я слишком много пью и не могу больше написать ни строчки. Если я не буду работать, кто будет оплачивать наше существование?

Борис вошел без стука, он думал, что я одна. Он принес мою почту. Увидев Тонио, дворецкий заулыбался от радости. Он искоса взглянул на меня и взял чемоданы, словно подобрал бриллианты на улице… Мы рассмеялись – все трое. Борис вышел с чемоданами, разложил их содержимое по шкафам и приказал украсить цветами этаж «господина графа»… Наконец-то его хозяин вернулся. Даже собака танцевала и – от радости – напрудила на ковре. Муж попросил меня не наказывать ее, так как, утверждал он, это в его честь!

Увы, все вернулось на круги своя… По ночам я снова слышала, как поздно муж возвращается. Однажды моя собака ждала его под дверью до семи часов утра, из-за этого заболела воспалением легких (потому что у пекинесов очень слабое здоровье) и умерла через сутки! Теперь со мной не было и Юти…

Заканчивался шестой месяц моих мучений. Я собрала чемоданы, привела дом в порядок и, как солдат, побежденный, но гордый тем, что сделал все возможное для спасения своей страны, обратилась в бегство.

Муж все понял, глядя на мои сборы. Я накупила разных платьев сестрам и себе. В общем, я уезжала. Я вышла на балкон. Отблески выставки освещали купол Дома инвалидов.

– Тонио, я уезжаю.

– Да, – ответил он. – Когда?

– Мне грустно, но я тебя покидаю. Мне кажется, в нашей жизни произошло ужасное землетрясение, и я должна благодарить Бога, что мне удалось выжить. Я уезжаю строить новую жизнь в другом месте.

– Да, Консуэло, иногда в жизни необходимо действовать именно так. Я тоже уезжаю в Америку. Я совершу еще один перелет, возможно, я не вернусь из этого рейса, потому что у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Я не люблю, не люблю больше…

Не споря, не говоря больше ни слова, я села в Гавре на пароход, направлявшийся в Гватемалу. В Пуэрто-Барриос – единственный атлантический порт Центральной Америки.

* * *

Серое море, зимнее море в Гавре. И все равно это зрелище показалось мне восхитительным. Серые чайки, флаги серых пароходов, огромные серые грузовые суда. Моя серая беличья шубка… И мгновение, когда пришло время подниматься на корабль, тоже серое…

Даже горизонт, к которому направлялся наш корабль, был серым. Только мои мысли, мое сердце были залиты священным светом Понимания. Я возрождалась, как только христиане возрождаются для новой жизни, покидая эту несчастливую землю… Возможно, я не заслужила такого счастья, такого утешения. Однако я позволила себе принять этот подарок, ведь я так много плакала. Я молилась о том, чтобы быть достойной облегчения, которое я почувствовала, приподняв могильный камень своего неудачного брака. Я пообещала себе отныне только радоваться и никогда больше не оглядываться назад. Именно в Париже, а не в Сальвадоре, где ходит ходуном земля, я пережила самое сильное землетрясение. А теперь я еду собирать тропические фрукты, приручать бабочек, подпевать журчанию ручьев. Навсегда, до самого конца…

Мне хотелось быть красивой в первый вечер на корабле. Я решила отказаться от прошлого, все вокруг было новым, словно для новой помолвки. Горничные помогли мне распаковать чемоданы. Кончиками пальцев я бережно погладила свое чудесное вечернее платье, которое собиралась надеть в первый вечер новой жизни, жизни женщины, ожидающей знака свыше, чтобы возродиться…

Ленты, атласные туфельки, сверкающие украшения, перья в волосах, кружевной шарф на голове… я все предусмотрела. Одевалась я очень тщательно, словно обручаясь со своей новой судьбой. Я была весела и счастлива, счастлива… По коридорам разнесся звук гонга, созывавшего к ужину. Осталось только надушить волосы! Я побрызгала еще и на горничную, которая помогала мне одеваться. Ее глаза хитро блеснули.

Я шла спокойно, уверенно, светясь от удовольствия, как идет человек, знающий, что он прекрасно одет. Сердце мое трепетало, так же, как трепетали мои ленты и кружева. Танцующей походкой я пересекла салон, потом бар, и навстречу мне попались только члены экипажа.

Ко мне подошел офицер:

– Вы кого-нибудь ищете?

– Может, еще слишком рано? Я слышала первый удар гонга к ужину.

– Нет, – ответил он мне с той же иронией, что я прочла во взгляде своей горничной. – Вы единственная пассажирка.

Выстрел из револьвера не произвел бы на меня такого впечатления. Я рассмеялась. Я верила и не верила его шутке. Фамильярно тронув меня за руку, он продолжил:

– Позвольте мне, мадам, представить вам доктора нашего судна, капитана, старшего помощника…

Все они, выстроившись в ряд, любезно приветствовали меня.

Слово взял капитан:

– Вы наш единственный пассажир и последняя женщина, которая путешествует на этом судне. Это наше последнее плавание в качестве круизного корабля. Я уже двадцать лет его капитан. У нас была забастовка, которая закончилась плачевно. Пароходу пришлось поплатиться: он будет переоборудован в грузовое судно. Нас отпустили в последний рейс, и по счастливой случайности, как только нам разрешили брать пассажиров, вы купили билет. Так что кораблем командовать будете вы. Он ваш. Мы – ваш экипаж. Если вы прикажете изменить курс, я подчинюсь. Для начала не хотите ли отдать нам какой-нибудь приказ?

– Я хочу выпить чего-нибудь холодного, выпить вместе со всеми вами за наше путешествие, ужин может подождать.

– Ужин подождет, – сказал капитан.

– Передайте, – приказал офицер своему подчиненному.

«Передайте приказ», – повторил кто-то другой, и всему «моему» экипажу поднесли бокалы шампанского… Я не знала, плакать мне или смеяться. Немного выпив, старший помощник доверительно сообщил мне:

– Честно говоря, у нас есть еще один пассажир, в третьем классе. Просто пират какой-то. Он умирает, но ни в коем случае не желает попасть в Никарагуа. У него довольно странная навязчивая идея. Он хочет, чтобы мы выбросили его за борт, прежде чем пришвартуемся в Никарагуа… Это его кошмар. Но не переживайте, в это время вы уже будете в Пуэрто-Барриос!

На следующий день мы перенесли столовую поближе к бассейну, где для меня соорудили зимний сад. Моя каюта находилась рядом с каютой капитана. Это был старый морской волк, с лицом, изрезанным морщинами, смеявшийся так, словно ему не страшны ни волны, ни звезды, и при этом сказочно добрый.

Мне казалось, что я сплю. Это было слишком прекрасно. Вскоре мы заметили очень живописный остров. Я попросила капитана взять курс на него. Он так и сделал. Оказалось, что на этом острове перелетные птицы назначают друг другу свидания. Если бы капитан предложил мне остаться там на всю жизнь, меня бы это ничуть не удивило…

Но мы благоразумно продолжали плыть в сторону Гватемалы. Однако я чувствовала, что по мере приближения к Пуэрто-Барриос экипаж начинает нервничать и чего-то боится…

У нас с капитаном сложились свои маленькие традиции. Вечерами мы устраивались в отдалении от прочих членов экипажа и без устали рассказывали друг другу о своем детстве. Он, как и я, не желал говорить о своей взрослой жизни. Мы забывали о реальности, о ее уродстве. Болтали как старые друзья. Он рассказывал мне о новостях со всего мира, которые получал по радио. Я заметила, что по мере приближения к Кюрасао он стал нежнее, но, когда он провожал меня до лестницы, в прикосновении его обветренных рук было больше сочувствия, чем любви…

В Кюрасао я решила прогуляться в одиночестве, чтобы обдумать свою новую жизнь. Все мне казалось просто восхитительным: деревья, новые небеса, люди… Надев белое платье и туфли для прогулки, я отправилась бродить по улицам. Но вскоре члены экипажа нагнали меня. Я развернулась и закричала:

– Я хочу побыть одна, хочу одна сделать покупки. Встретимся вечером на борту.

Мужчины удалились, но не больше чем на десять метров. Я поняла, что за мной следят. Оторваться от хвоста оказалось непросто – их было то семеро, то десять человек, они делали вид, что покупают фрукты, разговаривали с местными жителями, дарили детям ракушки или украшали себя ожерельями из цветов. Здесь каждый чувствовал себя маленьким ребенком с пальмового острова. Эта голландская колония – остров принадлежал королеве Вильгельмине – пахла Голландией и свежими тюльпанами.

В банке я обменяла немного денег. Офицер бросился к двери, но не для того, чтобы распахнуть ее передо мной, а чтобы войти в банк первым. Я решила, что это очень глупо, обменяла несколько франков и в конце концов вернулась на корабль. И тут же пожаловалась капитану на такую навязчивую слежку. Он расхохотался до слез.

– Вы молоды и хороши собой, – объяснил он мне. – Жители острова захотят похитить вас и сделать вам ребенка с Кюрасао… Мы не можем оставить свою пассажирку на острове…

Я поверила старому отважному капитану. Ах, капитан, если ты все еще жив, я благодарю тебя за твои слезы и твой смех…

Но Пуэрто-Барриос неумолимо приближался с каждым днем. Когда я спросила у капитана, сколько миль мы прошли за день, он грустно ответил мне:

– Я хотел бы никогда не добраться до Пуэрто-Барриоса!

Он помрачнел, а я не решилась больше ни о чем спрашивать. Члены экипажа, безукоризненно одетые в белоснежные с золотом мундиры, рассказывали мне о тайнах Карибского моря, ведь нам больше нечего было рассказать друг другу. Каждый из нас шел в свой порт…

Старые мореходы больше не выйдут в море. Скоро для них начнется гражданская жизнь, о которой они так долго мечтали. Им было страшно. Дом, ребятишки, верная (или неверная) жена, неотвязно следующая за ними в кильватере…

Как встретить эту жизнь, ведь они столько лет воображали ее, ждали чудесного отдыха, семейного счастья, рая, где не будет ни расставаний, ни возвращений? И тем не менее для них это было концом.

Затянутое облаками небо над Карибским морем преобразило экипаж. Темное небо по цвету не сливается с морем. Это не сразу бросается в глаза, только люди вдруг словно озаряются, удлиняются, преображаются в новом свете. Мы скользнули в него, словно вошли в новые декорации. Это называют магией Карибского моря. Люди меняются, свирепые становятся нежными, слабые – сильными, и дышится тут так, словно ты только что родился для новой любви, для новых объятий.

Случалось даже, что местные жители начинали петь при виде этого света, благодарили небо… Когда я засыпала в Париже, мне снилось, что я опять вижу солнце моей родины, этот свет, гулкие, будто пушки, вулканы, вечное лето. Я так долго представляла себе, что снова окунусь в эту атмосферу, которая была моей колыбелью, моей кровью.

Я прилегла на шезлонг и начала рассказывать своему старому капитану о судьбе звезд, которые кажутся такими хрупкими, потому что наши взгляды не могут проникнуть в их тайны. Они словно гигантские пчелы, и единственный способ отведать их меда – растянуться на палубе рядом со старым морским волком и полной грудью вдыхать Карибское море, в чьих черных глубинах отражаются безучастные светила.

* * *

Дни были коротки. Мы фотографировались, чувствуя, что скоро нам придется покинуть эти радушные воды, скоро мы расстанемся навсегда. Мы хотели сохранить отпечаток этих мгновений, когда наши взгляды скрещивались с такой силой, с такой чистотой, с какой звезды сливаются в морских глубинах.

– Вы забудете меня, – говорил капитан, – как забывают все мои пассажиры. Так и должно быть. А я любил всех своих пассажирок, всех, что были рядом со мной во время путешествия, лежали в этом же самом шезлонге, во власти своих драм и страха смерти. Они все были красивы, все эфемерны, как плавание на моем корабле, как жизнь цветов и бабочек, которая длится всего один день, как бокал шампанского, который вы держите в руке и который скоро опустеет, но уцелеет в самой глубине ваших глаз. И навсегда воспоминание, заключенное здесь (он притронулся рукой к голове), даже когда это будет просто череп безымянного скелета, сохранит вкус этих скоротечных путешествий, хрупких жизней, пены шампанского, отблесков ваших глаз. Все это свет, тот самый свет, который только и имеет смысл в этом мире, созидательный свет, единственный свет, настоящий свет.

Меня клонило в сон, очень скоро я проснусь в Пуэрто-Барриосе среди пальм и своих родных, чтобы в очередной раз завоевать землю, которая видела мое появление на свет. Я не боялась, но мне хотелось уснуть на палубе и тихонько проснуться рядом со всемогущим Господом. И все же я дрожала от страха. Зазвенели колокольчики, из трюма раздался вой сирены, словно она подслушивала наши человеческие мечты, мечты бренных существ. Второе завывание сирены и за ним – голоса, шум, шаги. Кто-то спросил:

– Капитан, можно подняться на палубу?

Я хотела попросить капитана, чтобы никто не мешал нам этой ночью, но он, вздрогнув, словно разбуженный зверь, раздавил в руке хрустальный бокал. Медленно сжал ладонь, пока бокал не раскрошился в ней, и крикнул:

– Да, поднимайтесь!

Ладонь была поранена, осколки стекла валялись на полу. Капитан шагнул ко мне и впервые страстно сжал мне руку, заливая кровью мою одежду. Другой рукой он погладил меня по лбу, это длилось всего секунду, и вот он уже стоит перед вытянувшимся в струнку матросом:

– Говорите.

– У нас гость. Он в двух милях от судна и просит, чтобы мы его подняли на борт…

– Кто это?

– Директор Трансатлантической компании. У него срочное послание для графини де Сент-Экзюпери.

– Немедленно пошлите за ним, сбавьте скорость, через пять минут бросайте якорь.

Послание для меня. От кого оно может быть, если не от того, кого я хотела похоронить вместе со своим прошлым, от того, кто заставил меня возродиться и умереть в Париже? Я чувствовала нежную защиту старого капитана.

Мне казалось, что я в опасности, но о какой опасности могла идти речь?

Весь корабль оживился, ожидая человека, который на лодке плыл к нашему кораблю.

– Он не мог дождаться, когда вы окажетесь в Панаме. Он не мог ждать, пока вы освободитесь, девочка моя. Я люблю вас, как люблю звезды, как люблю свои воспоминания. Когда вы будете далеко и все забудете, сделайте мне одолжение, вспоминайте иногда об этой ночи, когда я хотел бы быть Богом, чтобы осушить ваши слезы… Но знайте, что слезы не всегда убивают, они еще и очищают, возможно, это дорога милосердия, идя по которой женщины становятся ангелами…

– Да, я верю вам…

Новая бутылка шампанского утолила жажду ожидания. Перед нашими глазами гоняющиеся друг за другом маленькие огоньки пароходов оживляли темный горизонт Карибского моря.

Чтобы чем-то занять себя, я принялась вынимать бесчисленные мелкие осколки, вонзившиеся в руку капитана. Руку, которая так поддерживала меня. Когда я извлекла последний кусочек, он поднялся, и мы вернулись в его каюту. Он включил свет, накинул мне на плечи красивый капитанский плащ, чтобы скрыть пятна крови, испачкавшие белое платье, и вызвал радиста. По телефону он потребовал, чтобы ему принесли какие-то бумаги. Вошел радист, в руках он держал медный поднос, отполированный до золотого блеска, на нем лежало с десяток радиограмм.

– Все они для вас. Они приходили, пока мы плыли, я не давал их вам, потому что они бы заставили вас плакать. А я не могу видеть ваших слез.

Дрожа, я взяла первую:

...


САМОЛЕТ РАЗБИЛСЯ В ГВАТЕМАЛЕ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ В СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ НЕОБХОДИМА АМПУТАЦИЯ ПРАВОЙ РУКИ ВАША МАТЬ УХАЖИВАЕТ БОЛЬНЫМ ЖДЕМ ВАС ИСКРЕННЕ ВАШ ВРАЧ ГОСПИТАЛЯ ГВАТЕМАЛЫ

Затем я прочла следующую:

...


ТВОЙ МУЖ СЕРЬЕЗНО РАНЕН 32 ПЕРЕЛОМА 11 ТЯЖЕЛЫХ НЕ ДОПУСТИЛА АМПУТАЦИИ ДО ТВОЕГО ПРИЕЗДА КАК МОЖНО СКОРЕЕ ВЫЛЕТАЙ К НАМ В ПАНАМУ КРЕПКО ОБНИМАЕМ ТВОЯ МАТЬ И СЕСТРЫ

18 Я дома

Прочие телеграммы были от друзей и из охочих до сенсаций газет, которые увеличивают тиражи за счет чужих бед.

– Вы никогда не рассказывали мне о своем муже, – сказал капитан. – О вашем великом муже, о вашем легендарном муже. И вот он находится в смертельной опасности, ждет вас в Гватемале, именно там, где вы собирались сойти на берег. Признайтесь, что жизнь – странная штука!

Я не могла больше плакать. Я ничего не понимала. Я продолжала смотреть на звезды, душа моя омертвела. Пароход внезапно остановился. Послышался скрежет ремней, цепей, трапов – готовились поднять на борт директора Трансатлантической компании.

Я прилегла, капитан широкими шагами мерил каюту, первые лучи солнца начинали проникать в помещение.

– Меня зовут Луис, – прокричал человек двухметрового роста с мягким тропическим акцентом. – Я приехал, чтобы как можно быстрее доставить вас к мужу. Мы с президентом Гватемалы при поддержке Трансатлантической компании дарим вам это путешествие, оно приведет вас к раненому супругу.

Это был бледный, еще молодой, несмотря на седые волосы, человек, он смеялся тем особым смехом, по которому страдальцы легко узнают друг друга. Вставая, чтобы его поблагодарить, я упала в его объятия. Кашель капитана напомнил мне, что я должна играть роль «стойкого солдата на поле брани, который с достоинством сносит удары противника»!

– Спасибо, месье, меня тронула любезность вашей компании, – сказала я. – Я с радостью приму вашу помощь. Когда отправление?

– Катер нас ждет. Через час мы будем в порту.

Капитан вызвал тем временем в каюту всю команду.

– У нас на борту директор Трансатлантической компании. Надеюсь, он сделает нам одолжение и осмотрит судно. Господа, я рассчитываю на вас, – сурово произнес капитан.

Весь экипаж засуетился вокруг гостя. Две фельдшерицы, у которых не было больных, кроме того мужчины из третьего класса, нарядились в лучшие платья и впервые в жизни сыграли роль прекрасных пассажирок, которых обхаживает команда, эта горстка отставных донжуанов…

Я снова легла. Капитан вышагивал по каюте, словно ничего не произошло. Мы слышали вдалеке томную, пьянящую музыку, песни, жизнь. Я уснула. Не знаю, сколько времени прошло. Проснувшись, я увидела глаза капитана, который нежно держал меня за руку.

– Спите, спите, к ужину я вас разбужу. В самолете нет мест. Луис будет нашим гостем до Пуэрто-Барриоса. Сегодня в большой столовой состоится прощальный ужин. У нас будет несколько пассажиров из Панамы: молодые женщины из команды по легкой атлетике. Вечер будет приятным для наших гостей. Мы же с вами прикажем нашим сердцам уснуть в ожидании. Страдание исполнено тайны. Не согласитесь ли вы стать моей дамой на этот вечер?

Я не могла отказать этому мужчине, который проникся моими страданиями и не хотел навязывать мне свои.

Он поцеловал мне руку. Фельдшерица следила за ледяной грелкой у меня на голове, доктор сделал мне укол, а горничная приготовила вышитое по низу цветами вечернее платье, белое – цвета надежды…

Было жарко. Моряки пожелали, чтобы за большим столом единственной женщиной была я. Из купленных в Панаме и сохранившихся, несмотря на жару, свежих – тоже белых – цветов они соорудили мне трон. На мое место за столом поставили карточку с одним только словом: «Фея». Как принять такой подарок? Как тут не почувствовать себя цветком, даже если ночью предстоит умереть?

Взгляды светились, речи присутствующих выслушивались с восхищением. Гость был окружен вниманием. Наш офицер – самый приятный собеседник на всем Тихом океане – задавал ему вопросы. Мало-помалу гость рассказал всю свою жизнь. Он исповедался перед нами, перед этими моряками, которые пытались смягчить прилив горечи, вызванный у меня белыми цветами. Дон Луис был без ума от команды, возбужден принесенной мне вестью, опьянен своей ролью, покровительством, которое мог мне оказать.

– Видите ли, капитан, – проговорил он с поистине королевским достоинством. – Я женат, женат, женат. У меня три дочери. Однажды я решил пригласить жену и дочерей в Сальвадор. Я ждал прибытия пассажиров на пристани. Но моей жены среди них не оказалось. Однако же накануне я получил радиограмму, в которой было сказано, что она находится на борту. Не могла же они испариться, ведь, когда мы расставались с ней в Париже, она весила двести килограммов! Ускользнуть незаметно ей было бы не так-то просто. В недоумении я подождал еще несколько минут, и тут меня попросили подойти к месту, где выгружали животных. И там вместе с несколькими коровами и лошадью я увидел свою жену! Дочери помогали ей войти в зал для пассажиров. Она еще потолстела за те два года, что я ее не видел. Говорила она очень нежным голосом. В гостинице пришлось снимать дверь, чтобы она могла попасть в номер. С тех пор она живет там, в этой комнате, и, наверное, это надолго. Она не может ни повернуться, ни сесть. Да, господа, это моя жена.

Нас растрогал этот худощавый, проворный, элегантный мужчина – супруг чудовища, которое не может пролезть в дверь. Все моряки по очереди рассказали свои истории, невероятно грустные. Они призваны были показать, что на долю человека иногда выпадают такие страдания, перенести которые еще тяжелее, чем смерть любимого.

* * *

Когда я оказалась в Пуэрто-Барриосе, мне почудилось, что я сплю. Я вернулась в свою родную страну – страну вулканов и любимых песен. Президент республики прислал автомобиль и двух мотоциклистов, чтобы сопровождать меня. Так что я могла ехать на предельной скорости. Но я отказалась от этой адской гонки. Мне хотелось выйти из машины и выпить кокосового молока на маленькой ферме, где местные жители цедили его прямо из скорлупы.

Я взяла свежий спелый орех и удобно устроилась с ним в президентском лимузине, пока за окнами пылила дорога. Стекла невозможно было опустить, потому что пыль тут же начинала хрустеть на зубах, а вокруг все было окутано ее желтыми клубами. Я задыхалась.

Мы с доном Луисом прибыли в военный госпиталь. Маленькая, худенькая седая старушка, сгорбленная, но изящная, изо всех сил сжала меня в объятиях и расплакалась. Я не успела разглядеть ее лица, узнать ее: это оказалась моя мать.

Так мы стояли довольно долго. Я уже привыкла к ударам судьбы и решила, что ее рыдания означают смерть Тонио. Но нет… Она медленно провела меня в комнату, где меня ждал врач в форме капитана.

– Мадам, добро пожаловать в госпиталь Гватемалы. Ваш муж находится здесь. Он в палате номер 77. Проходите. Опасность, большая опасность – я верю – миновала, я имею в виду – смертельная опасность. Однако состояние у него тяжелейшее, множество травм. Если вы разрешите, то сегодня вечером мы ампутируем ему руку, возможно, до локтя, это необходимо. Я знаю, вы очень смелая женщина, я уверен, что вы согласитесь со мной. Муж с одной рукой лучше, чем труп с двумя.

Я вошла в палату – скудно обставленную, но чистую. За больным присматривал санитар. Я с трудом узнала лицо Тонио, так оно опухло. Я не выдумываю, оно увеличилось раз в пять. Доктор подтвердил, что они сделали все необходимое и вернули все на место. На самом деле во рту у Тонио торчали аппараты, чтобы исправить челюсти, а губы превратились просто в распухшие лохмотья, болтавшиеся над подбородком. Один глаз находился практически на лбу, а другой почти висел у бесформенного, фиолетового рта. Под бинтами и пластырями, смоченными дезинфицирующими средствами всевозможных цветов, едва угадывалось человеческое тело. К запястьям, локтям, голове и ушам замысловатыми проводами подсоединены были капельницы. Никогда в жизни я не видела ничего подобного.

И этот человек был моим мужем. Время от времени он приоткрывал один глаз, потому что другой был абсолютно скрыт компрессами. Когда он улавливал свет, в его мозгу происходило что-то, недоступное простым смертным. Он издавал рычание, я догадывалась, что он борется за спасение этой бесценной живой материи, которую судьба, забавляясь, месила, ломала, перекраивала. В глубине его человеческого сознания – если оно у него еще было – шла тяжелая борьба.

Вскоре я всем своим существом почувствовала боль Тонио. Сидя на узком стуле рядом с его постелью, я внимательно следила за этим глазом, который иногда обращался к моей одежде или лицу. Так прошло много недель.

Я заставляла его есть, как ребенка, который получает свою первую ложку молока, первый кусок хлеба, размоченный в меду. Отек начал спадать. Тонио ужасно исхудал. День за днем он терял килограммы. После уколов морфия он часто рассказывал столь причудливые истории, что я задавалась вопросом: может, это я больна?

Доктор разрешил мне перевезти его к нам домой, потому что не зарубцевалась только рана на руке. Казалось, кисть не хотела срастаться с предплечьем. Мы очень беспокоились.

В день его выхода из больницы друзья решили сделать нам приятное, устроив «маримбу» – коктейль с шампанским – в отеле «Палас де Гватемала» и пригласив около сотни гостей. Муж сказал мне:

– Я просто пройду через эту толпу, уложи меня сегодня в отеле, а завтра посадишь на самолет в Нью-Йорк. Там я сделаю пластическую операцию, чтобы привести в порядок лицо, зубы, поставить глаз на место, не можешь же ты жить с чудовищем, у которого один глаз на щеке, а другой – на лбу. Не огорчайся, все будет хорошо.

– Но я поеду с тобой.

– Нет, мы же расстались, ты не забыла?

– Да, я помню, – ответила я. – Я отвезу тебя к самолету. Я сейчас же позвоню и узнаю, есть ли место в самолете, который вылетает завтра.

Все это было так просто, но я спрашивала себя, есть ли у человека сердце и где оно находится. Я только что спасла Тонио от смерти, а он напоминает мне, что он больше не мой муж… Я призвала на помощь дона Луиса, который организовал место в самолете и утряс все формальности.

До трех утра я оставалась на ногах. Я отправила в Нью-Йорк мужа – слабого, худого как скелет, но ведомого какой-то загадочной силой.

Я вернулась домой в лихорадке, причину которой не смог определить ни один врач. В свою очередь мне пришлось лечь в больницу, я мучилась от неизвестной болезни. Моя дорогая мамочка возвратила мне жизнь, здоровье и веру. Мы не обсуждали с ней свои женские несчастья. Мы просто помогали друг другу. Потом наконец я выписалась из больницы, и родные отвезли меня домой.

Телефонная линия между Нью-Йорком и Гватемалой вибрировала от напряжения. Муж беспокоился обо мне и просил мою мать посадить меня на первый же пароход или самолет до Парижа, куда он тоже собирался вылететь. Из посольства мне пересылали трогательные сообщения, цветы и подарки от Тонио. Но я хотела снова увидеть свой город, пожить в нем подольше, всласть погулять по нему, пообщаться с друзьями детства и цветущими у подножия вулкана розами.

* * *

«Апельсины, манго, тамале [20] , пупусос [21] » – эти крики слышались на всех полустанках, где останавливался поезд, увозивший меня в Армениа-Сан-Сальвадор.

На вокзале меня встретила все та же жара. Я увидела детей, толпы детей, которые, выстроившись в шеренги, распевали гимн страны, приветствуя меня. Девочки стояли напротив мальчиков, учительницы – напротив учителей. Учителя, словно дирижеры, отбивали такт, управляя детскими голосками, поющими в честь своей соотечественницы, своей старшей сестры, преодолевшей тысячи препятствий, приехавшей к ним из самого Парижа!

* * *

Глава моей деревни дон Альфредо, одетый во все белое, был все еще молод, такую молодость позволяет сохранить только безмятежная жизнь. Многое изменилось в деревне со времени моего отъезда. Девочки выросли, стали матерями или уже овдовели, некоторые развелись, богатые стали бедными, бедные – богатыми, старый рынок исчез, деревья разрослись, улицы засадили апельсинами. Парк в Армениа зарос тамалой [22]  и бамбуком, и я медленно – после нескольких недель, проведенных на больничной койке, – вышагивала между шеренгой мальчиков и шеренгой девочек. Я шла, наслаждаясь тропическим солнцем, воображая себя Алисой в Стране чудес, русалкой, вышедшей со дна моря, осушенного злым богом, и таким странным образом отданной во власть детских голосов, поющих о счастье жить, ступая босыми ногами по раскаленным на солнце плиткам.

Оказавшись дома, я решила, что наконец-то могу улечься спать прямо на мощеном полу патио, под сенью дерева какао или своего любимого мангового дерева.

Но все произошло иначе, чем я себе представляла. Тут тоже был оркестр, трое барабанщиков, двери широко распахнуты для гостей, и все хотели пожать мне руку.

Сестры, не спрашивая моего мнения, решили, что мой спортивный костюм – неподходящая одежда для получения всех этих почестей. Они тут же распотрошили мои чемоданы и заставили меня надеть самое элегантное из моих бальных платьев – и это в три часа дня… Одна из сестер обувала меня, другая причесывала, третья втыкала украшения в волосы. Мама дала мне огромный веер: без него в Сальвадоре тут же вспотеешь. Я была дома.

Друзьями, которым я пожимала руки с искренней радостью, были четверо местных нищих – они совершенно не изменились – Вьехо де ла Колбасон, немой Маньяна, Нана Рака, Латилья Рефухио!

Я рассмеялась, увидев, что они по-прежнему нищие. И попросила маму позволить им войти в дом. Я знала, что они – мои настоящие товарищи в битве за жизнь. Эль Вьехо де ла Колбасон подсел ко мне, жалуясь на бесконечные удары плеткой, которыми тут награждают всех подряд – мух, собак, нищих.

Дом был полон цветов, пальмы стояли как триумфальные арки, возведенные к прибытию королевы иностранного государства. Я чувствовала, что не могу принять любовь всех людей, жаждущих стать друзьями королевы, – я чувствовала себя лишь повелительницей в царстве горя. Но как заслужить право жаловаться, как исповедаться в своем женском горе? Мало-помалу я замолчала, понемногу предавая забвению свои воспоминания.

* * *

Вечером пришел черед шествия индейцев, работавших в поместье моей матери. Каждый подносил мне лист, фрукт, птицу, еще что-нибудь. Это было прекрасно, грустно, трогательно. Мне нравились все эти церемонии. Но они больше не захватывали меня…

Потом началась атамьялада, праздник тамале. Только Вьехо де ла Колбасон остался побеседовать со мной по душам. Время от времени он терся головой о подол моей юбки. Он горевал, что не может почистить мне обувь, ведь он был лучшим чистильщиком в деревне. Он сообщил мне:

– Тут появилась еще одна нищенка. Но она не из наших. Она не любит болтать, как мы, не любит есть, как мы. Она живет не так, как мы. Остальные считают, что она сумасшедшая. Ее называют деревенской дурочкой. Она сказала мне, что придет повидаться с вами.

Пока он рассказывал эту историю, послышались крики избиваемой женщины. Я растолкала людей вокруг и бросилась туда, откуда неслись крики. Это оказалась моя спальня. На кровати (она была приготовлена к моему приезду вот уже несколько дней) лежала женщина лет тридцати, ее волосы разметались на дорогих кружевных подушках и простынях. Прислуга пыталась стащить с нее льняной пеньюар с вышивкой. Они хлестали ее, как собаку, а она закрыла голову руками, но не пыталась убежать.

Это оказалась та самая деревенская дурочка. Она хотела поговорить со мной наедине и поэтому просто забралась в мою постель. Собрав последние силы, я заорала, пытаясь остановить извергов, которые ее избивали. Но тщетно. Моя мать заявила, что эта женщина опасна, накануне она выцарапала кому-то глаза, но ей удалось как-то выбраться из тюрьмы. Наконец я сумела выставить всех за дверь и остаться наедине с моей безумицей, чистой и прекрасной, которая легко поднялась и раскрыла мне объятия. Я думала, что в этих объятиях смерть и настигнет меня. Она нежно гладила меня по щекам, по рукам, по ногам. Она надела на меня белый льняной пеньюар, который только что был на ней, и с достоинством открыла дверь, чтобы уйти.

А я осталась лежать в кровати без сознания.

* * *

Настал день, когда консул приехал сообщить мне, что я должна вернуться в Париж, потому что этого требует мой муж.

В очередной раз я прошла мимо консьержки на площади Вобан. После всех этих событий я едва передвигала ноги. Наконец-то я дома. Тонио был все еще очень худ, очень спокоен и очень молчалив.

Дворецкий Борис радостно смеялся своим русским смехом, громким и непосредственным, каким он уже много раз встречал меня. В квартире все было по-прежнему, ничего не изменилось. Нас носило по миру, мы пережили смертельную опасность, а мебель безмятежно стояла на своих местах, храня уют этого светлого и голубого, как небо, уголка. Нас объединил семейный обед, мы ели молча, но в молчании нашем были тепло и нежность. Посетители сменяли друг друга: друзья, родственники, свекровь. Чего они от меня хотели? У меня не осталось для них ничего, ни частички души. Беды полностью истощили меня.

Однажды вечером, вернувшись от парикмахера, где я немного задержалась, я обнаружила, что квартира пуста: вывезли все! Только ветер гонял скомканные газеты по полу, потому что окна остались открыты. Я решила, что сплю. Где наша мебель, наши вещи? Я вспомнила фильм Чаплина – «Цирк», кажется, – где зритель видит лишь следы, оставленные по себе героями. Я ломала руки, ничего не понимая, не зная, что делать.

Я спустилась к консьержке, но не решилась ни о чем ее спросить. Вышла на улицу. Может, там я пойму, что случилось? Может, найду кого-нибудь, кто мне объяснит? Муж стоял тут же, передо мной, на тротуаре, как статуя. Он взял меня за руку и объявил:

– Я отказался от этой квартиры, слишком дорого. У меня нет больше денег, чтобы за нее платить.

– А где же мы будем жить?

– Я отвезу тебя в гостиницу. Я забронировал две комнаты.

Снова жизнь в гостинице. На этот раз – в «Лютеции».

19 Я иду работать

Гостиница «Лютеция» на левом берегу стала прибежищем для жителей правого берега… Перевалочный пункт между двумя берегами Сены.

Наша семья, созданная на песках Африки, не выдерживала жизни на слишком гладком асфальте Парижа. Все здесь было плоским, серым, скучным. Чтобы скрасить и расцветить эту унылую текучку, понадобились слезы, шампанское, ложь, измены…

Итак, две комнаты в гостинице: одна для месье, другая для мадам, совсем как в модных английских романах.

– Ты действительно собираешься снять две комнаты?

– Да, так будет удобнее, – сказал мне Тонио. – Я работаю ночью, это будет мешать тебе спать. Я тебя знаю.

– Ну ладно, как хочешь…

У администратора я попросила две комнаты, но на разных этажах.

– Это уж слишком.

– Нет, нет, так ты меньше будешь меня беспокоить, когда станешь поздно возвращаться…

– Отлично, но ты еще пожалеешь.

– Ох, да я уже пожалела! Всего на минуту, только на минуту. На одну-единственную. Когда я вернулась на площадь Вобан, а вся наша мебель, все наши вещи были вывезены. Ты мне ни слова не сказал! О да, в эту минуту я пожалела, так и знай. Но думаю, ты тоже однажды пожалеешь.

– Я это сделал из экономии.

– Из экономии? Но в гостинице мы будем платить вдвое больше, не говоря уже о ресторанной еде. Твои подсчеты так же загадочны, как твое небо. А может, это и правда дешевле? Может, тут мы расстанемся более тихо и незаметно, все произойдет как бы само собой. Вот она, экономия. Я поняла. Ты хочешь бросить меня без лишнего шума. Ты очень любезен. Спасибо.

Нам показали наши комнаты. Одна на шестом, другая на восьмом. Он грустно поблагодарил и проворчал:

– А кто даст мне мои рубашки и носовые платки?

– Я зайду, когда ты будешь в номере, и выдам тебе твои чистые рубашки и галстуки.

– Очень мило… Знаешь, у меня все повреждено, желчный пузырь не работает. Операция невозможна, потому что после падения в Гватемале у меня все внутри сместилось. Сердце давит на желудок, и меня постоянно тошнит.

– Тебя тошнит от твоей жизни! Ты уже изверг ее, изверг все из себя! Что у тебя теперь осталось?

– Ах, женщины не желают понимать мужчин!

– Мужчин, всех мужчин – нет. Одного-единственного мужчину, тебя, – да. Я знаю, что тебе нужно жить одному. Чтобы твои дни были абсолютно свободны – без еды, без женщин, без очага… Ты хочешь приходить и уходить как тень. Я правильно поняла?

– Да…

– Тогда зачем ты вызвал меня из Гватемалы? Зачем? Чтобы поселить меня в гостиничном номере? И чего ждать?

– Может быть, меня?

– Ты зашел слишком далеко. Я не смогу больше никогда следовать за тобой. Вот мы в гостинице. Через неделю у тебя скрутит желудок от ресторанной еды, алкоголя, беспорядочной жизни…

– Я и так болен. Я собираюсь в Виши, лечить печень.

– Уедем сегодня же вечером, если хочешь.

– Нет, я уеду один. Мне надо побыть одному. Потом вернусь к тебе сюда, в гостиницу.

– Спасибо. А мне что все это время делать?

– Искать новую квартиру для нас.

– Будет исполнено! Пошли спать.

– В твою комнату.

– Если хочешь.

– Но если мне позвонят, ты пойдешь в ванную и дашь мне поговорить.

– Я никогда не мешала тебе говорить по телефону… Грустно слушать все эти твои указания. Мне вот ни с кем тайно говорить не нужно и нечего скрывать… Ладно, пошли спать.

Его Э. продолжала властвовать над ним, но уже не так, как раньше, потому что он просил помощи у меня, потому что он был так печален! Той же ночью я решила заняться поисками квартиры.

Мне было горько, дождь из камней и пепла обрушился на нашу семью. Из-за какой-то чужой женщины… В моем сердце не осталось места для радости, так больше не могло продолжаться, с этим пора было кончать. К чему все эти гостиничные интермедии…

В полночь в его объятиях я забыла всю свою печаль. Такой вот чехардой была наша жизнь… Любовь и расставания…

* * *

Я начала подыскивать не очень дорогую квартиру. Должна же быть в Париже хоть одна такая квартира – с кухней, где я могла бы готовить ему рис и овощи, и небольшой комнаткой, где бы он мог хранить свои книги. Место, где он всегда будет в моих объятиях, не важно где, лишь бы со мной! Сквозь сон он снова умолял меня найти нам крышу над головой.

И я нашла – около Обсерватории, на шестом этаже, над сквером, но без лифта, зато можно было въезжать сразу. Не дожидаясь Тонио, я дала задаток.

Затем мы отправились туда вместе. Вне себя от радости, он благодарил меня со слезами на глазах. Я была счастлива.

В его комнате был огромный балкон, откуда он мог любоваться сквером. Арендная плата оказалась невысока. Мы были молоды, и подняться на шестой этаж для нас не составляло труда. На балконе я решила держать птиц, разводить цветы. Просторная кухня с огромной печью, обогревавшей половину квартиры. Небольшой камин в его комнате. Через две недели, к Рождеству, мы могли бы переехать.

Тонио пригласил с собой нашу подругу Сюзанну, казавшуюся не менее счастливой, чем я. Мы заплатили за три месяца, и нам вручили ключи.

На следующий день Тонио не вернулся в гостиницу. По телефону он передал для меня сообщение, что уезжает на несколько дней. Я была настолько поглощена переездом, что даже не волновалась. Но ближе к полудню его поверенный попросил меня отдать ключ от квартиры возле Обсерватории. Мой муж подумал и решил, что не сможет в настоящий момент отапливать квартиру, потому что выросли цены на уголь…

Господи! Гостиница в десять раз дороже! Я не соглашалась. Но это был приказ. Со слезами я отдала ключи.

Через три дня появился Тонио – бледный, суровый, взволнованный. Одна из моих подруг сообщила мне, что встретила его в Париже: стало быть, он в очередной раз соврал…

Я была в отчаянии.

– Консуэло, не могли бы вы найти еще одну небольшую уютную квартиру для вас одной? Уверяю вас, я сниму ее для вас и часто буду приходить к вам.

Я поняла, что он просто не хочет больше жить со мной. Мне следовало решиться жить одной.

– Хорошо, Тонио, я встречусь со своим агентом.

К счастью, мои друзья недорого сдавали двухэтажную квартиру на набережной Гран-Огюстен с видом на Сену.

Тонио немедленно отвез меня к агенту и заплатил за год вперед. Мне выдали ключи. Я пошла помолиться в церковь, Тонио меня сопровождал. Мы прошлись по набережным, останавливаясь у прилавков букинистов. Я старалась не выказывать интереса к дорогим книгам, которые он захотел бы мне подарить, и болтала о тенях на воде. Первого января, говорила я, я заживу на набережной Гран-Огюстен… Тонио сказал, что на втором этаже приятно работать. Мы поставим туда только книги, оборудуем чудную небольшую библиотеку… Он обещал, что скоро придет. Я легла в его номере, но ночью он не вернулся.

И на следующее утро тоже. Он позвонил, чтобы я не волновалась. За городом у него сломалась машина, и он обещал быть к ужину.

В тот же вечер мы ужинали в ресторане «Лютеции», но нам нечего было сказать друг другу. Нами овладела усталость и невероятное желание спать.

– Пойдемте спать, жена моя. Я хочу отдохнуть подле вас.

– Да, Тонио.

Мы спали как брат с сестрой, нежно обнявшись, до полудня. Потом он медленно оделся, умоляя меня оставаться в постели, и объявил, что должен ехать в Алжир, где будет жить в гостинице «Алетти»… Что он мне напишет…

Он извинился, что оставляет меня в одиночестве в конце года, да еще во время переезда. У меня даже не было сил протестовать. Я закрыла глаза, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня на прощание.

С владельцем квартиры на набережной Гран-Огюстен мы договорились, что я перееду, как только будет закончен ремонт. Так как все уже было покрашено, а до Рождества мне нечем было заняться, я наняла фургон, так как грузчики посоветовали мне перевезти мебель до праздников. И вот 26 ноября грузовик с моими вещами остановился на набережной Гран-Огюстен. Консьерж принял меня нелюбезно и сказал, что поднять мебель в квартиру нельзя. Я позвонила секретарше владельца квартиры, он оказался в отпуске. Пришлось оставить фургон с мебелью прямо на набережной. Это стоило мне двести франков в день… Наконец 2 января владелец вернулся и сообщил мне, что мой муж, заплатив неустойку, отказался от квартиры…

Я думала, что сойду с ума. Но человеческое тело гораздо выносливее, чем мы думаем, и, похоже, не зависит от нашего отчаяния и терзаний сердца, от паутины, опутывающей нашу судьбу. Тело продолжает работать, всегда продолжает работать!

Мой муж был в Алжире, а я осталась одна; я пережила новогоднее одиночество. И поняла, что мне придется жить день за днем…

Я сняла квартирку на улице Фруадво, мне помогла Сюзанна. Там я поставила стол, три стула, печку и свое старенькое пианино. И съехала из гостиницы «Лютеция», где муж никогда не проводил больше нескольких часов в неделю.

Друзья сообщили мне, что он вернулся и снял квартиру в Отее, где прекрасная Э. проводит с ним все вечера. В утешение мне остались только мои занятия скульптурой.

Тонио назвал мое решение смелым. Моя квартирка ему понравилась. Я слушала его комплименты, как удары молотка по крышке гроба…

Так мы разошлись. Вид на Монпарнасское кладбище обдавал меня ледяным холодом, но постепенно я привыкла. Мои консьержи – отец и сын – обтесывали надгробия. Сын работал быстрее отца, и, пока старик медленно и глухо бил по камню, небольшой молоток сына отбивал частую дробь. С вечера до утра я слушала этот стук по могильным камням, венчающим жизнь другого человека, который, как и я, когда-то смеялся, любил и страдал.

Я рассказала Тонио про этот стук. Он заходил ко мне почти каждый день, но ненадолго. Еще я сказала ему про свой страх.

– Ты привыкнешь, ко всему можно привыкнуть, – уверил он меня.

– Это похоже на рабов в Рио-де-Оро. Однажды смирившись с унижением, утратив свободу, они становятся счастливыми, да? Так же и со мной. Ты приучаешь меня жить в одиночестве, на краю кладбища, на тысячу франков в месяц. Ты выдаешь мне двести пятьдесят франков в неделю, у меня создается впечатление, что я твоя прислуга в отпуске. Почему ты не можешь выдать мне всю сумму за раз?

– Я небогат, Консуэло… Я стараюсь зарабатывать… Если я дам тебе тысячу франков в месяц, что ты сделаешь с ними, моя девочка? Ты тут же потратишь их.

– Я буду работать, как бедные женщины… Может, я стану счастливее? Может, я буду зарабатывать больше тысячи франков в месяц?

Я была бледна, дыхание прерывалось. Я плакала ночи напролет, но не хотела ни в чем его упрекать. Он больше не любит меня, это его право. Никто не может подать жалобу на человека за то, что тот перестал любить. Тем не менее он помогал мне выжить – как в хорошие, так и в плохие дни: тысячи франков в месяц хватало, чтобы платить за квартиру и за уголь… Я питалась кофе с молоком и булочками и только иногда могла позволить себе хлеб с колбасой…

Но мысль о рабском существовании за двести пятьдесят франков в неделю была для меня невыносима.

– Спасибо, Тонио, я больше не хочу ваших денег, – однажды сказала я ему. – Это единственное, что нас связывает?

– Боюсь, что да, – грустно ответил он.

– Ну так с сегодняшнего дня у нас не будет ничего общего. Возьмите свои двести пятьдесят франков, купите бутылку шампанского, чтобы отпраздновать мою свободу, и, если хотите, выпьем его вместе.

– А что вы будете есть завтра?

– Это не должно вас беспокоить, потому что у нас с вами больше нет ничего общего. Но если вам так любопытно, могу сказать, что я пойду искать работу.

– Работу? Вы? Но вы слишком хрупкая. Вы же весите не больше сорока килограммов… Вы не сможете даже донести полную бутылку…

– Дайте мне эти двести пятьдесят франков, и через пять минут я принесу вам бутылку шампанского, и вы никогда больше не вернетесь сюда выплачивать мне еженедельное пособие, как служанке…

– Хорошо, но не уходите. Мы можем заказать шампанское по телефону.

– Да, вы правы.

Прошло много времени, прежде чем нам принесли шампанское.

– За вашу свободу…

– За вашу…

– Я уверен, что завтра вы позвоните мне, чтобы я принес вам денег. Мне придется поднапрячься, так как сейчас я очень беден… Я снова принесу вам ваше еженедельное пособие, как вы говорите. Я зарабатываю от четырех до пяти тысяч франков в месяц, мне надо платить за квартиру, за телефон, за ресторан, давать тысячу франков матери и тысячу – вам.

– С сегодняшнего дня вам больше не придется мне платить.

– Посмотрим…

После этой сцены он нежно поцеловал меня в губы, как в старые добрые времена. Он накидал угля в печку, поиграл на пианино, поджарил себе на кухне свою вечную яичницу. Впервые он почувствовал себя здесь как дома и сказал мне:

– Если вы хотите, чтобы я остался на ночь, я останусь. Вы все еще моя жена.

– Нет, нет! – закричала я. – Завтра мне на работу. Я работаю.

– Вы с ума сошли. Вы что, правда собираетесь идти работать?

– Да, я хочу работать. Я хочу быть свободной. Мне надоело это рабство. Надоело быть вашей женой на жалованье.

Однако я любила этого огромного человека, который был моим мужем, и он любил меня, я это знаю. Но он хотел быть свободным мужем, и я упрекала себя за то, что каждый раз, когда мне надо было платить за квартиру, за еду, за телефон, я вызывала его. Мы долго целовались, держа в руках бокалы с шампанским, мы поклялись друг другу в вечной любви. И он остался в моей постели… Но в пять часов утра я проснулась в одиночестве. Он оставил записку и чудесный рисунок – автопортрет: смущенный клоун с цветком в руке, неловкий клоун, который не знает, что делать со своим цветком… Позже я узнала, что цветок – это я. Очень гордый цветок, как он написал в «Маленьком принце».

Мне было тяжело перенестись из сна в реальность. Я отпраздновала свою независимость, пришло время держать слово… Я с трудом оделась и приготовила себе кофе. Я улыбалась: действительно, как в дешевых романах в стиле Поля Бурже… Я ищу работу. Какую работу, кстати?

Я уселась на террасе «Селекта», чтобы подумать. Надо было срочно составить план. У меня в сумочке осталось всего двадцать франков, с грехом пополам хватит на два помидора и полбатона хлеба…

Вот так я сидела за столиком в «Селекте» и читала газету, как вдруг в мозгу что-то зашевелилось, и словно во сне я услышала испанские слова. По радио в кафе передавали: «Cigarillos «La Morena», cómpralos señorita [23] !» Я подскочила в кресле. Это сообщение для меня. Я нашла работу, которая мне нужна: объявления по-испански. Конечно, я смогу заработать этим на жизнь. Я знаю многих в Париже. Кремьё делает передачи на «Радио Пари» для испаноязычных стран, он мне поможет.

Сказано – сделано: на следующий день я уже сидела перед микрофоном и говорила по-испански. Я не только читала объявления, но и представляла песни, театральные постановки.

Я была спасена…

20 Подруга роз

Положение Тонио улучшилось. Он стал кавалером ордена Почетного легиона и признанным писателем после успеха книги «Планета людей», его осаждали восхищенные поклонники. Мы не вернулись к совместной жизни, но и не развелись окончательно. Такова была наша любовь, наша фатальная страсть. Нам нужно было привыкнуть жить именно так. Тонио снял для меня огромный дом за городом, поместье Ла-Фейре. Новая жизнь – полухолостяка, полуженатого – ему нравилась. Он жил в своей холостяцкой квартирке, а я в деревне. Он говорил мне:

– Но ты ведь довольна деревенской жизнью. Тебе тут лучше, чем на площади Вобан, правда?

Он разбивался в лепешку, чтобы у меня был уголь. Немного денег он зарабатывал в «Энтранзижан»: эти статьи, по его словам, он писал без всякой охоты, исключительно для оплаты моего угля.

– Чтобы установить вам центральное отопление и купить садовую мебель – скамейки, банкетки всех возможных цветов, голубые и лимонно-желтые.

В Ла-Фейре он приезжал регулярно, даже чаще, чем мне бы хотелось. Он приезжал и, если знал, что к обеду или ужину я жду друзей, устраивался в деревенской забегаловке, откуда писал мне письма на десять – пятнадцать страниц. Любовные письма, да такие, каких я никогда в жизни не получала.

Парк был очарователен. Всюду росла сирень. Но я снова чувствовала себя одинокой. Весеннее цветение после проливных дождей, фруктовые сады, изобилие плодов, запах сирени и тишина парка в духе Ламартина – в этих декорациях не хватало влюбленных парочек на покрытых мхом скамейках.

Одна верная старая дева сопровождала меня повсюду, иногда в качестве кухарки, иногда в качестве утешительницы. Еще у меня работала супружеская чета пожилых садовников – месье и мадам Жюль, но мне не хватало юных лиц. Я попросила дочь своей портнихи приехать пожить в Ла-Фейре. Эта русская красавица трудилась в Париже не покладая рук над великолепными платьями для других женщин и получала от силы пятьдесят франков в неделю. Я предложила ей те же деньги за то, чтобы жить со мной в огромном парке, любоваться цветами, содержать в порядке мои платки, красивые платья и шляпки. Ее звали Вера, и ей едва исполнилось двадцать лет. Очень скоро она стала музой Ла-Фейре… Она любила лазать по деревьям, пересаживать растения в оранжерее, выращивать необычные цветы – от черных орхидей до китайских роз.

Вера привязалась ко мне как к сестре. Она самоотверженно занималась козами, утками, кроликами, ослицами и даже толстой коровой, которая вот-вот должна была начать давать молоко. Вера с тревогой ожидала отела. Корову она назвала Наташей.

Вера задавала мне вопросы о моем детстве, на которые я отвечала уклончиво, потому что она считала, что я всю жизнь прожила в Ла-Фейре. Я ее не разубеждала. Одевалась она необычно – то как русская фигуристка, то как черкешенка, то как индуска…

Однажды она выпила больше шампанского, чем обычно, так как это был день ее рождения, и стала более настойчивой:

– А почему ваш муж не приезжает повидаться с вами? А вы что, никогда не ездите к нему в Париж?

Это был серьезный вопрос. Проблема, которую я и себе-то не могла до конца объяснить. Мы с мужем договорились, что он будет жить в Париже, а я здесь. Ответ получился невеселым. Я бездумно сказала Вере правду:

– Вера, я об этом не думала. Может быть, однажды я и поеду к нему…

– Так поехали к нему! – воскликнула она. – Я хочу посмотреть на его квартиру, посмотреть, как он живет, что у него за мебель, в каком квартале он обосновался. Взглянуть на прислугу.

Наш разговор прервался внезапным появлением Тонио с приятелем на мотоцикле. У него вошло в привычку постоянно приезжать без предупреждения, так как он знал благодушие моей кухарки и удовольствие, которое получали мы с Верой, потчуя его обедом, даже если сами уже приступали к десерту.

В тот день наш стол был усеян незабудками. Вера настояла, чтобы в день ее рождения стол превратился в клумбу голубых цветов. Ее имя – Вера – и мое были выложены из темно-сиреневых фиалок, из них же – сердечко, в середине которого стоял маленький металлический самолетик.

Увидев нас, Тонио воскликнул:

– Боже, как вы прекрасны!

Его друг присоединился к нему в дверях столовой, и я не знаю почему, но Тонио помешал ему нарушить уют нашего обеда и неожиданно отослал его:

– Извини, старина, но моя жена уже закончила обедать, спасибо, что подвез. Я останусь здесь до вечера.

Тонио был похож на арабского шейха, а в его черных глазах проскальзывал особый отблеск, вызывавший у нас дрожь.

Я не спросила его, почему он отослал приятеля. Может, он хотел, чтобы этот праздник незабудок принадлежал только ему. Он уселся за стол так, словно все, что благоухало за столом, принадлежало ему.

– Дети мои, вы едите цветы, – сказал он. – Цветы – это, должно быть, так вкусно!

– Это Вера приготовила такой чудесный стол на свое двадцатилетие. Мы одни, и ты знаешь, что вечером я еду на работу. Добро пожаловать на день ее рождения. Вера только что говорила о тебе: она интересовалась, как выглядит твоя парижская квартира.

Его лицо потемнело. Он опустил глаза и правой рукой насыпал себе в тарелку фиалок, словно для того, чтобы сдобрить свой рис. Появился Жюль с подарком для Веры. Это оказалась маленькая черепашка: они с женой потратили много дней, раскрашивая ее панцирь в серебристый цвет. Имя Веры было выведено на спине бедного животного маленькими золотыми буковками. Жюль поднес черепашку в огромной раковине. Тонио играл роль сомелье, и мы пьянели все больше и больше. Мы смотрели, как мой гигант муж, ростом с огромное дерево, перемещается по столовой, исполняя танец завоевателя…

– Вы счастливы здесь, Консуэло. В этой комнате такой чудесный свет. Посмотрите в окно на эту лужайку, какие сказочные краски, и вы здесь словно две сказочные принцессы.

– Тогда почему вы не живете с нами? – спросила Вера. – У нас множество спален, наверняка найдется такая, что придется вам по вкусу. Каждый день у вас на столе будет праздник цветов. Обещаю вам.

– Спасибо, Вера. Пойдемте выпьем кофе в беседке.

– Но мадам Жюль ждет нас здесь, – сказала я. – Она принесет кофе и торт-сюрприз в честь Веры.

Но все-таки мы прошлись по аллеям цветущей сирени, украшая цветами волосы, собирая черешню, набивая ею рот целыми горстями, так что щеки раздувались.

Вера и Тонио сидели на ветках старой черешни. Они смотрели друг другу в глаза, как молодые животные, которые почувствовали внезапное влечение друг к другу и хотят доказать это в ту же минуту… Я позволила им обмениваться полными желания взглядами, благоразумно сказав себе, что в гареме султан удовлетворяет всех женщин по очереди. Теперь настала очередь Веры.

За тортом мадам Жюль мы держались благоразумно, словно на уроке закона божьего. Тонио был смущен желанием этой полуодетой молодой девушки, которая буквально готова была отдаться ему. Она застенчиво прикасалась к нему, как прикасаются к редкому цветку. Мадам Жюль удивлялась. Старая жена садовника знала, что означают эти прикосновения. Тонио не притронулся к своему куску торта и к кофе. Мне было неловко перед пожилой женщиной, которая в свою очередь переживала за меня и по-матерински плакала.

Поэтому я громко сказала:

– Тонио, почему вы не едите торт? Пейте кофе, а то он остынет. Если Вера гладит вас по руке, это прекрасно, но не смущайте нас с мадам Жюль. Веселитесь, я ничего плохого вам не сделала. Попробуйте торт, выпейте кофе, он очень хорош.

«Дети» очнулись, и Тонио прошептал:

– О, простите меня, жена моя.

Он отпустил руку Веры и принялся есть торт, испеченный женой садовника…

После своего дня рождения Вера погрустнела, я чувствовала, что она влюблена в Тонио. А он стал реже приезжать в Ла-Фейре. Вера была моей единственной подругой, моей единственной компаньонкой, а для него она осталась всего лишь ребенком, которому хотелось часок позабавиться. Тонио не хотел нарушить покой и то равновесие, которое мне с таким трудом удалось создать в поэтическом мире Ла-Фейре.

* * *

Проходили недели. Однажды Тонио заболел. Температура, обмороки. Через несколько дней врач забеспокоился, потому что температура поднялась до сорока одного. Он предупредил меня, что это может оказаться опасным, даже смертельно опасным, потому что сердце Тонио и так надорвано авиакатастрофами. Он не сможет справиться с лихорадкой, если она затянется.

Вера названивала каждые пятнадцать минут, чтобы узнать новости. Муж отвечал ей сухо:

– Я хочу поговорить с женой.

– Почему бы нам не поехать навестить его? – предложила наконец Вера. – Он ведь действительно сильно болен.

Она все так же хотела посмотреть на его жилище. Никто не может быть любопытней и настойчивей, чем молодая девушка, к тому же влюбленная.

Я вяло ответила ей:

– Да, Вера, вы правы. Возможно, мне и правда стоит поехать и поухаживать за ним в его холостяцкой квартире.

– Мы привезем его в Ла-Фейре и будем ухаживать за ним здесь. В конце концов, это ваш муж, у вас есть право и обязанность ухаживать за ним.

Она была молода. Она ничего еще не знала о супружеских сценах, о разрывах, об уговорах молчания, когда мужья больше ни верны, ни влюблены. Вера с беспечностью юности приготовила огромный букет боярышника, который едва поместился в багажник машины, и, снарядившись таким образом, с корзиной свежих фруктов, мы отправились в гости к Тонио.

Вера нарядилась русской крестьянкой. Она с трудом смогла войти в лифт дома Тонио в Отее. Я думала, что умру, позвонив в первый раз в дверь квартиры своего мужа. Вера чихала от запаха цветов, которые держала в руках. Дверь нам отворила служанка. Первым вошел огромный букет, и ветви боярышника втолкнули ее в комнату, открыв таким образом вход в небольшой коридорчик, куда Вера и просочилась.

– Это здесь, – заявила она, пропихивая свой букет в приоткрытую дверь, из-за которой слышались голоса.

Дверь резко захлопнулась, но я успела заметить женщину, скрывшуюся в ванной комнате, край ее зеленой юбки остался торчать из щели. Появился мой муж, весь красный от высокой температуры и гнева.

– Консуэло, кто просил вас приезжать? Уходите отсюда, ваше место не здесь!

Кусок зеленой юбки задергался. Все это было настолько трагикомично, что даже клоуны в пантомиме не смогли бы это передать. Вера положила свой огромный букет на пол. Она была бледна, сурова, смущена присутствием женщины в ванной комнате. Если бы я ее не удержала, она бы тоже спряталась. Тонио заорал:

– Уходите, уходите. Я не желаю никого видеть!

Я мягко пощупала его пульс. Он позволил мне это сделать, повторяя все время:

– Я хочу умереть, я не люблю осложнений. Жена моя, уходите, умоляю вас…

И он указал на кусок зеленой материи, колыхавшийся как флаг.

– Я волнуюсь за тебя, а все остальное не важно. Я думала только о твоем здоровье, успокойся, не переживай, мы уезжаем. Я приехала ухаживать за тобой, потому что ты болен. Я приехала к тебе в первый раз, и ты выгоняешь меня. Но у тебя такая высокая температура, и ты не понимаешь, что творишь…

– Я никогда не встречал тебя таким криком, не прогонял тебя!

Мы оба зарыдали, и Вера, глядя на нас, глотала слезы.

– Вы чудовище! – закричала она. – Если бы вы знали, чего мне стоило собрать этот букет. Привезти его вам сюда. Это я посоветовала вашей жене приехать к вам.

Я вытолкнула ее из квартиры, и, думаю, Вера поняла, что для того, чтобы войти в жизнь мужчины и остаться там, одной красоты недостаточно.

* * *

На следующий день после этого злосчастного приключения муж позвонил мне. Он жаловался на бессонницу, но говорил, что цветы и фрукты из Ла-Фейре принесли ему весну, он выздоравливает и приглашает меня выпить чаю, сидя на краю его постели, – одну, без Веры.

Наш разговор был очень коротким. Я не хотела оставаться долго. Я боялась снова пережить вчерашнюю сцену. Его служанка оглядела меня с ног до головы. Чай был невкусный, но я пила, чтобы скрыть волнение. Муж опрокинул на меня заварочный чайник. Он хотел, чтобы я пошла в ванную посушить платье, но я отказалась войти туда, где накануне пряталась женщина в зеленой юбке!

В воскресенье он приехал ко мне в гости со своей собачкой. А так как я всегда ездила на работу поздно, то попросила его проводить меня.

– Если позволите, я останусь в Ла-Фейре. Я хочу побыть один. Мне необходим покой, надо подумать о нас с вами. Заберите с собой вашу дуэнью, мне не понадобится помощь…

По возвращении я нашла его в моей постели – как в прежние времена. Я удивилась, но никак себя не выдала. Я рассказала ему о своей программе на радио, но во избежание волнений решила провести ночь в спальне Веры.

На следующий день муж заявил, что не может подняться с постели, что он не в состоянии пошевелиться и нужен мужчина, например садовник, чтобы помочь ему встать. Вера прошептала мне на ухо, что, если слуги узнают, что Тонио провел ночь в моей комнате, у меня не будет права потребовать развода.

А идея развода уже начала вертеться у меня в голове. Тонио знал об этом и заявил потом, что специально заготовил свидетеля, чтобы развод не состоялся, так как он в самом деле спал в моей постели!

После этой сцены Тонио послал садовника принести ему желтую садовую скамью и поставить ее перед окном. Я смеялась, потому что в комнате были удобные кресла. Но ему была нужна именно садовая скамейка. В общем, Жюль с женой принесли ее. Тонио объявил им, что с этих пор здесь его комната и он придает большое значение тому, чтобы никто не садился на эту лавку. Это будет «скамейка Антуана де Сент-Экзюпери».

Полдня он провел в курятнике, потом наведался на огород, обсудил с Жюлем урожай помидоров. Вечером он уехал, забрав яйца, фрукты и цветы.

* * *

В то время на радио мне приходилось брать интервью у знаменитостей. Я начала вести серию передач, придуманную моим другом Леоном Полем Фаргом. А потом я пригласила… Антуана де Сент-Экзюпери!

Он ответил «Радио Пари», что согласен дать интервью за гонорар в три тысячи франков. И добавил, что плохо говорит по-испански. Но может все-таки произнести несколько фраз на этом языке.

Объявили прибытие моего гостя. Я впустила мужа за минуту до того, как в студии должна была загореться красная лампочка. Он узнал меня и громко воскликнул:

– А ты что тут делаешь?

– Тихо, месье, через минуту вас услышит весь мир. Вот ваши вопросы на двух языках. Я хорошенько их подготовила. Читайте медленно, я задаю вопросы, а вы отвечаете.

– Что?

– Тихо. Где вы выучили испанский язык?

– В Буэнос-Айресе, у моих летчиков.

Он говорил не останавливаясь, сам задавал вопросы и сам отвечал. Через несколько минут я отобрала у него микрофон и в свою очередь объявила по-испански: «У нас в гостях был известный летчик, ваш друг Антуан де Сент-Экзюпери. Он одет в светло-серый костюм и очень взволнован тем, что ему пришлось говорить по-испански. Он извиняется за свой сильный акцент, но ведь французы и испанцы заключили соглашение, нерушимое соглашение: испанцы раскатисто произносят «р», а французы могут не произносить «х». Сейчас месье де Сент-Экзюпери попрощается с вами по-испански!»

Его взгляд был безумен, он растерянно смотрел на меня:

– Доброй ночи…

– Следующий, пожалуйста…

Тут запела Аньес Капри, а моя секретарша взяла Тонио за плечи и вытолкала из студии.

Ночью Тонио пришел за мной на работу.

– Мадам де Сент-Экзюпери, пожалуйста, – обратился он к секретарше.

– Таких здесь нет.

– Ну как же, она говорит по-испански…

– Нет, месье, даму, которая ведет испанские программы, зовут мадам Консуэло Каррильо.

– Спасибо. Это она и есть. Где она?

– Она скоро выйдет. У нее сегодня праздник, и мы все поедем к ней за город. Может, вы знаете, ее муж – известный летчик, но она живет в пригороде в одиночестве. В Жарси, в поместье, оно называется Ла-Фейре. И мы едем туда сегодня.

– А где она сама?

– Да вот же. Мадам Гомес, мадам Гомес, к вам посетитель.

– Спасибо.

И, обернувшись к Тонио, я продолжила:

– Поедемте с нами на грузовичке. Нас будет человек двадцать. Отмечаем новоселье в Ла-Фейре.

Он поехал. Но никто не знал, что этот господин – мой муж…

На вечеринке ему рассказали прелестную историю, которая произошла со мной. Это случилось по пути из Парижа в Ла-Фейре.

– Мадам Гомес проезжает по этой дороге каждый вечер после работы, – объяснял Тонио один из гостей. – Поэтому она просто не могла не познакомиться с людьми, выращивающими розы. Одним морозным вечером мадам Гомес увидела, что ее друзья плачут, потому что от заморозков розы могли погибнуть. В ту же ночь она приказала принести с десяток огромных льняных простыней, расшитых коронами. Говорят, эти простыни из наследства ее мужа, который был из благородных, граф, кажется, ну, в общем, из дворян. Представьте себе – белые простыни на земле. И той ночью у земледельцев появилась надежда, а все благодаря мадам Гомес. Они снова принялись за работу. Она тоже к ним присоединилась, и все вместе они соорудили большую белоснежную теплицу, чтобы спасти розы. На следующий день мы все поспешили на выручку. Каждый принес кто дерюги, кто газеты, мы устроили настоящее веселье под этим навесом. Ползали на четвереньках, разводили огонь, и, поверьте мне, это настоящее чудо, но розы были спасены. Надо сказать, им помогло небо. Мороз отступил, и розы уцелели. Конечно, простыни были испорчены, но любовь садоводов к мадам де Ла-Фейре, то есть, я хочу сказать, к мадам Гомес, прекраснее тысячи простыней, даже расшитых коронами. Они часто приходят в Ла-Фейре, чтобы помочь ей в саду и в огороде. Подрезают кусты. Понимаете, месье, помощь, которую оказывают бесплатно, из дружбы, из любви к земле, гораздо ценнее, чем все остальное. И в Ла-Фейре все цветет. Если вам интересно, я могу дать точные цифры. Во фруктовом саду собрали восемьсот килограммов груш, которые продали на рынке… Она любит розы, наша мадам Гомес, ей нравится их спасать, да она и сама как роза.

21 «Я вернусь к вам, обещаю…»

Сорок пять километров, которые я ежедневно проезжала до Парижа через Венсенский лес, стали приятной привычкой. На пути мне попадались огромные поля свеклы, аппетитных овощей, ночью их доставляли в Париж, а на рассвете они уже появлялись на городском рынке. Но эта торговля становилась все более и более напряженной, у этих славных крестьян, привозивших свой урожай в столицу, творилось что-то неладное. Я догадывалась и разделяла их беспокойство. Говорили о войне и мобилизации. Франция готовилась к сражениям. Мы, парижане, держались за мир любой ценой, мы не желали даже слышать о войне, никто ее не хотел, но она была уже в нескольких сотнях километров от нас… Нашим единственным спасением было притворство, мы делали вид, будто ничего не знаем, не обращаем внимания на слухи и спокойно наслаждаемся последними весенними днями 1940 года.

Тонио все так же приезжал обедать в Ла-Фейре. Это была единственная трапеза, которую я вкушала дома в окружении собак и друзей-садовников – Жюля и его супруги. Жюль брал на себя функции сомелье и умел так аккуратно разливать и розовое вино, и шампанское, что ни одна капля не падала на скатерть, покрывавшую легендарный стол Ла-Фейре. Мой муж уже надел форму – летчиков призвали в армию, несмотря на отсутствие самолетов. Тем не менее они были готовы к этой войне, хотя воспринимали ее скорее как фарс и нелепую мясорубку, потому что не располагали никакой боевой техникой перед вооруженным до зубов противником…

Месяцы пролетали быстро. Мы избегали упоминаний о войне, предпочитая обсуждать цветущий боярышник, разлитое по банкам варенье или охотничий домик, который следовало покрасить.

Однажды я сообщила Тонио, что собираюсь потратить все свои сбережения на покупку зерна, чтобы кормить кур и прочую живность.

– А еще я переделаю теннисный корт в курятник. А в бассейне буду разводить уток.

Дни напролет я перевозила в багажнике своей машины огромные мешки с зерном, купленным там и сям, потому что крестьяне тоже уже начали, как и я, копить и прятать то, что у них оставалось.

* * *

А потом Франция вступила в войну. И была молниеносно разгромлена. Моя мама, жившая в Сальвадоре, велела в телеграмме, чтобы я как можно быстрее бежала из Европы и вернулась домой как послушная маленькая девочка.

Я сообщила мужу об этой телеграмме. Впервые он умолял меня, плача как ребенок, оставаться во Франции, что бы ни случилось. Я не должна его покидать: если я уеду, он почувствует себя беззащитным и его подстрелят во время первого же боевого вылета, ведь он не будет больше дорожить жизнью.

Я обещала ему то, чего он так страстно желал. Но так как теперь стало практически невозможно добраться до «Радио Пари» по проселочным дорогам, я решила переехать в город, чтобы продолжать работать. Тонио убедил меня отказаться от работы на радио и остаться в Ла-Фейре – кормить своих кроликов и варить варенье. Я согласилась, потому что аэродром Тонио находился недалеко от поместья и он часто заезжал сюда отдохнуть рядом со мной на пару дней в неделю. Несмотря на такую суматошную жизнь, мы урвали несколько дней счастья среди океана листвы и роз в Ла-Фейре.

Немцы разбомбили вокзал в Жарси, в нескольких километрах от моего дома. Вагоны сошли с рельсов, и моя кухарка обезумела от страха. Слугу должны были призвать в армию, так что мы с Жюлем и его женой оставались втроем.

В понедельник – это было, кажется, 10 июня – мой муж вернулся домой очень возбужденным.

– Надо сейчас же ехать, – заявил он.

– Куда?

– Куда-нибудь. Это не важно, собери небольшой чемодан, только самое необходимое. Скоро ты вернешься домой. Я надеюсь. Но я не хочу, чтобы ты оставалась тут одна. Немцы скоро войдут в Париж. Их уже слышно…

– Да, я их слышу, особенно ночью. А недавно мы видели самолеты, был бой почти над самой усадьбой.

– Скорее! Поезжай на этом маленьком «пежо». Надо взять как можно больше бензина, чтобы уехать подальше, мне кажется, самым разумным будет поехать в По.

– В По? Но я там никого не знаю.

– Ну и что? Ты быстро освоишься. В По на бронированных грузовиках вывозят золотой запас Франции. Ты поедешь следом за одним из этих грузовиков и всю дорогу будешь держаться за ним, потому что немцы ни за что не станут бомбить золото Франции. Они хорошо информированы и знают, что его перевозят в надежное место. Так они будут знать, где его искать после переговоров. В их интересах сохранить золото.

Итак, я уезжала на машине. Я дрожала от холода и страха.

– Прошу тебя, не надо слез, – повторял Тонио. – Успеешь наплакаться позже. Если ты хочешь узнавать новости обо мне, тебе придется находиться в свободной зоне. Если ты останешься в Париже, ты никогда ничего не узнаешь, даже если меня убьют.

Я до сих пор спрашиваю себя, повинуясь какому импульсу, какому загадочному предчувствию я последовала его совету и, как сомнамбула, выехала в По.

Я простилась с ним с закрытыми глазами, чтобы лучше сохранить воспоминание о его лице, его запахе, его теле. Мы разъехались в разных направлениях. Греко, мой любимый пес, несколько километров бежал за машиной, но потом жажда и усталость взяли свое, и вскоре я потеряла из виду и его тоже.

* * *

Я оказалась в Париже, но не могла двинуться дальше, не посидев напоследок на террасе своего любимого кафе. В «Де Маго» все столики были, как обычно, заняты, и все рассуждали о том, что нужно бежать из Парижа. Покинуть Париж, таков был приказ.

Глухой гнев закипал во мне. Почему все обязаны бежать? Оставлять свои дома врагу? Почему не сопротивляться ему? Даже взглядом? Ах, этот приказ казался мне не слишком мудрым. Что касается меня, то я находилась совсем в другой ситуации. Если я хочу получать послания от своего возлюбленного, я должна ехать в По. Я не в состоянии отказаться от известий о том, что с ним происходит в этой бойне, куда брошен весь его полк.

За минуту я потеряла дом, мужа, вторую родину, которую любила и уважала. Я чувствовала во рту привкус пепла, и ничто, даже алкоголь, не могло заглушить во мне горечь поражения. Впервые я бежала от чего-то. Странное ощущение. Удаляешься от врага, бежишь неизвестно куда, и у тебя возникает ощущение еще большей опасности. И тут мной тоже овладела паника, которая уже охватила сорок миллионов французов, получивших приказ оставить свои дома, свои родные деревни и бездумно, как животные, из последних сил идти в никуда, не подозревая, что жизненная энергия, способность к сопротивлению уже покинули их.

Итак, я ехала в По. Чтобы получить письмо от мужчины, которого я любила. Я бы с удовольствием остановилась где угодно. С удовольствием бы рассмеялась в лицо немцу, который расстрелял бы меня под первым же деревом. Я боялась только этих жалких французов, бывших победителей, которые теперь бежали, как стадо баранов, наугад, без пастуха, без путеводной звезды.

В суматохе невозможно было думать о бомбардировках, которые немцы обрушивали на нескончаемый поток людей, хлынувший на поля и дороги Франции. Каждый считал, что знает, куда идет, но если бы они дали себе труд задуматься хоть на минуту, они бы тут же и остановились, потому что это иллюзия – верить, будто, перемещаясь, миллионы людей найдут на новом месте еду и кров. Но они продолжали двигаться вперед, как скот на бойню. Мы слышали вопли раненых во время бомбардировок – немецкие самолеты расстреливали нас практически в упор. Они щадили только бронированные грузовики, везущие золото… Тонио оказался прав…

Мне удалось проскользнуть между двумя такими грузовиками. Ночью мы получали приказ спрятаться под машинами, выключить фары, и так уже замазанные синей или серой краской, чтобы и за метр не было видно их света…

Мы научились видеть в темноте. Бегство длилось пять дней. Как только мне удалось добраться до почты, я поинтересовалась, могу ли я послать телеграмму мужу. Меня долго расспрашивали и рассматривали мои документы, я несколько раз повторила и написала на разных бланках имя своего мужа, его воинское звание, потом я уточнила название его полка, и только после этого мне позволили составить для него телеграмму – без всяких гарантий, что он ее получит. Но я ухватилась за этот призрачный шанс, мне было необходимо написать его имя на бланке – скорее слезами, чем чернилами.

Наконец я доехала до По. Там меня уже ждали, мне было где остановиться… На следующий же день я отправилась на почту. Это стало сродни исполнению религиозного обета – каждый день я ходила на почту ждать известий от Тонио. Раз небеса позволили мне преодолеть расстояние от Ла-Фейре до По, те же небеса и пришлют мне весточку. Сотни людей приходили на почту с той же надеждой получить письмо от своих близких. В этой толпе растерянных беженцев, оторванных от всего, что им было дорого, завязывались знакомства. Все стыдились теперь своего бегства, поражения, жалкой надежды, заставлявшей вымаливать в окошке письмо, которое бы возродило их связь с любимыми.

Я смутно помнила, словно крики тонущего человека, несколько слов, сказанных Тонио перед разлукой: «Месье Поз, директор Французского банка, он наш друг, запомните это имя: Поз, почти как По. Пойдете в отделение банка и попросите его вам помочь, если потеряете деньги. Он знает нашу семью. Я уверен, что он вас поддержит». Я побежала в банк месье Поза и закричала под окнами: «Месье Поз, месье Поз, месье Поз!» Служащий осведомился, что мне угодно.

– Я хочу всего лишь увидеть месье Поза. Я графиня де Сент-Экзюпери.

– Он на совещании, мадам. Он велел мне помочь вам, он получил распоряжение вашего мужа. Чего вы хотите? Чего желаете?

– Комнату, потому что мне не удалось ничего найти. Я не могу поселиться надолго у людей, которые меня приютили. Я пыталась снять номер в отеле, но безуспешно.

Служащий проводил меня. Правительство реквизировало у граждан комнаты – более или менее удобные, неотапливаемые, расположенные в мансардах, без воды. Я была счастлива получить кровать у одной из местных жительниц, которая постелила мне в одной комнате с солдатом и старухой.

Пребывание в этой мансарде было мучительным, но еще более мучительным оказалось ожидание вестей от Тонио, который воевал в Северной Африке. Я не знала, каким святым молиться, чтобы получить от него письмо, и, мечась между страхом и смирением, я наконец вооружилась терпением, чтобы пережить и это испытание.

* * *

И вот однажды, в один ничем не примечательный день, я стояла среди сотен таких же несчастных, которые с семи часов утра занимали очередь перед окошком на почте. Одна из моих знакомых служащих обычно махала мне рукой, предупреждая, что для меня ничего нет. В тот день я услышала ее голос: «Письмо для мадам де Сент-Экзюпери». Я испытала такую радость, словно падающая звезда вдруг остановила свой бег. Солнце светило для меня одной, среди этих замкнутых и бледных лиц, ожидавших писем изо дня в день.

Пожилая дама взяла меня под руку, и, обойдя очередь, я получила вожделенный конверт. Все взгляды обратились на мою одежду, обувь, лицо. Зависть людей оказалась так сильна, что я без сознания опустилась на мраморные плиты пола. Вся очередь беженцев поневоле бросилась поднимать меня, но на самом деле каждый хотел хоть одним глазком взглянуть на почерк в письме, которое я прижимала к груди так, словно кто-то хотел его отнять.

Пожилая дама, проводившая меня к окошку, помогла мне подняться по лестнице и отвела меня в ближайшее кафе. Она поправила очки и посоветовала мне успокоиться и немного подумать, прежде чем открыть конверт.

– Я пойду с вами в церковь, чтобы возблагодарить небо. А теперь читайте ваше письмо, дитя мое, – растроганно добавила она.

Я узнала почерк Тонио, но буквы расплывались перед глазами. Я разучилась читать, ослепла, огоньки всех цветов плясали у меня перед глазами, я разрыдалась. Пожилая дама взяла письмо и сообщила мне, что Тонио благополучно прибыл в Африку, что он отправил это письмо с единственным почтовым самолетом, вылетавшим во Францию. Что это был последний рейс между Африкой и Францией. «Я же обещал вам дать о себе знать», – писал он. Он обещал вернуться и никогда больше не покидать меня.

До позднего вечера мы просидели в церкви, оказавшейся единственным местом, где еще можно было отдохнуть, потому что население города увеличилось в десять раз по сравнению с мирным временем. Когда пожилая дама оставила меня, я осознала, что не спросила ни ее имени, ни адреса. Но слишком поздно, она уже растворилась в толпе.

Я смеялась в одиночестве, бормотала имя Тонио, гладила письмо, как могла бы гладить своего ребенка. Я решила выбрать хороший ресторан и наконец-то нормально поесть. Я была исполнена смелости. С тех пор как я покинула дом своих хозяев, я ни разу не ела, сидя за столом, потому что в ресторанах, несмотря на то что они работали в три смены, у одинокой женщины не было ни малейшего шанса занять столик. Но в тот вечер я твердо решила усесться за столик, накрытый белой скатертью, и насладиться едой, это поможет мне благоразумно дождаться возвращения мужа.

Он вернется ко мне… Он ко мне вернется… И он писал, что никогда больше не покинет меня. Господь услышал мои молитвы. Он вернул мне любовь Тонио, я чувствовала, что Он благословил меня среди толпы, мне хотелось вознести хвалу Творцу прямо на улице. Мне с трудом удавалось сдерживать радость, я пританцовывала, идя по тротуару главной улицы По. Тусклый синий свет в сумраке затемнения указал мне ресторан. Множество голодных людей толкалось у входа и исчезало в дверях ресторана. В свою очередь я зашла в бар. От дыма, света, запахов из кухни и от всей этой толпы меня едва не стошнило, но я голодала уже несколько дней, питаясь исключительно сухими хлебцами и сыром, купленным у крестьян, даже без стакана чистой воды…

Мужчина средних лет, одетый в серый костюм с цветастым галстуком, лукаво поинтересовался, одна ли я. Я ответила:

– Раз вы сидите у стойки, не могли бы вы заказать мне порцию портвейна? Двойную. Я заплачу сама.

Он улыбнулся, заказал мне двойную порцию портвейна и сказал:

– Я вас угощаю, мадемуазель. Я один. На двоих столик получить гораздо проще. Я живу в По и знаком с метрдотелем, он даст нам столик в следующую смену. Садитесь на мое место у стойки.

Он приобнял меня за талию нежнее, чем просто по-дружески, и втащил на табурет. Я потягивала свой портвейн, мечтая о небе Африки, которое бережет моего мужа. Я забыла о мужчине в сером, который фамильярно поглаживал меня по голой руке. Он настаивал, чтобы я заказала еще портвейна. Я согласилась, и мы продолжали выпивать. Он рассказывал мне, как заработал состояние, торгуя подержанными галстуками, что никогда в мирное время не смог бы продать такое количество галстуков и что дела идут отлично…

Я была так счастлива, что его развязность меня не шокировала. С тех пор как я покинула Париж, это был первый ресторан, куда я наконец зашла поужинать. Надо снова начинать жить. Я оглядела публику. Возможно, среди клиентов окажется кто-нибудь из друзей? Лица, лица, сплошные лица, но я никого не знала. Плечи мои поникли. Я облокотилась о стойку и каждые пятнадцать минут заказывала новую порцию портвейна. У сердца было спрятано письмо-талисман, и я ничего не боялась.

Крепкие, мускулистые руки обхватили меня, и я услышала крик:

– Консуэло, Консуэло, неужели это ты? Пошли с нами.

– Консуэло, ты давно здесь? – произнес другой голос.

И вот уже я сижу за столиком, покрытым белоснежной скатертью, о котором я столько мечтала, окруженная тремя старыми товарищами Тонио – тремя его друзьями-военными, рисковавшими жизнью в этой войне. Капитан и два майора – все трое ранены, двое в ногу, третий в руку. Все трое в бинтах и на костылях. Благодаря этому нас обслужили по высшему разряду и принесли блюда лучше, чем остальным клиентам. Я вспомнила, что оставила мужчину в сером без всяких объяснений. Никто из этих троих не знал, что сталось с их женами после эвакуации из Парижа. Любая связь была запрещена, им приходилось оставаться в госпитале из-за ранений. Сначала они оказались в Биаррице, но, когда немцы заняли город, они бежали в По на стареньком грузовичке, который вела медсестра, прозванная ими «девой из Биаррица».

Я благословила небо за то, что оно послало мне настоящих друзей. Мы плакали, вспоминая о поражении, а к концу трапезы все трое хором воскликнули:

– Ты пойдешь с нами. У нас есть комнаты в небольшом отеле. Нас пятеро, с тобой будет шестеро. Женщинам предоставляются кровати, мужчины спят на полу.

Я пошла за ними как зверек, который наконец-то нашел пещеру, где можно укрыться. Мы пересекли двор, потому что комнаты располагались в мансардах: без простыней, без воды – комнаты для прислуги.

Придя в себя от пережитого, я предложила им:

– Я отвезу вас в свой дом в деревне, недалеко от По.

– Как, у тебя есть дом недалеко от По? Настоящий дом? В деревне? Это было бы слишком прекрасно, ты шутишь?

– Нет, вовсе нет. Сегодня я получила первое известие от своего мужа. Я побежала в гараж, где оставила машину, чтобы спрятать там свое сокровище – его письмо. И, представьте себе, обнаружила, что у меня есть еще десять литров бензина. Машинка у меня маленькая, десяти литров хватает на сто километров. Я поехала за город, туда, где жили мои знакомые, греческая семья. Их служанка убеждала меня: «Почему бы вам не поселиться в деревне?» Я ответила, что мне негде. Ее родители, предположила она, могли бы сдать мне Кастель-Наполи, большой дом на ферме, старинное здание, окруженное огромными колодцами с питьевой водой и смоковницами. Я поехала к ее отцу и за тысячу франков в месяц сняла этот дом, чтобы у Тонио был угол, где отдохнуть, когда он вернется. Я отвезу вас туда завтра.

– Не завтра. Сейчас же! Нам надоело спать на полу, – вскричали мои друзья.

Словно пехотный взвод, они мгновенно собрали сумки и сели в свою машину. Как военные, получившие боевые ранения, они имели право на некоторое количество бензина. Мы, можно сказать, взяли приступом Кастель-Наполи, каждый захватил себе комнату, и на огромной ферме началась почти семейная жизнь. Иногда в доме появлялись солдаты, которых перебрасывали из Африки в Англию, они приносили последние новости.

Мое ожидание на почте сократилось, потому что военные проходили в первую очередь. Но больше ни весточки от Тонио.

В кафе один из летчиков сообщил, что Тонио уже вернулся во Францию. Думаю, что с того дня я словно оглохла. Как он мог не предупредить меня? Это невозможно. Я получила письмо, мое письмо, его последнее любовное письмо. Письмо верности. Он клялся мне, что вернется живой, что больше никогда меня не покинет…

Я только что провела три удивительно спокойных месяца в окружении друзей-военных. Один из них, зная о моих страданиях, и сам чуть не плакал. Красавец капитан не понял, какую боль он причинил мне и что вызывало у меня такое потрясение и бурный поток слез. Майор расспрашивал его о демобилизации моего мужа, и тот ему все рассказал. И даже добавил, что он слышал, как Тонио говорил, что собирается поехать к своей семье в Агей.

Я была в отчаянии. Я с трудом вставала с постели, меня била дрожь. Ноги у меня подкашивались, словно у животного, умирающего в поле. Только смерть могла избавить меня от этой лихорадки ожидания.

* * *

Через несколько дней я получила телеграмму от мужа, в которой он назначал мне свидание в гостинице «Центральная» в По. На это свидание я пришла как сомнамбула. С того момента, как я получила телеграмму, друзья следили за каждым моим движением. Мое свидание было их свиданием. Они сели в кружок на кухне фермы и умоляли меня поскорее вернуться вместе с Тонио.

На ферме Наполи не оказалось ни одного зеркала, я не могла даже посмотреть на себя. Друзья сыграли для меня роль зеркал, давая советы по поводу моего нехитрого наряда, пообносившегося после бегства из Парижа. Женщины одолжили мне платочек, расческу, брошь и даже жемчужное ожерелье.

Когда я пришла в гостиницу «Центральная», мне передали просьбу мужа подняться в номер 70. Слуга осмотрел меня с головы до ног и провел к двери. Я тихонько постучала. Хриплый голос заорал: «Войдите». Слуга вздрогнул и попятился, повторяя:

– Входите, входите!

Мне никак не удавалось повернуть ручку. Снова раздался голос Тонио:

– Я уже лег, поверните ручку вправо и входите же наконец.

Он действительно лежал в постели.

– Я выключил свет. Я уже засыпаю. Если хочешь, зажги лампу слева у двери.

– Нет, мне не нужен свет, – ответила я.

Я не видела его со времени нашей разлуки в Ла-Фейре. Он лежал с очень бледным лицом, наполовину скрытым подушкой, глаза прикрыты.

Я хотела его поцеловать. Я мечтала стиснуть его в объятиях, рассказать ему, как я ждала его, как я его люблю… Он закрыл глаза и пробормотал:

– Как же я хочу спать!

Тогда я начала медленно раздеваться. Тонио внезапно сел на кровати и остановил меня тем же хриплым голосом:

– Нет, нет, не стоит. Уже час ночи. А мне в три вставать. Мне надо успеть на поезд. Я возвращаюсь в Агей. Так что, дорогая…

– То есть мне едва хватит времени, чтобы зайти за вещами на ферму Наполи? – наивно спросила я.

– Нет, потом я еду в Виши. Когда вернусь, я посвящу вам больше времени. Самое благоразумное, что вы можете сделать, это сейчас же вернуться к вашим друзьям.

Слабым голосом я объяснила ему, что в это время невозможно найти такси, что идти пешком до фермы – это полчаса через поля, и дорога абсолютно темная.

– Послушайте, – серьезно начал Тонио. – Я действительно советую вам вернуться.

Мое сердце сжалось, все пламя разом превратилось в пепел. У меня не осталось больше ничего. Я закрыла глаза. Я не знала, кричать мне или плакать. У меня в сумочке лежало его последнее любовное письмо, где он говорил, что никогда больше не покинет меня… Я вынула его, перечитала и положила ему на подушку. Тонио посмотрел на письмо и не сделал ничего, чтобы удержать меня, когда я уходила в ночь, на темную дорогу, ведущую на ферму Наполи…

Мои друзья так и сидели кружком перед камином. Я вернулась как побитая собака. Ни слез, ни надежды не отражалось на моем лице. Что-то развалилось, сломалось внутри меня, и это выражалось в безостановочном покачивании головой слева направо, словно у человека, страдающего тиком, который постоянно мотает головой: «Нет, нет, нет, нет».

Я снова увидела Тонио. Видела ли я его на самом деле? Это невозможно. «Нет, нет», – качала я головой. Я подошла к огню, даже не посмотрев на лица друзей, обеспокоенных этим тиком, который постепенно усиливался.

Наконец я смогла тихо выговорить:

– Нет, нет.

– Что? Что – «нет»? Расскажи нам, Консуэло, что с тобой произошло? Ты видела своего мужа?

– Нет, да, нет, нет.

– Ты сошла с ума? – настаивал майор. – Ты нас пугаешь, объясни, что произошло.

– Нечего объяснять. Я не знаю, я видела его всего несколько минут. Он сказал мне, что хочет спать, чтобы я возвращалась домой, что когда-нибудь он приедет повидаться со мной. Мы даже не прикоснулись друг к другу.

Произнеся эту фразу, я наконец смогла расплакаться в объятиях майора.

– Ладно, ладно, представь себе, что ты его вообще не видела. Вот, выпей стакан виски.

Это оказалась та самая бутылка, которую я выпросила у маркиза де Гатальмина для Тонио. Майор обнаружил ее, хотя я спрятала бутылку, написав на этикетке «Для Тонио».

Он нашел ее и разлил на всех. Но так было даже лучше. Мои нервы не выдержали, и я начала громко смеяться. У женщин, которые безуспешно пытались меня успокоить, тоже начался приступ сумасшедшего хохота. Разожгли огонь, и поздно ночью капитан, награжденный орденом Почетного легиона, все еще распевал: «Он вернется на Пасху или на Троицу!»

Я не двинулась из своего кресла, и пиренейское солнце застало меня сидящей у огня и пытающейся понять тайны человеческого сердца. За мной присматривал майор. Время от времени он подбрасывал полено в огонь, ворошил угли, несколько раз, ни слова не говоря, погладил меня по волосам. Утром он заставил меня выпить чашку кофе. В горле у меня пересохло, я любила этот запах кофе с молоком, я смотрела на лицо майора, он казался мне добрым и красивым. Он протянул мне дымящуюся чашку из белого фаянса. Я медленно поднялась, и он произнес:

– Если ты любишь меня, поцелуй меня, мы поженимся, и я никогда тебя не брошу.

* * *

В полдень я проснулась на берегу реки. Майор склонился надо мной и веточкой щекотал мне лоб.

– Ты спишь, как ребенок. Посмотри, что я поймал, пока ты спала.

В ведерке у моих ног копошились раки.

– Пошли, мы их сварим. Захвати камни, разожжем костер, это будет наш обед.

Он направился к дому, неся меня на спине, внезапно растроганный моей хрупкостью, моим безумием, потрясенный невероятной любовью, которая разрывала мне сердце. Он хотел спасти меня. Я спросила его, как я очутилась в поле, потому что сама ничего об этом не помнила. Он рассказал, как принес меня сюда, спящую, на руках, вымыл мне голову, заставил меня выпить чистой воды и пел мне песни, пока я снова не забылась спокойным сном.

Придя в себя, я решила собрать букет полевых цветов. Мне попался клевер с четырьмя листиками. Мы с майором взяли себе по цветку, и я до сих пор вспоминаю его тогдашний совет: «Никогда не оглядывайся, помни, что в самых чудесных легендах тот, кто смотрит назад, превращается в каменное изваяние или соляной столб».

Насвистывая военный марш, он унес меня далеко-далеко к лесу.

* * *

А потом однажды я получила письмо от мужа, который приглашал меня пообедать в По. Я показала его майору.

– Тебе действительно нужно туда поехать? – спросил он меня.

Я тяжело вздохнула.

– Мне кажется, ты все еще страдаешь, – печально произнес он. – Поезжай, я довезу тебя на машине до деревни и подожду там, чтобы отвезти обратно.

Мы с мужем, как всегда, сидели друг напротив друга, словно ничего не произошло, обмениваясь заезженными фразами старых супругов: «Как поживают родственники? В поезде было много народу? Сегодня жарко. Погода портится, кажется, пойдет дождь. Ты хочешь есть? Советую тебе взять побольше риса. Сейчас его трудно достать…»

Тонио заметил клевер с четырьмя листочками, который я носила в медальоне на шее. Эта побрякушка заинтересовала его гораздо больше, чем я и все мои истории. Он без труда открыл медальон – у него были пальцы как у волшебника – и удивился.

– Нежное воспоминание? – спросил он меня с грустным смешком.

– Нечто большее, – серьезно ответила я.

– Мне можно знать?

– Да, я как раз собиралась вам сказать. Я помолвлена.

– С клевером? – насмешливо спросил он.

– С тем, кто подарил мне этот клевер.

– И давно? – продолжал допытываться он, уже с меньшей иронией.

– С того вечера, как вы посоветовали мне вернуться домой.

– Но, Консуэло, я же вам объяснил… жена моя… что я приеду к вам. Вот и я.

– Слишком поздно. Слишком поздно. Я обручена с одним из ваших друзей. Возможно, для нас обоих так лучше, потому что вы предпочитаете оставаться вдали от меня, а не рядом.

– Это вы так говорите.

– Я ничего не говорю. Я не спорю. Мне нужен спутник. Я больше не хочу оставаться одна. Извините, уже поздно, меня ждут.

– Я приехал, потому что в письме, которое я получил в Алжире, вы упомянули, что дали обет отправиться в Лурд, если я вернусь с войны. Так как я вернулся к вам живым, пришло время исполнить обет. Я знаю, что для вас это очень серьезно, и нам как раз хватит времени, поверьте мне. Мы всего в часе езды от Лурда, так что вы легко вернетесь домой этой ночью.

Да, я помнила. Я дала этот обет в тот день, когда мной овладело отчаяние, когда я бежала по дорогам Франции среди таких же обездоленных. Тогда я упала на колени под полным беды и запаха врагов небом и прокричала: «Боже, Боже, верни моего мужа на эту землю целым и невредимым. Обещаю Тебе, когда он вернется, я за руку отведу его в Лурд, чтобы смиренно благодарить Тебя…»

Так что мы с Тонио поехали в Лурд, держась за руки, чтобы исполнить мой обет.

Тонио был серьезен. Мы окропили друг друга водой из Лурдского источника. Муж расхохотался и заявил:

– Ну что, дело сделано, вы ничего больше не должны небесам, но я прошу вас в последний раз поужинать со мной. Мне кажется, нам надо многое рассказать друг другу.

– Нет, Тонио, мне больше нечего вам рассказать.

Он снова рассмеялся и потащил меня за руку в гостиницу «Амбассадор», уверяя, что там подают превосходный портвейн. Ее владельцем был некий капитан.

Нас там словно бы ждали и тут же отвели в отдельный кабинет. Меня это слегка шокировало, ведь я теперь помолвлена с другим. Тонио объяснил, что, если хочешь хорошо выпить и закусить, следует скрыться в отдельном кабинете, потому что во Франции продовольствие начинает подходить к концу…

Придя в жизнерадостное настроение, Тонио рассказывал мне о Лурдских чудесах, прочел целую лекцию о слове «чудеса» и о последствиях чудес. Портвейн действительно оказался отменным, и я чувствовала, что начинаю успокаиваться. Я была счастлива видеть его добрым, разумным и нежным, таким, каким знала раньше. На самом деле ни он, ни я не виноваты. Тот вечер оказался похож на вечер нашей первой встречи. Я была счастлива и от всего сердца благодарила его за это небольшое чудесное путешествие, доказавшее мне, что я не ошиблась в его благородстве и порядочности.

За портвейном последовал обильный ужин. Еда пахла восхитительно. Хозяин ресторана зашел поприветствовать нас. Когда зажгли свет, я осознала, что прошло уже много времени, что я нахожусь не в По, а в другом городе и что майор все еще ждет меня. Муж прочел мою внезапную тревогу по нахмуренному лбу.

– Может, ему позвонить? Не беспокойтесь, я схожу. Дайте мне его номер. Я объясню ему, зачем мы сюда приехали.

И он ушел звонить. Я ждала его почти час. Хозяин налил мне рюмку невероятно вкусного сливового ликера…

Наконец появился Тонио и огорченно сообщил мне:

– Майор просил вам передать, что не будет больше ждать вас. Он обижен. Послушайте, Консуэло, – улыбаясь, добавил он. – Почему бы вам не обручиться со мной?

Ликер неожиданно стал горьким, когда я услышала суровую отповедь майора, который из-за короткого путешествия в Лурд послал меня к черту.

– Не обижайтесь, все мужчины одинаковы, – сказал Тонио, все еще улыбаясь. – Будьте добры. Обручитесь со мной тем же клевером.

Не успела я произнести ни слова, как Тонио снял медальон с моей шеи. И вскоре я уже очутилась в роскошном номере отеля «Амбассадор», я была не только помолвлена, но и снова вышла замуж за собственного мужа…

* * *

Утром Тонио поил меня дымящимся кофе с молоком и шептал мне на ухо:

– Моя дорогая Консуэло, прошу прощения за все страдания, которые я вам причинил и которые еще причиню… Вчера я и не думал звонить майору!

Чашка выпала у меня из рук.

Мы провели еще одну ночь в этом отеле. Мой муж был беспечен, как птица. На следующий день он сообщил мне:

– Моя дорогая женушка, я должен покинуть вас, и, вероятно, надолго. Мне поручено задание за границей, а вы остаетесь в одиночестве ждать меня…

22 «Жена пилота – это профессия. Жена писателя – это жрица»

Я укрылась в деревеньке Дьелефи. Это место как нельзя лучше подходило для того, чтобы служить убежищем. Деревья дарили мир и надежду. Фрукты как раз созревали, и я вдыхала запах урожая. Я плакала, вспоминая свой брошенный фруктовый сад в Жарси, который сейчас должен был быть полон спелых груш и розовых яблок. Кто съест мои фрукты? Я чувствовала себя в тисках отчаянной любви ко всему, что дает природа, и думала, когда же наконец окажусь в спасительной тени своих яблонь.

Одиночество тяготило меня все сильнее. Напрасно я внушала себе, что Бог подарил нам всю землю и мы должны быть благоразумны. Я пыталась верить. Но во мне нарастал протест – он просочился в мою душу незаметно.

Однажды вечером я гуляла, любуясь окружающими меня дарами земли. На тысячи ладов я представляла себе Тонио рядом со мной, но полет моего воображения постоянно заканчивался пустотой. Нас разделяли океаны, и пересечь их я могла только во сне.

А потом, словно знак свыше, пришло предложение от моего друга архитектора Бернара Зерфюсса [24] , которого я встретила в разгромленном Марселе. Он предлагал художникам обосноваться в старой деревне с каменными домами, возродить ее и таким образом сопротивляться поражению, поруганию цивилизации. Так я оказалась в Оппеде.

Оппед. Маленькая община в Воклюзе со средневековыми брошенными или разрушенными домишками и замком, построенным Раймоном VI, графом Тулузским. Именно здесь мы основали небольшую коммуну художников, чтобы сохранить свое искусство. Я решила назваться Долорес.

Старинная утопия братских, монашеских или социалистических коммун пустила корни в моем сознании. Мои товарищи по бегству убеждали меня: «Это чудесно, уверяю тебя, они возделывают сады, строят дома, охотятся на кабанов и снова открывают источники. Они живут! Ты подумай только, они совершенно свободны».

Так я приехала в эту прекрасную, сумасшедшую деревню, овеваемую мистралем…

Меня принял Бернар Зерфюсс, молодой лауреат Римской премии:

– Нам надо взяться за руки, Долорес. Создать цепочку. И мы станем сильнее… Вот увидишь, Оппед – это все и ничто… Это наше сердце и наша сила. Наша цивилизация исчезает, но она оставляет нам свои заветы. Она привила нам вкус к формам, к рисунку. Видишь ли, когда мир рушится, когда повсюду одни руины, единственные, на кого можно рассчитывать, это рабочие или художники – в общем, люди, которые умеют созидать…

Огни заката играли на контрфорсах и стенах с высокими стрельчатыми окнами. В лучах света вырисовалось потрясающее нагромождение гигантских камней, а до самого горизонта тянулись чистые голубоватые линии Люберона.

Это был Оппед.

Я ходила в деревянных башмаках, которые хотела привезти в Нью-Йорк, где ты, Тонио, тогда был, чтобы показать их тебе.

Я научилась жить в Оппеде. Я считала, что знаю все, всему научилась на кофейных плантациях своего отца, но мне оставалось применить эти навыки на практике. Я задавалась тысячей вопросов, и все они крутились вокруг тебя, и когда я смотрела на орлов, парящих в небе над замком, влетавших через порталы и вылетавших через окна, я думала, где же ты сейчас. Но я знала, что ты в безопасности, в Америке, я каждый день ждала от тебя весточки, больше всего я любила твои телеграммы – безумные, встревоженные, полные любви.

Благодарю вас, ангел мой, вы и не знали, что значили для меня эти телеграммы. Вы называли меня «Консуэло, возлюбленная моя». Вы говорили, что пребываете в отчаянии от того, что Рождество придется встречать вдали от меня, что вы состарились на сто лет только от мыслей обо мне, и уверяли, что любите меня больше, чем когда-либо. «Будьте уверены в моей любви», – писали вы.

Я все еще вспоминала нашу последнюю встречу: когда я сообщила вам, что поеду жить в Оппед, вы сказали Бернару: «Оставляю вам свою жену, доверяю ее вам, заботьтесь о ней, вы будете отвечать, если с ней что-нибудь случится». И тогда Бернар заявил вам: «Послушайте, если вы действительно настолько дорожите своей женой, забудьте про свою поездку в Америку и оставайтесь с нами, мы организуем сопротивление здесь, среди камней, хранящих молчание». Но мы не смогли тебя удержать. Я осталась в Оппеде одна. Я гордилась тем, что живу здесь: наша коммуна разбудила камни.

Я проводила время, сочиняя вам письма, не знаю, дошли ли они до вас. Я получала в ответ только телеграммы. Все эти весточки воскрешали меня вместе с вами, заставляли понять, что же нас объединяло.

Но и то, что нас разлучало. Прежде всего красавица Э. А ведь она была когда-то моей подругой. Однажды я попросила вас прочесть ее рукопись: «Возьмите эту рукопись, она меня растрогала». Тогда она была очаровательна по отношению ко мне: так ведут себя все женщины с супругой того, кого намереваются соблазнить, и я даже дала ей свой шлем, чтобы она покаталась на нашем самолетике, чтобы вы научили ее летать… Я не ревновала к ней, я никогда не думала, что вы измените мне с ней, даже сейчас я не верю, что вы изменили мне. Я верила в большую дружбу, не хотела слушать злобные сплетни. Однажды вы сказали мне: «Послушайте, жена моя, я часто выхожу в свет в одиночестве, я ужинаю с довольно экстравагантными людьми, потому что вокруг журнала «Нувель ревю франсез», где вас, впрочем, очень любят, собираются странные типы. Помните, как-то вечером один из гостей затащил вас в библиотеку показать вам свои первые роскошные издания, а также «Влагалище Ирен», что вас так шокировало? Именно поэтому я и не беру вас с собой».

Да, а еще я помню, как некоторые господа пытались запустить мне руки в декольте, а поскольку я была в вечернем платье, оказывать такие знаки внимания им не составляло труда. Я вскрикнула, вы услышали и поспешили мне на помощь, несмотря на то что подруга сидела на полу с гитарой и пела чарующие песни. Она даже распустила волосы и положила голову вам между ног и легонько встряхивала ею. Очаровательная эротическая сценка. Я была слишком молода, я не привыкла к свободе нравов, царящей в артистических кругах Парижа, в high life, и вы посоветовали мне: «Возвращайтесь домой, девочка моя. Я понимаю, некоторые вещи могли вас шокировать, но это естественно. Мне нужна свобода, Консуэло, поэтому оставайтесь дома, вы любите рисовать, даже ночью, я установлю вам свет, в точности такой же, как дневной».

Да, я отстала от жизни, но я помню горечь и беспокойство, когда вы возвращались поздно, чтобы не сказать на рассвете. Ах, Тонио, сколько муки! Я не знала, что лучше для вас: потеряться среди небесных звезд или среди смазливых парижских блондинок…

Для всех этих людей я всегда оставалась маленькой Консуэло, испанкой, женой, устраивающей сцены. Это была неправда, но вы говорили: «Извините, мне пора, иначе жена устроит мне грандиозный скандал». На самом деле вы возвращались, чтобы писать, потому что в Париже вам постоянно не хватало свободного времени. Даже дома вы никогда не бывали в одиночестве, всегда кто-то у вас сидел – женщина ли, мужчина ли, а в четыре часа ночи вы объявляли мне: «Пожалуй, я пройдусь с Леоном Полем Фаргом», – и вы шли пешком до Версаля, гуляли часами, а на рассвете звонили мне: «Приезжайте за нами на машине, у нас нет денег, чтобы взять такси».

Видите, что за жизнь была у меня… Но я не жалуюсь, дорогой, потому что вы не теряли времени, и как только у вас выдавалась свободная минутка, вы работали всюду – даже в уборной, если надо было решать уравнения, связанные с задачами авиации… Господи, быть женой пилота – это профессия, но жена писателя – это жрица!

В нашей жизни были трудности, мое сердце сотрясал ураган, и, чтобы утешить меня, вы клали мне на лоб свои ангельские руки и говорили со мной, произнося священные слова любви, нежности, верности, и все начиналось заново.

– Не ревнуйте, – повторяли вы мне тогда. – Вы же понимаете, мое настоящее призвание – быть писателем. А когда ваши неприятельницы оказывают мне любезность и присылают всякие подарочки – игральные кости из бивней слона, чемодан с выгравированным на нем моим именем, – это трогательно, и, чтобы их отблагодарить, я пишу три-четыре странички, делаю рисуночки, вот и все. Но не бойтесь, я знаю, что вы вынесли за все эти годы, я благодарю вас за это, жена моя, я клятвой связан с вами, так что не слушайте никогда, что болтают люди.

* * *

И вот пришло время и мне чем-нибудь заняться. Нас уже было десять, мы пекли хлеб, пряли шерсть, вязали свитера из старой шерсти, выдернутой из древних матрасов.

Еды у нас было немного, мы бережливо распределяли продукты. Но в мою маленькую головку закралась блестящая мысль. Это было как озарение. Я вспомнила о нашем с Тонио разговоре в По – он рассказывал мне, что немцы скупают у крестьян урожай «на корню». Это означало, что они приобретают еще зеленый виноград и вывозят его, когда он созреет. А так как купюры по 10 000 франков они печатают пачками, им ничего не стоит расплачиваться мешками этих денег. Крестьяне довольны, а немцы могут быть уверены, что таким образом они заставят французов голодать… Мы уже продали крестьянам свои драгоценности и часы (яйца стоили триста франков штука), и теперь нам нечего было есть. Мы питались кусочками спаржи, которые крестьяне оставляли в земле, и дикими дынями. Выживать становилось все труднее. Мы собрались на военный совет с Флораном Маргаритисом и его супругой Элиан, Бернаром Пибулоном и его очаровательной женой, которая тоже изучала архитектуру, Альбертом Божовичем – его брат возглавлял в Нью-Йорке журнал «Вог», но сам он решительно отказывался ехать в Америку и хотел противостоять врагу во Франции. В итоге мы постановили: «Возвращаемся в Париж, потому что здесь выжить невозможно».

– Подождите еще сутки, – попросила я их.

На следующий день я объявила:

– Я еду в Авиньон. Там немцы временно хранят купленный на корню урожай: мы его украдем. Вагоны ломятся от засоленной свинины, баранины и масла.

Я карабкалась вверх по камням, перелезала через невысокие каменные стены, наконец добралась до поездов и забралась внутрь, хотя ступеньки были довольно высокими. Я обнаружила свинину, дотащила ее до рельсов, караульный заметил меня, но стрелять не стал. Почему? Мы с другом, стоявшим на стреме, вернулись со свининой, дорога обратно в Оппед заняла у нас четыре-пять часов. Повар, который был марокканцем и, бедняга, не мог есть свинину, тем не менее решился приготовить нам мясо:

– Я так вам его приготовлю! Я знаю, как это делается, сегодня вечером пальчики оближете…

Пир был великолепен. У нас нашлось вино – старое красное, украденное из погребов брошенных домов. Естественно, я еще много раз совершала вылазки к поездам, а потом туда начали ходить мужчины. И никто не погиб.

Однажды на дороге появилась машина. Мы испугались, что это приехали нас арестовывать. У нас был бинокль, и с крепостной стены мы разглядели, что машину ведет женщина. Ее звали Тереза Бонне, и она приехала… за мной.

– Я знаю, что ты здесь, – заявила она мне. – Почему ты не со своим красавцем мужем в Нью-Йорке? Он там показывает всем карточные фокусы и шляется со всеми блондинками города и американскими миллиардершами. Что ты делаешь здесь, подыхая от голода?

Я указала ей на моих друзей:

– Вот, мы живем все вместе, один за всех и все за одного, и я жду, пока муж пришлет мне денег на дорогу или билет, когда он предоставит мне средства, чтобы я могла присоединиться к нему.

Я как-то поехала в Марсель навестить свекровь. Она разговаривала со мной очень серьезно:

– Тонио болен, и ваш долг находиться подле него.

И действительно, я получила телеграмму: мой муж очень плохо себя чувствует, но его нельзя оперировать, потому что все его органы не в порядке после аварии в Гватемале. Если он еще жив, то только по воле небес и своей собственной. Я ответила его матери:

– У меня нет документов.

– Вы гражданка Сальвадора, и ваше консульство выдаст их вам безо всяких проблем.

– Нет, я буду ждать, ждать, когда Тонио сам попросит меня об этом.

А потом я наконец получила телеграмму: «Пойдите к господину Икс, возьмите денег на поездку, все ваши документы готовы, наш друг Поццо ди Борго получил инструкции для вас».

Внезапно небо для меня прояснилось. Я объявила своим друзьям радостную новость – Тонио наконец зовет меня к себе. Вот уже одиннадцать месяцев я жила в Оппеде. Они подняли глаза к небу и хором воскликнули:

– Знаешь, если ты уедешь, мы уедем все вместе, без тебя мы тут не останемся.

* * *

Я была счастлива, что еду к тебе, но сердце мое разрывалось, потому что в Оппеде я обрела искренних, настоящих друзей, научилась думать по-другому. Но особенно я грустила от того, что приходилось расставаться с Бернаром. Этот благородный молодой – ему не было еще и тридцати – человек напевал с утра до вечера, веселил нас, следил за тем, чтобы наша коммуна работала как хорошо отлаженный механизм. Дома содержались в безупречной чистоте, и там создавались прекрасные вещи.

В тот день, когда я покинула Оппед, я почувствовала себя в большей опасности чем когда бы то ни было. Достаточно оказалось небрежно переданной телеграммы из Нью-Йорка, чтобы все вокруг кроме моих любимых камней, таких вечных и неизменных, стало казаться мне угрожающим. И снова я в пути и сама не могу объяснить себе причину этого нового бегства, тайну моей бродячей жизни.

Всем сердцем я ощущала, что мне необходимо сосредоточить свои страхи на чем-то конкретном. Поднявшись в самолет, я стала думать о встрече с Тонио. Вот уже больше года, как мы расстались. Несмотря на все удобства немецкого самолета, уносившего меня в Португалию, я рисовала себе все возможные несчастья, которые могут помешать нашей встрече. Я так ждала этого свидания. Мне говорили, что, оказавшись в Португалии, я, если повезет, смогу на корабле продолжить путешествие в Нью-Йорк. Если бы у меня был выбор, я бы предпочла ждать и ждать этого свидания среди своих камней в Оппеде. Я чувствовала слабость – сказывалось постоянное недоедание и страх встречи после долгой разлуки. Отсутствие элегантных вещей вызывало у меня лишь детскую улыбку, я не воспринимала себя как взрослую женщину. А как бы мне хотелось нарядиться, словно на праздник. Сердце мое ныло. Я подумала: «Если бы только я могла обратиться в хрустальную женщину, едва он взглянет на меня…» Самые странные образы роились в моем мозгу. Я жадно созерцала небо. Я смотрела в непроницаемые иллюминаторы самолета и видела свои жалкие короткие волосы – в Оппеде мне пришлось их остричь. Я мечтала о красивых нью-йоркских прическах, и мне было неприятно, что я отстала от моды. Мои волосы не отрастут за одну ночь! Я была худа, очень худа: сорок пять килограммов вместе с одеждой. Я стеснялась своих нарядов из козьей шерсти. Какая-то женщина не сводила с меня глаз, я подумала, что, возможно, она шпионка…

Всего через час после взлета объявили, что полет будет прерван. Самолет сделает промежуточную посадку в Барселоне, а на следующий день, вероятно, возьмет еще нескольких новых пассажиров до Португалии. Выбор в ресторане барселонского аэропорта был невелик, но мясо и суп пахли изумительно, хлеба на стойке можно было набрать вволю, и все пассажиры, приземлившиеся вместе со мной, кинулись к столикам утолить голод. Едва я успела заказать суп и тарелку риса, как бармен спросил, какой валютой я собираюсь расплачиваться. Я была в полном отчаянии, потому что у меня не оказалось песет. Официант понял, в чем дело, и выдернул тарелку благоухающего супа у меня из-под носа.

«Шпионка» заметила мою растерянность и дала мне сто песет. Эти деньги пригодились мне, чтобы выехать из аэропорта и найти гостиницу в городе. Первым вопросом консьержа был:

– С какой валютой вы путешествуете?

Я достала из чемодана коробку со шприцами, на дне которой под слоем ваты были спрятаны три купюры по пять тысяч франков. Уже восемнадцать месяцев я не ела вдоволь, не принимала горячую ванну, не спала на кровати, застеленной простынями. Гостиница показалась мне раем. Я хотела бы остаться там на несколько дней – прислуга приветливо улыбалась, я не заметила ни малейших признаков пресловутой барселонской нищеты… В столовой танцевали, красивые женщины в вечерних платьях прохаживались по холлу, улыбаясь от удовольствия, как все люди, которых встречаешь в гостиницах. Я заказала бутылку вина, жареную курицу и кучу сладостей. Я не могла не думать о нашем чесночном супе в Оппеде. Мне взгрустнулось при мысли о том, что я бросила Бернара и друзей, которые не могут съесть со мной эту курицу, а потом, пока я допивала свою бутылку вина, нахлынули и другие воспоминания. Я представляла себе, что они сейчас делают, плакала, слушая старые вальсы и говоря себе, что я словно покинула отчий дом. И тем не менее мне нужно было идти вперед, всегда вперед, пока я не состарюсь в каком-нибудь уголке планеты… Мой собственный номер был так роскошен, что казался мне чужим. Мне не хотелось оставаться одной. Заснуть не удавалось, волнение усиливалось… Я чувствовала, что вот-вот начну звать на помощь, когда моя дверь тихонько отворилась и… моя попутчица по самолету, та самая «шпионка», произнесла мое имя и прошептала:

– Я договорилась, чтобы меня поселили на одном этаже с вами. Давайте включим воду в ванной и будем говорить очень тихо.

Мы уселись на пол рядом с ванной и, как преступницы, начали разговаривать, едва слышно шепча друг другу на ухо:

– Ах, как здорово, что вы зашли ко мне…

– У меня тоже хандра. Я не имею права ни с кем разговаривать.

– То есть из-за меня вы можете потерять работу?

– Нет, – с горькой улыбкой ответила она… – Скорее жизнь. Как мне надоело шпионить. Это даже не опасно. Это скучно…

Я очень испугалась, когда узнала, что напротив меня сидит человек, чья работа заключается в том, чтобы доносить на других. И ей кажется это всего лишь скучным… Из чемоданчика она достала бутылку ликера и разлила в два стакана.

– Понимаю, вы брезгуете выпивать со шпионкой, да? Я же вижу. Но за это хорошо платят. Если хотите совета, оставайтесь в Испании. Вы свободно говорите по-испански, по-французски, по-английски. Вы можете получить приличную зарплату, сделать небольшое состояние и уехать после войны. Я, впрочем, знаю, что она долго не продлится. И потом, так мы сможем работать вместе…

Я сделала всего лишь глоток ее пойла, которое пахло довольно странно. Я на удивление плохо стала различать ее слова. И поняла, что в ликер подмешан сильный наркотик и она хочет обыскать мои чемоданы… Я продемонстрировала незаурядные способности, когда прятала деньги в багаже, возможно, поэтому она предположила, что я скрываю еще и чертежи. Вспомнив кадры из шпионских боевиков, я запаниковала. Какое действие произведет на меня наркотик? Я приложила все усилия, чтобы быстро принять решение. Она привыкла к наркотику, так что на нее он не действует. Она решила во что бы то ни стало тщательно перетряхнуть мои чемоданы. Так как у меня не было ничего компрометирующего, я сочла за лучшее позволить ей это сделать. Я сказала, что мне надо спуститься в гостиничную аптеку купить какую-то косметику и если я задержусь на несколько минут, то пусть она наберется терпения и подождет меня. Я добавила, что обещала брюнету, обедавшему за соседним столиком, поболтать с ним в холле, но это ненадолго. Она рассмеялась и, как мне показалось, произнесла что-то вроде:

– Можешь возвращаться быстро, потому что я тоже умею работать быстро…

Когда я собиралась уходить, она протянула мне стакан холодной воды и сказала:

– Выпей залпом.

Когда я вернулась, в номере никого не было. Я нашла только записку по-испански: «Ты мне очень нравишься, потому что ты не дура. Спасибо. Не беспокойся насчет поездки в Португалию. Ты улетишь завтра». Подпись: «Лилиан».

Ветреным днем самолет приземлился в Лиссабоне. Я не чувствовала своего тела. Мои конечности не слушались меня, я опьянела от усталости и волнений. Спускаясь по трапу, я подвернула лодыжку и в Португалии все время хромала…

Вечером накануне моего – наконец-то – отъезда мне удалось дозвониться до Тонио, но поговорить мы не смогли, так как было запрещено использовать какой-либо язык, кроме английского, которого Тонио не знал. Я слышала только: «Консуэло» – и отвечала: «Тонио». Телефонистки еще несколько минут не прерывали связь, но мы оставались немы, как робкие влюбленные…

Когда пришло время садиться на корабль, прошел слух, что на борту что-то загорелось и мы сможем отплыть только на следующее утро. Многие пассажиры с женами, детьми и багажом вернулись домой. Но так как я не заметила дыма, то решила остаться около корабля и подождать развязки. И была вознаграждена, так как мы вышли из порта.

В течение всего путешествия мы были лишены электрического света. Запрещалось пользоваться спичками, фотоаппаратами. Каждое утро в серой зимней воде мы видели куски дерева – обломки кораблей, уничтоженных несколько ночей назад или даже этой ночью, пока мы спали на палубе, где два или три раза нас будил колокол. Это была учебная тревога, чтобы мы постоянно находились в боевой готовности, отработали упражнение «спасайся-кто-может» и научились спокойно садиться в спасательную шлюпку, в случае если мины, которыми пугали нас по немецкому радио, застигнут врасплох наш корабль в открытом море. Среди пассажиров ползли самые нелепые слухи: судно не утонет, потому что оно перевозит шпионов в Америку. Самые дерзкие фантазеры даже утверждали, что вся команда – шайка шпионов… Говорили еще, что корабельная тюрьма переполнена пассажирами и что число людей, спящих на палубе, уменьшается отнюдь не из-за морской болезни… Я знала, что на самом деле капитан без снисхождения относился к тем, кто нарушал правила и зажигал электрическую лампу или даже спичку… Однако нас объединяло странное чувство безопасности, мы не боялись.

Когда мы подплыли к Бермудам, моя беременная соседка родила прямо на палубе, в полной темноте. Врач исполнил свой долг – роды были трудными, это оказались близнецы, девочки, мать радостно называла их Бермудками. Наши близнецы стали главным событием дня. Когда корабль зашел в порт, нам не позволили сойти на берег. Мы много дней оставались на борту, потому что это было последнее американское судно, вышедшее из Лиссабона с начала войны. Приказы были категоричны, все книги и письма, находившиеся в багаже пассажиров, собирались досматривать… Каждый из нас должен был представить по первому требованию все свои бумаги. На корабле вместе с нами путешествовал известный французский ученый Жан Перрен. У него конфисковали все его вычисления, все расчеты. Он в отчаянии смотрел, как их мнут бесцеремонные руки. Стихи тоже вызывали немалые подозрения, равно как и географические карты или даже рисунки на полях, когда какая-то прочитанная фраза вызвала к жизни оригинальный образ. Мы все боялись, что нас высадят на Бермудах. Мы уже так настрадались во Франции, что чувствовали себя провинившимися. Так прошли три тревожных дня, но дотошный обыск ученых и писателей подтвердил, что они абсолютно чисты.

Мы снова пустились в путь.

Каждый час приближал меня к Тонио…

23 У подножия статуи Свободы

Дни стали холоднее и серее. Приближалась зима, когда впереди наконец показался Нью-Йорк. Мы плыли на север. Вода казалась более плотной, почти стальной, корабль медленно двигался в сторону огней большого города, отражавшихся в облаках. У нас не осталось ни мыслей, ни вообще способности думать. Нам, пассажирам, уже нечего было сказать друг другу, наши связи оборвались здесь, и мы торопились сойти на берег: последние минуты всегда самые тяжелые.

Меня пригласили к столу офицеров, которые проверяли паспорта, пока мы еще находились в мутных водах залива. Это всегда неприятные мгновения, вам задают вопросы, проверяя, вы ли это, сличают вашу подпись…

Корабль не двигался. Никто не произносил ни слова. Я восхищалась организацией высадки – американский порядок стал первым нашим впечатлением по прибытии. Мы, бедные заблудшие овечки, затерянные в буре по ту сторону Атлантики, по прихоти судьбы оказались на твердой земле.

Я подружилась с одним из пассажиров, С., мужчиной лет сорока, загорелым португальцем, веселым, уравновешенным здоровяком. Он ехал к жене, которую нежно любил. Не проходило дня, чтобы он не показывал фотографию – ее и ее котенка. Он улыбался и смущенно говорил мне:

– Да, я испытываю огромную нежность к этому котенку, которого мы назвали Марией, не знаю почему, кухарка окрестила ее так. Признаюсь вам, я немного стыжусь своей привязанности к животному, когда тысячи детей умирают в Европе от голода. Я работал в организации, которая занималась спасением людей, особенно евреев. Мы получили приказ спасать интеллигенцию. А как решить, кто интеллигент, а кто нет? Как это понять, когда бледный от страха человек что-то бессвязно лепечет или умоляет: «Спасите меня, спасите меня, достаньте мне документы, иначе меня отправят в лагерь»? Иногда я спрашивал их, чем они занимались до войны, но они и это забыли, они просто пытались выжить, продлить часы, оставшиеся им на этой земле.

Разговаривая со мной, он искал глазами жену, глядя в бинокль. Неожиданно он ее заметил:

– Ах, я ее вижу, и кажется, она даже держит на руках Марию. Только бы Мария ее не поцарапала!

Он от чистого сердца рассмеялся.

Я решила довериться ему:

– Боюсь, что мой муж не пришел и меня не выпустят.

– Я вас не брошу, – ответил он. – А если завтра или послезавтра вас посадят в «Синг-Синг», приду за вами. Засвидетельствую вашу личность. Найду вашего мужа. Не портите себе приезд в Нью-Йорк. Поверьте мне, Америка – прекрасная страна.

В последний момент ему передалось мое волнение, и, я уж не знаю каким образом, он сумел отправить с корабля телеграмму своей жене с просьбой предупредить моего мужа, чтобы он пришел в порт, когда я буду сходить на берег. Кажется, мы даже получили ответ, но ожидание на корабле все равно было очень тревожным. Вокруг летали чайки – единственные живые существа над этими маслянистыми прибрежными водами.

Около четырех часов дня нам наконец позволили ступить на землю, но только на огороженное пространство. Нас заперли как в курятнике и выпускали только тех, кого запрашивали снаружи мужья, отцы, друзья.

Подошла моя очередь. Меня вызвал какой-то совершенно неизвестный мужчина. Издалека я увидела невысокого толстяка в огромных очках, чей громкий смех я услышала раньше, чем разобрала черты его лица. Я поняла, что у него есть все необходимые бумаги, позволяющие вызволить меня.

Когда толстяк оказался рядом, я узнала друга Тонио, которого не видела как минимум двенадцать лет. И вот Флери передо мной, словно припудренный всеми песками Африки. Последний раз мы встречались при создании авиапочтовой линии. Но теперь он выглядел как карикатура на самого себя, за те двенадцать лет, что мы не виделись, он, конечно, не помолодел. Теперь он жил в Бразилии и явно злоупотреблял алкоголем… Он смеялся все громче и громче:

– Консуэло, ты меня не узнаешь?

Я не в силах была ответить. Так это он пришел встретить меня вместо Тонио! Почему? Какие новые сюрпризы приготовила мне жизнь? Флери сжал мою руку, и мы стали продираться сквозь толпу и шум, сопровождающие прибытие любого парохода. Он продолжал что-то говорить мне на ухо, кашель и хихиканье постоянно прерывали его речь.

– Твой муж запрещает тебе разговаривать с журналистами. Ты меня слышишь? Он запрещает тебе говорить, давать какие бы то ни было интервью. Слушай меня хорошенько. Журналисты вот-вот появятся со своими фотоаппаратами. Я скажу им, что ты не понимаешь ни по-английски, ни по-французски. Ты глухая и немая. Иначе Тонио отправит тебя я не знаю куда. Мы ведем войну. Извини, твое молчание меня нервирует. Но все очень серьезно. Тонио не простит тебя, если ты заговоришь.

Какой-то американец в сопровождении жандармов приблизился к нам с застывшей улыбкой на губах, присущей всей журналистской братии:

– Добрый день, мадам де Сент-Экзюпери.

– Я не мадам де Сент-Экзюпери, месье, я ее горничная.

Готовые застрекотать камеры были остановлены гортанным криком журналиста:

– Подождите, здесь ошибка, это прислуга мадам де Сент-Экзюпери. Мадам де Сент-Экзюпери все еще на борту!

И я спокойно миновала этих типов, ожидавших прибытия моей «хозяйки»…

Шагая по твердой земле, я пыталась собраться с мыслями. Итак, я поняла сцену, разыгранную Флери. Он пришел встретить меня у сходней, чтобы убедиться, что не будет сделана ни одна фотография моего прибытия. Чтобы нельзя было сказать: вот обнимаются месье и мадам де Сент-Экзюпери! В общем, Тонио не хотел, чтобы его видели со мной… Почему? Наверное, он решил оградить какую-нибудь свою подругу от вида законной супруги в объятиях мужа!

Обида исказила мое лицо, я почувствовала прилив ненависти к жизни. Подумать только, через несколько минут я увижу лицо своего мужа, который не явился на свидание! Но я не в силах была его в этом упрекать. Пережитый шок оказался слишком силен. После всех страданий, выпавших на мою долю во время войны, после двух лет разлуки оказаться перед собственным мужем, живым, настоящим… Я глубоко вдыхала горький и солоноватый запах моря. Хотела сохранить в себе лишь доброту, мир, любовь. Я любила его. Да, я все еще любила его.

Все эти истории с фотографами и интервью ничуть не поколебали моих чувств. Только сердце мое слабело с каждым шагом. В ушах начало звенеть, ноги не держали, будто ватные.

Очень скоро я стала различать лишь тени и крики. На несколько секунд я закрыла глаза и тяжело оперлась на руку Флери, который прислонил меня к стене и попытался утешить:

– Только не падай в обморок. Пока ты прекрасно все переносила. Еще немного мужества, скоро ты увидишь мужа, он там, он там, за той огромной колонной в глубине. Открой глаза, ну пожалуйста.

Я тяжело дышала, но ослабила хватку. Мысль, что сейчас я увижу его, придала мне сил. Даже если бы мне приказали снова сесть на корабль и плыть два месяца по бурному морю, я бы все равно открыла глаза и шла бы до последнего вздоха, чтобы снова обрести того, кого любила.

Я глядела на колонну, которая казалась все выше и выше. Сто метров отделяло меня от Тонио. Я видела его высокую фигуру, огромную, как дерево. Я начала различать изгибы его тела, чуть сутулые плечи, словно он поддерживал колонну. Он неподвижно стоял и смотрел, как я приближаюсь.

Этот человек был моим мужем. Я подошла ближе: бледный, закутанный в серый плащ, замкнувшийся в себе. Без шляпы, без перчаток. Он не двигался. Наконец я смогла коснуться его. Он выглядел каким-то помертвевшим. Прошла тысяча лет, с тех пор как мы в последний раз виделись, целовались, обменивались взглядами. Я стояла совсем рядом с ним, его руки были будто из стали, и мне отказал голос, я онемела перед тайной жизни. Но именно Тонио вдруг первым раскрыл объятия и стиснул меня так, что я чуть не задохнулась, крича:

– Уедем, уедем сейчас же!

Но нам пришлось, как всем, ждать такси. Мы стояли почти час. Мне понравилась учтивость, царившая в нью-йоркских очередях. Люди были скромны, терпеливы, хорошо воспитаны. Никто не скандалил, не лез без очереди. Это меня ободрило и успокоило мои издерганные нервы.

Первый вопрос, который задал мне Тонио, был:

– Кого ты видела? Почему ты давала интервью?

Я была измотана, но все же ответила ему:

– Послушай, я ни с кем не разговаривала.

– Но я же видел тебя, видел, как ты с кем-то говорила.

– Да, я сказала журналисту, что я горничная мадам де Сент-Экзюпери. Вот и все, и хватит вопросов. Меня достаточно терзали допросами перед высадкой. Я встала в пять часов утра и так нервничала, что ничего не могла есть.

В такси мы не обменялись ни словом, растерявшись от встречи после долгой разлуки. Волшебного разговора, которого я так ждала, не получилось. Два существа, только что воскресившие совместную жизнь, верные себе, продолжали не понимать друг друга и сидели, замкнувшись в своем молчании, пока такси не въехало в сердце шумного города.

Я не знала, куда везет меня муж. Я целиком отдалась ему и своей судьбе. Сердце мое не могло ни плакать, ни смеяться.

– Я везу тебя в кафе «Арнольд», – сообщил Тонио.

– Почему в кафе?

– Там нас ждут. Друзья устраивают коктейль в твою честь. Мой издатель, его жена и еще кое-кто.

– Но мне нужно привести себя в порядок, хотя бы причесаться, – робко попыталась возразить я.

– Расстояния в Нью-Йорке огромные, впрочем, в кафе «Арнольд» есть туалет, ты сможешь помыть руки.

Я поняла, что мне не остается ничего, кроме как подчиниться. Через несколько минут машина остановилась у кафе «Арнольд», у дома номер 240 по Сентрал-Парк-Саут. Шофер поспешно высадил нас, лакеи распахнули несколько тяжелых дверей, и я оказалась перед дюжиной весело смеющихся людей, которые с любопытством ждали жену великого писателя…

* * *

Кафе «Арнольд» оказалось французским заведением. Любезные официанты разливали французские аперитивы, абсент, клубничный коктейль, а также все виды мартини и, естественно, американские коктейли – все эти мудреные напитки, которые чернокожие бармены смешивают для клиентов, умирающих от жажды, как колдуны – приворотное зелье.

Мой бедный наряд резко отличался от декольтированных вечерних платьев женщин, расспрашивавших меня о путешествии, о Франции, прекрасно чувствовавших себя в компании своих мужей и друзей. Однако понемногу теплая атмосфера и доверие окружающих, шумно проявлявших свои дружеские чувства, приятно согрели меня. Еды оказалось вдоволь. Я увидела на столе масло, хлеб и мясо, о существовании которых уже давно забыла. Муж был рядом со мной, как раньше, и мне нравилось рассматривать прически, украшения и платья дам. Мне стало трудно снова представить себе Оппед, вернуться мыслями в мою каменную деревню. Жива ли я? Может, я сплю? Или вереница моих несчастий подошла к концу? Муж развлекал гостей своими вечными карточными фокусами.

– Уже поздно, – сказала наконец одна из дам. – Мне рано вставать. Пора домой.

Мой муж подскочил как пружина:

– Вам тоже, Консуэло. Вы, должно быть, устали. Поедем отсюда.

Простой подписи на счете оказалось достаточно, чтобы положить конец обильной трапезе. Мы снова сели в такси, и я услышала, как мой муж говорит шоферу:

– «Барбизон Плаза».

Вместе с директором гостиницы, следовавшим за мной по пятам, я обошла огромный номер из трех комнат, который показался мне верхом роскоши. Я была поражена не только тем, что номер оказался с отоплением и ванной, но и тем, каким нежилым он выглядел. Тонио сказал мне:

– Доброй ночи. Я живу в другом месте, там слишком тесно для нас двоих. Завтра вы расскажете мне свои новости. Надеюсь, вы хорошо отдохнете.

Он сжал мне руку и попрощался. Все произошло очень быстро. Я смотрела остолбенев. Он снова повторил:

– Доброй ночи, до завтра.

И я осталась одна посреди спальни, среди чужой мебели в чужом городе.

24 «Я никогда не переставал любить вас»

Я не могла найти ответы на все терзавшие меня вопросы. Это был настоящий кошмар. Бросив друзей в Оппеде, я оказалась в одиночестве на краю постели в пустом гостиничном номере. Я не могла в это поверить. Я сидела на полу, как когда-то в детстве, когда случайно ломала красивую куклу или не понимала правил новой игры. Не знаю, сколько времени я провела вот так. Я бы хотела выпорхнуть в окно с двадцатого этажа, как фея, навстречу огням небоскребов и прилететь прямиком к Богу, где ангелы составят мне компанию более приятную, чем общество моего мужа! Я не знала даже номера его телефона. Где найти дружеское утешение? Физически я была совершенно разбита. Только в памяти сменяли друг друга картины моей жизни с Тонио.

Я бесцельно бродила по холодному номеру. Разглядывала фарфор, гравюры – одинаковые во всех гостиницах мира. Смотрела на освещенные здания. Где окно моего мужа? Я тихонько плакала, когда дверь вдруг отворилась и появилась голова метрдотеля, который принес мне телеграмму. Он извинился за то, что воспользовался своим ключом, потому что я не отвечала на стук. Это оказалась весточка от Бернара Зерфюсса: «Рыцари Оппеда мысленно охраняют вас во время высадки в Нью-Йорке. Нам вас ужасно не хватает, ждите письма. Преданные вам Альбер, Бернар и т.д.».

Ах, как вовремя, как мне нужна была эта телеграмма! Где-то в мире существуют друзья, которые думают обо мне. Я села за длинное письмо Бернару, где наконец могла рассказать все, что меня переполняло. Той ночью я словно грезила наяву. Почему небеса обращаются со мной так странно? Когда забрезжило утро, я все еще одетая лежала на канапе.

В «Барбизон Плаза» подали французский завтрак, доставляемый в номера через окошечко в двери… Несколько чашек кофе с молоком, хлеб, масло и варенье. Я машинально пила горячее молоко, пытаясь понять ситуацию, в которой оказалась. Где Тонио? Кто же он наконец?

Я подобрала упавшие на пол крошки. Приятное занятие – собирать кусочки хлеба, рассыпанные на голубом ковре. Такие простые действия помогали мне чувствовать, что я все еще жива.

Мне надо было составить ответ на телеграмму моих верных рыцарей. Они были моим богатством. Верной любовью. В этих холодных комнатах я была не одна. Я могла думать о них, любить их, потому что они позволяли мне высказывать им свою любовь. В спальне зазвонил телефон, и это вернуло меня на землю.

– Алло, алло, мадам де Сент-Экзюпери? Это ваш португальский приятель с парохода. Ваш муж мне только что сообщил, что вы одна в гостинице «Барбизон». Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Заходите ко мне, если у вас есть время.

Через четверть часа С. сидел в гостиной моего роскошного номера. Мы болтали о всякой всячине. Он попросил у меня разрешения привести на ужин свою жену. Имени моего мужа мы не упоминали, хотя меня обуревало желание пожаловаться этому дружелюбному человеку. На прощание он поцеловал мне руку, и мне пришлось резко отдернуть ее, потому что на глазах выступили слезы. С. тихо ушел, понимая, что ничем не может мне помочь. Все, что я знала о нем, это номер его рабочего телефона. Так что иногда мы сможем поболтать. В моем положении это уже немало.

Телефон зазвонил во второй раз. На другом конце провода был мой муж. Он сообщил, что мы живем недалеко друг от друга, и если я готова пройтись, то могу посмотреть на его пристанище. Меня тронуло его приглашение, и я согласилась. Но не успела я войти, как он посоветовал мне спуститься поесть в кафе «Арнольд», где мы ужинали накануне, – оно находилось в том же доме, – а сам он, оказывается, уже договорился пообедать с кем-то еще. С того дня кафе «Арнольд» стало моей столовой.

Мой муж испытывал ту же тревогу и усталость, что и я. Мне было жаль его, он отдавал себе отчет в том, как жестоко поступил, поселив меня вдали от его собственной квартиры. Мне не хотелось первой поднимать этот вопрос. Однако я сказала ему, что хочу вернуться в Оппед, что мне нечего делать в Нью-Йорке, я чудовищно здесь тоскую, все вокруг чужое и у меня нет друзей. Тонио заверил меня, что завтра же, в воскресенье, отвезет меня за город к одной из наших подруг – Мишель, которая наверняка будет счастлива показать мне город.

И действительно, на следующий день мы поехали к ней. Я увидела цветущие деревья, молодых людей – меня окутала настоящая домашняя атмосфера. В горле у меня стоял ком. День пролетел незаметно, но вечером мне пришлось вернуться в свой пустынный номер.

В письме, доставленном из Центральной Америки, мама спрашивала, почему я живу в Нью-Йорке не по тому же адресу, что и мой муж. Я показала Тонио это письмо, и он устроил так, чтобы как можно скорее я получила квартиру, почти в точности такую же, как его, в доме 240 по Сентрал-Парк-Саут.

Итак, я начала обживаться в Нью-Йорке. Иногда муж заходил поужинать со мной в непривычное для себя время, так как сам он ел часа в два-три ночи.

Я приняла благоразумное решение начать работать. Работа – единственное, что позволяет сохранить душевное равновесие, сориентироваться в ситуации. Я намеревалась снова заняться скульптурой в мастерской, находившейся через два дома от меня, «Арт Лиг Стьюдентс».

Через неделю я познакомилась там с несколькими молодыми людьми, которые серьезно пристрастились к этому искусству. Иногда они ходили со мной в кино, мы вместе обедали и даже развлекались, читая старые французские газеты, которые нам удалось раскопать в Нью-Йорке. Эти новые друзья приносили мне огромное утешение, но я чувствовала, что не в состоянии изваять чистые формы. Преподаватель хвалил меня – ведь я была беженкой, это было видно по моей худобе, по признательности, которую я проявляла в ответ на любой знак его внимания.

Однажды Тонио зашел ко мне в студию. Мне было приятно видеть, как он склонился над моей последней скульптурой. Она была немного кособокая, будто канатоходец. Тонио посоветовал мне не отчаиваться. С непоколебимой уверенностью он предсказал, что если я каждый день буду прикасаться к ней, если я научусь правильно гладить глину, то очень скоро эта скульптура станет прямой и прекрасной. Я удивленно посмотрела ему в глаза. Его совет натолкнул меня на мысль… Если каждый день я буду заходить к нему, прикасаться к нему полными любви взглядами, если каждый день я буду говорить ему о моей верности, о моей вере в объединившее нас таинство бракосочетания, возможно, в конце концов он прислушается ко мне и вновь станет моим мужем…

Тем не менее я продолжала сползать в депрессию. Я часто заходила в церкви, ежедневно совершала как бы небольшие паломничества, иногда я даже смеялась над собой, мне казалось, что я схожу с ума, я исповедовалась, поверяла свои мысли священникам…

У меня была прекрасная квартира, внешне я ни в чем не испытывала нужды. Иногда перечитывала письма Бернара из Оппеда. И вспоминала о страхе, холоде и лишениях в каменной деревушке, днем и ночью продуваемой мистралем, который постоянно доносил до нас гул оккупационных войск. И я благодарила небо за то, что целая и невредимая сижу в этой чистой белой комнате. Но приходы и уходы живущего по соседству мужа, некоторые звуки, иногда женские голоса, смех и тишина за стеной заставляли меня дрожать от ревности, задыхаться в одиночестве. Я чувствовала себя как королева, у которой не отняли корону, но отправили в изгнание. Так что все эти белые скатерти, вся эта роскошь, огни небоскребов были для меня невыносимы. Я хотела только одного: крепкого плеча, чтобы приникнуть к нему и заснуть.

* * *

В то время я перечитывала «Письма португальской монахини» [25]  и другие книги, которые еще больше разжигали мою любовь к Тонио, и я поняла, что не в силах жить настолько близко от него, что из моих окон виден свет в его квартире.

Очень спокойно я попросила его найти мне другое жилье, подальше. Объяснила, что не могу оставаться равнодушной к тому, что у него происходит, и видеть, как в его квартиру входят красивые женщины, для меня настоящая пытка. Тонио молча взял меня за руку, поцеловал в волосы и произнес:

– Вы моя жена, моя дорогая жена, я дорожу вами каждую секунду своей жизни. Надо, чтобы вы смогли понять меня, как мать понимает сына. Мне нужна именно такая любовь. Я немало сделал в авиации, но вы прекрасно знаете, что я сломал руку, ключицы, ребра, и иногда голова моя буквально раскалывается пополам. Во время первой аварии, когда я еще только учился летать, я, вероятно, повредил голову. С тех пор меня донимают ужасные мигрени, и я в эти минуты становлюсь молчаливым или раздражительным. Мне помогает, когда вы просто находитесь рядом, молча, неподвижно, ничего не требуя. Впрочем, возможно, я ничего больше не могу вам дать. Но может быть, вы в состоянии дать что-то мне, просветить меня, обогатить, возместить все то, что я потерял, чтобы я снова стал писать, закончил свою поэму, книгу, в которую мечтаю вложить всего себя. Вы первая, кто в меня поверил, для вас я создал «Ночной полет». Вы помните то письмо, которое я писал вам на промежуточных посадках в маленьких южноамериканских деревушках? Вы тогда все поняли. Вы сказали мне: «Это больше чем признание, больше чем любовное письмо, это крик о помощи, обращенный к единственному существу, которое может спасти вас. Спасти в часы одиночества в небе, спасти, когда вам угрожают звезды, которые вы от усталости принимаете за огни на земле. Спасти, когда вы снова оказываетесь среди людей и надо заново учиться повседневному рутинному существованию. Спасти, не позволив забыть, что вы смертный человек, из плоти и крови…» Вы были той, которую я искал. Вы были тем портом, где я укрывался от бурь, но были и прелестной молодой девушкой, которая уже страшилась моих ночных полетов, уже боялась конца… Так что если вы еще хоть немного меня любите, сберегите лучшее, что есть во мне, потому что вы считаете это ценным. Однажды вечером вы сказали мне: «У вас есть что сказать людям, и вы должны это сделать. Ничто не должно вас останавливать, даже я…» В тот день я решил жениться на вас, навсегда, на всю жизнь и на все те жизни, что нам доведется прожить по ту сторону звезд. И вы начали создавать мир, где мне надлежало создавать это послание, в которое вы верили. Часто в самые горькие мгновения наших разлук я снова шагал взад и вперед, исполненный веры, по огромной спальне в мансарде нашего дома в Тагле в Буэнос-Айресе, где вы запирали меня наедине с письменным столом, где я должен был, как наказанный ребенок, писать в день по нескольку страниц «Ночного полета». Когда я злюсь на вас, я снова чувствую на губах вкус портвейна, который вы наливали из миниатюрной бочки с очаровательным золотым краником, стоявшей в нише мансарды, где вы приговаривали меня к каторжным работам! Я ничего не забыл, Консуэло, я помню ваши ласки, вашу преданность, ваши жертвы. Я знаю, как сказались на вас постоянные тревоги, мучения, трудности кочевой жизни, которую я заставил вас вести. Я знаю несправедливость ваших так называемых подруг по отношению к вам. Они злословили о нашей семье. Но судили обо всем лишь со своей точки зрения. Вы, именно вы, поняли, а потом и полюбили меня, но повседневная жизнь подкосила нас. Ваше нетерпение происходит от усталости, мое тоже. Тревога заменила любовь, и я отдалился от вас, чтобы защитить нас друг от друга. Так наши друзья больше не имели права возлагать на вас ответственность за мое счастье или несчастье. Имейте в виду, что я никогда не переставал вас любить. Но я вижу, как вы морщите лоб, и уже слышу горечь в вашем голосе, которая снова разлучит нас.

– Нет, Тонио, это не горечь. Я давно научилась глотать яд ревности. Больше не будет ни споров, ни криков. Я просто хочу разобраться. Я приехала к вам издалека, проходят дни, а вы даже не приглашаете меня пообедать. Я уже не знаю, как могу тебе помочь, живя отдельно, в другой квартире, постоянно оставаясь за дверью. Даже хозяин не отказывает своей собаке в ласковом взгляде…

– Замолчите! – закричал Тонио. – Вы делаете мне больно. Сегодня же я найду вам квартиру в моем доме, так мы будем видеться ежедневно и обсуждать нашу совместную жизнь.

Итак – снова переезд, обустройство в новой квартире, похожей на оранжерею. Муж прислал мне цветы, декоративные растения, пишущую машинку и диктофон.

– Теперь, когда вы будете одна, вы сможете рассказывать ваши очаровательные истории этому устройству, и если мне захочется вас услышать, я поставлю одну из ваших кассет и буду наслаждаться вашим голосом. Ведь вы, Консуэло, большой поэт. Если бы вы только захотели, вы бы могли стать более великим писателем, чем ваш муж…

Мое новоселье прошло очень весело. Муж привел нескольких друзей, и мы приятно провели время. Переезд многое изменил. Тонио теперь заходил ко мне каждый вечер перед сном, чтобы доказать мне, что он ежедневно возвращается в свою клетку… Иногда он звонил мне по телефону, читал только что написанные страницы и рассказывал мне о будущем так, словно нам предстояло окончить свои дни вместе.

25 Мы говорим о разводе

В нашей семье не было четкого времени приема пищи. Бывало, что Тонио предлагал мне пообедать или поужинать вместе, сам не являлся на эти свидания. Естественно, мое настроение от этого не улучшалось. Нередко я вскакивала из-за стола, который сама же накрыла, и в негодовании устремлялась в кафе «Арнольд», чтобы поесть в одиночестве.

И там обнаруживала своего мужа в окружении большой компании, он пытался развлечь своих гостей, это он-то, самый печальный француз во всем Нью-Йорке. Ему не нравилось, когда я немым укором садилась за отдельный столик в одиночестве. Он не смотрел в мою сторону, но если случайно появлялся кто-нибудь из наших знакомых, я различала во взгляде Тонио почти ненависть, даже если я просто обменивалась с человеком рукопожатием.

Но что бы ни происходило днем, это никак не отражалось на наших ночных разговорах – он приходил или нежным голосом разговаривал со мной по телефону, желал мне спокойной ночи и говорил о будущем нашей любви.

Счастье всегда откладывалось на потом.

В первый день весны я наконец рискнула спуститься в его квартиру. С тех пор как я переехала, он ни разу не приглашал меня к себе. Предпочитал сам преодолевать разделявшие нас три этажа. Яркое солнце в молодой листве и только что распустившиеся цветы придали мне смелости, я побежала к нему безо всякого стеснения. Дверь никогда не закрывалась на ключ. Я вошла и увидела с десяток гостей, которые заканчивали обедать. Я тут же успокоила их, сказав, что зашла приготовить кофе. Легкость, с которой я снова взяла на себя роль хозяйки дома, позабавила Тонио. Но выражение веселья недолго держалось на его лице.

Среди гостей был один наш друг, музыкант, который на следующий день давал концерт в Таун-Холле. Он настоятельно просил моего мужа, чтобы я там присутствовала. Я притворилась, что забыла об этом приглашении, но на этот раз – впервые – Тонио сам счел необходимым вывести меня в свет. У нас оказались места в партере, на виду у всех. Там собралась вся французская «колония», ведь наш друг был их соотечественником. Я наслаждалась хорошей музыкой, но чувствовала, что муж невероятно нервничает из-за улыбочек и намеков соседей, которые впервые видели его в обществе супруги. В антракте он сбежал, не сказав ни слова. Я осталась одна и еще больше привлекала к себе внимание, до такой степени, что даже музыкант, дирижировавший оркестром, это заметил. Я не взяла с собой кошелек, полагая, что Тонио отвезет меня домой. Я чувствовала себя потерянной в огромном Нью-Йорке и в жизни вообще. Полчаса я шагала по улицам в длинном платье, со слезами на глазах, под удивленными взглядами прохожих, пока не встретила того самого музыканта: он вышел из своего автомобиля, направляясь ужинать с друзьями в шикарный ресторан. Он взял меня под руку, и я пошла с ними. С того дня в этом городе, где я до сих пор чувствовала себя чужой, у меня появился друг. И я снова начала размышлять о жизни, о мужских сердцах. Мой друг потихоньку заставил меня понять, что если один из супругов допускает ошибку, то исправить ее должен другой во что бы то ни стало. Он отвез меня за город, показал мне красоту американского леса. Вернувшись, я почувствовала себя более уверенно.

А мой муж тем временем тревожился по поводу моего трехдневного отсутствия, ведь о своем отъезде я сообщила ему более чем лаконично, простой запиской. Наша встреча прошла мило, но достаточно иронично. Обычно он сбегал на выходные неизвестно куда, а на этот раз уехала я. Внешне ничего не изменилось… Я много думала и в тот вечер спросила его, может ли он уделить мне час, чтобы поговорить о серьезных вещах. Тонио хотел отложить разговор на завтра. Я легко согласилась, объяснив, что тогда смогу послушать прекрасного певца в одном из мюзик-холлов. Тонио тут же передумал! Сказал, что придет ко мне.

Впервые он вовремя пришел на свидание. Я предложила ему большой стакан молока, как обычно, но он попросил виски. Мы выпили довольно много, и я объявила ему, что наконец поняла, что мне остается сделать: развестись.

Через несколько дней мы встретились у адвоката, чтобы это обсудить. Юрист настаивал, чтобы я переехала как можно скорее. Мой муж заставил меня перевести (разговор велся по-английски), что этого не будет, что в денежном вопросе он согласен уступить, но не хочет, чтобы я жила в другом месте.

Разгорелся спор, адвокат заявил Тонио на плохом французском, что тот обращается со мной как с любовницей, а не как с супругой и что в качестве моего адвоката он готов защищать мои интересы.

Мой муж поднялся и поцеловал меня в губы. Это случилось впервые с тех пор, как шесть месяцев назад я приехала в Нью-Йорк. Я оскорбилась, потому что с его стороны это было несерьезно.

– Мне наплевать на законы, – заключил он. – Я вас люблю.

И ушел, яростно хлопнув дверью.

Все началось сначала. Я вспоминала Альмерию… Цветущие апельсиновые деревья на набережной… Любовь и молодость…

26 Дом маленького принца

Тем летом в городе стояла невыносимая, тропическая жара. Я робко предложила Тонио:

– Послушайте, нам надо уехать из Нью-Йорка, пожить за городом. Вы не вынесете жизни здесь.

– Я мечтаю о деревне, хочу вырваться из этой жары. Никуда не ходить и работать, писать, день и ночь.

– Дайте мне немного денег, я наведу справки в агентстве.

– Нет, я просто отвезу вас на вокзал, и вы сядете в поезд, идущий в северном направлении, чудесный, самый быстрый.

На Центральном вокзале я села в поезд. Я даже не знала, куда он идет. Я посмотрела на названия станций и прочла: «Нортпорт». Значит, север там, решила я, там должно быть прохладно и должен дуть освежающий ветерок.

Я взяла билет до конечной станции и вспомнила, что вы заплатили кучу денег, чтобы я отправилась на край света; на самом деле я провела в поезде всего три четверти часа…

На станции я начала оглядываться в поисках такси. Ни одной машины. Но у меня в арсенале была маленькая хитрость «от Консуэло»: в Нью-Йорке я единственная умела поймать такси, когда ни одного свободного автомобиля не было. Среди машин, останавливавшихся на красный свет, всегда оказывалось такси с военными, больными, инвалидами; я пристально смотрела на шофера, пытаясь придать своему лицу самое милое и приятное выражение, проскальзывала в дверцу, открывала сумочку, показывала ему пятидолларовую банкноту и говорила: «Мне довольно далеко ехать», – на что он обычно отвечал: «Вы же видите, машина занята, я везу пассажира». Я настаивала: «Да, сначала мы отвезем этого человека, а потом меня». То же я проделала и в Нортпорте: «А потом, – добавила я, – вы отвезете меня в большой белый дом». Из окна поезда я действительно видела трехэтажный белый дом в колониальном стиле, выглядевший очень романтично.

Машина остановилась у портика белого здания, перед которым раскинулся великолепный парк. Калитка была открыта, я вошла как к себе домой. Человек с лейкой в руках с улыбкой взглянул на меня, и я обратилась к нему:

– Месье, прошу прощения за вторжение, я, может быть, бестактна, но я иностранка. Мой муж живет в Нью-Йорке, он писатель, его зовут Антуан де Сент-Экзюпери, возможно, вы слышали о нем?

– О да, – ответил он. – Я читал его книгу «Ветер, песок и звезды» [26] , это бестселлер. Может быть, вы зайдете?

Он провел меня в гостиную дома, который потом мы – уж не знаю почему – прозвали Бевин-Хаус.

Я объяснила:

– Я ищу дом в этом районе, чтобы снять на лето. Мой муж не переносит жары. Понимаете, он пережил страшную авиакатастрофу в Гватемале несколько лет назад и теперь даже не может прыгать с парашютом, потому что локоть у него так до конца и не зажил, он страдает от ревматизма и от того, что ему уже сорок три года… Его посчитали слишком старым, чтобы воевать в авиации, а ведь он летчик.

– Я знаю, я все это знаю, я читал «Ночной полет», жена пользуется моими любимыми духами «Ночной полет» от Герлен.

Для меня эти слова были как бальзам на сердце, я рассматривала потолок, обстановку, комнаты, коридоры… так, словно этот дом принадлежал мне.

– Вы здесь живете? Ваша жена приезжает к вам сюда в отпуск?

– К сожалению, моя жена инвалид, она живет в больнице, а детей у меня нет. Я приезжаю сюда время от времени, потому что мы посадили розы, георгины, да и искупаться здесь можно без проблем. Посмотрите на пляж.

– К тому же тут такой приятный ветерок. Знаете, в Нью-Йорке мы просто медленно поджариваемся.

– Ох! Как мне нравится ваш акцент. Вы говорите совсем как Сальвадор Дали.

– Да, я знаю. Он один из наших друзей, если хотите, я вас с ним познакомлю.

– Послушайте, мадам, можете сообщить своему мужу, что нашли дом. Но обязательно уточните, что я не сдаю его вам. Я предоставлю его бесплатно. Он может жить здесь сколько пожелает. Вот ключи. Этот от входной двери, а этот от калитки. Хотите посмотреть?

Я тут же набрала номер Тонио.

– Сколько времени займет поездка отсюда до этого дома?

– Ну, от поезда, где ты меня оставил, я ехала примерно три четверти часа, но на машине будет быстрее.

Хозяин спросил:

– Хотите кофе, чаю, шоколаду?

– Да, хорошо бы шоколаду. Я так давно его не пила. Мой муж подъедет минут через сорок.

Я начала рассказывать хозяину о своей жизни в Оппеде. Я не в силах была остановиться, потому что как только я заводила речь о деревне, сами камни говорили моими устами, и разговор мог тянуться до бесконечности…

Наконец приехал Тонио со своей секретаршей, собакой Ганнибалом и магнитофоном. Мы осмотрели дом сверху донизу, а так как нашему хозяину пора было ехать, он попрощался и уже на пороге произнес:

– Мне было бы очень приятно, если бы вы пригласили меня в один из выходных.

– Когда пожелаете, месье, вы можете даже жить здесь, выбирайте спальню, здесь их столько…

Этот дом стал жилищем Маленького принца. Тонио продолжал работать над рукописью. Я позировала для «Маленького принца», и все приезжающие к нам друзья тоже. А потом они начинали возмущаться, потому что, когда Тонио заканчивал рисовать, оказывалось, что это не они, а какой-то бородатый господин, или цветы, или зверюшки…

Это был дом, созданный для счастья. Однажды Тонио спросил меня:

– Помните комнату в Буэнос-Айресе, ту, где я начал писать «Ночной полет»? Сделайте мне такую же.

– Да, Тонио, я найду вам маленький бочонок с золотым краником, мы нальем в него портвейн, я буду наполнять вам термосы горячим чаем, раздобуду конфеты, ментоловые карамельки, множество разноцветных карандашей и бумагу, тоже разноцветную, и разложу все это на огромном письменном столе.

Тонио часто уезжал на выходные в Вашингтон. Я не знала, с кем он там встречается, меня это нервировало… Он по нескольку раз звонил мне и возвращался очень усталый, не объясняя ничего, в понедельник. Я никогда не спрашивала, чем он там занимается. Это я узнала позже. Мы обедали однажды вдвоем в кафе «Арнольд», где к нам подошел американский генерал.

– Генерал, познакомьтесь с моей женой Консуэло, она испанка, но прекрасно говорит по-английски.

– А я знаю французский, – ответил генерал с чудовищным акцентом.

И добавил:

– Ваш муж рассказывал вам об огромной помощи, которую он оказывает нам каждое воскресенье в связи с нашими планами высадки во Франции? Он знает море как никто другой, понимает, где лучше высадиться на Средиземноморском побережье и на Атлантическом.

Наконец-то покой в Нортпорте! Обретенная нежность!

27 Последние мгновения счастья

Тонио не умел или не хотел говорить о себе. Его манера воспринимать мир, чувствовать его наверняка уходила корнями в детство; он никогда о себе не говорил, не рассказывал о своей внутренней жизни, стремился с каждым днем взрослеть, использовать вчерашний опыт, чтобы упрочить свои достижения, не только ради себя, но и ради других. Он не молол языком, просто для того чтобы сотрясать воздух; то, что он произносил, всегда имело смысл. Тонио не смешивал свои физические и моральные страдания с остальной своей жизнью. Он полностью от них абстрагировался. Он целиком отдавался человеку, которого слушал в данный момент. Я вспоминаю одну из его любимых фраз: «Надо любить людей, но не говорить им об этом». Она прекрасно передает его характер: он любил людей, но не терял времени на то, чтобы объяснять им это.

Любовь была для него совершенно естественной вещью. Жить рядом с ним было трудно, потому что, уходя, он уносил всего себя целиком, словно его никогда и не было с вами. Но он умел и возвращаться точно так же – всем своим существом. Его физические и психические возможности были практически неистощимы. Когда я ворчала, что он изматывает себя занятиями математикой, которые казались мне такими нудными, он с широкой улыбкой отвечал всегда одной и той же фразой: «Вот умру и не буду уставать!»

Я любила его за неловкость, за поэтичность натуры, за внешность великана, под которой скрывалась чувствительная душа. Несмотря на свой немалый вес, он умел передвигаться без усилий, так же изящно, как он вырезал из тончайшей бумаги модели самолетиков, которые с нашей террасы запускал на крыши соседних домов…

Он забывал о своем гигантском росте и вечно стукался головой о притолоки. Садясь в такси, он постоянно ударялся лбом, но лишь улыбался и считал, что это тренировка перед более серьезными падениями… Часто он говорил мне: «Самому себе я кажусь красивым кудрявым блондином, и только касаясь головы, понимаю, что лыс…»

Его одежда всегда была мятой, потому что он садился на нее или спал одетым. Мне никогда не удавалось сделать стрелки на его брюках. Ложась спать, он не развязывал узел галстука, а ловко дергал за один конец, узел ослаблялся, петля увеличивалась, и он снимал галстук через голову! Обычно он разбрасывал ботинки по комнате, а потом просил друзей помочь ему их найти: обувь могла оказаться на камине, в ящике письменного стола, в бумагах, под газетами!

Он настаивал, чтобы все его пиджаки и брюки были одинаковыми. Он бывал счастлив, когда обнаруживал точно такие же штаны, только чистые и новые, тогда он целовал меня, приговаривая: «Однажды я сам отправлюсь к портному и закажу великолепную одежду, например темно-синий костюм, который будет мне невероятно к лицу, с моими-то светлыми кудрями». И заразительно смеялся. Все его рубашки были непонятного серо-голубого цвета, но иногда вечерами, если мы куда-нибудь шли, Тонио, уступая мне, надевал белую. Никогда я не видела, чтобы он носил подтяжки. Они приводили его в ужас, равно как и подвязки для носков. Ему проще было терпеть сползающие гармошкой носки. Когда он открыл для себя электрическую бритву, он был горд как ребенок и демонстрировал ее всему дому. Он стал бриться по нескольку раз в день, шум машинки сделался привычным звуковым фоном нашей жизни. Тонио под него лучше думалось.

Он был по-настоящему счастлив в Бевин-Хаусе. Мы окрестили поместье Домом Маленького принца. Тонио много времени проводил на чердаке, который я для него оборудовала. Однажды жена Андре Моруа спросила меня:

– Кто эта молодая женщина, которая приходит каждый день в пять часов? Ваш муж запирается с ней наверху, и спускается она только к ужину.

– Она учит его английскому, – ответила я.

На самом деле это я уговорила его брать уроки.

– Ладно, – ответил он, – я готов, если вы составите объявление, что мы ищем молодую красивую женщину, хорошо говорящую по-английски, которая будет занимать не более десяти процентов моего времени.

– Я сформулирую это как можно лучше. Мы дадим объявление через агентство «Хавас».

На объявление откликнулось около двадцати женщин, перед крыльцом образовалась вереница машин. Мы провели отбор.

– Послушайте, выберите мне самую красивую, у вас вкус лучше, чем у меня.

– Но я даже не знаю, вы хотите брюнетку или блондинку…

– Самую красивую…

Я выбрала самую очаровательную блондинку из всех, она держала на руках котенка.

– Может быть, котенок будет вам мешать? – спросила я Тонио.

– Вовсе нет. Вежливо отошлите остальных, заплатите им за бензин, не знаю, ну по пять долларов на каждую.

– По доллару.

– Не жадничайте, мы ведь скоро умрем и от нас ничего не останется.

Все это я рассказала мадам Моруа, после чего она поинтересовалась у меня:

– И как давно это продолжается?

– С тех пор, как мы сняли этот дом. Уже много месяцев.

– И вы никогда не поднимались наверх посмотреть, чем они там занимаются?

– Мне хватает такта не делать этого. Я уверена, что, если бы это был ваш муж, вы поступили бы так же.

– А я вот возьму и поднимусь!

Через несколько мгновений словно дождь из мелких камешков прокатился по лестнице. Это оказались шахматные фигурки.

Вы появились в распахнутой рубашке, с доской в руках на верхней ступеньке лестницы. Немного раздосадованный.

Но и я тоже рассердилась, мне стало грустно. Вы научили молодую женщину играть в шахматы, а вы даже не пожелали выучить со мной названия цветов радуги!

Я объявила ей, что она не выполнила условий контракта.

– Это я виноват, – вмешался Тонио. – В любом случае учить ее играть в шахматы больше не нужно, она и так это уже умеет. А я все равно никогда не буду говорить по-английски.

– Мадемуазель, сколько вы хотите получить за увольнение?

– Умоляю вас, позвольте мне остаться, я буду приходить бесплатно! – со слезами на глазах ответила она.

* * *

Обмен письмами с Маритеном при посредстве журналов был для тебя мучительным. Ты чувствовал себя непонятым. Тебе не удавалось распутать цепь недоразумений. Я уже не знала, как развлечь тебя. Я предлагала тебе погулять по Центральному парку, мы ходили смотреть на тигров, львов, шимпанзе, и, хотя ты не питал никакой нежности к обезьянам, мне удавалось заставить тебя улыбнуться, когда ты смотрел, как я кормлю их орехами с рук.

Все дни, начиная с 1943 года, ты жил в неизвестности, поэтому ты брал ножницы и вырезал самолетики. Однажды к нам даже поднялся полицейский, чтобы сообщить, что ты загрязняешь улицы Нью-Йорка!

Ты улыбнулся и сказал ему:

– Я знаю еще много хороших шуток! Однажды после того, как я поговорил по телефону, я забыл повесить трубку. Я заснул и храпел так громко, что на телефонной станции испугались, решив, что в квартире происходит что-то ужасное. Думали, пожар, и выслали пожарную машину!

Другой забавный случай произошел в доме Греты Гарбо, который она нам сдавала. Нашими соседями были шахтовладелица миссис Гуггенхайм и ее дочь Пегги, пылкая поклонница Тонио. Пегги оказывала мне мелкие услуги по дому. Наш бульдог Ганнибал отличался скверным характером, но полюбил красавицу блондинку Пегги – он мягко хватал ее за руку зубами и не хотел отпускать!

Однажды мы принимали друзей – Габена, Марлен Дитрих, Гарбо. Поскольку в нашем холодильнике не помещались все бутылки шампанского, Пегги пришла в голову мысль закопать их в саду в снег.

– Отлично, детка, – просиял Тонио. – Действуйте!

Когда пришло время разливать шампанское для этого сборища прекрасных дам в белых перчатках – даже за столом! – Пегги объявила:

– Я забыла, где их закопала, кто-нибудь может мне помочь?

Габен вызвался искать погребенные под снегом бутылки, оба они долго мерзли в парке, но до нас доносился их смех, особенно молодой хохот Пегги!

В результате на улицу высыпали все и принялись искать шампанское сообща – как же нам было весело!

Так мы «обмыли» дом Гарбо. Я была довольна, но видела, что ты не очень-то счастлив. Ты обрадовался только тогда – это я прекрасно знаю, – когда получил разрешение присоединиться к своей эскадрилье (часть 2/33), чтобы сражаться, чтобы подставлять себя под пули!

В то время Пегги приютила Макса Эрнста, которого она вырвала из лап нацистов. Позже он женился на ней. Он иногда гостил у нас, не говоря ни слова о счастье или несчастье; как и ты, он был печален.

Я помню, как ты однажды – предпочитая не принимать много гостей одновременно – предложил Максу Эрнсту:

– Если вы один, приходите к нам завтра вечером.

Он пришел, предварительно сообщив Пегги по секрету:

– Я иду к Сент-Эксам, он пригласил исключительно мужчин, из женщин там будет только его жена; он уходит на войну и беспокоится, как она останется одна в Нью-Йорке.

Я никогда не жаловалась на одиночество, приближение которого я предчувствовала. Как и грядущую печаль. Ты должен был уехать, я это знала. «Мне надо подставить себя под пули, мне надо омыться, почувствовать себя чистым в этой дурацкой войне». Это твои слова.

Перед отъездом Тонио дрессировал нашего бульдога. Он выдувал мыльные пузыри, а собака хлопала их о белоснежные стены дома Греты Гарбо.

– Когда я вернусь, – говорил Тонио, – когда я увижу вас с бульдогом, он меня не узнает, но я не буду его за это наказывать. Я просто начну пускать мыльные пузыри, и он поймет, что вернулся его хозяин.

28 «Я ухожу на войну…»

Ах, Тонио, любимый мой, как ужасно быть женой военного! Тонио, любовь моя, дерево мое, муж мой, все решено бесповоротно: вы уезжаете. Знаете, Тонио, вы ведь еще и мой сын… Я знаю, что вы виделись перед отъездом с одной женщиной и сказали ей: «Тереза, я не буду вас целовать, потому что хочу до конца войны пронести на своих губах губы моей жены и ее последний поцелуй». Ты сжимал меня в объятиях, прощаясь со мной перед отлетом в Алжир, и твой голос до сих пор звучит у меня в ушах. Я слышу его, как стук своего сердца. Слышу его и по сей день.

– Не плачь, неизведанное – это всегда прекрасно. Я иду сражаться за родину. Не смотри на мои глаза, ведь я плачу от радости, что буду выполнять свой долг, и от печали из-за твоих слез. Я благодарен небу за то, что у меня есть сокровища, которые я оставляю: мой дом, мои книги, моя собака. Ты сохранишь их для меня.

Каждый день ты будешь писать мне по две, по три строчки, увидишь, это будет совсем как телефонный разговор, и мы не расстанемся, потому что ты навечно моя жена, и мы будем вместе оплакивать череду дней, что мы проведем в разлуке, не глядя вместе на одни и те же вещи.

Девочка моя, не плачь, или я тоже разрыдаюсь. Я кажусь сильным, потому что я высокий, но я сейчас потеряю сознание, и тогда, если сюда заглянут мой командир или мой генерал, они не смогут гордиться таким солдатом!

Лучше поправь мне галстук. Дай мне платочек, я буду писать на нем продолжение «Маленького принца». В конце сказки Маленький принц подарит этот платок принцессе. Ты никогда больше не будешь розой с шипами, ты будешь идеальной принцессой, которая всегда ждет Маленького принца. И я посвящу эту книгу тебе. Я не могу утешиться, что я не посвятил ее тебе. Я уверен, что, пока меня не будет, наши друзья позаботятся о тебе. Когда я здесь, они предпочитают мое общество, и мне это нисколько не льстит. Те, кто любит во мне знаменитость, огорчают меня. Тех, кто будет с тобой нелюбезен, я забуду. Жена моя, когда я вернусь, мы будем жить вдвоем, окруженные только самыми сердечными, настоящими друзьями. Только ими.

Ах, как бы мне хотелось подольше полежать рядом с тобой, не говоря ни слова, сейчас мне в голову неожиданно приходят образы из детства… Но надо идти… Сколько времени?

– Тонио, ты разрываешь мне сердце. Ты просишь меня быть любезной с теми, кто остается. С тех пор как ты получил разрешение уехать, ни один из твоих друзей и не подумал – даже в шутку! – удержать тебя, объяснить тебе, что скоростным самолетам нужны очень молодые летчики. Я прощаю им их малодушие, потому что они искренне любят тебя, они считают тебя своим, человеком, идущим на войну, способным воевать, а это именно то, что тебе нужно. Тебе это необходимо.

– Любовь моя, не ополчайся на весь мир. Все, что ты говоришь, правда.

– Да, я знаю, лучше объяснить тебе, как я упаковала твои вещи.

– Ой, только не надо советов… Ты положила мне слишком много носовых платков, булавок, таблеток и трусов, которые мне малы.

– Ты похудеешь.

– Нет уж, я предпочитаю поправиться, – смеясь, запротестовал он. – Но если я сойду с ума и перепутаю все эти таблетки, все эти витамины – прекрасная взрывоопасная смесь в тот день, когда у меня не останется хлеба, и я начну пухнуть, как удав в «Маленьком принце»! Не ревнуйте к этой стае голубей, которые в изгнании ворковали со мной по-французски и привели меня со всеми нашими друзьями к твоим дверям. Я не мог от них избавиться. Не обижай их. Любовь, у которой нет корней, шумная и липкая, и я ухожу, все кончено, когда я буду далеко, знаешь, появятся другие лица, новые друзья и даже иные голуби. Но это будет не то. Мой дом – в твоем сердце, и я поселился в нем навсегда.

– И все же я не могу принимать их с улыбкой. Твой отъезд – не праздник. И я больна.

– Ах, розочка, уже так поздно. Мне пора. Завтра или, может быть, сегодня ночью моя лодка пройдет перед нашим домом. Береги себя. Пиши мне. Даже если твои письма будут глупыми. Я сказал «глупыми» в том смысле, в котором ты часто ошибаешься в своих суждениях о людях. Не забудь, что я сказал тебе: ты более справедлива к мужчинам, чем к женщинам, ты почти ясновидящая. Ты никогда не ошибаешься в отношении мужчин, но в отношении женщин – всегда!

Наконец он ушел. Я долго еще лежала в постели как парализованная. В отчаянии. Я не могла заснуть.

Я бодрствовала, мысленно оберегала вашу подводную лодку, я не услышала ничего, однако же каждую минуту чувствовала, как вы мчитесь сквозь толщу воды, потому что вы были не там, а во мне, в самой глубине моего существа. Знаете, Тонио, вы были правы, я еще и ваша мать.

Ах, какими пустыми кажутся теперь мне наши мелкие ссоры! Как сказать вам в моем теперешнем волнении от мысли, что вы заперты на хрупкой посудине, – хотя я знаю, что вас сопровождают другие суда, – что я защищаю вас? А я уверена, любовь моя, что вы попадете в нужный порт, и я помню тот секрет, что вы прошептали мне на ухо, когда я плакала горючими слезами: «Сотките мне плащ из вашей любви, Консуэло, розочка моя, и пули меня не тронут». Я соткала вам этот плащ, дорогой. Пусть он окутывает вас вечно.

Я не пыталась, нет, не пыталась разглядеть, как вы проходите воды Гудзона. Вы сказали мне, что в любом случае я не смогу увидеть лодку из-за электрических огней, образующих фантастические отражения на стальной воде. Но вы пообещали, что в это мгновение вы в сердце своем так крепко обнимете меня, что я буду чувствовать вашу ласку всю жизнь и, если вы не вернетесь, река передаст мне силу вашего поцелуя, расскажет мне о вас.

Фотографии

Воспоминания розы

Вместе с Юти, 1930-е годы

Воспоминания розы
Консуэло в тридцать лет

Воспоминания розы
1942 или 1943 год

Воспоминания розы
Эмлен Эттинг. Портрет Консуэло де Сент-Экзюпери

Воспоминания розы
Эдмон-Мари Дюпюи. Консуэло. 1939 г.

Воспоминания розы
Антуан де Сент-Экзюпери, фотопортрет Akg/East News

Воспоминания розы
После крушения самолета в пустыне Ливии, декабрь 1935 – январь 1936 Roger Violett/East News

Воспоминания розы
Статуя Сент-Экзюпери работы Консуэло

Воспоминания розы
Фотография на ночном столике Консуэло

Воспоминания розы
1968 год. Цветущие розы «Сент-Экзюпери»

Воспоминания розы

Воспоминания розы

Письмо Консуэло Антуану де Сент-Экзюпери, датированное 29 июня 1944 года. В этот же день Сент-Экзюпери пишет ей очень важное письмо о любви, на полях которого отмечает, что ему только что исполнилось сорок четыре.


Воспоминания розы
Первая рукописная страница «Воспоминаний» Консуэло

Примечания

1

Из интервью латиноамериканской газете, июль 1973 года. Ариньегас был также послом Колумбии во Франции. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. французского издателя.)

2

Энрике Гомес Каррильо (1873–1927) – дипломат, писатель, кавалер ордена Почетного легиона. Родился в Гватемале; в 1898 г. стал консулом Гватемалы в Париже, в 1916 г. – главным редактором газеты «Либераль» в Мадриде, в 1918 г. – консулом Аргентины в Париже; в 1926 г. женился на Консуэло Сунсин, после брака с Авророй Кассерес (1906) и с Ракель Меллер (1919). Автор многих книг, среди которых «Евангелие любви» и «Жизнь и смерть Маты Хари». Похоронен на кладбище Пер-Лашез в Париже, Консуэло де Сент-Экзюпери покоится рядом с ним.

3

«Нувель ревю франсез» (Nouvelle Revue Française) – французский литературный журнал, издается с 1908 г. (Прим. перев.)

4

Надя – героиня одноименного романа Андре Бретона. (Прим. перев.)

5

Девушка с «Массилии» (исп.). (Прим. перев.)

6

Рикардо Виньес (1876–1943) – испанский пианист и композитор. (Прим. перев.)

7

Бенжамен Кремьё (1888–1944) – французский критик, переводчик, специалист по итальянской культуре. (Прим. перев.)

8

Где вдова Гомеса Каррильо? (исп.) (Прим. перев.)

9

Иполито Иригойен (1852–1933) – президент Аргентины в 1916–1922 и 1928–1930 гг., прозванный Эль Пелудо (Волосатый).

10

Девочка, девочка, пойдем домой? (исп.) (Прим. перев.)

11

Великолепную, неожиданную свадьбу (исп.). (Прим. перев.)

12

Рио-де-Оро – название южной зоны Западной Сахары. (Прим. перев.)

13

Альфонсо Рейес (1889–1959) – знаменитый мексиканский писатель, сильно повлиявший на духовную, интеллектуальную жизнь Мексики.

14

«Потому что я люблю тебя, потому что я люблю тебя!» (исп.)

15

С этого момента Сент-Экзюпери и Консуэло чередуют обращение на «ты» и на «вы», в тексте это сохранено.

16

Однако в 1963 г. Симона де Сент-Экзюпери, вспоминая своего брата, писала: «Несколько женщин сильно повлияли на его жизнь, и прежде всего Консуэло Сунсин, на которой он женился в Агее в 1931 году. Это взбалмошное, очаровательное создание с неисчерпаемым запасом жизненной энергии стало для него, измученного постоянными материальными заботами, неиссякаемым источником поэзии. Это роза Маленького принца» («Антуан, мой брат». В кн.: «Saint-Exupéry», Hachette, 1963).

17

Эмманюэль Шомье – начальник гражданской авиации в Министерстве авиации.

18

Сладостное безделье (ит.).

19

Луи-Юбер Лиотей (1854–1934) – французский губернатор Марокко. (Прим. перев.)

20

Тамале – пирожки из кукурузной муки с мясом и специями. (Прим. перев.)

21

Пупусос – пироги с сыром из кукурузной муки. (Прим. перев.)

22

Тамала – вечнозеленое дерево. (Прим. перев.)

23

Сеньорита, купите сигареты «Ла Морена»! (исп.) (Прим. перев.)

24

Бернар Зерфюсс (р. 1911) – французский архитектор. Представитель функционализма (здание ЮНЕСКО, 1953–1957; Национальный центр промышленности и техники, 1958, с соавторами; оба в Париже). (Прим. перев.)

25

«Письма португальской монахини» (1699) – сборник из пяти любовных посланий, приписываемых монахине Марии Алькофарадо, которую покинул возлюбленный. (Прим. перев.)

26

«Ветер, песок и звезды» – американское название книги «Планета людей».


home | my bookshelf | | Воспоминания розы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу