Book: Последние 18 секунд



Последние 18 секунд

Джордж Д. Шуман

Последние 18 секунд

1

Питсбург, штат Пенсильвания

Международный аэропорт

Утро 27 марта, Пасха

Черри сошла с электромобиля у стенда отеля, где ей был забронирован номер. Служитель поставил ее сумку на пол, развернул нехитрое средство передвижения и уехал.

Черри выпрямилась, и ее окружила визжащая ребятня. Вскоре дети рассеялись в толпе. Из чьих-то наушников доносился тоненький голосок Элтона Джона. Она слышала, как супружеская пара спорит о том, куда они положили фотоаппарат. Полицейский по рации оповещал коллег, что на автостоянке произошел наезд, есть потерпевшие.

Прозвенел звонок, и багажная лента пришла в движение. Пассажиры кинулись за своей кладью. Кто-то сильно толкнул Черри плечом, она покачнулась, но крепкие руки удержали ее на месте.

– Прости, дорогая, – тихо проговорила монахиня. – Да благословит тебя Господь!

От дверей тянуло холодом. Черри была в черных брюках, модном красном жакете и дорожных туфлях.

По другую сторону стенда, засунув руки в карманы, стоял мужчина в длинном пальто. Он всматривался в лица людей, толпившихся у багажного конвейера, но его взгляд постоянно обращался к Черри. «До чего же прелестна, – восхищался он, – на редкость прелестна». Ему стоило большого труда отводить от нее глаза, чтобы узнать женщину, которую он должен встретить. Может, эта, с рыжеватой косой, одетая как на охоту – в костюме цвета хаки и высоких сапогах? Или платиновая блондинка в черном комбинезоне, на шпильках? А может, та, в спортивном костюме и кроссовках, с «хвостом» на затылке?

Он подумал, что надо было бы попросить молодого Торлино навести о ней справки в Интернете и даже заполучить ее портрет, если повезет, но за последние двое суток им, ему и Торлино, не удавалось поспать и пяти-шести часов, не то что рыскать в Сети.

Пассажиры толпились вокруг багажной ленты. Поминутно кто-нибудь выскакивал вперед и хватал свой чемодан или сумку. Он снова бросил мимолетный взгляд на темноволосую красавицу. К ней подходили мужчины, заговаривали, вероятно, предлагали помочь, но она улыбалась и отказывалась. Ему тоже хотелось приблизиться к ней и сказать что-нибудь – лишь для того, чтобы она подарила ему свою ослепительную улыбку. От этой мысли ему сделалось стыдно.

Толпа постепенно рассасывалась.

К той, в охотничьем одеянии, шагнул бородатый мужчина в камуфляжной кепке. Он подхватил две ее сумки, и они ушли. Платиновая блондинка позвала носильщика, чтобы он взял ее объемистый чемодан, в котором, очевидно, поместился весь ее гардероб. Женщину в спортивном костюме встретили муж и трое детей.

Он еще раз оглядел зал, посмотрел на часы, потом на двери. На багажной ленте остались две невостребованные сумки.

Что-то подкатилось ему под ноги. Он увидел курчавую детскую головку и пухлую ручонку, тянущуюся к мячу. Почувствовал ли ребенок, что от его ботинок несет трупным запахом? Мужчина невольно потер подошвы о ковровый настил на полу, выудил из кармана упаковку «Спасительной свежести» и кинул таблетку в рот.

На эскалаторе спускалась дородная накрашенная дама с пышной прической. На плече у нее висела сумка, в руке дергалась белая собачонка. Свободной рукой дама отчаянно замахала в его сторону.

– Эй! – крикнула она.

Он закрыл глаза и подумал: «Неужели она?» Через секунду навстречу ей пробежал неряшливо одетый мужчина в соломенной шляпе, и он облегченно вздохнул.

Вероятно, что-то задержало ее, или ей стало плохо, и она зашла в дамскую комнату. А может, она ждет его где-нибудь в ином месте. На других этажах наверняка есть стенды того же отеля, аэропорт-то огромный. Но он точно сказал ей, что будет встречать ее на наземном уровне.

А прекрасная женщина в красном жакете терпеливо ждала кого-то.

По радио объявили, что невостребованный багаж передается в камеру забытых вещей, а автомашины без хозяев со стоянки эвакуируются.

Он подождал еще минуту, потом нерешительно шагнул к даме в красном. Ее лицо было спокойным. Почувствовав его приближение, она повернула голову.

– Прошу прощения, мэм. Вы, случайно, не мисс Мур?

– Черри. Зовите меня по имени, – произнесла она, протягивая руку. В другой руке у нее была трость с красно-белой спиралью. – А вы капитан Карпович?

Он машинально приложил палец к губам.

Густые каштановые волосы спадали мисс Мур на плечи. Алая губная помада отливала осенней желтизной. От ее высокой полногрудой фигуры веяло чувственностью. Черри поправила волосы. Он взял ее руку. Рука была теплая.

– А меня зовут Эдвард, – сказал он.

Физический недостаток не вязался с ее красотой. От этого несовпадения щемило сердце. Лет тридцать с небольшим.

– Вы уж извините, мисс Мур. Не думал, что вы… м-м… воспользуетесь коляской.

– Какие тут извинения, Эдвард! – живо отозвалась она. – Куда идти?

Он поднял с пола ее сумку, взял Черри под руку и, совершенно забыв о своем задании, с гордым видом повел ее к раздвижным дверям на выходе.

– Наша машина тут рядом, – проговорил он.

Дверь открылась, в лицо им пахнуло холодом.

– Зябко, – поежилась Черри.

– И к тому же дождь. А в горах, наверное, уже снежок сыплет.

Беловатое облачко от выхлопа курчавилось вокруг черного служебного седана с несколькими антеннами на крыше. Эдвард поставил сумку Черри на заднее сиденье, а ей самой помог сесть рядом.

В салоне было тепло и пахло хорошим мужским одеколоном.

– Майк Торлино, – услышала Черри голос спереди и почувствовала, что ей протягивают руку.

– Черри Мур, – пожала она ее, улыбаясь.

Майк потряс руку, словно обжегся.

– Ух, горячо! – объявил он.

Эдвард кинул на него ледяной взгляд.

– Кажется, я не по погоде оделась, – усмехнулась Черри. – Но в Филадельфии сейчас больше пятнадцати.

– Холод с Эри идет. – Майк посмотрел в зеркало заднего обзора. – За последний час температура на три градуса упала. Останетесь в Питсбурге на ночь?

– Я рассчитывала вернуться сегодня же, если, конечно, успеем закончить дело.

– Мы доставим вас вовремя, – обернулся к ней Карпович. – Не сомневайтесь, мисс Мур.

Они проехали несколько километров к югу по федеральной дороге, потом взяли влево к Доунчелу, за которым начинались поля. Черри приложила лоб к холодному стеклу и стала вслушиваться в шум дождя и шорох дворников. Она думала о своих ночных кошмарах. Сны начинались ничего не значащими зрительными образами, но затем делались все страшнее и страшнее. Перед ее мысленным взором выплыло лицо на ветровом стекле, черты то отчетливые, то расплывчатые.

В кошмарных снах Черри виделось, будто она сидит в автомобиле, а кто-то натягивает ей на голову рыбацкую робу, пахнущую по́том и бензином. Раздается вопль, и женщина сильно стукается о переднее стекло. Черри видела полные ужаса зеленые глаза и капельки крови из рассеченной губы, размазанные по бледной щеке. Вскоре лицо пропадало, а нескончаемый холодный дождь смывал кровь.

Кошмары были хуже зимы, потому что случались чаще и вызывали не уныние, а страх. Врачи говорили, что ее нездоровые сны объясняются тем, что организм еще не пришел в норму после перенесенной травмы, и честно предупреждали: последствия хронического недосыпания непредсказуемы.

Торлино энергично крутанул руль, чтобы обогнуть что-то на дороге. Черри качнуло, и она опомнилась. Хорошо, что она сегодня не дома и может думать не только о своих кошмарах.

– Как там погода? – спросила она, рассеянно теребя мочку уха.

– Дождь уже со снегом пошел, – ответил Карпович.

Коснувшись щекой окна, Черри слышала, как оседают на стекло ледяные кристаллики.

Негромким размеренным тоном, словно рассчитанным на достижение положительного терапевтического эффекта, Карпович описывал местность, которую они проезжали. Черри чувствовала, что ее спутник устал, но тот рассказывал, не упуская ни малейшей подробности. Своей обстоятельностью он напоминал Черри отца, мистера Бригема, который скрашивал ее одинокие вечера чтением поступающих на ее имя писем.

«Где он научился так говорить? – размышляла Черри. – Специально тренируется или ухаживал за тяжелобольным человеком?»

Дорога петляла между скалистыми холмами. Кое-где попадались бедные фермы. На крыльцах и окнах висели гирлянды, оставшиеся с прошлого Рождества. Скот утопал в размытой дождями земле. Черри представила деревенский дом: запах затопленной дровами печи, неприбранные постели, на столе тарелки с яйцами и яблочным джемом на завтрак, на вешалке плащи, пахнущие по́том и машинным маслом, на полу сапоги с прилипшим навозом.

Холмистая местность осталась позади. Теперь дорога вилась у подножия Лавровых гор. Обработанные поля сменялись лугами, разбитыми на огороженные участки, где паслись породистые лошади в тканых зеленых и синих попонах.

Между двумя каменными столбами с высеченной надписью «Дубовые дали» они въехали на территорию обширного поместья. Поодаль стоял большой зажиточный дом, за ним расстилалась бескрайняя равнина. У дома был припаркован автомобиль полиции штата, а в стороне, на лужайке, белая санитарная машина.

Торлино затормозил около полицейского автомобиля. Карпович обернулся к Черри:

– В доме плохо пахнет. Хотите освежающую таблетку?

Черри покачала головой:

– Ничего страшного.

Полицейский у входа в дом с любопытством смотрел на них.

– Сейчас мы пойдем по коридору, а там через несколько шагов кухня, – заботливо произнес Карпович. – Я скажу, когда войдем туда. Вы готовы?

– Готова.

В доме стоял тяжелый запах.

– Их нашли только через месяц. Тело жены было в спальне.

– Запись у вас с собой? – спросила Черри.

– С собой. Хотите, чтобы я прочитал?

– Если вас не затруднит, Эдвард.

Ему было приятно, что она назвала его по имени.

Карпович достал из кармана листок бумаги величиной с почтовую открытку. Это была рукописная копия с прощального письма покойного. Карпович надел очки.

Скоро наступит март. Мэгги любила март, любила после весенней уборки пригласить гостей, но это было много лет назад. Мы давно перестали видеться с соседями. Или они перестали видеться с нами?

Вы, разумеется, знаете, что Мэгги находилась в тяжелейшем депрессивном состоянии. На протяжении нескольких лет она умоляла меня помочь ей уйти из жизни. Я был слишком эгоистичен и не хотел, чтобы она умерла прежде меня. Я заставил ее ждать, когда придет мой последний час.

Однако я собираюсь написать о другом.

Ее звали Карен Кунц. В полицейских бумагах она числится пропавшей без вести в начале семидесятых годов. Она умерла здесь, в моем поместье. Ее сестра приезжала сюда с полицией – искала ее. Мне пришлось солгать. Иначе о наших местах пошла бы дурная слава.

Карен любила мое поместье, домашних животных, скот. Пожалуйста, похороните ее как положено и положите на могилу хороший надгробный камень. После стольких лет в деревенской глуши она заслуживает памятника. Я хотел сделать это сам, но Мэгги ничего не знала о ней. Не должна была знать. Она бы очень расстроилась.

Судебно-следственным органам будет небезынтересно знать, что Карен скончалась от асфиксии. Шнурок так и остался у нее на шее. Суть в том, что мы пристрастились к наркотикам и чего только не выделывали в постели. И вот однажды я нечаянно… Неумышленное убийство, так, кажется, это называется. Жизнь вообще – хрупкая штука.

Согласно моему завещанию, вам компенсируют расходы, которые вы понесете. Что до нас с Мэгги, похороните нас, пожалуйста, вместе на городском кладбище в Истгемптоне, штат Массачусетс. Я давно приобрел там места.

Подробности расскажет мой адвокат. Мне жаль, что все так получилось. Хотя кому нужны мои сожаления?

Дональд С. Донован, доктор медицины.

Карпович снял очки и убрал их в карман.

– Просить похоронить любовницу как положено, а потом сразу переходить к тому, как обойтись с ним и его женой, но вот куда он дел тело девицы – об этом ни слова. Похоже, к концу совсем потерял рассудок.

– Вероятно, он сильно переживал.

– Еще бы! Земли-то у него сто пятьдесят акров было, мисс Мур.

– Инфракрасными лучами землю не пробовали просвечивать?

– Пробовали, но напрасно. Похоже, он глубоко закопал ее.

– Вы точно установили, что это она самая?

– Карен Кунц пропала без вести в тысяча девятьсот семьдесят третьем, через два года, как Донован купил это поместье. Ее сестра говорила, что они встречались несколько месяцев. Она тогда работала официанткой в ресторане при аэропорте в Уэстморленде, а ему вздумалось научиться управлять самолетом. Там они, наверное, и познакомились. И вот однажды сестре звонят из ресторана и сообщают, что Карен не выходит на работу, не берет чеки на жалованье. Сестра звонила Доновану, но его телефон молчал. У нее закрадывается подозрение, и она обращается в полицию. Служивые побегали пару дней и записали ее как пропавшую без вести. И только через несколько недель полиция попросила у доктора разрешения осмотреть поместье.

– Больше ее не видели?

– Нет, и расследование прекратили. Не станешь же перекапывать сто пятьдесят акров. Сестра Карен Кунц умерла, а она была единственной родственницей. Доктор мертв, предъявлять обвинение некому, даже если мы найдем тело. Короче, народу штата Пенсильвания безразлично, где зарыта Карен Кунц.

– Но вам-то не все равно, Эдвард, – заметила Черри.

Он кашлянул и переступил с ноги на ногу.

– Мисс Мур, за тридцать лет службы у меня накопились кое-какие заслуги. И я все пустил в ход, чтобы заполучить вас сюда. Бедная девушка не должна валяться бог весть где.

– Понимаю вас. – Черри ощутила симпатию к пожилому сыщику. – Руки у него открыты?

– Правая лежит на подлокотнике кресла. Под креслом – пистолет.

– Поставьте мне, пожалуйста, стул около кресла.

– Труп сильно разложился, мисс Мур.

– Догадываюсь… Ну что ж, приступим?

Карпович открыл дверь в гостиную. В лицо Черри ударила вонь. Карпович поднял ставни. Повеяло свежим воздухом.

– Еще несколько шагов сюда, – сказал Карпович, пододвинул к мертвому стул и усадил Черри. – Я буду за дверью. Позовете когда нужно.

Через полуоткрытую дверь он видел, как она наклонила голову, и ему показалось, что она тихо застонала.

Стены в гостиной были обшиты деревянными темно-вишневыми панелями. Мебель тяжелая, громоздкая и под цвет стенам. Кожа на диване и креслах потрескалась. На всем лежал толстый слой пыли.

Карпович сознавал, что до конца дней не забудет сюрреалистическую картину: молодая красивая слепая женщина притрагивается к руке полуразложившегося трупа.


Черри вымыла в кухне руки, вытерла их бумажным полотенцем.

– Можно, я пройдусь по полю?

– Конечно, – хрипло произнес Карпович и вывел Черри на заднее крыльцо. – Вы совсем замерзли, – добавил он и надел ей на руки свои перчатки.

– Спасибо, капитан, но вы-то как без них?

Он пожал ей локоть.

– Поля тянутся до подножия горы. Соседних ферм вблизи нет. – Он чихнул, достал носовой платок, высморкался. – В сотне шагов отсюда много деревьев. На полпути стоит круглая бетонная поилка. Скотины здесь давным-давно нет, но все поле изрезано тропами, какими коровы ходили на водопой.

– Помогите мне подойти к деревьям, Эдвард.

– Трава тут высокая. Вы промочите ноги, мисс Мур.

– Ничего.

Черри шагнула вперед, а Карпович поспешил взять ее за руку, чтобы она не упала на неровном месте. Идти по вязкой земле было трудно. На сапоги и трость Черри налипала грязь.

– Как выглядит сейчас дом? Вы говорили, он совсем заброшен.

– Как выглядит? Будто тут лет пять никто не живет. Примерно в то время он бросил больницу и распродал скот. Соседи утверждают, что они как затворники жили. Даже почтальон их неделями не видел. В комнатах пыль и мусор. На крыше кое-где отвалилась черепица. В стенах щели. У входа в дом и в бассейне потрескались плиты.

Черри приходилось отворачиваться от колючих снежинок, которые приносили порывы ветра. «Спасибо ему за перчатки», – думала она.

– Эдвард, подведите меня к деревьям. Хочу постоять тут одна. Не возражаете?


– Симпатичная женщина, – сказал Торлино.

– «Симпатичная» – не то слово. Она – писаная красавица, – поправил его Карпович. Он стоял, отдуваясь после подъема и засунув озябшие руки в карманы.

– Жаль, что с ней это случилось. Отчего она ослепла?

– Я не спрашивал.

Они видели, что Черри прислонилась к дереву и вроде как смотрит в их сторону. Потом она начала сползать вниз, и Карпович не сразу сообразил, что она присела на корточки, уперевшись спиной в ствол.

– Ну и что она делала у трупа? – спросил Торлино.

– Взяла его за руку.

– Брось ты! – вытаращил глаза Торлино. – Взяла за руку, и все? И ничего тебе не говорила?

– Нет.

– А что ей там нужно? – Торлино кивнул в сторону деревьев.

– Просто хочет постоять одна.

Ветер сносил снег со склонов гор. Снежинки падали на головы и плечи и медленно таяли.



– Будь добр, Майк, достань из машины зонтики.


Черри слышала, как сильно колотится у нее сердце. Верхняя губа повлажнела от дыхания. Не только во рту ощущался запах разлагающегося трупа – он проникал в самые глубины существа. Сняв перчатку, она ощупала корни дуба позади нее. Самое трудное – разгадать и осмыслить то, что она видела.

Карпович сказал, что поилка предназначалась для крупного рогатого скота. Но, держа руку мертвого доктора, она отчетливо видела овец и чувствовала их запах. Почему перед самой смертью он подумал об овцах?

Черри с трудом встала. Одна нога у нее затекла, а пальцы на руках замерзли. Натянув перчатки, она стала сжимать и разжимать кулаки. Рядом раздалось учащенное дыхание Карповича.

– Пойдемте, – сказал он и взял ее за руку. Черри поняла, что он держит зонт, и прижалась к своему спутнику, чтобы согреться.

– Не могли бы мы подойти к поилке? – произнесла она.

Карпович подвел ее к большому бетонному баку. Она оперлась коленями в его холодные стенки и нагнулась.

– Стенки-то у бака довольно высокие. Овцы сюда на водопой не ходили.

– Да, не ходили. – Карпович удивленно смотрел на нее.

Черри выпрямилась и устремила незрячий взгляд куда-то вдаль.

– Я знаю, где она зарыта.


В аэропорту было много, не по сезону, народа. Неподалеку от выхода № 13 в маленьком ресторанчике «Фрайдиз» они нашли уютную кабину. Торлино заказал себе крепкого баварского пива. Карпович – имбирного. Черри пальцем обвела бокал с «Маргаритой» – коктейлем из текилы с ликером и лимоном.

– Вам совсем не обязательно ждать отлета, – проговорила она. – Мой выход на посадку рядом.

– Меня нигде не ждут, мисс Мур, – возразил Карпович. – Хочу еще раз поблагодарить вас за то, что вы нам помогли, и попросить прощения за причиненное беспокойство.

– Спасибо, Эдвард, но не будем торопить события. Иногда мои старания пропадают даром. Очень может быть, что вы неделю проковыряетесь в земле и ничего не найдете.

– Все равно примите мою благодарность, – улыбнулся Карпович. – Я читал, как вы помогли распутать гиблое дело в Норвиче.

За долгие годы допросов свидетелей, подозреваемых, подследственных Карпович научился замечать малейшие изменения в выражении лица собеседника и потому обратил внимание, как дрогнул у Черри уголок рта. Очевидно, то дело было не из приятных.

– Как у вас получается то, что вы делаете? – спросил Торлино.

Карпович хотел остановить помощника, но Черри была рада перемене темы разговора.

– Я, собственно, знаю лишь то, что говорят доктора, – начала Черри, сложив перед собой руки. – В детстве я перенесла тяжелую черепно-мозговую травму, результатом которой стала церебральная слепота. Церебральная слепота – это когда зрительные нервы не повреждены, но что-то в коре головного мозга мешает им нормально функционировать. Кроме того, после несчастного случая у меня развилась амнезия, то есть выпадение или полная потеря памяти. Я совершенно не помню, что со мной произошло и что было незадолго до этого. Повреждение коры головного мозга вызывает примерно такие же отклонения, какие бывают у эпилептиков, но у меня припадков нет.

Какая у нее очаровательная улыбка, как оживлено лицо, как красиво она жестикулирует. В ней не было той неподвижности, которая обычно ассоциируется со слепыми людьми. Сквозь затемненные очки виднелись ее совершенно нормальные глаза.

– Однажды подростком я была на похоронах подруги. Я взяла ее руку и вдруг как бы увидела незнакомые мне картины. Через несколько лет это повторилось. Я увидела, что совершается преступление. Позвала полицейских, и потом они в основном подтвердили то, что я им рассказала. Вскоре был еще случай – так оно и пошло. Люди стали обращаться ко мне за помощью. Выражаясь научным языком, я подключаюсь к ближней памяти умершего человека.

– Ага, – промычал Торлино, откусывая подсоленный сухарик.

– В передней части головного мозга у нас находится орган ближней памяти, – продолжила Черри. – Когда в магазине вы видите надписи на пакетах с овсянкой, кукурузными хлопьями и раздумываете, что бы взять, информация, накопленная в вашей долговременной памяти, то есть в глубинах вашей памяти, как бы передает в память ближнюю. Она содержит то, о чем вы думаете в данный момент или думали последние восемнадцать секунд. И если вдруг в магазине у вас случается сердечный приступ, своим мысленным взором вы видите не только людей, кинувшихся помочь вам, но и лица близких. Или, допустим, вас застрелили. Тогда в вашей ближней памяти может отпечататься лицо убийцы.

Черри отпила соку и вытерла губы салфеткой.

– Значит, это как оперативная память в компьютере, – усмехнулся Торлино.

– В сущности, так оно и есть.

– Что же происходит, когда вы прикасаетесь к мертвому телу?

– Я как бы соединяю два электрических проводника. Дело в том, что все мы заряжены электричеством. В наших мышцах от кончиков пальцев на ноге до последнего волоска на голове имеются миллионы рецепторов, крошечных чувствительных органов. Вы касаетесь какого-нибудь предмета, и рецепторы приводят в движение нервные клетки. Те посылают сигналы в мозг, и мозг сообщает нам, какой он, этот предмет, – деревянный или металлический, холодный или горячий. Когда рецепторы на моей руке касаются рецепторов на руке умершего, электрическая система моего организма, то есть моя центральная нервная система, соединяется с его электрической системой. Таким образом я подключаюсь к мозгу умершего.

Женщина за соседним столиком оглянулась на них.

– На что же похожа память другого человека? – нагнувшись вперед и понизив голос, спросил Торлино.

Черри пожала плечами:

– Вообще-то похожа на домашнее кино, но у людей она разная. Однажды я видела страницу книги: последние восемнадцать секунд человек был погружен в чтение увлекательного романа. У людей в состоянии стресса чаще всего чередуются беспорядочные видения. Однако случается и так, что воспоминания о ком-то или о чем-то настолько ярки и отчетливы, что человеку кажется, будто он находится прямо перед ним. Самое сложное – отделить реальное время от воспоминаний умирающего. Так или иначе, видения сменяют друг друга. Одну секунду перед ним является одно, вторую секунду – другое и так далее, пока не истекут последние секунды. Восемнадцать секунд – большой промежуток времени. – Черри показала пальцем на проход позади их столика. – Подумайте, о чем вы размышляли восемнадцать последних секунд и как это выглядело бы на пленке. Вы, конечно же, размышляли над тем, что я сейчас говорила, и могли видеть мое лицо. О чем еще? – Черри улыбнулась. – Вы могли подумать о стюардессе, которая только что прошла мимо, и о ее складной фигуре.

От удивления молодой Торлино закатил глаза.

– Например, вы задумались о завтрашнем визите к дантисту. Тогда вы могли представить зубоврачебное кресло. Или вспомнили о вчерашнем свидании. Иногда то, что я вижу, – зрелище не из приятных. Кроме того, не всегда удается выстроить видения в единый контекст. Допустим, вас убили выстрелом в спину. Я вижу возле вас какую-то женщину, но не знаю, кто это – ваша жена, сестра или та, которая убила вас, если не увижу, кто стрелял. Когда смерть наступает не сразу, перед мысленным взором умирающего проходит множество картин и лиц, не имеющих вроде бы никакого касательства к нему. Он часто забывает о том, что происходит сейчас, и вспоминает родных, близких, прежних возлюбленных.

– Вы видите картины, лица. Но мыслей вы читать не можете?

Черри улыбнулась:

– Слепая что-то там видит. Какая злая шутка, правда?

– Нет, неправда! – возразил Торлино. – Но поверить в это трудно.

Черри взяла свой бокал и приложила палец к его стенке.

– Кто верил двести лет назад, что по отпечаткам пальцев на предмете может быть установлена личность человека? Кто верил пятьдесят лет назад, что в маслянистом слое на ладони человека, благодаря которому и остается отпечаток, содержится программа всей его жизни? – Черри поставила бокал на стол и снова сложила руки. – Если наш мозг умнее любого компьютера, который мы способны сконструировать, – а мы не используем и десятой доли возможности наших мыслительных извилин, – то разве нельзя предположить, что при соответствующих условиях мозг человека может подключиться к организму другого человека и получить всю содержащуюся там информацию.

– Вы хотите сказать, что наш мозг работает как электрокардиограф? Но вы же получаете информацию из зрительных образов, а не из электрических волн.

– Я не знаю, как это объяснить, но, наверное, что-нибудь в этом роде. – Помолчав, Черри продолжила: – Когда мы умираем, в нашем мозге остаются неизгладимые следы всего, что мы пережили. Человеческий мозг буквально насыщен информацией. И меня не удивляет, что я способна прочитать очень малую ее часть.

– Почему же тогда вам не являются зрительные образы, когда вы пожимаете кому-нибудь руку? – спросил Торлино.

– Подумайте сами. Конечно, наша нервная система подвергается воздействию высших факторов, но она сопротивляется им и многое просто отторгает. Главное в любом живом организме – инстинкт самосохранения. Поэтому он представляет собой закрытую систему. Но стоит лишь немного приоткрыть клапан, в него начинается вторжение извне.

– А то, что вы делаете, не вредит вашему здоровью?

«Неуместный вопрос», – недовольно подумал Карпович.

– Не вредит ли моему здоровью?

Трудный вопрос, очень трудный. Разве можно забыть стук тяжелых комьев земли, падающих на крышку гроба, куда вас положили живым? Разве можно забыть страх, который охватывает вас, когда вы сознаете, что самолет падает? Или вспышку от выстрела направленного в ваше лицо пистолета? Разве можно забыть, как вы ошиблись и ваша ошибка стоила человеку жизни?

– Не вредит, – произнесла она после минутного молчания.

«Черри, вас ведь преследуют тяжелые сны, как вы не понимаете?» Врачам не нравилось то, что она делает, и они предупреждали о непредсказуемых последствиях. Ее уверяли, что она взялась за опасное, противное природе занятие. «Оно точно ухудшит ваше состояние. Стресс может перейти в психоз».

Однако люди привыкли к опасностям. Полицейские, врачи и санитары «скорой помощи», солдаты – все они научились преодолевать страх. Да, то, что она видела в глазах несчастных жертв, оседало в памяти, но никто еще не умер от воспоминаний.

Кроме того, Черри содрогалась при мысли, что будет жить бесполезным человеком.

Еще ребенком она мечтала стать знаменитостью, выдающейся женщиной, таким человеком, как врачи, политики или космонавты на картинках в учебниках. Хотела поступить в университет, овладеть научными знаниями и сделаться полезной обществу.

Но мечты так и оставались мечтами. Она была бедной сиротой, прозябавшей в детском доме. Очень скоро она поняла, что слепая девочка, у которой нет ни прошлого, ни будущего, никому не нужна. Осознала, что без денег, которые она могла получить только от родителей, ее мечты никогда не сбудутся.

Какая ирония заключалась в том, что лишь теперь, когда Черри сделалась знаменитостью и имеет достаточно денег, чтобы оплатить обучение в колледже, университеты распахивают перед ней свои двери, ученые собираются обсудить феномен Черри Мур, а медики стараются спасти ее от нее самой.

Да, она сама добилась всего. Мечты ее осуществились, а она не желает жить во тьме и в страхе. Она будет жить и работать, даже рискуя сойти с ума.

– Вам снятся сны? – Карпович задал вопрос таким тихим, мягким тоном, что Черри едва расслышала его.

– Кому они не снятся? Вам, Эдвард, снится ваша работа. Мне снится то, что я узнаю об умерших. Даже жертвам снятся сны. Последние секунды своей жизни доктор Донован думал о бетонной поилке, ведь он думал о ней почти каждый день на протяжении тридцати лет. Эдвард, вы говорили, что здесь разводили крупный рогатый скот, но я вижу у своих ног овец.

– Овец? – удивленно воскликнул Торлино.

Черри допила коктейль.

– А если скот купили потому, что недалеко от дома уже была бетонная поилка, а поилку установили, чтобы скрыть могилу? Согласно инвентаризационной описи в хозяйстве Донована имелся небольшой подъемный кран. Так что он сам мог установить тяжелый бак.

Карпович посетовал – почему он сам не подумал об этом.

– Зачем ему было возиться? – произнес Торлино. – Взял бы и закопал ее там, под деревьями.

– Чтобы полиция увидела свежевскопанную землю? – иронически заметил Карпович.

– Он все рассчитал, – сказала Черри. – Все выглядело естественно: стадо коров, расплесканная ими вода вокруг поилки, их следы на земле. Кому могло прийти в голову, что здесь что-то не то.

– Да, но при чем тут овцы? – спросил Торлино.

– Полагаю, до убийства у него были овцы, – ответила Черри. – Мне даже видится, как он стоит посреди овечьего стада и размышляет, что делать с телом Карен Кунц. Потом решает поставить бетонную поилку на том месте, где он ее закопал. Стенки у нее высокие, а овцы – животные низкорослые. Вот он их и продал, взамен купил коров.

2

Тексома, штат Оклахома

Воскресенье, 10 апреля

Над Оклахомой протянулся грозовой фронт. Бушевал ветер, гоня тяжелые тучи. Они сталкивались, сбивались в бесформенные груды, снова расползались по иссиня-черному небу, прорезаемому изломанными стрелами молний.

Прозвонил церковный колокол. Те, кто желал помолиться Всевышнему, разбрелись по своим приходам. Эрл Оберлейн Сайкс молиться не собирался. Из зарешеченного окна камеры он смотрел на приближающуюся грозу.

Где-то в недрах огромного здания раздавались звонки, открывались и закрывались двери с электронными запорами, слышались покрикивания и торопливые шаркающие шаги.

Внутренние стены тюрьмы были высотой с четырехэтажный дом и толщиной в метр. По верху стен тянулись спирали колючей проволоки и километры электрического провода под током высокого напряжения. Тюрьму окружали десятиметровые стены ограждения тоже с витками колючей проволоки, электрическими проводами и сверхчувствительной системой сигнализации. По стенам расхаживали охранники с автоматами, снабженными оптическим прицелом.

За оградой расстилались десятки и десятки квадратных километров голой равнины: ни жилья, ни дорог, ни линий электропередач, ни надежды на побег. Прожекторы с вертолетов высветят любого.

Сайкс уже не думал ни о тюремных стычках, ни о том, что было за ними. Оклахома его больше не интересовала. Он сидел на нарах в одних трусах весь в поту. Из-за недостатка солнечного света и малоподвижного образа жизни мышцы стали дряблыми, кожа обвисла. На предплечьях виднелась выцветшая зеленая татуировка: на одном – злющий гном, на другом – голая женщина. На левой ладони было выцарапано «любовь», на правой руке – «ненависть». Над карими, с желчной желтизной, глазами нависали тяжелые выпуклые, как у пресмыкающихся, веки. По горлу от подбородка к груди червем извивался шрам – это какой-то доходяга из сокамерников порезал его крышкой от суповой кастрюли. За ухом у Сайкса вскочил большой прыщ, похожий на початок цветной капусты. Другой прыщ вырос под мошонкой. Постоянно чесалась на шее бляшка величиной с четвертной. Иногда он раздирал омертвевшую кожу до крови.

Сайкс вытер полотенцем лицо и под мышками. Ну и жара же, Господи Иисусе!

Дождь, стучащий в окно, закончился. Сайкс вдруг почувствовал дурноту и кинулся к унитазу. Едва он сел на стульчак, как его пронесло.

Сегодня утром он снова думал о Сьюзен Марки. Что она сейчас делает, где живет, с кем? Когда в последний раз вспоминала о нем, если вообще вспоминала? И что бы подумала о нем сейчас, если б знала, что с ним?

Он представил ее в своем стареньком «шевроле»: сидит в коротенькой юбчонке, скрестив ноги, пригоршнями отправляет в рот землянику из корзинки, которую она купила, а скорее всего стащила с какого-нибудь лотка, и посматривает на него своими диковатыми зелеными глазами, ждет не дождется, когда он скажет, куда они поедут и что станут делать.

Сайкс спустил воду в унитазе, с трудом поднялся и побрел к нарам. Он почувствовал, что перестал потеть, и ему вдруг стало холодно. По спине, рукам и ногам поползли пупырышки. Он поежился. То жар, то холод, и так всю неделю.

На ближней лестнице послышались шаги и клацание замков. Скрежет раздвигающихся и задвигающихся дверей. Он смотрел на решетки, на стены, на потолок, на умывальник, на нары – все из железа. Больше всего на свете Сайкс ненавидел лязгание металла. Чувствуешь себя как обезьяна в клетке, и твоя жизнь зависит от прихоти хозяина. Подъем, завтрак, прогулка – все сопровождается металлическими звуками.

Дрожь пробирала его сильнее. Сайкс знал, что это не от холода – он нездоров. Доктора говорили, что нервная система у него никуда. Даже самые крутые заключенные страдали от нервных стрессов. Сайкс никогда не предполагал, что такое же может случиться с ним.



Стервоза Сью – так стали называть Сьюзен ее дружки и подружки. Прозвище пристало, и Сайкс с помощью спрея исписал кликухой пол-Уайлдвуда. На опорах железнодорожных мостов, на парковых скамьях – всюду красовалось «Стервоза Сью».

Сьюзен нравилось прозвище, нравилось, что ее считают отчаянным сорванцом, не признающим никакую власть и авторитеты. В большом городе она примкнула бы к вайзерменам или какой-либо иной левацкой группировке. В Уайлдвуде она спуталась с Сайксом.

Господи Иисусе, та еще штучка в постели, знает толк в сексе. Но секс и неприятие любых запретов было для Сьюзен средством стереть прошлое, забыть об обманутых надеждах некогда счастливого детства, об отце, благочестивом сквернослове, бывшем капитане полиции, уличенном в шантаже, и о матери, которая утопилась, не стерпев позора.

Сьюзен хотела мстить людям за загубленную жизнь, боль, даже если эта боль отзывалась в ней самой. Естественно, что в тихом курортном городке, излюбленном месте тусовок хипповских представителей поколения возлюбленных со всего Восточного побережья, она положила глаз на парня, которому море по колено.

Сайкс не был похож на других, любителей покрасоваться и поболтать. Отъявленный хулиган, и ее потянуло к нему, как тянет мотылька на пламя.

Сьюзен польстило, с каким любопытством ее одноклассники разглядывали Сайкса, когда она познакомила их с ним. Еще больше ей понравилось, как оторопел отец и его сослуживцы, собравшись у них, чтобы отведать праздничного жаркого с вертела, когда она привела нового знакомца в дом. Это было до того, как папашу обвинили в вымогательстве.

В общем, Сьюзен любила показуху, но ею не ограничивалась. В ней жила неутоленная жажда опасных приключений. Она была готова на все ради упоительного зуда в крови, на все, кроме убийства.

Сайкс мог пойти еще дальше. Сьюзен сама ездила в том автобусе и представляла, что случилось с теми, кто в нем тогда находился.

Сайкс швырнул промокшее полотенце в угол и посмотрел на наручные часы. По окну снова застучал дождь. Сайкс почесал шею и почувствовал, что его пальцы стали липкими. «Если не загнешься от этой болячки, то уж от лечения точно сыграешь в ящик». Он отхаркался и сплюнул в раковину.

В юности у Сайкса никогда не было денег, даже скромных сумм, какие водятся у людей среднего достатка и к каким привыкла Сьюзен Марки, но он хорошо знал, как выглядят и пахнут деньги. Из полузаброшенного трейлерного парка на краю Сосновой пустоши он ездил на автобусе в Уайлдвуд, в среднюю школу. Он видел, как надушенные, с золотом на шее дамы в шикарных автомобилях встречают своих дочек. Ему до смерти хотелось быть там, с этими девчонками.

«Эй ты, хочешь прокатиться?»

Бьянка Эшли была одной из тех девчонок. Волосы у нее доходили до подола мини-юбки. Выйдя однажды из школы после уроков, она увидела, что он засмотрелся на новенький вороненый «мустанг», подаренный ей к шестнадцатилетию.

Бьянка кинула портфель на заднее сиденье.

«Ты что, язык проглотил?»

Все семь лет, что они ходили в школу, Бьянка его просто не замечала.

«Попроси хорошенько – прокачу».

Сайкс таращился на нее, не зная, всерьез она говорит или разыгрывает. Бьянка села за руль, и из-под задравшейся клетчатой юбчонки показался краешек розовых трусиков, которые она не спешила прикрыть. Он не мог отвести глаз от ее голых коленок. В горле пересохло.

«На такой тачке да не прокатиться? Спасибочки», – услышал он вроде бы чужой хрипловатый голос.

Бьянка вставила ключ зажигания, и как только Сайкс взялся за дверцу, нажала педаль и рванула вперед, обдав его джинсы грязью.

«Не скоро увидимся, Сайкс!» – хохотнула она, обернувшись.

В ту минуту Эрл Оберлейн Сайкс понял, что нечего ждать милостей от людей, надо добиваться всего самому. И еще он решил, что когда-нибудь повстречается с Бьянкой Эшли, и той, в свою очередь, придется узнать, что такое смертельная обида и боль.

Все это было давным-давно и не имеет значения. Значение имеет лишь «сейчас». О сегодняшнем дне и надо думать. О том, что у него осталось.

Полиция в Уайлдвуде ни разу не заподозрила Сайкса и Сьюзен. Она была занята хиппи, наводнившими город, пустяковыми вызовами по телефону, штрафами за превышение скорости и парковку в неположенном месте. Для раскрытия серьезных преступлений вызывали полицию штата, но местные служащие органов правопорядка недолюбливали чужаков. Сотрудничество не налаживалось, работа не клеилась.

Между тем Сайкс и Сьюзен продолжали безнаказанно взламывать двери, грабить дома, похищать людей.

Их встреча не была случайностью. Их союз можно назвать катастрофическим явлением. Каждый из них сам по себе был опасен для общества, каждый был человеком, по которому плачет тюрьма. Вместе они представляли серьезную угрозу – хищник с двумя головами и единой волей. Сьюзен жаждала сломать социальный порядок. Эрл мечтал взять от жизни то, что ему было отказано от рождения. Они хорошо дополняли друг друга: мозг и мускулы. У них были разные биографии и характеры, но оба были изгоями и экстремистами. Если бы тогда Сайкс не запаниковал и не врезался в автобус, полиция никогда не поймала бы их, во всяком случае, не поймала бы еще много лет, тем более в неразберихе семидесятых.

Сайкс смутно помнил, как все произошло. Зима. С помощью набора отмычек, купленных у какого-то дворника, он и Сьюзен вламывались в пустующие богатые дома на Норт-Бич и после каждого дела таблетками ловили кайф.

В тот вечер они здорово накачались. Сайкс гнал вовсю. На окраине города им проголосовала женщина с малолетним ребенком. Он затащил ее в какой-то сарай, изнасиловал, потом прикончил, а тело бросил в Черное болото. Вернувшись, он не нашел ни Сьюзен, ни своего «шевроле», ни ребенка. Сайкс пешком добрался до дома, позаимствовал у соседа автомобиль и проехал всю Атлантик-авеню. Ни в одной знакомой забегаловке Сьюзен не было. И его машины никто не видел.

Сайкс помнил, что в ту праздничную неделю с его милашкой творилось что-то неладное. Она впадала в черную меланхолию, а в тот день они поцапались. Утром после случившегося он опять поехал по городу. Заметив за собой полицейскую машину, нажал на газ. Попасться в руки легавым Сайкс не мог: на нем были те же штаны, в каких он был, когда убил ту женщину.

Чтобы оторваться от полиции, в километре от Атлантик-авеню Сайкс круто взял за угол и выехал на встречную полосу, по которой шел школьный автобус…

Сьюзен Марки он больше не видел. Газет не читал и не знал, что пишут о пяти женщинах, пропавших в Уайлдвуде за два-три года.

Много лет спустя, уже в тюрьме, Сайкс получил от Сьюзен письмо. Она писала, что рада, что так все случилось, поскольку она обрела веру и молится, чтобы он тоже обратился к Всевышнему. Та, которая считала человечество вонючим свинарником, а Вседержителя – его свихнувшимся владельцем, пришла к Богу. Сьюзен говорила, что никто не должен жить в спокойствии, ведь целые народы вымирают от голода, тогда как богатеи мухлюют с налогами, обжираются, отправляют своих детей в школы, чтобы они стали такими же, как они сами. Сьюзен убеждала Сайкса расправляться с теми, у кого большие деньги. Затрахать их всех, затрахать до смерти.

Сайкс знал, что Сьюзен не сдала его – иначе он давно загремел бы за решетку. Если бы на свалке нашли трупы, это стало бы общенациональной сенсацией. Но трупы не обнаружили, и это означало, что Сьюзен никому ничего не сообщила, может, только священнику в исповедальне, и они с Богом решили все оставить как есть, коль скоро он в тюрьме.

Все это случилось почти тридцать лет назад. Бо́льшую часть жизни Сайкс провел на нарах не за то, что грабил, насиловал, убивал, а из-за дурацкого дорожно-транспортного происшествия. Рассказать кому – не поверят.

Сайкс не сразу осознал, что его приговорили к пожизненному заключению. Назначенный ему защитник уговаривал его признать себя виновным в совершении убийства по неосторожности, это влечет за собой лишение свободы сроком на два года и последующий надзор полиции – такое наказание полагалось в семидесятые годы водителям, которые в состоянии алкогольного опьянения задавили насмерть человека.

Но Джим Линч, начальник полиции в Уайлдвуде, был настроен решительно. Он требовал судить Сайкса за убийство при отягчающих обстоятельствах. Тот сел за руль, приняв дозу сильнодействующего наркотика, в результате чего погибли семнадцать ребятишек, находившихся в школьном автобусе.

В Нью-Джерси приближались выборы в местные органы, и у судьи были ушки на макушке. Сайкса приговорили к двум срокам пожизненного заключения. Чтобы лишний раз не травмировать родных и близких погибших и успокоить горожан, было решено по пятнадцати эпизодам слушаний не проводить.

Как и большинство серийных насильников и убийц, Сайкс за годы отсидки много размышлял о своих недетских проказах. В отличие от других тюремных птах его настоящие преступления не были раскрыты. Неистовство, с каким он убивал и прятал трупы, оставило неизгладимый след в его воспаленном мозгу: руки, ноги, волосы, полные ужаса глаза и умоляющие губы. Но еще больше он вспоминал о фигуристой Сьюзен и их любовных играх в постели. Первые годы заключения ничего иного не лезло в голову. Он жил сладкими воспоминаниями.

Теперь он снова стал думать о той единственной на свете, которая знала, где покоятся его жертвы.

Сайкс натянул штаны защитного цвета, сунул ноги в тяжелые башмаки и выбил на циферблат часов сигарету из пачки «Мальборо». На поднятой с зажженной спичкой руке напряглись мышцы, и у татуированной женщины поднялись груди – так же, как они поднимались, когда ему было семнадцать лет.

Сайкс отхаркнулся, сплюнул в унитаз и поставил ногу на раковину зашнуровать башмак. В конце коридора стукнула дверь. Он услышал приближающиеся шаги и почесал шею. За ним пришли.

Его вели по двору для прогулок. На землю сыпал редкий снег с дождем. Сайкс был в оранжевой робе. Наручники на запястьях прикованы к толстому ремню на поясе, от которого тянулись цепочки к браслетам на лодыжках.

Раннее утро, небо еще не просветлело, низкие облака едва не задевали крыши. Сверкнувшая молния высветила женский силуэт в окне четвертого этажа. Тюремная психиатричка. Сайкс поднял голову и улыбнулся.

В сигнальной мигалке у ворот красный свет сменился на зеленый, и тяжелые стенки раздвинулись. Вдоль забора вышагивали охранники с автоматами наготове. Вместе с конвойными Сайкс прошел между двумя рядами колючей проволоки к одиночному строению.

На Тексому надвинулся очаг грозового фронта. Ветер рвал в клочья облака, свистел в ушах. По кирпичным стенам, по металлической ограде, по мостовой монотонно забарабанили градины.

Конвоиры ускорили шаг, таща за собой Сайкса. В пропускнике у него сняли отпечатки пальцев. Он коряво расписался. Его провели в другую комнату со скамьей, прикованной к стене, с рук и ног сняли браслеты и вместо оранжевой тюремной робы выдали джинсовую куртку, в кармане которой были чек на восемнадцать тысяч долларов и пятидолларовая бумажка, заработанные им за время отсидки. В конце коридора конвоир нажал кнопку механического замка и вытолкнул Сайкса наружу. В нескольких метрах от него стоял белый тюремный фургон с распахнутыми задними дверцами и зажженными фарами.

Порывами налетал частый град. Сайкс подставил пронизывающему ветру лицо, холод обдал его лоб, щеки, шею. Одна льдинка раскровила ему губу.

Сайкс поставил ногу на ступеньку фургона. Сверкнувшая молния осветила его исступленные от волнения глаза. Слизывая кровь с губы, ощущая сладость свободы, он нырнул в темноту автомобиля.

3

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Воскресенье, 1 мая

Лейтенант полиции Келли О'Шонесси припарковала патрульную машину на стоянке у Кресс-авеню, поднялась на деревянную эстакаду, сооруженную для прогулок вдоль пляжа, и посмотрела на пирс, который протянулся далеко в море, доходя почти до краев бетонных волнорезов, и в это время года представлял унылое зрелище. На нем ни души, карусели и чертовы колеса заработают только в День поминовения, когда в город начнут стекаться туристы.

О'Шонесси спустилась на пляж, где группа оперов в желтых дождевиках прочесывала место происшествия.

День стоял серый, ветреный не по сезону. В туфли набился песок, она сняла их. «Пропали мои колготки», – подумала она, но по пляжу на каблуках не пройдешь.

Поверх блузки и зеленой юбки, которые она утром надела в церковь, на ней была полиэтиленовая накидка с надписью «Лейтенант» на спине. Ее срочно вызвали, и девочек пришлось оставить в церкви со знакомыми.

Под мышкой О'Шонесси держала фонарик, к поясу, за кобурой, была пристегнута портативная рация, по которой она слышала, как переговариваются криминалисты под бревенчатым настилом эстакады и полицейские на автостоянке, где обнаружили автомобиль жертвы.

Она переступала с ноги на ногу на холодном песке, поджидая подчиненных. Их фигуры выплывали из полумрака. Келли видела, как они перелезают через водосточную трубу, тянущуюся из-под настила. Труба проходила почти в метре от земли. Через такую и в брюках трудно перелезть, а в юбке и подавно.

– Все прочесали, лейтенант.

– Ну и что?

– Похоже, она пыталась спрятаться под трубой. Там как раз кончается цепочка кровяных капель. На трубе наслежено. Много отпечатков пальцев, наверное, ее. И волос много, длинных волос.

– Хорошо, спасибо, – сказала О'Шонесси, выуживая из кармана пачку «Никорет», пластинок никотиновой жвачки.


– Знаем, как этой бабе лейтенантские лычки достались. По блату, это тебе кто хочешь скажет. – Рассел Диллон раздраженно покачал лысеющей головой. – Если б не папаша, не видать ей их как своих ушей. Я эти проклятые тесты с девяносто первого года прохожу, и ни фига.

Дуг Макгир вздохнул и продолжал писать.

– У нее рука наверху, понял? Уж я-то знаю, не вчера родился. – Диллон закурил и громко рыгнул.

Макгир поднял голову от своей писанины:

– Она лучше нас заключение составила. Она не виновата, что такая сообразительная.

– Какая там сообразительная? Тебе говорят, а ты и уши развесил.

– Ничего я не развесил, Диллон. Я хорошо ее знаю, потому как работаю с ней.

– С ней! Нет, ты не с ней работаешь, а на нее. А это большая разница. Она мастерица загребать жар чужими руками.

– При чем тут это? Просто она набрала больше очков. Вот и все.

– Ты, видимо, тоже в нее втрескался. Господи Иисусе! – ухмыльнулся Диллон. – Появляется в управлении пара сисек, и у мужиков работа из рук валится. Но я не из тех. И знаю, кого и как шеф продвигает по службе. От фактов не уйдешь. Бабам и черномазым всегда везет, не то что нам, рабочим лошадкам. – Диллон надел шляпу. – Намекни ей, что если со мной ляжет, то потом опять захочется. Может, это ее заинтересует.

– Сам сообщи, – огрызнулся Макгир.

– Ладно, я пошел, сержант, – протянул Диллон с видом, будто знает что-то такое, чего не знают остальные.


О'Шонесси поежилась от холода. От бревен настила, облепленных ракушками и засохшими водорослями, несло затхлой сыростью. Сквозь щели сверху капала вода. Она посветила над головой, затем луч фонаря скользнул вдоль трубы, потом описал окружность у ее ног.

Как же здесь скверно и жутко, не то что в умиротворенной обстановке церкви. Все чаще и чаще ей приходилось оставлять девочек одних, уходя из дома глухой ночью. Этого требовали ее новая должность и звание. Такая работа вызывает уважение многих мужчин и женщин, ее сослуживцев, но оно нелегко дается. Девочки наверняка все забудут, когда подрастут.

В одном месте труба давала протечку и тоненькая струйка воды проделала канавку в песке. Сбоку на трубе виднелись отпечаток ладони и большое багровое пятно, чуть подальше – засохшие капли крови, потом еще и еще. Вот где это случилось. Тут жертва пыталась спрятаться от преступника. Макгир сказал, что свежую кровь учуяла собака, простая собака, даже не служебная.

О'Шонесси присела возле отпечатка руки и попыталась представить, как все происходило. Она нагнулась и посветила на трубу снизу. Здесь тоже был след от окровавленной руки. Рядом на земле лежала пластмассовая заколка для волос. Келли подняла ее, осмотрела. Ржавчина на защелке, значит, давно здесь валяется, до события преступления.

О'Шонесси оглянулась в сторону моря, откуда надвигался рассвет. Под лестницей, по которой она спустилась на пляж, мелькнул огонек. Там все еще работал Макгир. Его оранжевый дождевик выделялся на темном фоне стены. Она видела, как он поднес к губам микрофон, и появилось белое облачко пара от дыхания.

Под настилом гулко отдавались шаги наверху и плеск капающей воды. Влажный песок похрустывал у нее под ногами. Луч фонарика остановился на металлическом предмете под трубой. Келли нагнулась и подняла золотые женские наручные часики. Совсем новенькие. По положению браслета она сообразила, что их не уронили, а оставили намеренно. Зачем? Чтобы часы нашли?

О'Шонесси погасила фонарик, подняла юбку до пояса, перекинула через трубу одну ногу, потом другую. По отлогому склону берега стала подниматься вдоль нее вверх, к улице. Вскоре ей пришлось нагнуться: голова почти упиралась в бревна настила. В рации потрескивало, слышались голоса, но Келли целиком захватили граффити. Надписи были самые разные: «Чемпионы 94-го», «Эллисон обхаживает Кристи», «Битлы», «Курт Кокаин», «Я люблю Пола», «Пэт любит Роки», «Стервоза Сью», «Салют торговым морякам»…

«Кто тут бывает? – думала О'Шонесси. – Бродяги, пьяницы, наркоманы? Неужели жертва пришла сюда добровольно?»

Раньше она никогда не задумывалась, что́ происходит под людной прогулочной эстакадой вдоль берега. Она выросла в Уайлдвуде и часто бывала с компанией на пляже, даже на пирс ходила с девчонками, но никогда не подозревала, что под эстакадой течет своя, особенная, жизнь. Ей ни разу не пришло в голову, что у нее под ногами кто-то есть. Келли попыталась сейчас представить, как завсегдатаи этого подполья сидят здесь: покуривают травку, попивают пиво, расписывают краской из пульверизаторов бревна.

О'Шонесси вышла из-под эстакады и приблизилась к стоянке. Тускло поблескивал мокрый асфальт. Люди в форме столпились вокруг аварийного автокрана. К тяжелому крюку цепляли темно-зеленый «эксплорер». Правый передний баллон спущен. Около него лежал домкрат. На заднее сиденье брошен женский жакет. О'Шонесси уже знала, что́ обнаружили в кармане жакета: разорванный пакетик с презервативом и тюбик губной помады.

Она посмотрела в сторону Атлантик-авеню и задумалась. Если эта женщина находилась около своей машины, когда на нее напали, почему она не побежала на освещенную улицу, а оказалась под темной эстакадой?

Келли отстегнула рацию, поднесла к губам микрофон:

– Третий патрульный экипаж.

– Третий патрульный слушает.

– От Рэндалла что-нибудь есть?

– Так точно, лейтенант. Говорит, объездил и обзвонил все больницы и морги. Никаких результатов. Сейчас проверяем по суточному сообщению полиции штата.

– Хорошо. Конец связи.


Через час она была в управлении на Пасифик-авеню с поллитровым пластиковым стаканом горячего кофе. Ей хотелось есть, но после того, как она бросила курить, сильно прибавила в весе.

О'Шонесси заглянула в сержантскую каптерку. Там Макгир разговаривал по телефону.

– Есть новости? – прошептала она.

– Шеф пришел, – сообщил он, прикрыв трубку рукой.

Меж столами сотрудников Келли прошла в свой кабинет, отгороженный стеклянными перегородками от остального зала.

На диванчике Лаудон листал старый номер «Нью-йоркера».

– Приветствую вас, шеф, – произнесла она, ставя стакан с кофе на стол. Потом сняла накидку, стряхнула и повесила на вешалку.

Лаудон закинул ногу на ногу.

– Услышал по рации, что ты возвращаешься. Дай, думаю, зайду.

Руки у О'Шонесси были грязные, лоб испачкан чем-то черным, колготки в нескольких местах порваны.

– Как ты, ничего? – спросил Лаудон.

– Нормально, – ответила Келли, садясь и открывая крышку стакана с кофе. – Только вот снова оделась не по погоде, – добавила она, чихнув.

– Будь здорова! – Лаудон отложил журнал.

– Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

На столе у О'Шонесси лежал конверт с фотографиями места происшествия, сделанными сегодня утром. Полицейский фотограф даже успел отпечатать их.

О'Шонесси скинула туфли и стала под столом потирать ступню. Затем сделала несколько глотков кофе и достала из сумки служебный блокнот.

– Преступление совершено недавно, от пяти до десяти часов назад. Потерпевшая пока не найдена. Я считаю, что произошло похищение. Одна женщина утром выгуливала на пляже собаку. Пес вдруг рванул под эстакаду. Когда Трезор выбежал оттуда, морда у него была окровавлена. Хозяйка подумала, что собака поранилась обо что-то острое, но никаких повреждений не заметила. – В зале зазвонил телефон. Лаудон встал и прикрыл дверь. – Тогда женщина по мобильнику набрала девять-один-один, и мы выслали патрульную машину.

Лаудон вскрыл конверт и высыпал снимки на стол. На них виднелись отпечатки ладоней на сваях, следы крови на трубе и на песке.

– Наши люди, прибывшие на место происшествия, обнаружили на общественной стоянке «эксплорер» с незапертыми дверцами и вставленным ключом зажигания. Передний баллон на левой стороне был спущен из-за боковых проколов. На заднем сиденье – женский жакет, но в нем никаких документов. Правда, под щиток у ветрового стекла была засунута регистрационная карточка. Номерной знак ей соответствует. Машина зарегистрирована на имя Джейсона Карлино, проживающего на Фэринг-уэй, дом 10. Это на Норт-Бич. Я послала туда людей, но дома никого не оказалось. Соседи сообщили, что он является главным администратором в консалтинговой фирме средств коммуникации и часто бывает в отъезде. – О'Шонесси отхлебнула кофе и продолжила: – Жене Карлино под сорок, зовут ее Элизабет, заведует детским садом на Нью-Йорк-авеню. У них есть дочь Энн, ей… – О'Шонесси заглянула в блокнот – семнадцать лет. На двери дома мы оставили записки, и каждый час им звонят по телефону. Ни слуху ни духу. Макгир оставил сообщение на их автоответчике. Вероятно, уехали на праздники. Но тогда как объяснить машину на стоянке?

Лаудон одобрительно хмыкнул.

– Фирма, где служит Карлино, – «Эчо энтерпрайсис». У нас есть его рабочий телефон. Получили от охраны фирмы. – О'Шонесси сделала несколько глотков кофе и полистала блокнот. – Наши люди прочесали место происшествия и весь пляж. Никаких результатов. Опросили дежурных двух заведений на Атлантик-авеню, которые открыты допоздна, – «Тексако» и «Севен-илевен». Никто не заметил в тот вечер ничего подозрительного. Вы же знаете, как у нас в мае – город словно вымер.

Сержант Макгир подошел к перегородке кабинета О'Шонесси и приложил к стеклу листок бумаги. На нем было написано: «Девочки дома с Тимом. Пропал кот». Лейтенант вздохнула, помахала сержанту рукой в знак благодарности и снова углубилась в свои записи.

– Утренняя смена управления общественных работ заступает в четыре. Макгир попросил рабочего на свалке переворошить вчерашний мусор.

– Что еще? – произнес Лаудон.

О'Шонесси развернула веером фотоснимки, вытащила нужный.

– Как показывает цепочка следов крови, жертва шла вдоль сточной трубы и попыталась спрятаться под эстакадой. – Она показала на смазанные пятна. – Здесь ее и настиг преступник. А вот тут… – ее палец опустился к нижнему краю фотографии, – я нашла женские наручные часы. Полагаю, их оставили специально.

Лаудон пристально посмотрел на нее.

– Вчера вечером шел сильный дождь, все смыло. Песок очень сыпучий, на нем отчетливых следов не остается. Может, нам повезет с тем, что обнаружено в автомобиле.

– Пусть сделают анализ крови, – сказал Лаудон. – Вдруг она принадлежала какому-нибудь животному? Я тут всякого насмотрелся.

– Я уже подумала об этом. Мейерс передал образцы крови, она человеческая, первой группы.

– Да, – кивнул Лаудон, как бы понимая, что глупо надеяться на утешительные результаты.

– За последние сутки в обе больницы женщины не поступали. Я проверила.

– Мы можем попасть в дом Карлино?

– Макгир звонил Гамильтону, тот уже работает с прокуратурой.

– Молодец, Келли. Если возникнет что-нибудь новое – сразу мне.

– А журналистам? – быстро спросила О'Шонесси. – Что им сказать?

– Ничего. Надо, чтобы ты сначала пообщалась с членами семьи потерпевшей. Не стоит пока поднимать шум.

– Надеюсь, нам удастся связаться с семьей Карлино, и мы узнаем, кто пропал, мать или дочь. Но мне хотелось бы, чтобы в вечерних новостях телевизионщики показали фотографии обеих женщин.

– Поступай как считаешь нужным. Моя помощь требуется?

О'Шонесси покачала головой.

– Ты слышала, что случилось в Элливуде?

– Я пошлю туда Макгира, как только здесь закончим. А потом и сама заеду.

– Незачем тебе туда ездить. Я был там. Тело в морге, дом оцеплен, все под контролем.

О'Шонесси удивленно приподняла брови: с какой стати шеф заинтересовался происшествием в доме для престарелых?

– Нашли что-нибудь подозрительное?

– Ничего особенного. Все свидетельствует о том, что это несчастный случай. Хотя, честно говоря, мне не нравится, когда в темноте падают с лестницы и расшибаются насмерть. Даже в доме для престарелых.

– Может, старику отомстили за то, что жульничал, играя в карты.

– Или он приударил за какой-нибудь старушкой, и об этом узнал ее ухажер. – Лаудон усмехнулся. – Между прочим, я знал погибшего. Его зовут Эндрю Марки. Он служил капитаном полиции, когда я начинал.

– Правда?

– Но он плохо кончил. Связался с преступной группировкой в Атлантик-Сити и угодил на несколько лет в тюрьму.

– Вот почему вы помчались в дом престарелых…

– Нет, – покачал головой Лаудон. – Все это теперь уже древняя история. Просто мне было любопытно выяснить, как это падают с лестницы.

– От меня в деле ничего не требуется?

– Ничего. Вскрытие все покажет. А у тебя у самой сейчас хлопот много. Так что поезжай домой, переоденься в сухое и найди своего кота. А вместо себя Макгира оставь. Он парень толковый.


К девяти вечера О'Шонесси вымыла посуду после ужина, положила оставшиеся куски холодного мяса в миску Честеру и, уложив девочек спать, переоделась в спортивный костюм. Тим находился с дочерьми до ее прихода. Он хотел поговорить о том, как им быть дальше, но она не стала его слушать. Может, она еще не отошла от утренних впечатлений или просто не захотела никаких объяснений.

В спальне О'Шонесси вставила запись в кассетник и села на тренажерный велосипед. В одной руке у нее был черенок сельдерея, от которого она откусывала по кусочку, в другой пульт управления.

«– Время – 5 часов 40 минут 20 секунд, – донесся голос из плейера. Послышалось потрескивание, и дежурная отчетливо произнесла: – Служба спасения. Говорите.

– Меня зовут Кэти Раш, – произнес женский голос с сильным южным акцентом. – Я не здешняя, нахожусь в гостях у родных. Голова разболелась, дай, думаю, пройдусь. Заодно Трезора выгуляю, чтобы он утром людей в доме не будил. Иду я, значит, по пляжу, и вдруг мой пес ка-ак кинется под эту самую эстакаду. Выбегает, морда в крови. Напоролся, думаю, бедный, на что-нибудь. Но нет, смотрю, морда цела. Значит, там что-то неладное, под эстакадой, а идти туда боюсь, потому как темень…

Дежурная спокойно перебивает ее:

– Говорите, это под эстакадой?

– Ага, под ней. Недалеко большой причал протянулся, а на нем карусели и все такое…

– Это возле улицы Рио-Гранде?

– Не знаю, я только на праздники сюда приехала. На ней еще магазинчик на углу, „Тип-Топ“ называется.

– На эстакаде, там, где лестница, должен быть столб с указателем улицы – видите?

– М-м… Ага. Рио-Гранде, как вы и сказали.

– Все верно, мэм. Следовательно, вы у пирса Стрейера. Может, подождете несколько минут? Покажете нашему сотруднику то место.

– Ага, подожду.

– Спасибо, Кэти. Он уже едет. Желаю удачи».

Щелчок, запись закончилась. О'Шонесси продолжала крутить педали, думая, что вот-вот у нее раздастся телефонный звонок. Макгир, вероятно, уже связался с кем-нибудь из семьи Карлино.

О'Шонесси вспомнила, что она ощутила там, под эстакадой. Ей будто открылся неведомый и мрачный мир: надписи, пивные банки, россыпь окурков, какие-то люди прячутся, словно в подземелье. Полиция знала, что там идет торговля наркотиками. Парк потерял свою притягательную силу. А ведь именно там летом тусовались подростки. Даже зимой при хорошей погоде их было полно.

Неужели Энн пошла туда, чтобы купить таблеток или травки?

О'Шонесси перестала крутить педали и в блокноте, что лежал рядом с тренажером, написала: «Проверить по станциям обслуживания и автомастерским, не производили ли ремонт шины».

Почему не звонит Макгир? С момента происшествия миновало почти двадцать часов, а они до сих пор не установили личность жертвы.

О'Шонесси приняла душ, нырнула под одеяло и попыталась читать.

Макгир позвонил в одиннадцать. Получен ордер на обыск дома Карлино. Он был там, отпер дверь ключами охранной службы, прочесал помещение и послушал сообщения на автоответчике. Молодой женский голос просил Энн немедленно позвонить. Молодой мужской голос сказал: «Звякни, когда сможешь».

На настенном календаре помечены праздничные мероприятия в школе, даты ближайших визитов к дантисту и число, когда нужно менять масло в моторе «эксплорера». Сегодняшний день, 1 мая, был подчеркнут, и написано «Даллас». В столовой Макгир нашел адресную книгу и, уходя, оставил записку с просьбой позвонить в полицию по возвращении.

О'Шонесси слышала, как у Макгира зазвонил другой телефон.

– Подождите, лейтенант, может, это они, – сказал он.

Через пять минут Макгир снова взял трубку.

– Да, это мистер Карлино звонил. Он с женой в международном аэропорту Далласа. Энн здесь, в городе, гостит у подруги, ее зовут Дженни Вул. Я проинформировал его, что мы нашли его машину. Он ответил, что сейчас на ней дочь ездит. Получив наше сообщение, он сразу позвонил подруге дочери, но телефон у нее был занят. Я сказал, что немедленно еду к Дженни Вул и перезвоню ему. Карлино, конечно, потрясен исчезновением дочери. Они с женой уже взяли билеты на очередной рейс. Вы завтра в Трентине на конференции будете?

– Да, но ты все-таки позвони, как только поговоришь с Дженни. А я в самолете высплюсь.

Макгир позвонил в час ночи.

– Дженни говорит, что Энн соврала, будто гостит у нее. Когда родители уезжают, у нее дома ее парень ночует.

«В десять вечера Энн должна была встретиться со своим дружком на пирсе».

О'Шонесси посмотрела на упаковку антиникотиновой жвачки на туалетном столике, но решила воздержаться.

– А она не боится, что родители могут позвонить Дженни, а ее там не будет?

– Девчонка все продумала. Мать обычно звонит ей утром, но не рано, так что после ночных забав она успевает приехать из дома к подруге. Она уже раза три-четыре так делала. Родители Энн и Дженни незнакомы, потому маловероятно, что обман раскроется.

– А Дженни не встревожилась, когда вчера утром Энн не появилась у нее?

– Еще как встревожилась, но решила, что подруга надралась и не может проспаться. А тут как раз звонит мать. Ей пришлось соврать, что Энн вышла в магазин за апельсиновым соком.

– Кто ее парень?

– Ларри Уайлдер. Дженни уже связалась с ним.

«Ну и ну», – подумала О'Шонесси, встав с постели и взяв жвачку с туалетного столика.

– Ларри Уайлдер, сын Бада?

– Да, самый старший. Ему двадцать два года. Он показал, что, когда Энн пришла на свидание, между ними вспыхнула ссора. Ей не понравилось, что он зубоскалит с другой девчонкой. Тогда он пошел выпить с ребятами, а Энн осталась на пирсе. Он полагал, что она пойдет домой.

– Съезди к нему, попроси разрешения осмотреть его автомобиль. Если заупрямится, получи ордер. Кто-то же должен был отвезти ее домой, значит, у него в машине следы крови.

– Сейчас еду.

– Да, и еще вот что. Проверь, когда и каким рейсом родители Энн летели в Даллас. Сопоставим факты и то, что говорит Карлино.

– Скажу Рэндаллу, чтобы он сделал это.

– Хорошо. Как только Карлино вернутся, возьми у них фотографию Энн. Ее надо показать по телевизору в вечернем выпуске. А я составлю материал для прессы и перешлю его тебе по факсу.

– Все?

– Да.

О'Шонесси легла в постель, пожевала «никорету».

Через полчаса ее разбудила девятилетняя Регина – во фланелевой пижамке, сонная. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, но О'Шонесси не спала.

4

Филадельфия, штат Пенсильвания

Среда, 4 мая

Черри в шерстяном свитере сидела в шезлонге на лужайке позади своего дома. Перед ней расстилался Делавэр. Она слышала пыхтение буксира, идущего против течения, и плеск волн о его борта. Предзакатное солнце согревало ей лицо. Где-то кто-то играл на гитаре, разносился смех. Хорошие, счастливые люди, такие, какой хотела быть она. Жизнь Черри началась, когда ей было почти пять лет. Сторож нашел ее лежащей без сознания на лестнице у входа в одну из филадельфийских больниц. Дело было ранним утром, над городом уже много часов моросил холодный дождь со снегом. Следствие впоследствии установило, что девочка поскользнулась на обледеневшей верхней ступеньке, упала навзничь и расшибла голову о каменную лестницу. Лицо буквально примерзло к ступени, и сторож, торопясь перенести ее в тепло, нечаянно содрал ей кожу с одной щеки. Грубая рыбацкая фуфайка спасла Черри от гипотермии, но падение вызвало такое серьезное повреждение коры головного мозга, что она ослепла и потеряла память.

Происшествие наделало в Филадельфии много шума. Доброжелатели со всей страны слали ей деньги, которые шли главным образом на лечение. Полиция продолжала поиски родителей девочки, а доктора много месяцев старались сломать психосоматическую стену, которую маленькая пациентка воздвигла вокруг себя. Все было напрасно.

В конце концов решили, что девочка – дочь того самого сторожа, который спас ее и после лечения поместил в муниципальный детский дом. Там Черри познала горечь утраты близкого ей человека.

Ей было одиннадцать лет, когда заболела и умерла подружка. Стояла весна, люди раскрывали окна, и на деревьях распускались почки.

Через три дня девочек отвезли на автобусе в церковь, где их построили в затылок и каждой дали по гвоздике – положить на гроб. Черри велели положить руку на плечо девочке перед ней. Оставляя цветок в ладошке умершей подружки, она рукой случайно коснулась ее руки, и перед мысленным взором Черри моментально возникла непонятная картина: неприглядный врачебный кабинет, на полу, выложенном черно-белыми плитками, лежит девочка, ее тошнит, вокруг головы описывает круги зеленая бутылка с этикеткой «Кока-Кола». Когда Черри пришла в себя, она почувствовала, что ее, всю испачканную собственной рвотой, поднимают с пола.

Потом она рассказала кому-то из детей, что ей привиделось. Об этом узнала сестра-хозяйка и сделала строгий выговор: как она, маленькая лгунья, смеет утверждать, будто видела какую-то зеленую бутылку. Она вообще не может ничего видеть. Так же, как не может читать по-китайски, да и по-английски тоже, если на то пошло.

Много лет спустя в руки одного полицейского попало старое дело о смерти сироты из детского дома. Он обнаружил, что воспитательницы и обслуга держали в незапертом шкафу в бутылках из-под сладких напитков стрихнин против крыс. Черри потом узнала, что коронер посчитал смерть девочки нелепой случайностью, а сестра-хозяйка отделалась легким испугом.

Еще один смертельный случай принес Черри славу. В стране и мире узнали о ее необыкновенных способностях. Ей в ту пору было уже двадцать три года.

Это произошло во второй половине ноября. В Филадельфии вдруг повалил снег. От порывов ветра позвякивали праздничные гирлянды, развешанные ко Дню благодарения. На углу Пассейник-стрит и Вашингтон-стрит Черри вышла из автобуса. У нее на губах таяли снежинки. Она думала об одном парне. Внезапно услышала женский визг. На нее навалилось что-то тяжелое, крепкая рука схватила за запястье и повалила наземь. Почти теряя сознание, Черри слышала крики, топот ног и отчетливое: «„Скорая помощь“!» Она повернулась к повалившему ее мужчине. Снег слепил ей глаза. «Он не дышит!» – крикнул кто-то. «Он не дышит!» Чьи-то руки потрясли ее за плечи. «Ты не ушиблась, милая? Потерпи, сейчас будет „скорая“!» Снова раздались возбужденные голоса. Пронзительный звук сирены, быстрые шаги. Рука, державшая ее запястье, обмякла, и она увидела женщину, потом мужчину за письменным столом, потом грузовики на нем – бочку с пробоинами. Бочка начала падать, ударилась о воду под мостом, покачалась и затонула.

На машинах «скорой помощи» Черри и упавшего мужчину отвезли в клинику. Там полицейский сообщил ей, что мужчина умер от сердечного приступа. Черри отделалась легким ушибом.

Ей очень хотелось рассказать полицейскому о бочке с пробоинами и о человеке в ней, но кто поверит ей, слепой? Кроме того, она помнила суровый выговор, получивший от строгой сестры-хозяйки в детском доме, и смолчала.

Однако вечером, у себя дома, Черри охватили сомнения. Нет ли в ее видении чего-нибудь действительно важного? А если полиция ищет того человека? Если бы только они поняли, о чем она говорит!

Наконец Черри набрала девять-один-один, попросила оператора соединить ее с дежурным детективом. Трубку взял молодой полицейский Джон Пейн. Он выслушал Черри и обещал приехать.

Когда Пейн приехал, она все еще терзалась сомнениями. Правильно ли она поступила? Черри усадила гостя на свой потертый диван и рассказала ему все, что видела. Он выслушал ее внимательно, по крайней мере вежливо, и спросил, как она упала тогда у входа в детский дом и сильно ли ушиблась. Потом Пейн стал расспрашивать, из чего была сделана бочка, были ли на ней какие-либо надписи и не может ли она описать то место, где видела бочку. Черри вспомнила, что на той опоре моста, возле которой упала бочка, горел красный сигнальный свет.

Пейн сказал, что посмотрит сводки о пропавших в городе людях и сообщит ей, если обнаружит что-нибудь необычное. Черри знала, что он наверняка наведет справки в той больнице, куда ее доставили после падения на лестнице.

Неизвестно, что – рассказ Черри или статья в утреннем выпуске «Филадельфия инквайерер» – побудило Пейна на следующий день с газетой в руках снова прийти к Черри.

«Пропал профсоюзный босс» – крупными буквами был набран заголовок статьи. В ней говорилось, что Большое жюри предъявило председателю профсоюза водителей грузовиков Джозефу Пазловски обвинение в растрате средств пенсионного фонда, он, по слухам, готовил сделку с прокурором и вдруг таинственно исчез. Последний раз Пазловски видели у храма Христа на Маркет-стрит.

Человек, скончавшийся от разрыва сердца, сообщала газета, был Фрэнк Лиски, известный в уголовных кругах по кличке Малыш Фрэнки. За ним числились угон фургонов с грузом и убийство.

Джона Пейна заинтриговала сделанная в виде трейлера золотая заколка для галстука, которую нашли на Лиски. Точно такая же была у пропавшего профсоюзного босса. Обе ручной работы, от Питербилта.

Поисковые команды на суше и на воде обыскали полгорода. Наконец под опорой одного из мостов водолазы подняли со дна бочку из-под оливкового масла. Бочка была вся в пробоинах, и в ней – тело Пазловски.

Перепуганную Черри привезли к федеральному прокурору на допрос. Следователи целый час мучили ее вопросами, пока не убедились, что мисс Мур не была знакома ни с Пазловски, ни с Лиски. Они не рискнули расспросить свидетельницу, откуда она почерпнула сведения. Мало того, в деле вообще не фигурировали ее показания. Полиция объявила, что на труп ее навел анонимный телефонный звонок. Кроме того, такое объяснение помешает какому-нибудь пронырливому адвокатишке опротестовать обвинение в убийстве, если посчастливится найти заказчика.

К несчастью или к счастью – в зависимости от того, как посмотреть, – один служащий прокуратуры рассказал газетчикам о Черри, и вокруг нее мгновенно поднялся шум. «Слепая видит мертвого» – такую шапку вынес на первую полосу «Филадельфия инквайерер». Джон Пейн опасался, что с Черри захотят расправиться уголовники, и стал захаживать к ней.

Черри начала получать много писем, авторами некоторых являлись люди явно ненормальные. После нескольких подозрительных телефонных звонков она поменяла номер телефона, и тот в городском справочнике уже не значился.

Постепенно шум вокруг необыкновенных способностей Черри Мур утих. Однако через несколько месяцев она получила письмо из Миннесоты, и оно навсегда изменило ее жизнь.

Дама, приславшая письмо, просила Черри помочь ей найти тело мужа, высокопоставленного служащего крупной компании по прокату легковых автомашин, который вместе с другом отправился в Канаду охотиться. Несколько недель от них не было никаких вестей, потом труп друга вынесло на берег озера Рейни.

После детского дома у Черри была одна подруга, Джолет Сэмпсон, соседка. Она читала ей письма, помогала по хозяйству, следила за оплатой счетов. В тот день Джолет читала письмо из Миннесоты, и оно почему-то развеселило ее. Неожиданно она умолкла.

– Что там еще написано? Давай читай!

– Она предлагает тебе пятьдесят тысяч, – наконец выдавила она.

– Да ладно тебе! Ты лучше читай.

– Я не шучу, Черри. Она предлагает тебе пятьдесят тысяч.

Черри рассмеялась:

– Не хочешь читать, не надо. Выкини письмо в корзину.

Джолет как подменили.

– Ты что, не видишь, в какой дыре живешь, дуреха! Думаешь, во дворце? Такой шанс раз в жизни выпадает. Сейчас же звони в Миннесоту, слышишь? Если не позвонишь, я с тобой знаться не хочу, дуреха.

Черри не сумела заставить себя сделать звонок ни в тот день, ни на другой, ни на третий. Как она возьмет деньги, если не знает, что может сделать? Если не может вспомнить, что произошло на углу Пассейник-стрит и Вашингтон-стрит? Кроме того, каково ей пуститься в длительное путешествие, если до сих пор она знала лишь десять кварталов, где выросла? Да, она живет не во дворце, зато у нее собственная квартирка и приличный заработок.

В общем, Черри выкинула письмо в мусорную корзину и принялась ждать, когда Джолет сменит гнев на милость.

В следующую субботу в дверь Черри постучали. Она слышала, как в коридоре на ее этаже щелкают замки и позвякивают цепочки. То соседи любопытствовали, кто пришел, какая важная шишка навестила бедную слепую. Джолет потом рассказывала, что мужик приехал «на таком вот длинню-ущем лимузине, он еле на парковке поместился».

Мужчина сообщил, что его зовут Абернети, он доверенное лицо той женщины из Миннесоты, которая писала Черри. Других клиентов у него нет. Он уполномочен немедленно вручить ей чек на десять тысяч долларов, если она уделит ему десять минут. Черри согласилась бы выслушать посетителя и без денег.

Разговор длился около часа. Абернети поведал, что у его клиентки есть в Филадельфии друзья, они высоко ценят ее роль в деле профсоюзного босса. Именно друзья посоветовали ей обратиться к Черри. Она готова заплатить пятьдесят тысяч, если Черри поедет с ним, Абернети. Через двое суток он доставит ее домой, и обязательства сторон закончатся.

Черри говорила, что не знает, чем может быть полезной, но Абернети не желал слышать «нет». Деньги все равно попадут в чьи-нибудь руки, его клиентка ни перед чем не остановится.

Чарлз Голдстон и его друг Берни Леннокс отправились на охоту в канадскую глубинку. Сделав остановку в туристическом лагере, они ушли в леса, как неоднократно делали. Три недели от них не было никаких вестей. Затем тело Берни нашли на берегу речки, впадающей в озеро Рейни, около индейской резервации. Миссис Голдстон не надеялась, что ее муж жив. Она просто хотела выяснить, где он погиб, и похоронить его по-людски.

Черри даже не знала, что ей надеть для поездки. У нее в шкафу висело три брючных костюма, которые она поочередно носила на работе.

Впервые Черри Мур ехала в лимузине, летела самолетом, ночевала в отеле.

На следующий день Черри в четырехместном самолете летела из Рочестера в район озера Онтарио. Оттуда ее повезли в небольшую больницу при Форт-Фрэнсис. Абернети накануне предупредил ее не есть ничего экзотического. Точного значения слова «экзотический» она не знала, тем более в отношении еды. Теперь же, догадываясь, что ей предстоит сделать, она поняла, экзотическая еда – это то, от чего может стошнить.

А дело ей предстояло нешуточное – не то что происшествие на углу знакомых Пассейник-стрит и Вашингтон-стрит: дотронуться до останков утопленника, несколько недель пробывшего в воде. Одному Господу известно, как его исклевали хищные рыбы.

Как он будет пахнуть? Какая у него на ощупь кожа? Черри имела смутное понятие о том, что происходит с телом человека после смерти. Она знала, разумеется, что он начинает разлагаться. Но сколько времени это длится? Несколько недель или месяцев? А может, этот процесс длится годы? Если она не сумет сосредоточиться? Если она ничего не почувствует, прикоснувшись к трупу? Человек давно умер.

Ветер изрядно помотал маленький самолетик, тем более при посадке. Черри была рада, что не позавтракала. Молоденький обходительный полицейский помог ей спуститься по трапу на землю и усадил в машину.

Когда дверь в больницу отворилась, Черри обдало теплом, ноги заскользили по каменному полу. Встретила их дежурная сестра, а женщина-врач провела к лифту, и они спустились в морг.

Нельзя сказать, что Черри встретили холодно, но и особого радушия не выказали. Врачиха была настроена скептически. Странная затея – трогать трупы, что только не придумают люди с деньгами.

Врачиха усадила Черри на стул.

– Каталку с трупом я ставлю прямо перед вами, – произнесла она. – Мы обработали труп, обернули пластиковым мешком. Лишь рука снаружи осталась.

– Что это значит? У трупа одна рука?

– Прикасайтесь осторожнее, а то кожа моментально сходит. Вам маску дать?

Чтобы ее не стошнило, Черри была вынуждена собрать в кулак всю свою волю. Рука была как резиновая перчатка, наполненная холодной водой, и никогда в жизни Черри не ощущала такого сильного неприятного запаха. Но стоило ей прикоснуться к руке, как она увидела снег под ногами, и перед мысленным взором чередой поплыли разрозненные картины.

Что-то блестит, переливается… река… руки в крови… бегущая вода… ряд скалистых уступов… последний уступ… Из-под снега высовывается рука в оранжевом рукаве… в воде большой валун, впадины для глаз, темная щель – рот? В низу валуна сучья, как меховой воротник… он прыгнул… пошел ко дну…

Процедура отняла несколько секунд. Черри резко отодвинулась со стулом от каталки. Услышав, что дверь открылась, она сказала:

– Все. Теперь я могу идти.

Может, врачиха и ждала со стороны Черри каких-нибудь объяснений, однако расспрашивать странную гостью не стала. Самой же Черри говорить ничего не хотелось. То, что она делает, касается только ее и женщины, которая ей платит.

Вымыв руки, Черри с сопровождающим ее полицейским покинула больницу.

– От меня плохо пахнет? – спросила она его на обратном пути в аэропорт.

Тот засмеялся:

– Не понимаю, о чем вы.

– Чего тут непонятного, я плохо пахну?

– Хотите сказать, как тот труп? Нет, вам просто кажется. Это засело вам в голову и через несколько дней пройдет.

– Значит, я не пахну плохо?

– Нет. Вы хорошо пахнете.

– Правда?

– Да.

Черри откинула голову на подголовник. В ней боролись два противоположных чувства. Сострадание к тому человеку, который перенес страшные муки, холод безнадежности и упал в реку. И душевный подъем от сознания, что ей удалось это сделать. Удалось! Она как бы проникла в мозг другого человека и прочитала его мысли. Невероятно, непостижимо.

В аэропорту Рочестера Черри ждал мистер Абернети.

– Миссис Голдстон хотела бы познакомиться с вами, – произнес он. – Она живет в получасе езды отсюда. Я позволил себе забронировать номер в отеле, если вы решите остаться на ночь.

– Я бы с удовольствием, мистер Абернети, правда, с удовольствием, – чистосердечно отозвалась Черри. – Но завтра утром я должна быть на работе, иначе меня уволят.

– Вы служите в управлении дорожного транспорта?

– Да.

Черри подумала, что у нее нет даже лишней пары белья, и вообще – что ей надеть завтра? Вдобавок она рискует потерять приличную работу, если намерена продлить приключение. И конечно же, она не возьмет у миссис Голдстон никаких денег. За что деньги? За то, что она прочитала чьи-то мысли? Поездка оказалась интересной, просто замечательной, лучшего вознаграждения не придумаешь.

Нет, ей не хотелось возвращаться в свою жалкую квартирку на южной стороне города, не хотелось возвращаться в коридор, пропахший подгорелым маслом и жидкостью против тараканов. Вот бы улечься на свежие простыни в широкой кровати богатого номера отеля, а утром проснуться и обнаружить на столике рядом с кроватью чашку с горячим шоколадом.

– Как вы посмотрите, если я поговорю с вашим начальством насчет одного свободного дня?

Лицо Черри засветилось.

– Разве это возможно, мистер Абернети?

– В жизни все возможно, – улыбнулся тот.

– Тогда позвольте задать вам вопрос.

– Говорите.

– От меня плохо пахнет?


Черри провела с миссис Голдстон два часа. Она ощущала огромную комнату, в которой находилась. «Вот это да, – мелькало у нее в голове, – по сравнению с этим домом моя квартирка просто сарай».

– Хотите трюфель, милочка?

– А что такое трюфель?

– Объяснить трудно, надо попробовать. – Хозяйка положила трюфель на салфетку и протянула Черри. – Все, кого я знаю, обожают трюфели.

Миссис Голдстон призналась: она давно привыкла к мысли, что ее мужа нет в живых. Ей только нужно найти его и похоронить. Черри, в свою очередь, рассказала, что видела: как друг, чтобы спасти мистера Голдстона, пытался перейти реку, прыгая с камня на камень, но сорвался и упал в воду. Бурлящий поток потащил его вниз по течению.

Несмотря на постигшее ее горе, миссис Голдстон не теряла присутствия духа. Сидя у пылающего камина, она углубилась в воспоминания о муже.

Черри слушала как зачарованная. У нее сложилось впечатление, что миссис Голдстон не с кем поделиться. Богатство как бы отгородило ее от других людей. Черри слушала и завидовала. Как ей хотелось бы, чтобы у нее был такой же счастливый брак. Союз двух возлюбленных и друзей.

– Боюсь, я утомила вас своими разговорами. С тех пор как пришла весть о гибели Чарлза, у меня не было времени ни с кем пообщаться по-настоящему. Сначала улаживала дела мужа, потом приехали дети, затем готовились к заседанию совета директоров. Буквально ни минуты свободной… Я скажу Дэну, чтобы он утром прислал чек на ваш счет и доставил вас домой в целости и сохранности.

– Миссис Голдстон, я не могу взять деньги, которые вы предлагаете. Во-первых, это слишком большая сумма, во-вторых, такая поездка сама по себе достаточное вознаграждение. Я никогда не забуду ее.

– Чепуха! – отрезала старая дама. – Я всегда что говорю, то и делаю. И вам советую поступать так же. Чек будет отправлен завтра, как и условлено… Черри, по-моему, вы не цените свой исключительный, редчайший дар. Уверена, вам предстоит множество поездок.

Черри улыбалась, благодарила и думала, что ничего такого не случится.

– Мисс Мур, – произнес Абернети, – вас ждет машина.

– Мэм, – смущенно сказала Черри, – вы не будете возражать, если я попрошу кое о чем?

– Пожалуйста, не стесняйтесь.

– Могу я взять еще один трюфель?


Проводники-индейцы нашли тот похожий на человеческую голову валун. Начав с противоположного берега, они как бы повторили маршрут Берни Леннокса и в двухстах метрах от реки отыскали останки Чарлза Голдстона. Его убила упавшая сверху льдина. Раненый Леннокс попытался помочь другу, но у него не хватило сил перебраться через реку.

Весть о видениях Черри Мур из Форт-Фрэнсис распространилась по городам и весям. Она в одночасье сделалась знаменитостью. «Ньюсуик», «Пипл», «Попьюлар сайенс», «Нэшн» – все писали о девушке, которая разговаривает с мертвецами. Четыре ведущие телекомпании страны добивались у нее интервью, беспрерывно звонили участники вечерних бесед по радио, школы для незрячих детей наперебой приглашали ее выступить.

Миссис Голдстон сделала больше, чем обещала. В тот день, когда нашли тело ее мужа, она перечислила на банковский счет Черри дополнительно двадцать тысяч долларов. Она также послала ей коробку трюфелей и продолжала это делать в каждую годовщину их знакомства.

Теперь письма приходили Черри сотнями. Почта стала много для нее значить. Она оставила работу в управлении дорожного транспорта и жила на проценты с гонораров. После нескольких консультаций Черри стали признавать даже правоохранительные органы.

Она выехала из своей крохотной квартирки и купила каменный дом на берегу реки.

Исключительный дар принес Черри деньги, деньги принесли обеспеченность. Но главное, она стала нужна. В жизни появилась цель, и ради нее стоило жить и работать. О чем еще можно мечтать?

Черри жила в новом доме уже почти девять лет. Пейн помог ей перевезти вещи. На новоселье он подарил ей золотистого котенка, которого она назвала Трюфель. Скоро она познакомилась с мистером Бригемом, ее соседом-вдовцом. Ему было за семьдесят, но из него ключом била энергия, и он хорошо управлялся с техникой. Они проводили вечера, читая ее почту или беседуя, он – попивая свой любимый портвейн.

Жизнь Черри текла так, как она и вообразить не могла. Но Черри не могла забыть голос миссис Голдстон, когда она рассказывала о муже. Ради такой любви стоило жить. К ней любовь еще не пришла.

Хотя у Черри было множество знакомых, личный мир ее, в сущности, был очень узок. Пейну и мистеру Бригему иногда удавалось вытащить ее на какую-нибудь вечеринку с пожилыми женатыми парами.

Однако за последние девять лет у Черри было три ухажера. С первым ее познакомил мистер Бригем. Тот был профессором политологии и занимал гражданскую должность в министерстве обороны. Кроме того, профессор был завзятым футбольным болельщиком. Первое их свидание происходило на стадионе, где «Орлы» встречались с «Оленями». Черри удивило то, что нашелся человек, понимающий, как слепая может с волнением следить за матчем. Большинство людей не воспринимали ее как нормальное человеческое существо. Для них она являлась просто инвалидом. Второе свидание они провели на симфоническом концерте, третьим и последним был ужин, можно считать – прощальный. Профессору неожиданно предложили работу на Среднем Востоке. Бригем догадывался, что работа связана с ЦРУ. Он потом сказал Черри, что его друг продал дом, уехал и больше он о нем ничего не слышал.

Затем в связи с преступлением в Форт-Уорте Черри познакомилась в Далласе с капитаном полиции. Два года они встречались каждый месяц, чего, казалось, было достаточно для обоих. Будь Черри честна перед самой собой, она призналась бы, что их отношения носили чисто сексуальный характер. Самым недавним знакомым мужчиной был у Черри доктор из Денвера. В него она просто влюбилась.

Они встретились, когда Черри участвовала в осуществлении частного проекта в Пуэбло – археологических раскопках, предпринятых всемирно известным охотником за сокровищами Чейвином Маккивеном. Она работала с мистером Маккивеном и раньше, и, по некоторым данным, он благодаря ее помощи загреб несколько миллионов. Целью же этих раскопок стал мумифицированный труп старого индейца, замурованный в стене заброшенной медной шахты. Мистер Маккивен искал, естественно, золото, а не медь. Попытки Черри «прочитать» мумию ничего не дали. Что ж, такое случается. С мертвецами вообще ни в чем нельзя быть уверенным.

Поездка в теплые края оказалась очень кстати, поскольку стояла зима, и Черри не хотелось находиться в полумраке своего дома. Несмотря на слепоту, Черри вообще была создана для лета. Холод действовал ей на нервы и на мозг.

В канун ее отъезда охотники за сокровищами собрались в таверне у подножия горы Шайенн. Мужчины ценили это заведение за добрые порции жареного мяса, но коронным номером здесь было местное пиво.

Тот доктор был на короткой ноге с одной из поисковых компаний. Он подошел к столику Черри, выпил кружку, потом заказал пиво на всех.

Спускалась ночь, когда поисковики решили, что пора трогаться. Им еще час езды до Пуэбло. Но доктор не уходил, и у Черри, снявшей номер в «Броудмуре» в квартале отсюда, тоже не было особой причины уходить.

К полуночи «Улей» – так называлась таверна – был набит до отказа. Шум стоял невероятный. Посетители осушали кружку за кружкой. Официантки раскидывали по залу прилипающих к одежде жестяных пчелок – торговые знаки заведения. Настал час ночи, пошел второй. Черри и доктор, сплетя руки, говорили и смеялись все громче и громче, и, если не считать частых визитов в туалет, ей казалось, что никогда не было так весело и хорошо.

Утром он позвонил Черри на мобильный телефон, вечером, когда она уже прилетела в Филадельфию, – еще раз. Затем прислал большой снежок, упакованный в сухой лед и записку: «Ты молодец!» Когда Бригем положил ей снежок в руки, она поняла, что сердце ее осталось в Колорадо.

Всю неделю они обменивались телефонными звонками. В субботу доктор прилетел, чтобы пригласить Черри на ужин. Остановился он в отеле «Рэдиссон», а не в ее гостевой комнате. В воскресенье они оделись потеплее и в открытом автобусе совершили экскурсионную поездку по исторической части города. Доктор был превосходным рассказчиком, и казалось, точно знал, что надо сказать и когда. Он спокойно говорил и о ее слепоте и не старался подсластить пилюлю. Черри понимала, что его слова идут от сердца.

На следующий уик-энд Черри снова остановилась в «Броудмуре». Шел снег, доктор встречал ее в экипаже с настоящим кучером. Ей никогда не забыть позвякивание колокольчиков, мягкий перестук лошадиных копыт и потрескивание пружин в стареньком сиденье, когда доктор обнял Черри и положил ее голову себе на плечо.

Она провела у подножия горы Шайенн всю неделю и половину следующей. 2000 год стал самым счастливым годом в жизни Черри Мур.

Она вспоминала об этом с легкой грустью. Со временем все начало меняться. Часто встречаться было невозможно из-за его долгих дежурств и других обязательств, да и она часто находилась в поездках. Его звонки становились реже, и Черри с сожалением осознала, что их пути расходятся.

В автоответчике раздался щелчок, и она услышала голос детектива Пейна.

– Черри, ты дома?

Она отложила котенка, подошла к телефонному столику, нащупала трубку.

– Джон, я задумалась и не услышала звонка.

Джон Пейн являлся единственным, с кем Черри бывала абсолютно откровенной. Именно на него она изливала свои заботы и беды, когда с ней случались приступы откровенности.

Черри ценила Джона: он был первым, кто принял ее всерьез. На этом прочном основании вырастала их дружба. На берегах Делавэра и озера Фрэнсиса, в Арканзасе и Колорадо – Джон всегда был с ней в решительную минуту.

Надо признать, что в первые недели знакомства Черри разбирало чисто женское любопытство. Такой молодой и уже детектив – это поражало воображение двадцатипятилетней девушки. Она помнила, как была разочарована, узнав, что он женат. Потом спохватилась: какая глупость с ее стороны.

Доктор из Денвера был похож на Джона Пейна. Ни один из них ни при каких обстоятельствах не впадал в панику. Оба воплощали спокойствие и порядок. Казалось, не существует поломки, которую они не могли бы починить, и нет проблемы, которую не могли бы решить. При всех своих завидных качествах оба отличались скромностью. Люди дела, а не слова.

Вскоре после инцидента с Пазловски Пейн познакомил Черри со своей женой Энгой. Они втроем делали вылазки на природу, захаживали посидеть в кафе. Потом Энга перестала появляться, и Джон объяснил, что она предпочитает побыть дома. Интуиция подсказывала Черри: у супругов что-то разладилось.

Миновало девять лет. Джон Пейн по-прежнему оставался ее лучшим другом. Черри понимала: он даже самому себе не признается, что она для него больше, чем друг. Джон сдерживал себя, а она не давала повода к иным отношениям. Люди научились побеждать взаимное половое влечение и даже получать удовольствие от дружеского общения. Видит Бог, если бы у Черри появилась возможность стать миссис Пейн, она ухватилась бы за нее обеими руками, но такой возможности не было и никогда не будет. Джон ни разу не посетовал, что у него не ладится с женой, а Черри никогда не решилась бы покуситься на чужую семейную жизнь, поскольку хорошо знала, что такое потеря. Она потеряла свое прошлое и все, что в нем было. Даже врагу Черри не пожелала бы такого одиночества, какое иногда охватывало ее.

– Тебе взять что-нибудь китайское?

– А себе возьмешь шотландское виски?

– Только если ты возьмешь что-нибудь китайское.

– Тогда возьми мне креветок с устричной подливой.

– Буду через полчаса, – сказал он и повесил трубку.

* * *

В кухне Пейн поставил на поднос тарелки с едой, бутылку виски и принес все на лужайку за домом, даже не расплескав коктейли.

– Ты голодна? – спросил он, подвигая к Черри стакан с виски.

– Нет, – вздохнула она и отпила немного. – Может, через три минуты аппетит появится. – С шорохом накатывались на берег волны от прошедшего катера. – Давай просто посидим, расслабимся.

Пейн с тревогой посмотрел на Черри:

– Ты в этом году обязательно отдохни. Купи тур в Европу. Или поваляйся на пляже где-нибудь в Калифорнии.

– Нет уж, хватит с меня пляжей, – улыбнулась она, по звяканью льдинок в стакане у Джона догадавшись, что он сделал несколько глотков. – Джон, разве ты не чувствуешь, что приходит весна? Скоро станет совсем тепло. Люблю посидеть у реки. Слышишь, как поет вода?

– Ты с Норвича не вылезала из дома, – проворчал он.

– Неправда, я и в Питсбург ездила. Ты тогда похвалил меня.

Пейн помнил, какое трудное дело выпало Черри в Норвиче. Она долго не могла избавиться от назойливых страшных видений и каждые две-три недели звонила в управление полиции штата Коннектикут узнать, установили ли личность подозреваемого. Нет, не установили.

«Если бы он знал, как мучают меня ночные кошмары и головные боли, то заставил бы меня пойти к доктору», – думала она. Но есть проблемы, которыми не хочется делиться даже с лучшим другом. Свои болячки надо оставлять при себе.

– Вы-то с Энгой тоже хороши. Когда последний раз куда-нибудь выходили? А уж о совместном отдыхе я не говорю. Сколько лет мы с тобой знакомы, ты ни разу не рассказал об отпускных впечатлениях. Впрочем, погоди, погоди, годика два назад ты, кажется, перекрасил во время отпуска стены спальни! – Черри фыркнула.

Пейн вскинул руки:

– Мы говорим о разном, Черри! Мы с Энгой не всегда сидим по вечерам дома. Кроме того, мы вечно спорим, куда пойти. Мне, к примеру, хочется отдохнуть, а она тянет меня по магазинам или на экскурсию. Вот и получается, она идет с подругами, а я болтаюсь дома.

Черри хотела что-то сказать, но передумала и подняла стакан.

– За наш Делавэр!

– За Делавэр.

Солнце садилось, повеяло холодом.

– Похоже, нашу еду надо в микроволновку, – произнесла она, поежившись.

– Господи, я совсем забыл о еде! Есть предложение: еще по порции виски – и в дом.

– Хороший ты сыщик, Джон, – угадываешь желания, – улыбнулась Черри, поджимая ноги.

5

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Среда, 4 мая

Сайкс возвращался в Уайлдвуд без труб, без барабанов. Даже в «Патриоте» ни строчки, в «Патриоте», где осенью 1976 года он несколько недель подряд был первополосной новостью!

Не многие вспомнили бы его имя. Он совсем не походил на того диковатого парня, каким был в двадцать пять. Сейчас Сайкс выглядел старше своих лет: глубокие морщины на лице, клочковатые седые волосы, опухоль на левой стороне шеи. Люди избегали встречаться с его недобрым взглядом. Когда Сайкс появлялся на горизонте, они опускали головы или отворачивались, как, например, женщина, лежащая в своей постели в Элмвудском приюте, увидев, что Сайкс протирает тряпкой зеленый линолеум в коридоре Эндрю Марки.

Сам Эндрю Марки вспомнил бы Сайкса. После стольких долгих лет он вряд ли узнал бы его. Но имя его благодаря Сьюзен он бы вспомнил. Та хотела, чтобы отец знал, чем она кончила после того, как его посадили. Чтобы знал, что его дочь трахается с подонками из трейлерного парка, от которых он всю жизнь хотел уберечь ее.

Когда дочь Эндрю Марки найдут убитой, к нему придут люди, начнут расспрашивать. Сайкс не мог допустить, чтобы тот ответил на их вопросы.

* * *

Единственным условием досрочного освобождения Сайкса было его обязательство устроиться на работу. Выйдя на свободу, он попал под опеку пожилого полицейского служаки, который вместо встреч довольствовался более или менее регулярными телефонными звонками от поднадзорного. Так он облегчал себе жизнь перед пенсией.

Согласно положению о местах заключения, осужденным полагалось платить за работу. Трудовой тюремный стаж Сайкса составил три десятилетия. Оплата – сорок шесть центов в час. На полученные деньги Сайкс купил трейлер и джип.

Он посмотрел на изрытую колесами дорогу и на верхушки деревьев над стареньким трейлером соседки. Унылый пейзаж дополняли ржавеющие кузова легковушек, покрышки, негодные запасные части, сиденья с торчащими пружинами. Вороны раздирали пластиковые мешки, и бездомные собаки растаскивали мусор между деревьями.

Трейлер Сайкса был выкрашен в ярко-голубой цвет и стоял на четырех блоках из известняка. На крыше среди ржавых консервных банок торчали три телевизионные антенны. От ручейка за трейлером несло запахом нечистот, более или менее сносным зимой, но в августе вонь была нестерпима.

Ветер из окна, загороженного листом картона, пошевеливал помятую занавеску. Сайкс выудил пачку «Мальборо» из кармана. Выбил сигарету на ладонь, а пачку кинул на стол, распугав тараканов. Закурил и почесал болячку на шее.

Сайкс рос неподалеку отсюда. Его отец, Оберлейн, привез его мать в Сосновую пустошь сразу после войны, когда солдаты, возвращавшиеся из Франции, разъезжались по предместьям в поисках спокойной жизни. Оберлейн не был фронтовиком. Его только что выпустили после отсидки в одной из тюрем Ньюарка, и он решил, что на окраине легавых будет меньше, чем в городской толчее.

Но жизнь в предместье оказалась не слаще городской. Судьба искушала отца и тут, и вскорости его застрелили при попытке ограбления автозаправки недалеко от Эйвелона.

На кухонном столе у Сайкса лежала раскрытая телефонная книга. На ней черным было обведено «Дж. Линч». Джим Линч – так звали начальника городской полиции. Но когда Сайкс подъехал к дому 26 по Атлантик-авеню, на дверях значилась другая фамилия – О'Шонесси.

Фамилии Марки в городском справочнике тоже не было. Это означало, что Сью либо умерла, либо вышла замуж и переменила телефонный номер, либо вообще уехала из Уайлдвуда. Выяснить, где сейчас живет бывший начальник полиции и бывшая возлюбленная, он теперь один не сумеет.

Сайкс закурил и раздвинул выцветшие занавески. Соседский трейлер стоял метрах в тридцати от его жилища, и он мог видеть прикрепленные к стенке картинки из журналов, портреты прославленных автогонщиков и звезд рока восьмидесятых годов, развороты с голыми девочками из «Плейгерл».

Сайкс переложил из сумки в холодильник пиво, хлеб, копченую колбасу, пакет горчицы. Лотерейные билеты он сунул в карман.

Купить кое-какую мебелишку для уюта было еще легче, чем джип. Оплачивать товар можно в рассрочку на протяжении года. «Всего года?» – хохотнув, переспросил он продавщицу. «Целый год! – подумал Сайкс. – Если б они знали…»

Последнее время Сайкс часто думал о тюрьме и вспоминал, как в первый же день попал на прием к докторше-психиатру. Он мотал срок в Льюисберге, штат Пенсильвания, когда в целях улучшения пенитенциарной системы правительство начало федеральную программу приватизации мест заключения. В одну из таких тюрем вместе с семьюстами пятьюдесятью другими осужденными и закатали Сайкса. Находилась эта тюрьма в Тексоме, штат Оклахома.

Частная тюрьма – подобной Сайкс не видывал. Административные коридоры украшали картины, пол в комнатах отдыха был устлан ковром, в столовых играла негромкая музыка, спортивные залы напоминали оздоровительные курортные клубы.

– Хорошо, что вы попали к нам, мистер Сайкс, – сказала врачиха, протягивая ему маленькую сухонькую руку. – Надеюсь, персонал нашего реабилитационного центра понравится вам больше, чем мужланы в Льюисберге.

Под стильной короткой стрижкой белокурых волос у врачихи виднелись вытянутые капли красных сережек, которые показались Сайксу каплями крови. Она села и с искрящимся шорохом нейлона положила ногу на ногу. Он чувствовал запах дорогой пудры, идущей от ее тела, необычный, приятный, не то что запах дешевого порошка, который накладывала на дряблые складки шеи его мать, накладывала долго, старательно и потом выглядела так, будто ее ударили мешком с мукой.

– Не хотите ли попить, мистер Сайкс? – Врачиха взяла графин из нержавеющей стали и налила ему воды. В стакане мелодично позвякивали льдинки.

За окном на ветру плясали снежинки. По краям рам с пуленепробиваемыми стеклами оседал иней. Между двумя пуговицами у врачихи разошлась блузка, и Сайкс не отрываясь смотрел на ее белый плоский живот.

– Как, нравится? – спросила она.

Сайкс поднял голову. Ничего подобного он в жизни не видел.

– Я дам вам все возможности к самовыражению. В нашем центре есть, разумеется, свои правила, но они не запрещают говорить то, что вы думаете.

Ее слова падали медленно и мерно и, как кирпичики, становились одно к одному.

– Вы хотите вернуться туда? – Врачиха протянула руку к окну, словно указывая на мир, лежащий где-то там, далеко.

Сайкс смотрел на нее и молчал.

– Подумайте, как вы росли. У вас не было условий для нормального развития. Ваши родители, учителя и полицейские сделали вас таким, какой вы есть.

Теперь она левую ногу закинула на правую.

– Вы должны научиться сдерживать эмоции, мистер Сайкс, направлять ваше недовольство в безопасный канал. Постоянно контролировать свой темперамент. Таковы правила, принятые в человеческом сообществе, и условие вашего возвращения к нормальной жизни.

Возвращения? Неужели он в самом деле может выйти на свободу?

За долгие годы заключения Сайксу довелось переменить несколько профессий – работал в металлообрабатывающем цехе, на молочной ферме, последним в группе получил удостоверение механика-ремонтника бытовых приборов.

«Вы должны овладеть каким-нибудь ремеслом, – говорили тюремным птахам. – Тем, кого выпустят под надзор полиции, будет предоставлена работа, не бог весть какая и с минимальной зарплатой, но все же…» И вот им, сорока-, пятидесяти- и шестидесятилетним приходилось начинать с нуля.

Вставало и садилось солнце, шли дни, мчались недели, летели месяцы. Семидесятые годы стали восьмидесятыми, те плавно перетекли в девяностые, а там и новое столетие наступило. Каждую неделю психиатричка назначала Сайксу пятнадцатиминутный сеанс для выработки его будущего жизненного уклада, и за время, что он провел в тюрьме, переменилось лишь одно.

Постарела докторша.

Сайкс схватил сигареты, спустился по ступенькам трейлера, кинулся к джипу и дал газу. С капота соскочил перепуганный черный кот.

Сайкс проехал под замысловатой аркой из витого железа с изображением херувима и снопа пшеницы – то был памятник основателю парка, который мечтал, что после Второй мировой войны счастливые семьи станут собираться на лужайках под роскошными соснами, купаться в бассейне, жарить на вертеле мясо, играть в бадминтон, – и выехал на главную автомагистраль штата.

Парадиз не стал местом летних вылазок на природу, сюда не тянулись туристы. Он превратился в территорию, где тусовались байкеры, наркоманы, проститутки.

По автомагистрали Сайкс домчался до Грэсси-Саунд, затем свернул направо и поехал вдоль петляющей речки. Когда-то здесь пролегала дорога для тяжелых грузовиков, гордость инженерной строительной мысли сороковых годов. Теперь же только чайки клевали тут устриц, да змеи и черепахи выползали погреться на солнышке.

Старики помнили, как все начиналось. Жарким летом 1942 года команда лесорубов, оснащенная новейшей по тем временам техникой, начала проходку лесных болот. Стремясь найти решение проблемы растущих промышленных и бытовых отходов Северо-Востока, ученые придумали использовать болота Нью-Джерси для сброса побочных продуктов производства химических фабрик, биологических лабораторий, муниципальных и частных больниц.

Для осушки болот и отвода воды нанимали местных жителей за девять долларов в день. Старики помнили палящее солнце, от которого клочьями лезла кожа и темнело в глазах, укусы гигантских пауков и прочих насекомых и до крови расчесанные ужаленные места, болезненные ожоги ядовитых растений, диарею от гнилой воды. Не забывалось, как день и ночь стучали копры и скрежетали буры. Землю долбили и буравили не для того, чтобы добыть нефть, газ или воду, а чтобы получше ее продырявить.

В 1944 году, когда закончились работы по осушению, сюда пошли грузовики, они сбрасывали мешки с мусором, старые ящики, вышедшую из строя домашнюю технику и прочий хлам в огромные ямы.

Так продолжалось несколько десятилетий. Потом начали поговаривать о необходимости защищать окружающую среду. На свалке стали попадаться части человеческих тел и человеческие органы, брошенные наркотики, рентгеновские снимки, канцерогенные отходы. Вся эта нечисть гнила, разлагалась, заражала реку до самого залива. Здешние места стали называть Черным болотом.

В начале шестидесятых власти прекратили сброс мусора и отходов. Рабочие бригады закрывали металлическими крышками отверстия в земле, дорожные команды огораживали опасную территорию. Поползли слухи о безглазых крысах, беспанцирных черепахах, облысевших барсуках. Рассказывали, будто птиц, пролетающих над болотом, подхватывает идущий с земли поток отравленного воздуха, и они умирают на лету. Уверяли, что кто-то видел пауков величиной с тарелку и червей с клыками. Даже любознательные подростки боялись подходить к ограде с нарисованным зеленым черепом и скрещенными костями. Возникла идея устлать ее металлическим покрытием. С окрестностей Ньюарка стали свозить сюда крупный и мелкий металлолом: автобусы, легковушки, дорожные знаки и бытовые холодильники. Сейфы, подставки для картотек, кровати.

Постепенно предшественники современных защитников окружающей среды поняли всю серьезность сложившегося положения и развернули кампанию по переселению окрестных жителей в другие части округа.

Для маленького Сайкса Черное болото было местом ребячьих игр. Тут сбывались простенькие детские мечтания: лазай где хочешь, делай что хочешь, ломай что хочешь. Для Сайкса болото стало местом, где он хранил нехитрый запрещенный товар. Взрослый Сайкс привозил сюда и прятал тела убитых им людей.

Он проехал внутрь ограды, испещренной надписями и рисунками. На ней был изображен футуристический знак опасного химического заражения. Поставил джип в кустах и приблизился к месту, где колючая проволока была отодвинута и образовывала проход.

Земля была покрыта серебристым инеем. Сайкс шел между рядами опрокинутых автомобилей, оставляя следы своих башмаков. С земли поднимался запах гнили и нечистот.

Сайкс приблизился к груде допотопных автобусов, выпущенных еще в начале двадцатого века. Некоторые лежали на боку, другие были опрокинуты вверх колесами. Один, без осей и колес, с полустершейся надписью «Флэтбуш-авеню», стоял на каких-то деревянных чурбанах. Сайкс выбил из пачки сигарету, прикурил и шагнул в открытую дверь автобуса.

Задние сиденья были сняты, вместо них лежал матрац. Среднюю часть пола прикрывал лист фанеры. Сайкс встал на одно колено и поднял лист. В лицо ему ударил тяжелый запах, идущий из самой глубины ямы. Когда-то она была закрыта чугунной крышкой, которая сломалась пополам, когда в шестидесятых годах кран ставил сюда автобус. Половина крышки упала вниз, и с течением времени ядовитые пары прожгли в автобусе пол. Сайкс еще в детстве нашел эту дыру.

«Никто не знал и не мог знать, что́ скопилось в яме. Наверняка цезий 137, радий, ртуть…»

Доктора нашли в костном мозге Сайкса радионуклиды и изотопы с периодом полураспада четыре миллиона лет.

Медики даже начали поговаривать о том, чтобы провести радикальный анализ почвы в той части Нью-Джерси, где вырос Сайкс. Это его напугало до смерти. Одному Богу известно, что им попадется, если в поисках причин ракового заболевания своего пациента дойдут до Черного болота. К счастью, дальше разговоров медицина не пошла. Медики объявили, что заболевание Сайкса – явление случайное, одна из тех догадок, что предлагает людям природа. Это означало, что до обреченного заключенного никому нет дела.

Сайкс лег на живот и стал водить ладонью по краю отверстия, пока не нащупал пистолет, висящий на штыре, вколоченном в землю. Пистолет покрывали пятна ржавчины. Он сунул его за пояс и положил лист фанеры на место.

Теперь надо наверстывать упущенное.


Сайкс сунул монету в щель телефона-автомата и набрал номер.

– «Радио Уайлдвуд» слушает.

– Позовите Рики.

Глядя на телевизионный экран в витрине напротив, Сайкс потер пальцем полоску на лотерейном билете. Он не знал, кто придумал эту игру, но придумано здорово. Миллион долларов, если потереть в определенном месте.

– Погодите минутку, – сказали в трубке. – Рики отошел.

Рядом с Сайксом стояла женщина, держащая плакат с изображением штата Техас.

– Рики слушает.

– Это я. Раздобыл?

– Да.

– Я здесь, рядышком.

На поблескивающем тротуаре расселись чайки, образуя букву V. Дверь из помещения радиостанции отворилась, и порывом ветра приподняло плакат с полуголой девицей, прикрепленный к стене холла. На улицу вышел прыщеватый парень лет восемнадцати, с которым Сайкс познакомился в зале игровых автоматов на Атлантик-авеню.

– Тут ровно полсотни, – произнес Сайкс и протянул парню пачку десяток и пятерок.

Тот огляделся и, достав из кармана рубашки фотокарточку размером три на пять сантиметров, подал ее Сайксу.

– Тут есть все, о чем договаривались. Только что из Интернета.


Возвращаясь к себе, Сайкс поглядывал на карточку. Значит, она жива! Только фамилия у нее теперь другая, не Марки. Интересно, какой у нее дом? И есть ли у нее деньги?

Уильям и Сьюзен Пакстон, Глостер-Хайтс, штат Нью-Джерси, Куэйл-авеню, дом 1515. Рики сказал, что это недалеко от Филадельфии. Значит, она все-таки поехала навестить свою тетку и дядю. Может, отправилась как раз в тот день, когда он загремел за решетку.

Сайкс откупорил банку с пивом и набрал номер телефона.

– У телефона Ло, – услышал он мальчишеский голос.

Неужели ребенок? В ее-то возрасте?

– Позови Сьюзен.

– Бабушка на работе. Будет дома в семь часов.

Сайкс посмотрел на телевизионный экран, где на фоне зеленоватых океанских волн сыщик Магнум дрался на дуэли со своим боссом.

– Это говорит мистер Хиггинс из церковного совета. Я насчет бесплатных обедов. У тебя есть ее рабочий телефон?

Мальчуган отчеканил номер.

– Спасибо, – сказал Сайкс и набрал его. Интересно, как она выглядит? Столько лет прошло.

– Магазин Кармелы, – произнесла Сьюзен.

Ее голос звучал грубее, чем он его помнил, но лишь чуть-чуть.

– Алло, – хрипло сказал он.

Рука потянулась к болячке на шее, и в животе болезненно шевельнулось что-то очень знакомое. Он вспомнил ее влажные волосы у себя на груди и запах земляничного шампуня. Она с детства любила все земляничное: мороженое, земляничную губную помаду, земляничную жвачку. Наверное, поседела баба или красит волосы?

– Как проехать в ваш магазин?

6

Филадельфия, штат Пенсильвания

Пятница, 6 мая

Сьюзен Марки-Пакстон подсчитывала дневную выручку, когда муж позвонил ей третий раз.

– Слушай, ребятня не желает сосисок. Жареного цыпленка им, видите ли, подавай. Может, купишь по пути?

– Ну сколько же еще они пробудут у нас? – деланно проскулила она.

– Это ты вздумала пригласить их, а не я! И потом – разве не ты в прошлом году говорила, что хочешь еще одного ребенка?

– У меня скоро климакс, – сухо парировала она. – А когда у женщины климакс, она что угодно скажет… Ладно, так и быть, заеду, куплю им жареного цыпленка. Ты им только ничего сладкого не давай. Вчера вечером объелись пирожными и не стали ужинать. И вообще я не хочу, чтобы Линдси подумала, будто мы их черт знает чем кормим.

– Когда же они уедут?

– Через два дня, Уильям. Слушай, ты вечно обо всем забываешь. Позвони Гроггу, пусть он приготовит хорошую баранину.

– По прогнозу, все выходные будет дождь.

– Ничего, наденешь шляпу! – весело воскликнула она. – Мечтаю о баранине с вертела, такой, как ты всегда делаешь.

– Не подлизывайся.

– Я не подлизываюсь. И никакого сладкого ребятишкам, понял? Я скоро приеду. Пока, дорогой.

– Пока.

Сьюзен посмотрела на продавщицу. По пять сережек в каждом ухе, проколоты брови, проколотый язык. Семнадцать годков, зовут Шакра. Кому вздумалось назвать свою дочь Шакра?

Когда Сьюзен первый раз беседовала с новенькой, та начала с того, что нагло спросила, какие скидки полагаются служащим. Сьюзен сразу дала бы девчонке от ворот поворот, но Шакра являлась дочерью судьи, который ухаживал за хозяйкой магазина.

– Мне кажется, она ворует. – Сьюзен поделилась сомнениями с подругой-ирландкой.

– Как она может воровать? – возразила подруга. – Мне самой эта девчонка не по душе, но раз Кармела решила ее взять, ничего не поделаешь.

– И все равно я знаю, ворует, поганка. Чует мое сердце.

– Но как, как? – Подруга сняла с вешалки шарф и обмотала седеющую голову.

– Не знаю как, но ворует. Я таких, как она, за сто метров узнаю. – Сьюзен прищурилась и поджала губы.

– Издали узнаешь, да? И где же ты этому научилась, милочка?

– Нигде не научилась, Эллен, нигде. Просто сама такая же была. Даже похуже.

– Хуже, чем Шакра?

– У меня даже кликуха была, только не спрашивай какая.

– Ладно, лови свою воровку. Прямо и начинай с завтрашнего дня. А сейчас – по домам. Погреться, как говорится, у семейного очага. Послезавтра уже пятница. Ну, будь! – Эллен накинула плащ и ушла.

К пяти часам продавщицы разошлись по домам. Оставалась лишь Мелисса. Сьюзен заперла дверь, оставила ключ в замке, потом повернула вывеску в витрине – «Закрыто» – и выглянула наружу.

Дождь лил как из ведра. Противоположная сторона улицы терялась за серой пеленой. Пешеходы с зонтами и в шляпах, надвинутых на самые уши, метались между автомобилями и огромными лужами.

Мелисса могла уйти вместе со всеми, но она любила оставаться до закрытия магазина. Стеснительная девочка, живет со своей бабкой у рынка на Вашингтон-стрит. Одно плохо: забывчива, бедная, но никогда, если дело касалось денег. Мелиссе нравилось собирать разбросанные по прилавкам вещи и развешивать их по местам – занятие, которое другие продавщицы терпеть не могли.

– Ты можешь хоть иногда уходить домой вовремя? – нарочито строгим тоном произнесла Сьюзен. – Давай-ка собирайся. Я сама все приберу.

– Ничего, мне не трудно, – проговорила Мелисса.

– Я что сказала? Домой!

Мелисса двинулась в комнату отдыха взять свои вещи. Через две минуты вышла, отперла входную дверь и исчезла.

Кассовые ленты показывали, что день выпал неплохой. На следующей неделе придет новая партия. Лето еще не начиналось, а они распродали почти все летние вещи. Да, время не ждет.

Кассовые ленты, выручку наличными и чеки Сьюзен положила в конверт, конверт убрала в сейф и стала развешивать по местам разложенные для показа вещи. Так, это сюда, это туда, свитера на карусельную вешалку.

В этот момент звякнули колокольчики на двери. Она услышала, как из водосточных труб хлещет вода. Дождь был холодный: по шее у нее побежала дрожь.

– Ну что ты там еще сегодня забыла, Мелисса? У тебя совсем дырявая память стала. Может, тебе следует попить какое-нибудь лекарство?

Почувствовав неладное, Сьюзен повернулась. Это был тот самый странный мужчина в дождевике и помятой шляпе, надвинутой до самых бровей, который заходил еще днем в обеденный перерыв. Он был не похож на человека, делающего подарки жене и уж тем более покупающего дорогие вещи, какими торгуют в магазине Кармелы. Сьюзен он сразу не понравился.

– Извините, но магазин закрыт, – заявила она и выразительно посмотрела на камеру. «Надо было запереть после Мелиссы дверь», – мелькнуло у нее в голове.

Сьюзен вспомнила, что днем заметила, как этот посетитель интересовался расположением камер, как ходил по магазину, словно что-то высматривая, брал и откладывал в сторону вещи, почти не глядя на них.

– Мы закрываемся в пять. Приходите, пожалуйста, завтра.

Человек ощерился, показав плохие зубы. Горло у него по диагонали прорезал глубокий шрам. Из-за одного уха торчал безобразный нарост. Сьюзен не знала этого человека, точно. Такие лица не забываются. И все же, и все же…

Внезапно Сьюзен сделалось дурно. Показалось, что перед ней появился парень, похожий на убийцу Мейсона. В помещении раздались два громких хлопка. Ноги у Сьюзен подогнулись, она упала на колени, не выпуская свитеров из рук. Одна пуля застряла у нее в спине, другая прошила плечо.

Сайкс, Эрл Сайкс. Не может быть.

Сайкс приставил пистолет Сьюзен ко лбу и выстрелил в третий раз. Пуля прошла навылет. Тело Сьюзен дернулось, и она упала лицом на пол.

Сайкс надвинул шляпу еще ниже и, пряча лицо от камер, двинулся к выходу, запер дверь снаружи и влился в толпу спешащих домой прохожих.


Когда прибыла полиция, «БМВ» Кармелы стоял перед магазином. Рассвет еще не наступил, а дворники и мусорные машины уже были на улицах.

Всю ночь муж Сьюзен искал ее. Он звонил в управление полиции Пенсильвании и Нью-Джерси, выяснял, не попала ли она в дорожно-транспортное происшествие. По его просьбе полиция в Глостер-Хайтс просмотрела список пропавших без вести за последние полсуток. Естественно, что первым делом он связался с полицией Филадельфии, которая примчалась в магазин, где работала Сьюзен. Магазин заперт, в нем темно, и никаких признаков взлома.

В три часа ночи патрульный из полиции штата Нью-Джерси обнаружил принадлежащий Сьюзен автомобиль на платной стояке около моста Уолта Уитмена. Потерявший от горя голову Уильям Пакстон позвонил Кармеле домой, умоляя приехать и открыть полиции дверь в магазин.

Кармела отперла замок и нащупала около двери выключатель. Один полицейский вошел вместе с ней. Двое других топтались у входа, не зная, что делать дальше. В магазине все было в полном порядке. Даже пустые денежные ящички, как и положено, были поставлены на кассовые аппараты.

– Послушай, Фреско, заглянул бы внутрь, посмотрел примерочные, – сказал один.

– Посмотреть можно, – вздохнул другой и, позвякивая подвешенными к поясу наручниками, двинулся в глубь помещения.

– По-моему, здесь все в порядке, – произнесла Кармела, обращаясь к вошедшему полицейскому. – Если с Сьюзен что-нибудь случилось, то не в магазине. Хотите, чтобы я открыла сейф?

– Нет необходимости, мэм. И так все ясно.

В этот момент раздался стук упавших на пол наручников и душераздирающий крик.

Эту историю потом рассказывали во всех полицейских участках города. С годами она стала обрастать ужасными подробностями и делалась все страшнее и неправдоподобнее. Однако сам Фреско не любил ничего вспоминать, поскольку споткнулся о ногу мертвой женщины и упал лицом на ее разбитую черепную коробку.


В половине шестого на место происшествия прибыл детектив Пейн. Волосы и лицо у него были мокрые от дождя. В руках он держал бутылку минеральной воды. Ему немедленно доложили, что труп, к сожалению, не остался нетронутым. Неблагоприятное обстоятельство для продвижения по службе – уткнуться мордой в расплющенные мозги мертвеца. Однако у молодого Фреско хватило духу привести себя в порядок и не покинуть свой пост. Пейн одобрительно потрепал полицейского по плечу. Другой на его месте потребовал бы после шоковой терапии распоряжения сидеть за бумажками вместо того, чтобы мотаться по улицам.

Пейн выслушал доклад старшего по наряду. Фреско дежурил у входа и никого в магазин не пускал.

На рассвете прибыла передвижная лаборатория. Начали снимать отпечатки пальцев.

– Постарайтесь поосторожнее принести сейф. Я хочу, чтобы хозяйка заглянула туда.

Техник-эксперт кивнул.

Пейн пошел вдоль задней стены помещения и с разных сторон осмотрел труп. Потом присел и кончиком авторучки стал поочередно приподнимать пальцы погибшей. Затем таким же манером отодвинул волосы с лица. Его охватила острая жалость, когда он увидел, как красива когда-то была эта женщина. От выстрела в лоб осталось отверстие диаметром с карандаш, заднюю же часть черепа сильно разворотило. Но пули нигде не видно. Она была уже на излете и не могла пробить ни деревянные полки, ни тем более каменную стену.

Пейн осматривал вешалку с белыми блузками и желтыми водолазками, и в свете своего фонарика заметил в складке одной из них серую метку. Он присмотрелся и между двумя свитерами увидел пулю – целую, не помятую. Это не могла быть пуля от выстрела в голову. Она прошила тело, не наткнувшись ни на кости, ни на сухожилия. Значит, след от одного из двух выстрелов в грудь.

– Я нашел пулю! – крикнул он технику-эксперту. – Оставляю ее на месте.

Как только открыли сейф, Кармела нашла в нем дневную выручку наличными и кредитными карточками. На отдельном листе бумаги рукой Сьюзен была подсчитана итоговая сумма. В ящике для мелочи оказалось триста долларов и чековая книжка.

Единственное, что пропало, – пленка из видеокамеры. Позднее ее обнаружили в кармане новой продавщицы Шакры.

Пейн теперь был убежден: мотивом преступления являлось не ограбление. То, что произошло, носило сугубо личный характер. Следует допросить ее мужа.

Зазвенел телефон. Трубку взяла Кармела. Привлекательная женщина и дела успешно ведет. Он видел статью в каком-то журнале, где сообщалось, что она владеет магазинами в Бостоне и Вашингтоне, округ Колумбия, и намерена заняться торговлей мужской одеждой.

Хотя Кармелу подняли посреди ночи из постели, ее прическа и грим были верхом совершенства. Благодаря богатству, красоте и умению держать себя она легко находила общий язык со сливками общества.

Но прелестные черты Кармелы как водой смыло, когда она поднесла трубку к уху. Губы задрожали, взгляд погас, и лицо приобрело растерянно-отсутствующее выражение, которое Пейну часто приходилось наблюдать у людей в беде. Он слышал голос в трубке, мужской голос: «Алло! Алло!..» Пейн взял трубку из рук Кармелы и узнал на другом конце провода Уильяма Пакстона. Он попросил его позвать к телефону полицейского, который дежурил сегодня, потом набрал девять-один-один и вызвал «скорую помощь». Накидывая на Кармелу пальто, он видел, как посинели у нее губы.

На несколько секунд его внимание привлекли цветные фотографии, кнопками прикрепленные к стене. Люди вокруг праздничного пирога на чьем-то дне рождения; вылазка на природу, народ в шортах и футболках; три женщины – одна из них Кармела, другая Сьюзен – пьют шампанское на яхте. Угадать Сьюзен на карточке легко: золотистая кожа, большие глаза, распущенные волосы. Лет за сорок, здоровая и счастливая.

Но счастье – относительное понятие, случается, что и мужья и жены сбиваются с пути истинного.

Если присмотреться хорошенько, у каждого есть что скрывать.

У каждого.

7

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 7 мая

Холод, пришедший с Великих озер в первую неделю мая, посеребрил городские пляжи.

Исчезновение Энн Карлино оставалось главной новостью побережья. В сегодняшней газете говорилось:

«„Эчо энтерпрайсис“ обещает вознаграждение размером 50 тысяч долларов за информацию, которая может привести к задержанию преступника».

Ниже – выразительная строка:

«Полиция в растерянности».

На горячую линию в полиции обрушился шквал телефонных звонков, но ни один не прояснил ситуацию. Шофер грузовика на маршруте Нью-Йорк – Делавэр утверждал, что на Льюис-Фэрри видел девушку, похожую на Энн. С ней был мужчина постарше ее. На ней был шарф, закрывавший губы. Он еще подумал, что у нее там синяк или царапины.

– Глаза какого цвета? – спросил дежурный.

– Я не заметил.

Водителя любезно поблагодарили за содействие.

Где только не видели Энн! В мотелях, отелях, на автозаправочных станциях, даже в казино Атлантик-Сити. Это не помогло найти ни Энн, ни какого-нибудь свидетеля.

Правда, доказательства кое-какие имелись. Группа крови, следы которой обнаружили на сточной трубе, была та же, что и у пропавшей. Несколько волосков с места происшествия совпадали с теми, которые застряли в щетке для волос в ванной комнате у Энн. Золотые часы, найденные под трубой, родители подарили Энн в феврале ко дню рождения. Под защелкой браслета Гас Мейерс, шеф химической лаборатории, углядел частицы непонятного вещества и послал часы на анализ в ФБР.

Техники-эксперты собрали также несколько зеленых волокон, зацепившихся за бревна настила. Миссис Карлино вспомнила, что в шкафу у Энн висел зеленый свитер, который пропал. Ее дружок не мог сказать, в чем она в тот вечер была одета, но точно не в белом. Помимо часов нашли золотое кольцо, на котором были выгравированы буквы AMК, и четыре сережки, две в виде золотых звездочек.

Свидетели показали, что в тот вечер по эстакаде прогуливалось человек десять подростков, но никто из них не видел ни подозрительного мужчину, ни подозрительной машины.

Полиции пришлось запастись терпением.

Когда утром Келли О'Шонесси приходила на работу, перед ее глазами маячил «эксплорер», и у нее портилось настроение. «Эксплорер» поставили рядом со служебной парковкой. Механики из гаража сошлись во мнении, что бок баллона проколот ножом.

В эти дни О'Шонесси начал донимать насморк. На ее письменном столе выстроилась внушительная вереница упаковок с лекарственными препаратами. Сморкаясь и чихая, Келли развесила по стенам кабинета увеличенные фотографии с места происшествия и подолгу в них вглядывалась. Миновала неделя, и она не знала, что еще предпринять.

На некоторых снимках были запечатлены граффити. Многие Келли помнила наизусть: «Дж. М. любит П. Д.», «1983-й навсегда», «Серфинг что Надо», «Чемпионы с Ист-Хиллз», «Стервоза Сью», «Битые битлы…». Но страшнее выглядели отпечатки окровавленных рук на трубе и мазки, сделанные запачканными кровью женскими волосами.

О'Шонесси представляла два различных сценария того, что произошло. Согласно первому, перепившие пива, а может, и наглотавшись таблеток, парни и девчонки повздорили. Второй сценарий: Энн кто-то преследует, она напугана до смерти, вероятно, уже избитая. Ей нужно бежать, но каждый ее шаг, каждый вздох, каждый стук сердца отдается эхом. Она решает, что лучше спрятаться под эстакадой, чем бежать. Но почему она не выбралась на Атлантик-авеню? Или уже не сумела выбраться?

Энн – случайная жертва или похищение задумали с целью получения выкупа? Похититель мог знать, что Джейсон Карлино – человек с большими деньгами. Если так, значит, что-то не сложилось. Шесть дней – достаточный срок, чтобы потребовать выкуп. Джейсон Карлино не только обещал вознаграждение тому, кто поможет возвратить ему дочь. Он начал гражданскую кампанию с тем, чтобы убедить мэра просить помощи у полиции штата. В таком запутанном деле требуются крупные силы, а не ограниченный контингент местной полиции. Однако пока не доказано, что потерпевшую перевезли за границу штата, город не имеет права снимать с себя ответственность за похищение. Именно в этом духе сделала заявление для прессы О'Шонесси. Карлино остался недоволен.

Келли вытерла нос и снова углубилась в дело об исчезновении Энн Карлино. В нем с каждым днем прибавлялось бумаг: данные повторных осмотров места происшествия, заключения экспертов, допросы знакомых Энн и информаторов, сведения о лицах, совершавших похищения.

Дружок Энн дал следствию письменное разрешение осмотреть его пикап. В машине ничего не обнаружилось, а у ее владельца имелось стопроцентное алиби. В тот вечер его видели во многих злачных местах, оживленного, веселого, в одежде, на которой не было ни капли крови. Приятель, сын мэра, отвез его домой, где засидевшаяся за любовным романом мать приготовила ему пару бутербродов, которые он и унес в свою комнату.

При сложившихся обстоятельствах лейтенант О'Шонесси предпочла бы труп неизвестности. Звучит чудовищно, но это так. Тогда ее подчиненным удалось бы собрать какие-нибудь дополнительные свидетельства. Конечно, лучше всего, если бы в один прекрасный день Энн появилась на пороге родительского дома. Но с каждым часом благополучный исход делался менее вероятным.

О'Шонесси плохо спала. Ей снилось какое-то подземелье, кто-то гонится за ней, и она слышит за спиной тяжелое дыхание. Сверху капает холодная вода. Келли ныряет под сточную трубу, во влажном песке вязнут колени. Она хватается окровавленной рукой за выступ на трубе, чтобы не выкатиться из-под нее, сдерживает дыхание, и в этот момент в ее запястье вцепляются сильные корявые пальцы…

– Вас вызывают по первому, лейтенант!

Она опомнилась, взяла трубку.

– Лейтенант О'Шонесси? Говорит детектив Джон Пейн из полицейского управления Филадельфии. У нас тут вчера произошло убийство, и мы разыскиваем родственников жертвы. У вас, кажется, есть Элмвудский приют. Там живет отец нашей жертвы. Администрация приюта отказалась отвечать на мои вопросы, рекомендовала обратиться к вам.

– Имя отца вашей жертвы?

– Эндрю Марки.

О'Шонесси нахмурилась.

– Он умер. Упал с лестницы и расшибся насмерть. Первого мая. Детектив Пейн?

– Простите, лейтенант. Значит, несчастный случай?

– Заключение патологоанатома я не видела, но мой сержант побывал на месте происшествия и говорит, что в самом деле несчастный случай. Администрация приюта сказала, что родственников у него нет.

– Значит, отец и дочь не очень ладили. Муж нашей жертвы утверждает, будто она вела себя так, словно отца вообще не существует. Как это случилось?

– Он открыл дверь на лестницу, ведущую вниз, в кладовую. Дверь почему-то оказалась не заперта.

– И конечно, никаких свидетелей?

– Да, – вздохнула О'Шонесси. Слова «несчастный случай» с каждой секундой теряли смысл.

– Вы знаете, что он отбывал срок?

– Да, я слышала. Кажется, в середине семидесятых годов.

– А вам известно, что он сдал своих подельников?

– Нет.

– Одним из них был Энтони Скалья.

– Скалья? Кто он?

– Второй человек в семействе Гамбино. Он занял место Петро Готти.

– Не может быть! Так долго откладывал разборку…

– Как знать, как знать. У последних двух поколений организованной преступности в Нью-Йорке страшные дела творятся.

– Понятно… Дайте объективку на вашу жертву. Может, нам удастся что-нибудь выяснить.

– Сьюзен Пакстон, до замужества Марки, сорок пять лет. Менеджер в дорогом магазине дамского платья. Девчонкой имела привод за хранение гашиша. Потом никаких правонарушений, если не считать парковку в неположенном месте или превышение скорости. Знакомые ее просто за святую держат. Приходский священник заявил, что в каких только церковных комитетах Сьюзен не председательствовала. Если у нее и имелось что-либо темное в прошлом, она это умело скрывала. В общем, убийца заходит в магазин после закрытия и всаживает в нее три пули. Одну в голову, две в грудь. Потом уходит, ничего не взяв. Ни изнасилования, ни ограбления. Мотив непонятен. Не думаю, чтобы он стрелял из спортивного интереса, лейтенант. Похоже, что они были знакомы.

– Помимо отца, она в Уайлдвуде была с кем-нибудь связана?

– Нет. Детство на Восточном побережье для нее как бы не существовало. И так продолжалось лет тридцать.

– Я посмотрю результаты вскрытия. Дайте мне сутки и номер вашего факса.

– Послушайте, лейтенант, вы можете подержать труп еще немного?

О'Шонесси подумала. Может, ей нужно самой переговорить с патологоанатомом?

– Да. Сколько времени вам потребуется на размышление?

– Недели полторы, не более.

– В морге полно работы, но я постараюсь сделать что смогу. Полторы недели продержим, если, конечно, не появится какая-нибудь родня и не заявит протест.

– Родня вряд ли появится. Но если что, дайте мне, пожалуйста, знать. Спасибо, лейтенант. Приятно было познакомиться.

– Взаимно.

О'Шонесси записала номер факса своего коллеги.

Створки на окне, выходящие в общую комнату, были открыты, и она видела, как сержант Макгир одной рукой держит у уха телефонную трубку, а другой катает по столу четвертак.

Сержант Макгир был высокий и кудрявый. Почти двенадцать лет прослужил детективом. Когда начальник подразделения ушел на пенсию, его стали считать первым кандидатом на эту должность. Однако О'Шонесси написала экзаменационное заключение лучше его, и городским властям не оставалось ничего иного, как доверить работу женщине.

О'Шонесси хорошо помнила, что сказал Лаудон в первый же день: «Подружись с Макгиром, остальное придет само собой. Он – заветный ключик к твоей успешной работе».

Войти в доверие к Макгиру оказалось легче, чем Келли ожидала. Он не страдал самомнением, и они хорошо сработались. Ему было безразлично, кто у него начальник – мужчина или женщина. С момента ее назначения О'Шонесси взяла за правило посвящать Макгира во все дела. Более того, она, не стесняясь личного состава, при всех спрашивала у Макгира совета. Она знала, как уважали его сослуживцы.

Пошла третья неделя, как Келли не взяла в рот ни одной сигареты. Утром Макгир пошутил: ребята готовы скинуться и купить ей блок. После воскресного происшествия с Энн Карлино Келли сделалась раздражительной. Понимала, что Макгир шутит, но ей чертовски не хотелось, чтобы мужчины подумали, будто их начальница сдала.

О'Шонесси потерла переносицу. Перед ней лежал доклад детектива Рэндалла об инциденте в приюте. Вроде ничего необычного, если учесть возраст Эндрю Марки и старческую рассеянность. И тем не менее…

Увидев, что Макгир закончил разговор, она нажала кнопку вызова.

– Макгир, – сказала Келли, – ты не поверишь…

8

Филадельфия, штат Пенсильвания

Суббота, 7 мая

В доме Черри Мур повисла тишина. Прошло больше месяца после ее возвращения из Питсбурга, а она еще не пришла в себя. По ночам мучили кошмары, хотя не такие длительные и страшные, как прежде, и сил они отнимали меньше. Скоро весна принесет солнечный свет и целительное тепло.

Зима – это ужасно, пусть в остальном жизнь складывается удачно. Черри пришла к этому выводу, будучи еще совсем молоденькой. Однажды в полушутку она сказала, что ей не хватает света. Однако это не было шуткой даже наполовину. Существует огромная, ощутимая, невыразимая разница между светом и тьмой, и она, слепая, чувствует ее. Чувствует, наверное, потому, что полжизни ее сознание получало зрительные образы от умирающих.

Конечно, Черри могла жить где угодно, в месте с более теплым климатом, но Филадельфия для нее – родной дом.

На каминной полке громко тикали старинные бельгийские часы. По обе их стороны стояли хрустальные бабочки. Такие же бабочки стояли в спальне, в кабинете, в солярии. Одно время она не могла пройти мимо, не потрогав, не погладив игрушку. Всякий раз, выходя с Бригемом или Пейном за покупками, Черри покупала новую бабочку. Потом увлечение стало менее навязчивым.

Она зевнула. В желудке заурчало. Надо бы поесть, выпить чашку чаю, поспать. Ей лучше спалось днем, Черри чувствовала, что отдыхает. Слава Богу, дни становятся длиннее.

Засыпая и просыпаясь, она слышала, как скребутся о рамы окна ветви клена, и вспоминала, как скреблись ветки клена, когда она была маленькая. На колени ей прыгнул котенок, прижал мордочку к ее груди.

Дом Черри стоял на бруклиновском берегу Делавэра. Из-за внушительного фасада агент по недвижимости полагал, что он выдержан в стиле барокко, но Пейн считал его готикой и назвал «за́мком Мур» – большой, темный, страшный. Неподходящее жилище для слепой одинокой женщины. Больше лестниц и переходов, чем во многих домах – комнат. Черри купила его за причудливую архитектуру, за просторный солярий и лужайку между ним и рекой. Здесь она чувствовала себя и в городе, и на природе одновременно. Засвистел ветер, вороша на столе страницы книги, набранной брайлевым шрифтом. В камине закрутилась зола – восьмиметровая дымовая труба втягивала ее наверх. Черри опустила котенка на пол и пошла в кухню, задевая локтями за косяки.

Над раковиной из нержавейки шелестели кружевные занавески, из приоткрытого окна дуло. Черри зажгла газ, поставила на него почерневший чайник и села на стул.

Когда же они закончатся, эти долгие одинокие дни, о Господи?

С минуты на минуту должен прийти Бригем. Милый мистер Бригем. Но даже его приход не всегда прогонял одиночество.

Прошлой ночью ей снился Карпович, полицейский капитан, с которым она познакомилась в Питсбурге. Поездка в Питсбург была единственной за последнее время вылазкой из добровольной ссылки. Тем самым она оказала услугу одной подруге и уступила настоятельным просьбам Джона Пейна почаще выбираться из дома. Черри взялась за эту работу еще и потому, что она была не трудной и не опасной. Ничто никому не угрожало. Дело не касалось человеческой жизни. Либо она разгадает тайну женщины, пропавшей без вести тридцать лет назад, либо нет.

Значительная часть работы Черри носила спокойный характер. Где она только не побывала, помогая археологам и искателям сокровищ! Далеко-далеко от повседневной жизни и повседневной смерти, от таких географических точек, как Оахака на юге Мексики, от Уолнат-Ридж в Арканзасе и Норвича в Коннектикуте. В самых экзотических местах.

Ей снилось, как Карпович стоит в поле и грустными глазами смотрит на экскаватор, поднимающий бетонную емкость. Потом один из зубьев ковша подцепляет потертый чемодан, и столпившиеся вокруг зеваки видят, как оттуда что-то вываливается вниз. Черри тоже заглядывает в зияющую яму и видит черный пластиковый мешок с надписью «Питсбургская клиника общей терапии». Из прорехи в мешке показывается лицо красивой женщины с каштановыми волосами, лицо, которое постоянно видится ей на ветровом стекле. Страшное, зловещее зрелище.

Сон был навеян, конечно, письмом, его вчера прислал Карпович. Мистер Бригем подробно описал полароидную фотографию поместья, длинный кадиллак на дороге, стадо овец в поле за домом. На обороте снимка было написано: «„Дубовые дали“, 1969 год».

Карпович нашел фотографию в доме. «Как он внимателен», – улыбнувшись, подумала Черри.

Мистер Бригем, отставной адмирал, много лет назад овдовел. Жил он рядом, в солидном доме, увитом плющом, и преподавал политологию в Питсбургском университете. Занятия у него днем, а вечерами непременно заглядывал к Черри, читал вслух присланные ей письма, выпивал чашку чаю или бокал своего любимого портвейна. Финансовые дела Черри вел специально приглашенный бухгалтер.

Большую часть писем составляли бессодержательные вздорные послания. Первое время она пыталась отвечать на письма, но вскоре поняла бессмысленность этого занятия. Десятки тысяч писем, большинство невскрытые, лежали в картонных коробках в подвале.

Обработка корреспонденции – почти таинственная процедура. Черри не знала, на чье письмо отзовется и кому поможет, а какое оставит без внимания. Она постоянно чувствовала себя виноватой. Ее удивительного дара не хватало в мире, полном бедствий и боли.


Бригем пришел ровно в девять. Сначала прочитал несколько посланий из университетов, приглашающих Черри выступить. Затем письмо из Мексики: в городе Базилика де Гваделупе никак не могли поймать серийного убийцу. Потом письмо учительницы из Виргинии, она сообщила о смерти одного из своих учеников-четвероклассников. Женщина из Джаспера, штат Алабама, прислала пару кружевных дамских трусиков и пожелала узнать, кто спит с ее мужем. В одном письме была прядь женских волос – горюющий супруг искал свою пропавшую без вести половину, в другом – засохшая на комке ваты кровь. Страдающему малокровием срочно требовался донор.

Большинство корреспондентов имели самое смутное представление о том, что и как Черри Мур делает. Они просто уповали на то, что кто-нибудь им поможет.

Часто попадались и любовные послания, некоторые – трогательные, порой похабные. Несколько лет назад журнал для мужчин предложил Черри сфотографироваться обнаженной по пояс.

Когда с очередной партией корреспонденции было покончено, Черри попросила Бригема снова прочитать письмо учительницы.

В нем речь шла о девятилетнем мальчугане, Джошуа Бейтсе, который в Блу-Ридж около Ларея упал со скалы и разбился насмерть. В приложенной газетной вырезке говорилось, что он один забрел в горы, когда отец пилил деревья. На следующий день поисковая группа нашла тело мальчика на дне ущелья, промытого рекой Хьюз. Вероятно, он оступился в темноте и упал.

В конверт была вложена фотокарточка: школьный класс, в нем мальчик с большими карими глазами. Большинство людей не знали, что Черри слепа, и слали ей фотографии.

– Дайте мне подержать карточку. – Черри любила трогать вещи.

– Тут есть еще одна вырезка, – сказал Бригем.

– Пожалуйста, прочитайте. – Она потерла снимок Джошуа Бейтса между большим и указательным пальцами.

«Утром во вторник из Стонтона в Ларей прибыло два автобуса с добровольцами-спасателями, которые принялись за поиски к востоку от ущелья. Поиски были прекращены около часа дня, когда стало известно, что тело мальчика найдено на берегу реки Хьюз. Полиция и власти отказываются комментировать трагическое событие, но один из добровольцев назвал его несчастным случаем. Вскрытие будет произведено в Харрисонберге в начале следующей недели».

Миссис Грета Митчел, учительница погибшего мальчика, сообщала, что подала в службу охраны здоровья детей жалобу на отца ребенка. Она сама видела синяки на теле мальчика и неоднократно предупреждала власти, что ему угрожает опасность. Теперь он погиб, и официальные лица называют происшедшее несчастным случаем. Миссис Митчел надеялась, что Черри поможет полиции поймать убийцу и посадить в тюрьму. Записка заканчивалась просьбой связаться с шерифом округа Пейдж.

– Ну и что вы обо всем этом думаете? – спросила Черри.

– Если бы мне захотелось что-либо предпринять, то я взялся бы именно за это дело. Трогательная история, но боюсь, местные чинуши в мундирах и штатском смотрят на проблемы иначе.

Черри и сама знала, что полиция в небольших городках не любит, когда чужаки вмешиваются в их дела. Она прилетала куда-нибудь, а ее даже не встречали.

– Позвоните в аэропорт, – сказала она. – Вдруг билетов нет.

Он пошла в кухню заварить бескофеинового кофе, а когда вернулась, Бригем сказал, что надо немедленно собрать вещи.

– Вылет туда очень рано.

Воскресенье, 8 мая

Самолет, которым Черри летела из Филадельфии, приземлился в Харрисонберге, когда еще не было девяти. Она сразу позвонила миссис Митчел, но у той телефон молчал.

Затем она позвонила в шерифское управление округа Пейдж. Шериф сказал, что следствие по делу будет продолжено до понедельника, когда ожидается решение коронера. Это означало, что труп считается вещественным доказательством и потому недоступен. Даже для родственников.

Черри понимала, что после падения с такой высоты мальчика будут хоронить в закрытом гробу. Не исключено, что отец вообще решит его кремировать. Если в утверждениях учительницы есть хоть доля правды, обращаться к нему бесполезно.

– Не могли бы вы разыскать миссис Митчел и сообщить, что я приехала? – Вдруг это поможет, и учительница сумеет убедить шерифа.

Черри дала шерифу номер своего мобильника и сказала, что постарается найти машину, чтобы ее отвезли в Ларей. Шериф посоветовал не бросать деньги на ветер.

Через полчаса Черри тряслась в старенькой легковушке. В салоне висел застарелый табачный запах. От водителя жутко несло по́том, он постоянно надрывно кашлял. За пятьдесят долларов плюс плата за бензин водитель согласился отвезти Черри и помочь войти в здание и выйти из него.

Через сорок минут и двадцать пять миль Черри сидела в приемной шерифа и слушала, как секретарша обсуждает с кем-то субботнюю гулянку.

Шериф Ринголд заставил ее ждать пятнадцать минут, потом вышел к ней из кабинета. Его поразило, что посетительница слепая, но он и виду не подал.

– Билл Ринголд, – произнес он, взяв Черри под локоть и ведя к себе. В его комнате было тепло, пахло копиркой и машинным маслом. – Мисс Мур, – начал он, закрыв дверь, – я являюсь выборным должностным лицом и несу ответственность прежде всего перед избирателями этого округа, в том числе перед отцом погибшего мальчика Каспером Бейтсом.

– Я не собираюсь вмешиваться в ход следствия. Я приехала по просьбе одной из ваших избирательниц, у которой появились сомнения относительно отца погибшего мальчика. В присланной мне статье говорится, что аутопсия назначена на следующую неделю. Вот я и подумала, что если поспешу, то побуду несколько минут с телом мальчика до того, как его отвезут в Харрисонберг. Вот, собственно, и все.

– Как вы и просили, я связался с миссис Митчел. Грета – хорошая женщина, очень хорошая, мисс Мур. И к своей работе относится серьезно. Но она не сидит в этом кресле и не несет такую ответственность, какую несу я. Труп является вещественным доказательством и охраняется, как и все вещдоки. Полицейский не должен показывать их публике.

– Я прошу лишь о том, чтобы немного подержать руку мальчика. К нему ведь уже прикасались те, кто вынес его с гор. – Как бы сдаваясь, Черри подняла обе руки и вздохнула. – Впрочем, вы, вероятно правы, шериф. Я необдуманно поступила. На меня произвело впечатление письмо миссис Митчел.

Черри услышала скрип кресла шерифа и его шаги. Он обошел стол и сел на него, напротив Черри.

– Я утром позвонил своему приятелю в управление полиции. Мы с ним в академии ФБР учились, в Квонтико. Он тоже кое-кому звякнул. Есть мнение, что вы – настоящий человек и классный спец.

Черри устремила невидящий взгляд прямо перед собой.

– Я никогда не любил Каспера Бейтса. Пьяница он и подлец. Настоящим отцом парню никогда не был. Убей, не могу понять, почему его не взяли в детский дом. Вот и случилось то, что случилось. – Шериф встал. – А сейчас мы на моей машине едем в больницу. Там вы спуститесь в морг попрощаться с вашей троюродной сестрой Джанетт Гренвилл. Она умерла вчера от болезни почек и по просьбе родственников из Калифорнии будет кремирована. Я ненадолго оставлю вас с ней, а рядом будет другой труп. Через десять минут я возвращаюсь и везу вас к себе. Там вас будет ждать ваш таксист. На обратном пути мы поговорим и на том поставим точку. Вас это устраивает, мисс Мур?

– Устраивает, шериф, – сказала она негромко, – большое спасибо.

Ринголд повел ее к своему автомобилю.

– Мисс Мур, коронеру известно, что Бейтса подозревают в побоях сына. В Ларее секретов нет. Все всё знают. Он считает, что кровоподтеки нанесены мальчишке до смерти, но это не доказывает, что его убили. Свидетелей происшествия нет, и никто не может доказать, что причина смерти – не падение с высоты. Иными словами, что бы вы ни увидели, что бы ни почувствовали, происшествие будет считаться несчастным случаем. Понимаете?

– Да, шериф.


В морге было холодно, пахло антисептиками. Шериф Ринголд закрыл за собой дверь. Черри нащупала детское плечико и по предплечью спустила руку до мальчишеского запястья. Руки у людей разные – большие и маленькие, с мягкой кожей и мозолистые. По ним Черри определяла характер человека. Рука Джошуа Бейтса казалась беззащитной.

Сквозь вентиляционные отверстия в потолке Черри слышала, что в соседней комнате включена полицейская рация. Она нащупала выступающую из-под кожи косточку. Запах антисептиков стал отдавать алкоголем.

– Виски? – прошептала она.

Она бежит, продирается сквозь ветки, в глазах слезы, развязался шнурок на туфле, выкрик: «Я тебе покажу, чертовка!» Голос пьяный, впереди ручей, вода холодная, зацепилась за колючку варежка, ей надо спрятаться, выиграть время. Боже мой! Как он оказался тут? В руках у него цепная пила, вот он подходит к ней. «Па, я нечаянно пролила, честное слово! Сейчас еще принесу виски».


Черри вылетела из Харрисонберга последним рейсом, радуясь, что ей не придется провести ночь в каком-нибудь захудалом отеле.

Она вошла в дом. В комнатах пахло сыростью. Таксист внес ее вещи. Она дала ему на чай, заперла за ним дверь и включила отопление. Наполнила ванну горячей водой и позвонила Бригему, сказала, что сегодня ей хочется побыть одной.

Черри проспала до полудня и проснулась с ощущением, что подхватила насморк. Вечером заглянул Бригем, но, почувствовав, что соседка не склонна к общению, выпил чашку чаю и ушел.

Днем на ее автоответчик пришло сообщение:

– «Мисс Мур, это шериф Ринголд. Простите, что не смог в воскресенье выполнить вашу просьбу. Надеюсь, вы не обиделись. Странно, но в статусе известного вам дела произошли серьезные изменения. На затылке у мальчика коронер обнаружил рану, которая никак не могла быть результатом падения. Один из моих заместителей просмотрел содержимое инструментального ящика Каспера Бейтса. Оказалось, что масляная насадка на его цепной пиле совпадает по диаметру с этой раной. Полиция выходит в Большое жюри с ходатайством возбудить сегодня дело об убийстве. – Голос шерифа напрягся. – Это мне и хотелось вам сказать. Вы были правы. Алло, вы меня слышите?»

Черри положила трубку, села на диван и заплакала.

9

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 7 мая

Когда О'Шонесси приехала домой, Тим уже ждал ее на передней лужайке. Девочки сидели с няней на ступеньках крыльца. У каждой был за плечами рюкзачок. Настала суббота и очередная неделя их побывки у отца.

Она обняла дочек, и те кинулись к отцовскому джипу.

– Девчонки, вы слушайтесь папу! – крикнула она им. – И не забудьте пристегнуть ремни.

– Не забудем, ма, не забудем, – притворно закатила глаза старшая.

О'Шонесси перехватила взгляд Тима, кивнула и отвернулась расплатиться с няней. Она знала: ему хотелось, чтобы она тоже подошла к машине, но держала марку.

На обед Келли съела баночный суп с тунцом, накрошив туда крутое яйцо, и несколько подсоленных крекеров. Потом вытерла мебель, пропылесосила комнаты, загрузила бельем стиральную машину и испекла сладкие булочки для школьного благотворительного кружка.

Усевшись в кресло-качалку, Келли включила телевизор. Она его не любила, и потому нехотя прошлась по каналам, пока не надоело. Что же все-таки им с Тимом делать?

В качестве временной меры они условились, что одну неделю девочки живут у нее, другую у него, или у его матери, если ему не позволяла работа. Свою свекровь Келли любила, девочки тоже ее любили, так что особых проблем не было. Они уже потеряли одну бабушку: мать Келли умерла прошлой осенью.

Тем не менее постоянные переезды начали сказываться на успеваемости дочерей. На прошлой неделе классная руководительница прислала записку, сообщала, что Регина два дня не делает уроки.

Вдобавок ко всему О'Шонесси надоело собирать в рюкзачки девчоночьи вещи, а на следующей неделе разбирать их. Нет, девчонкам нужен настоящий дом, постоянная постель, постоянное место для занятий. Они с Тимом должны одуматься.

Господи, младшей всего восемь лет. Сейчас семья, можно сказать, распалась, а что будет через десять лет? Мало ли что может случиться за это время. Появится мачеха? Или отчим? Такие кризисы не шутка.

О'Шонесси зажгла ароматизированную свечку и подумала, не залезть ли в ванну. В этот момент зазвонил телефон.

– Привет! Ты дома?

– Где мне еще быть? Я считала, ты занимаешься серфингом в Боготе.

– Нет, поплавал на яхте в Балтиморе. Только что вернулся, теперь можно и повеселиться, как ты смотришь?

– Кларк, я же говорила, что не умею веселиться.

– Ничего, я тебя научу.

– Даже представить твое учение страшно.

– Ты ресторан «У Киссока» знаешь? У них там креветки замечательные с приправой. Посидим, поедим. В девять устроит? Ты меня по бубенцам узнаешь.

– Захвати что-нибудь еще помимо бубенцов. – На телевизионном экране человек в шортах держал перед камерой змею. – Хорошо, в девять. Но допоздна я сидеть не буду.

Кларк Гамильтон был окружным прокурором округа Кэп-Мэй. С Келли он держался игриво, хотя границ не переходил, и эта игривость свидетельствовала о том, что она ему нравится. Келли не догадывалась, откуда он знает об ее отношениях с Тимом, но через месяц после их разрыва Кларк появился у нее в кабинете и стал расспрашивать о каком-то пустячном деле. Она знала, для чего он действительно приходит, потому что три или четыре раза ему отказывала.

Кларк был высокий привлекательный мужчина, может, даже слишком привлекательный для полусонного Уайлдвуда, из состоятельной семьи. Окружные прокуроры в этой части Нью-Джерси не ездят на «порше» и не живут в особняках на берегу океана. Одевался он в тысячедолларовые костюмы, на левой руке поблескивал платиновый «Ролекс». В довершение всего Кларк часами не выходил из гимнастического зала и побывал в некоторых экзотических странах. Он плавал на плоту по Амазонке, а в Непале забирался на какие-то вершины.

Естественно, что имя такого видного мужчины было в Уайлдвуде у всех на слуху. О нем сплетничали в парикмахерских, в супермаркетах, даже в церкви. Веселый, обходительный, а его родня со связями. Дока в делах, но изворотливостью своей не пользуется. В его машину бросили бомбу, и ему пришлось сделать пластическую операцию. Вообще, у Кларка было немало проблем: карты, спиртное, наркотики. Его жена скончалась таинственным образом, о чем одинокие дамы возмущенно судачили, но все пали бы на колени, переступи он порог их дома.

О'Шонесси считала Кларка умным, любящим позабавиться. Но мужчина ей сейчас был не нужен. У нее две дочери и новая работа, которая отнимает много времени. Знакомство с Кларком вызывало в ней чувство вины из-за того, что она разводится с мужем и бывает на людях с холостыми мужчинами. Если бы Тим не был последним болваном, Келли не пришлось бы гадать, что думают люди, когда видят ее в обществе окружного прокурора.

Тим относится к ней хорошо. Добрый, заботливый, великодушный. Любит девочек и великолепен в постели. В сущности, в нем есть все, о чем может мечтать женщина, если не считать одной немаловажной детали: он мужчина, а мужчины, как известно, глупые, безрассудные, бездарные существа, перекати-поле, которых носит по земле с единственной целью – они ищут с кем бы потрахаться.

К глазам подступили слезы. Келли сделала три глубоких вдоха-выдоха и начала усиленно жевать жвачку. Она знала, что трех месяцев не хватит, чтобы отойти от Тима, забыть его. Но она устала мучиться всякий раз, когда думала о нем. Черт бы его побрал, пусть катится на все четыре стороны! Предательская слеза все-таки упала. Келли смахнула ее пальцем. Жизнь продолжается. Вечером Кларк Гамильтон составит ей компанию. Последнее время она чаще сидит в одиночестве.

О'Шонесси приняла душ, надела юбку и водолазку в тон, причесалась, подкрасилась. На улице было прохладно, и она взяла кожаную куртку. Если Кларк понимает, что после ужина они разойдутся по своим домам, то все будет хорошо.

Проезжая по Атлантик-авеню, О'Шонесси заметила, что многие магазины открылись после зимы: в витринах горел свет. Из Ки-Уэста постепенно возвращались дрозды. Они там зимуют.

Мерно качались дворники, смывая с ветрового стекла влажный, идущий с океана туман.

О'Шонесси остановилась под неоновой надписью «Ресторан „У Киссока“». На противоположном углу стоял автомобиль Гамильтона. Она часто видела его машину у здания суда и называла ее «серебристая с откидным верхом», пока Макгир не поправил ее: стального цвета, не серебристая. Ох уж эти мужчины!

В ресторане всегда царил полумрак, горели свечи. Из кухни доносился аромат кипящих креветок. Звучали приглушенные голоса. Начало мая, а в баре уже полно народу. Большинство – туристы, открывающие летний сезон, но там находился и недавно разведенный Бен Кинг, владелец стриптиз-клубов. Рядом с ним сидел Ян Винкельман, служащий банка, причем не один. О'Шонесси удивилась, но вот мелькнула белозубая улыбка Кларка Гамильтона, и она поняла, что через минуту-другую ее тоже будут рассматривать как под микроскопом.

Кларк стоял за ее стулом, когда она садилась.

– Каким пойлом травимся? Я всегда думал, что ты ромовая женщина.

– Нет, мне «Маргариту».

Кларк откровенно любовался ею. Белокурые с рыжеватым отливом волосы свободно спадали на плечи, на тонко очерченном подбородке ямочка, на губах поблескивающая помада.

– Ну как, готовы выпить? – спросил из-за стойки бара Киссок.

– Всегда готовы! – шутливо отозвалась О'Шонесси.

– Как Гас? – посерьезнел Киссок.

Она удивленно посмотрела на мужчин.

– Славная пара, таких людей я не встречал. Не могу поверить, что это правда.

– Постойте-постойте, о каком Гасе вы говорите? – Единственный Гас, которого она знала, был Гас Мейерс, ведавший химической лабораторией при их управлении, которого она видела два часа назад.

– Ну вот, дернул меня черт за язык. – Киссок оперся руками о крышку бара, потом налил в бокал текилы. – Это насчет Агнессы. Рак желудка у нее. Доктора считают, не выживет.

– Не может быть! – озадаченно произнесла Келли.

– Я такой женщины никогда не видел. Может, еще поправится.

О'Шонесси знала, что несколько месяцев назад, в праздники, у Агнессы начались колики в животе, и он возил ее в больницу, думал, что язва. Агнесса к тому же нервничала из-за скоропостижного развода младшей дочери и ее переезда к родителям и из-за того, что ей пришлось поместить отца в пансион для стариков. Гас тогда первый и единственный раз говорил о своих бедах.

– Будем надеяться, что у них все обойдется, – сказала она Кларку.

В руках у вернувшегося Киссока был смеситель. Он налил «Маргариту» Келли, а потом поставил бутылку пива Кларку. Через заднюю дверь вошли двое посетителей, и он поспешил им навстречу.

О'Шонесси обвела взглядом зал, к счастью, знакомых лиц не было.

– Изучим меню или сразу закажем креветки? – спросил Кларк.

Ей нравились его руки: тонкие пальцы, аккуратно подстриженные ногти. Помимо «Ролекса», других украшений на нем не было.

– Начнем с креветок.

– Знаешь, меня немного удивило, что ты согласилась выйти сегодня из дома.

– А я удивилась, что ты позвонил мне. – Келли подняла свой бокал и сделала несколько глотков.

Он посмотрел на ее руку. На безымянном пальце по-прежнему было обручальное кольцо.

– Вы же расстались, правда? – тихо произнес он.

Она кивнула.

– Надеюсь, ты не допустила ошибку?

– Я же здесь. – Келли похлопала Кларка по руке. – Не волнуйся, все в порядке.

Бен и Ян терли лотерейные билеты и пили какую-то прозрачную жидкость. Ян поймал ее взгляд, и она подумала, что у него заговорщический вид.

– Я еще не привыкла к этому! – вырвалось у нее. – Не привыкла к разводу. Ты ведь знаешь наш Уайлдвуд. О тебе сразу начинают сплетничать. Но я даже не уверена, что у нас с Тимом все закончено. Нам еще надо о многом подумать и многое решить.

Главное, о чем им предстояло подумать, – это, конечно, Регина и Марсия. Каждый раз, приезжая после недельной побывки у отца, они спрашивали мать, когда же возвратится домой папа. Сначала О'Шонесси полагала, что девочек подговаривает Тим, но чем дольше об этом размышляла, тем больше убеждалась, что они действительно этого хотят. Мама и папа должны устроить так, чтобы всем было хорошо.

Келли потянулась к своей сумочке и достала упаковку «Никорет».

– Никак не отделаюсь от дурной привычки, – вздохнула она, кидая жвачку в рот.

– Не знал, что ты курила.

– Начала, когда сдавала на сержанта. Глупо, конечно, но это помогало мне расслабиться. Затем только на работе курила и когда выбирались с Тимом в ресторан, то есть почти никогда. – О'Шонесси выглядела смущенной. – Мы много времени уделяли девочкам.

С каждой минутой посетители ресторана становились веселее. Энди Уильямс запел «Реку под луной», песню, от которой Келли с тех пор, как умерла мама, хотелось плакать. Последнее время причин для слез появилось еще больше, а где-то она читала, что если у человека глаза на мокром месте, значит, он впал в депрессию.

– А ты не был женат? И детей нет?

– Однажды чуть не женился, но в последнюю минуту сбежал, – улыбнулся он. – Вернее, она сбежала.

Кларк нравился Келли еще и потому, что он не занят лишь самим собой, как часто водится у юристов и служащих органов правопорядка.

– Знаешь, я впервые в ресторане с тех пор, как разошлась с Тимом, – заметила Келли.

– Я не удивлен. Вижу, как ты нервничаешь.

– Сегодняшняя наша встреча не похожа на любовное свидание, она какая-то странная. Не принимай это на свой счет. Все дело во мне.


Принесли креветки. Они ели, и Кларк рассказывал о парусном путешествии в Мэриленде. У них добрая традиция отмечать дни выпуска общим сбором бывших однокурсников юридического факультета. Они снимают в Балтиморе большую яхту и плывут до Сент-Майкла на другом берегу Чесапика.

Они говорили о погоде и о том, какими были в детстве. О деле, которое вел сейчас Кларк. О похищении Энн Карлино и о бывшем капитане полиции, который упал с лестницы и сломал шею за пять дней до того, как его дочь в Филадельфии застрелили в магазине дамской одежды.

Келли заказала вторую порцию «Маргариты» и подумала, что ей хорошо с Кларком. Образованный, обходительный, общительный. И собой недурен, очень даже недурен… Чего же в нем не хватает?

– Что, если мы заглянем к Траперу и выпьем на посошок? Там словно новых сил набираешься.

– В танцзал нам, старикам? – засмеялась О'Шонесси. – Нас туда просто не пустят.

– Да ладно тебе! Ты же не станешь уверять меня, что не умеешь танцевать. И потом, это рядом. – Он взял ее за руку. Неужели Кларк всерьез предлагает пойти на танцульки? – Давай заглянем для забавы. – Он улыбнулся пожилой паре, шедшей к двери.

Келли подумала о Тиме. Хотелось, чтобы ее почаще брали за руку.

* * *

Ветер гнул верхушки деревьев. В свете уличных фонарей Келли подъехала к дому и вошла через незапертую кухонную дверь. Наступила полночь, она устала, но знала, что слишком взвинчена и не уснет. Достав из холодильника бутылку минеральной воды, Келли уселась в кресло-качалку и стала смотреть, как за окном сквозь дождь посверкивают молнии.

Она откинула голову, закрыла глаза, вспомнила, как они поцеловались.

От Трапера они вышли держась за руки. А это неплохо – потанцевать. Тим – самый лучший на свете муж и отец, но он ни разу не водил ее на танцы. Ни разу.

Было уже поздно, когда они вернулись. Ресторан закрылся, свет был погашен, посетители разошлись по домам. Келли надеялась, что никто не обратил внимания на ее автомобиль, стоящий у входа. И тут на нее накатила бесшабашная удаль, какую она испытывала только в молодости.

Потом она сидела в машине Кларка в тепле, в темноте, в полной тишине, если б не шорох дворников, смывающих со стекла капельки дождя.

– Спасибо за прекрасный вечер, – произнес он.

«А он недурен, очень даже недурен», – снова подумала Келли.

– Тебе тоже спасибо. Отлично провели время.

Она подвинулась к дверце, но Кларк взял Келли за руку, притянул к себе и поцеловал в губы.

Она не целиком поддалась ему, но и не отодвинулась. Поцелуй был долгий и сладкий. От Кларка хорошо пахло, и прикосновения его были приятны. Да, черт возьми, ей было приятно, что он трогает ее. Затем он отпустил Келли и прислонился лбом к ее лбу.

– Могу я надеяться, что мы снова увидимся?

Келли нащупала замок на дверце, открыла ее.

– Да! – сказала она, выходя из машины под дождь.

* * *

Сайкс сидел в кабине своего грузовика на общественной стоянке в начале Кресс-стрит в нескольких кварталах от эстакады. Наступил субботний вечер, но стоянка была почти пуста. Еще месяц, и пляжи и эстакада наполнятся людьми. По всему берегу понесется музыка с колеса обозрения, с качелей и пиратского корабля.

На ветровике оседал влажный туман с океана. Оттуда несло запахом рыбы. Поодаль уходил в море пирс Стрейер.

Здесь Сайкс провел свою юность. Встретил Сьюзен Марки.

Сайкс был в зеленой робе с нашивкой на нагрудном кармане – «Уайлдвуд». Грубые зеленые штаны и сапоги, замызганные грязью и кровью.

Работу в родном городе ему предоставила администрация Нью-Джерси – водить мусорную машину от управления общественных работ. Доктора говорили, что он протянет года полтора, если будет принимать специальные таблетки и являться на внутривенные вливания. Но боль в шее усиливалась, и настанет день, когда он не сможет передвигаться самостоятельно. Тогда власти поместят Сайкса в инвалидный дом, где ему обеспечат уход. Сайкс не имел ни малейшего желания попасть туда.

Работа, которую ему предоставили, была плохой. Ее считали самой нижней ступенью в санитарной службе города. Народ, занятый в ней, называл его машину «мясным фургоном». В его обязанности, помимо прочего, входило подбирать дохлых собак, кошек и всякую животину и свозить их в городской мусоросжигатель. Даже парни, помогающие шоферам менять заполненные мусорные баки на пустые, зарабатывали больше его. Но Сайкс трудился не ради денег, а для того, чтобы властям не вздумалось покопаться в его прошлом.

У его работы был свой плюс: он занимался ею в одиночку, а значит, делал что хотел. Сайкс, естественно, должен был отвечать на вызовы по рации своего босса или дежурного полицейского, если требовалось увезти какую-нибудь дохлятину с улицы или автомагистрали. В остальное время просто колесил по городу.

Работал Сайкс в третью смену, когда в управлении дежурил один и тот же мужчина, который все восемь часов торчал перед экраном компьютера.

Никто ни разу не проверял, как ему работается. Никто не спросил, чем он занимается. Сайкс был как человек-невидимка на Атлантик-авеню.

Услышав голоса, Сайкс посмотрел в зеркало заднего обзора. Кто-то сходил по ступенькам с эстакады. В свете мерцающего галогенного фонаря он увидел на стоянке поблизости от своего грузовика две легковушки – красную «миату» и «линкольн».

Чтобы его не заметили, Сайкс спустился с сиденья вниз. Мимо, разговаривая, прошли мужчина и женщина. Он выглянул. Женщина приблизилась к спортивной машине. Мужчина расстегнул ей пальто и начал гладить ее по груди и бедрам. Она смеялась, стараясь вырваться, наконец открыла дверцу автомобиля и скользнула на сиденье. Затем подняла боковое окно поцеловать на прощание спутника. Тот постучал по крыше ее машины и двинулся к своему «линкольну».

Громко сигналя, он рванул в сторону Атлантик-авеню. «Миата» пока стояла на месте. Женщина зажгла в салоне свет и подкрашивалась перед зеркальцем. Затем свет погас, зажглись передние фары, и машина тронулась с места.

– Давай, родненькая, – сказал себе Сайкс, – вези меня домой.

Сам он включил фары, только когда «миата» выехала на Атлантик-авеню. С нее женщина свернула на Нью-Джерси-авеню, оттуда к Сосновой пустоши. Доехав до пустоши, она свернула влево к ручью, затем взяла на запад и на Уайлдвудский бульвар. Движение на нем было редкое, поскольку туристический сезон не наступил. В зеркальце заднего обзора она могла видеть лишь фары идущей за ней мусорной машины.

Сайкс заметил, что «миата» выбралась на Грин-роуд, и увеличил скорость, чтобы сократить расстояние между ней и своей колымагой. В кузове у него гремели цепи, руль ходил в его руках. Когда до «миаты» оставалось метром двадцать, Сайкс потянулся к робе и достал из внутреннего кармана пистолет. Поравнявшись с ней, включил желтую мигалку. Женщина выглянет, и он прострелит ей баллоны.

Сайкс уже выехал на параллельную улицу, когда увидел позади себя фары. Они быстро приближались. Он сбросил газ и покрепче вцепился в руль. Легковушка уже была совсем рядом, он видел очертания мигалки на крыше.

– Черт! – выругался он сквозь зубы.

Сайкс знал, что ему сунут в рот пробирку, и он не пройдет проверку на спиртное, а если легавые найдут к тому же пистолет, перед ним одна дорога – обратно за решетку.

– Ничего подобного! – прошипел он. Еще в тюрьме он принял окончательное и бесповоротное решение: если выйдет на волю, назад его не затащат.

Сайкс сбросил газ и двинулся со скоростью девяносто километров в час. Если легавый оставит его, «миата» уйдет подальше. Действовать придется не мешкая. Как только тот подойдет к его машине, он выстрелит, и дело с концом. Достаточно съехать с Грин-роуд, тогда никто не заподозрит водителя мусорного грузовика.

Фары были рядом. Патрульная машина висела у него на хвосте. Внезапно на ней зажглась синяя лампочка. Сайкс снова выругался, вцепившись в руль. Но в этот момент полицейский автомобиль обогнал его и развернулся, загородив дорогу «миате».

Еще не веря в удачу, Сайкс снизил скорость до восьмидесяти километров и начал нервно чесать болячку на шее. «Спокойнее, спокойнее», – мысленно говорил он себе. Вдох-выдох, вдох-выдох.

«Миата» уже съехала на обочину. Полицейский приблизился к ней. Сайкс, не глядя, проскочил мимо, на ближайшей развязке съехал с магистрали и погнал к городскому мусоросжигателю.

В кузове у него валялись два попавших под автомобильные колеса оленя, задавленная собака, чайка, крыса и какой-то странной расцветки кот, которого пришлось соскребать с асфальта лопатой. Собака была породистая, с ошейником и жетоном, но он и ее сбросил в огонь, чтобы не заниматься писаниной.

Вернувшись домой, Сайкс начал пить пиво – банку за банкой, банку за банкой. После такого везения ему надо прийти в себя.

А к тому времени женщина в красной «миате» была уже дома и возмущенно рассказывала мужу – мужу, которому наставляла рога, – как ее оштрафовали, хотя она и не думала превышать скорость. Полицейский просто придрался. Полицейский, спасший ей жизнь.

10

Филадельфия, штат Пенсильвания

Четверг, 12 мая

На город накатила волна теплого не по сезону воздуха. Температура достигала тридцати градусов. Казалось, что жара продержится долго – необыкновенное явление в Филадельфии для второй недели мая.

Прогнозы жаркого лета заставляли туристов срочно снимать на побережье жилье или заказывать номера в отелях Мэна или Онтарио.

Черри с радостью загорала на лужайке позади дома. На ней был черный раздельный купальник. Рядом на стуле стояла бутылка минералки и лежал мобильник. На глазах были модные солнцезащитные очки без оправы. Их подарил Джон Пейн, сказал, что они краденые. Черри не поверила ему.

Пейн вошел в дом, достал из холодильника две банки пива «Хайнекен» и отодвинул застекленную дверь, ведущую за дом.

– Прямо-таки пляжная красотка! – весело воскликнул он.

– Это вы, детектив Пейн, или кто-то еще пожаловал за пивом? – Черри дурашливо надула губы.

– Да, Джон Пейн, детектив, к вашим услугам. – Он не спросил, откуда она узнала, что в руках у него пиво. Черри слышала все, абсолютно все.

Пейн открыл одну банку и поднес к руке Черри. Она взяла ее и приложила ко лбу. Другую банку Пейн поставил на землю и распахнул рубашку.

– Господи, как ты это выносишь? У тебя же есть кондиционер.

– Джон Пейн, я для того и раздета, чтобы терпеть. – Она отпила пива и вздохнула от удовольствия.

– Ну и жарища! И это в мае. Могу представить, что будет в августе. Я два килограмма за эти дни потерял.

Пейн взял плетеный стул и сел напротив Черри. Его взгляд остановился на ее голом животе, потом передвинулся к холмикам ее груди.

– Еще одно дело на меня свалилось, – проговорил Пейн. – В пятницу совершено убийство, в магазине Кармелы, специализируется на женском платье. Не слышала о таком?

Черри покачала головой.

– Убита симпатичная дама средних лет. Муж находился дома, сидел с внуками. Ее дочь и пасынок путешествуют по Аляске.

– М-м, – вздохнула Черри, ожидая продолжения рассказа.

– Убийца просто вошел в магазин и всадил в нее три пули. – Пейн отпил пива. – Ничего не похищено, никаких следов изнасилования. Получается, что преступление не мотивировано. Такие вот дела! У мужа стопроцентное алиби. Приходский священник говорит, святая была пара. Как Фома Аквинский и мать Тереза. Решил позвонить ее отцу в Уайлдвуд, Нью-Джерси. А мне говорят, что первого мая он упал с лестницы и расшибся насмерть. Между прочим, в семидесятых годах он был связан с мафией. Был знаком с Энтони Скалья.

Черри знала это имя – недаром каждый день слушала нью-йоркское радио. Она подняла брови, как бы спрашивая: «А что потом?»

– Уайлдвудская полиция считает инцидент несчастным случаем. Произошел он в приюте для стариков. Говорят, несчастный открыл какую-то незапертую дверь и загремел вниз.

– Но ты, конечно, этому не веришь?

– Должен верить, – вздохнул Пейн, – пока не доказано обратное. Вскрытие показало, что раны на голове действительно от падения. Терпеть не могу совпадений в убойных делах, но в нашей работе чего не бывает. Так или иначе погибший теперь – проблема. Черри, интуиция подсказывает, что мне удастся распутать эту загадку, если сделаю две правильные вещи.

– И одна из этих вещей касается меня, верно? – подхватила Черри.

Пейн смотрел на нее, на его лице было какое-то особое выражение. Казалось, что сейчас он скажет что-нибудь важное, неповторимое. Но он сдержался.

– Я просто думаю, что ты сумеешь помочь мне.

Несмотря на жару или, может, благодаря ей, у Черри было приподнятое настроение. Она крепко спала последнее время. У нее хороший цвет лица. Пейн видел, как усиленно Черри занимается в гимнастическом зале.

– Ты, кажется, говорил, что нам не следует смешивать дела и дружбу.

– Черри, у меня на руках четыре убийства. Как мне смотреть в лицо родственникам погибших? Если я не узнаю, что думала эта последняя жертва, нераскрытых убийств станет пять.

– Когда будут хоронить эту даму?

– У нее нашлись родственники, и им нужно время, чтобы приехать в Филадельфию. Так что похороны, вероятно, в воскресенье. Следовательно, у нас есть суббота.

Легкий ветерок трепал ей волосы. Пейн понимал, что Черри думает о том, что произошло в Норвиче. Она боялась совершить еще одну ошибку.

Трудно понять, что творится на сердце у Черри. Она из тех, кто не распахивает душу даже перед самыми близкими людьми. Поэтому Пейн не знал, что она думает о нем. Да, он нравится ей, но насколько. Когда их руки соприкасались, когда они шли под руку, даже когда Черри обнимала Пейна за плечи, между ними возникал контакт, какой бывает между друзьями. Не более того.

Пейн с самого начала чувствовал, что между ними могут установиться более близкие отношения, но ни он, ни она не сделали первого шага. Может, теперь установятся?

Пот градом катил по его лицу, падал за ворот. Пейн скинул рубашку, повесил на спинку стула и подошел к берегу.

Вверх по течению шел десятиметровый «Скарабей». Нос его вздымался, как пусковая установка для ракеты. Под ним бурлила вода. Черри знает, как Пейн к ней относится, не может не знать, с ее-то интуицией. Она улавливала сигналы, идущие от людей, как паук, хватающий в свои сети насекомых. «Скарабей» вышел на стрежень реки и скрылся под мостом. Пейн сознавал, как опасно просить у Черри помощи. Как опасно быть ее другом. Если в судейских кругах узнают, что он водится с небезызвестной Черри Мур, ему больше никогда не позволят выступить свидетелем. Умелый адвокат всегда припрет его к стенке.

«– Детектив Пейн, ходят слухи, что вы регулярно советуетесь с психически ненормальным человеком, с женщиной, которая якобы разговаривает с мертвецами. Это верно?

– Я протестую.

– Протест поддержан.

– Хорошо, ваша честь, я сформулирую вопрос по-другому».

Более того, не видеть ему как собственных ушей нынешней должности детектива в отделе убийств. Придется нацепить форму и по восемь часов топать по участку или всю оставшуюся службу провести за нудной писаниной.

Была еще одна, более серьезная, причина, по которой ему не хотелось привлекать Черри к своей работе. Она – женщина, которая ему нравится, которую он любит. Его не интересовало, умеет она разговаривать с мертвыми или нет.

– Можешь на меня рассчитывать.

Он оглянулся, она шевелила большими пальцами на ногах.

– Спасибо, Черри. Очень любезно с твоей стороны.

– Любезно? – Она поднесла пиво ко рту. Капелька выступившей на банке воды упала ей на горло и скатилась между грудями. Черри смахнула ее кончиком пальца. – Дело не в любезности, Джон. Я просто хочу, чтобы у тебя все было отлично… Итак, с чего начнем?

Иногда Черри приглашали поработать для правоохранительных органов, особенно в делах, о каких больше чем о других трубила пресса: похищенный ради выкупа ребенок, изнасилование малолетних и прочие. Но чаще она работала на частные фирмы и частные лица, которые занимались раскрытием убийств или охотились за сокровищами и ценными предметами старины. Таким клиентам огласка ни к чему.

Немногие полицейские чины, доверявшие Черри Мур, тоже не желали разглашать, что добывают улики с помощью штатских, тем более штатских, обладающих паранормальными способностями.

Черри не обижалась. Она искренне верила: то, что она делает, имеет научное объяснение. Но сознавала, что полиция и юристы не готовы его принять.

– Значит, пойдем в морг.

– Последнее время меня просят проявлять больше активности, Джон.

Она думала о детях, которые виделись ей в яме.

11

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Пятница, 13 мая

О'Шонесси задумчиво смотрела на записку Кларка, приглашающего ее к себе на ужин. Он писал, что хочет продемонстрировать ей свои кулинарные способности. Только кулинарные? – мелькнуло у нее в голове.

Она послала ответ на его голосовую почту. У нее не было достаточно времени, чтобы хорошенько подумать, что им с Тимом делать. Видимо, Келли просто откладывала решение, не желая разбираться в своих чувствах. Хотя, если быть честной перед самой собой, Кларк нравится ей, может, даже больше, чем нравится.

Она вспомнила, как они сидели тогда в его машине. Он обнял ее за плечи, Келли чувствовала у себя на шее его горячее дыхание. Потом рука Кларка словно случайно легла ей на колено. Ей хотелось, чтобы рука подвигалась, погладила ее, и она презирала себя за это.

Нет, ужин у Кларка – ненужная затея, сообщила она ему. У нее множество дел дома. Надо постирать для девочек, сходить за зеленью, оплатить накопившиеся счета.

«Правда, Кларк, я не могу сегодня приехать к тебе, потому что, если приеду, дело закончится постелью. Как-нибудь в следующий раз».

Если он выпадет, этот следующий раз, и они действительно займутся сексом, жизнь Келли потечет по-иному, чего не могут понять некоторые люди, кого она любит.

– Лейтенант! – позвал ее Рэндалл.

Она выглянула из окна своего кабинета и увидела, что тот поднял три пальца. Келли нажала кнопку на телефоне.

– Лейтенант О'Шонесси на проводе.

– Это снова детектив Пейн из Филадельфии.

– Детектив Пейн? Вы получили заключение о вскрытии?

– Да, получил, спасибо.

– Я могу отдать тело Эндрю Марки для захоронения?

– Знаете, я как раз хотел попросить вас сейчас не делать этого. – Пейн думал, что не надо хоронить старика, пока существует шанс выяснить, действительно ли его смерть является результатом несчастного случая. Пока есть шанс свозить Черри в Уайлдвуд после того, как она побывает в морге и «поговорит» с дочерью Эндрю Марки.

О'Шонесси постучала кончиком карандаша по столу.

– Значит, отложить?

– Дайте мне несколько дней.

12

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Пятница, 13 мая

Ветер пробежал по траве, вороша сухие листья. Они кружились мелкими вихрями по двору и снова ложились неровными кучками, пахло океаном, чем-то застарелым и прогнившим.

Джереми подбежал к окну, в лицо ему хлестнула занавеска. С востока надвигались темные тучи, надвигались неумолимо, как судьба. Погромыхивал гром, под порывами ветра гнулись деревья, что-то скрипело и трещало. Джереми откинул с лица занавеску и отодвинулся от окна.

В доме стояла мертвая тишина. Снизу, из кухни, доносился запах кофе и поджаренной ветчины. Кто-то же должен быть дома и позвать его к завтраку. В это время его всегда звали к завтраку.

Раздался шелест, потом слабый стук. Джереми оглядел комнату. С ночного столика сдуло бейсбольные карточки. Сквозь открытое окно ворвался ветер, зазвенели развешанные на стене спортивные медали. Покачивалась оправленная в рамку благодарность от мэра города.

Джереми выглянул в окно. Сплошные крыши, затем море. Перепрыгивая через две ступеньки, он сбежал с лестницы. Зеленая волна проломила раздвижную дверь и обрушилась на него.

Помещение быстро заливало водой. Он барахтался, стараясь добраться до лестницы. Мимо проплыли пара очков и судок с завтраком. В груди теснило до боли, из порванной штанины текла кровь.

Кап, кап, кап…

«Это у меня в голове капает», – сообразил Джереми.

Но что капает?

Кап, кап, кап…

Он медленно открыл глаза. Под замызганной раковиной стояла банка от кофе, куда падали капли из проржавевшего крана.

Он перекатился на бок и спустил с кровати ноги. Лоб у него был в поту, матрац влажный. Правую руку схватила сильная судорога, он нервно тер руку другой рукой.

Вместо кружевной занавески к оконной раме прибито старое полотенце. На стене нет спортивных наград, на полу бейсбольных карточек, на стене не висит благодарность от мэра.

Джереми натянул единственные штаны, стараясь сдержать дрожь в руке, причесался поломанной расческой и пошел в ванную комнату сполоснуть холодной водой лицо. Его домохозяйка, миссис Лестер, говорила, что такой она поступает из водопровода. О том, чтобы нагреть ее, не было и речи. Миссис Лестер экономила тепло и утверждала, что «если ей не холодно, то и ему тоже». Согревался он одеялами, подобранными на свалках.

Джереми натянул резиновые сапоги, надел потрепанное пальтишко, которое он носил круглый год, и перчатки с порванными пальцами.

На дворе висел серый туман. Воздух был такой густой, что казалось, будто он налипал на лицо. Джереми зашагал, ставя носки внутрь и не опираясь на правую ногу. На плече у него висела холщовая сумка, в дрожащей руке он держал пластиковую палку с металлическим наконечником. Он шел к пристани выпить кружку пива.

Прилив был в полном разгаре. Волны перекатывались через мол, выкидывая на добычу чайкам крабов. Джереми снова подумал о сегодняшнем сне, и ему почему-то сделалось грустно.

Он приблизился к небольшому квадратному строению между ледником и складом. Это было «Воронье гнездо», забегаловка для рыбаков. Музыкальный ящик и телефон накрепко привинчены к стене. Столы и стулья привинчены к деревянному полу. Бильярда не было, поскольку к полуночи кий и вообще любая палка становились оружием. Вместо бильярда рыбаки резались в кости. Сумку и палку с наконечником Джереми оставил у входа. Джанет сказала, что от них плохо пахнет. Бар был устроен в виде латинской буквы L. Около него стояла железная печка, которую топили зимой. Идя к своему обычному месту у окна, Джереми переступил через рыжую собаку, свернувшуюся калачиком перед туалетом. Там кто-то спустил воду. Около туалета висела вешалка с непромокаемыми рыбацкими робами.

– Здравствуй, Джереми! – Джанет налила ему кружку кофе, выставила сахар и сливки.

– Д-д-доброе утро, Джанет, – заулыбался он, глядя на нее влюбленными глазами.

Она ответила ему самой приветливой улыбкой, на какую только была способна.

Джанет жалела Джереми. Даже в своих лохмотьях он был привлекателен. Это кто угодно скажет. Если его одеть получше и постричь – ни дать ни взять иностранец.

Едва Джереми взял сливки, ему свело руку. И все же удалось опрокинуть чашечку в кружку с кофе, не пролив ни капли.

От пристани отвалило рыболовное суденышко. Развешанные на стойках сети были похожи на крылья. Джереми провожал его глазами, пока оно, дав гудок, не скрылось в тумане.

Джанет часто задумывалась над тем, как могла бы сложиться у Джереми жизнь. Захотел бы он жить, если бы знал правду о себе?

– Ты, я вижу, подстригся, Джереми? – спросила она громко, потому что он был глуховат на одно ухо.

– Т-ты з-заметила? – соврал он, приглаживая рукой волосы.

Она перегнулась через стойку бара и похлопала его по плечу.

– Мне кажется, на висках коротковато, но так теперь модно, все мужики носят.

Джереми был на седьмом небе.

В туалете опять спустили воду, и оттуда вышел рыбак. Джанет поставила перед ним банку «Будвайзера».

Она была на десять лет моложе Джереми, но в школе его знали все. С его родителей не требовали платы за обучение, так как он успевал по всем предметам. Он был самым сильным игроком в школе, продержавшим титул чемпиона три года подряд. Причем не только в футболе, но и в бейсболе. И множество золотых медалей, которые он завоевал на олимпийских играх штата Нью-Джерси.

Но это было давно, так давно, что кажется, будто никогда не было. Теперь он не мог выпить кофе, не расплескав его по столу и на колени. Правда, люди говорили, что иногда они узнают в нем прежнего Джереми. Услышит он чье-нибудь имя, и глаза у него загораются. Или увидит по телевизору над баром спортивные состязания, и на его лице появляется какое-то особое выражение, которое потом быстро пропадает.

После несчастного случая Джереми даже собственных родителей не узнавал. Они много лет заботились о нем, но затем отчаялись и уехали из города. Помочь ему они ничем не могли. В 1976 году жизнь для подростка кончилась.

Джереми подвинул Джанет четвертак. Она улыбнулась.

Джереми, естественно, не стал ни рабочим, ни служащим. Он стал никем. Джанет спрашивала себя: сознает ли он, что происходит с ним и вокруг него? Видит ли он на улице девчонку, в которую был влюблен в школе, видит ли троих взрослых ее детей?

Неужели не замечает фотографию с траурной лентой, которая висит в витрине обувного магазина на Мэйн-стрит: команда «Воинов» в футбольной форме весной 1976 года и он среди них? А если замечает, узнает себя?

Узнает ли в голой девице на обложке «Плейбоя» Дебби Маккормик, ту самую, которая победным кличем поднимала их болельщиков на ноги? Знает ли он, что Билл Грант и Гейвин Томас умерли, оба от СПИДа, знает ли, что братья Майклсоны участвуют в автомобильных гонках на Кубок Америки?

Джанет взяла четвертак, похлопала Джереми по руке:

– Спасибо, дорогой, – и отвернулась, чтобы он мог без стеснения выкарабкаться из-за стола, что давалось ему с большим трудом.

Джереми вышел на улицу, взял свою сумку и палку-наколку. Было двадцать минут девятого. Теперь он бесчисленными переулками выйдет на Оушн-стрит. Лавочники протирали витрины, расставляли в них образцы товаров, подтаскивали к дверям и распаковывали кипы утренних газет. Грузовики собирали баки с мусором. Делались громче автомобильные гудки. Джереми шел, едва увертываясь от проезжающих машин. Переулок за переулком, поворот за поворотом, квартал за кварталом, и вот какими-то неизъяснимыми путями ровно в девять он вышел на Двадцать шестую улицу, ведущую к эстакаде. И так каждый божий день, несмотря на снег, дождь или град.

Джереми никогда не задумывался над тем, почему проходит мимо школы, где учился, и видит свое отражение в стеклянной двери. Или почему срезал угол на пути к футбольному полю. Никогда не вспоминал, какой рев поднимали болельщики, когда он входил с мячом в штрафную площадку. Джереми миновал ворота стадиона, коляску с булочками и баком для горячих сосисок, небольшую рощицу и выбрался на Барклей-стрит.

Пляж, протянувшийся вдоль эстакады, и сама эстакада – таковы были участки, на которых работал Джереми. Работал на эстакаде, где ходили люди, и под ней, куда они и загорающие на пляже бросали всякий мусор. С утра над его головой слышался треск мотоциклов, шаги высыпавших на прогулку людей и перестук туристических мотопоездов.

Работать Джереми приходилось нагнувшись, а иногда и стоя на коленях. Но в некоторых местах он мог выпрямиться во весь рост, и тогда сквозь дыры от сучьев и щели между бревнами он видел, как мелькают над его головой ноги. Ему нравились доносившиеся с улиц запахи жареных каштанов, леденцов из ячменного сахара, сосисок и пиццы.

Джереми наколол на палку носок, обертку от шоколада и оставленный кем-то бюстгальтер, который он осмотрел перед тем, как бросить в мешок.

– Лиф-фчик, – выдавил он, улыбаясь.

Туман постепенно рассеивался, солнце становилось ярче, еще полчаса – и над Джереми раскинется ослепительная голубизна. Но он смотрел только вниз, в песок, чтобы не пропустить мусор.

Вдоль берега стрекотал самолет, тащивший за собой рекламное полотнище.

Джереми подцепил наконечником презерватив, потрошеную рыбину, пару бумажных стаканов и обертку от гамбургера. Мешок у него уже наполнился, он поднялся по лестнице на эстакаду и высыпал его содержимое в мусорный контейнер. Затем опять спустился с нее и стал подбирать мусор. В полдень он оставил мешок и палку под бревнами в конце Педро-стрит и двинулся в ближайшую забегаловку за бумажной кружкой фасоли, смешанной с рисом, потом вернулся, съел половину, а другую оставил на ужин.

День выдался ясный, солнечный, на пляжи высыпал народ. Джереми с интересом наблюдал, как играют в пляжный волейбол и бадминтон, пускают летающие тарелки. Через месяц по пляжу трудно будет пройти из-за намазанных мазью тел. Девчонки уже сейчас бегали полуголые. «Только лиф-фчики и т-трусики», – усмехнулся он.

Он редко встречал под эстакадой людей, а если встречал, старался обходить их стороной. Если же его начинали дразнить или ругать, Джереми словно затыкал уши. Он здесь затем, чтобы собирать мусор, а все остальные – чтобы сорить. «Больше тебе и знать ничего не надо», – наставлял его Бен Джонсон.

День пошел на убыль. Удлинялись тени от отелей, группа спасателей тренировалась на оранжевой лодке, на них глазела толпа зевак.

Было уже без нескольких минут пять, когда Джереми, обойдя пирс Стрейер, приблизился к сточной трубе и пошел вдоль нее наверх. Чем дальше, тем ниже приходилось ему нагибаться, чтобы не стукнуться головой о бревна. Через несколько шагов в щели между досками он заметил металлический предмет. Джереми выковырял его и увидел, что это колечко.

Оставив на месте сумку и палку, он выбрался из-под эстакады и заслонил ладонью глаза от слепящего солнца. Шагнул к воде и присел на корточки, дожидаясь очередной волны.

Над ним кружились чайки, высматривая серебристые палочки, обещающие пищу, затем потянулись над мостом к северу, повернули над эстакадой и Оушн-стрит и понеслись назад к воде. Одна даже села около Джереми, когда он смыл с колечка грязь.

Колечко было из золота, на нем – крошечные буквы AMК.

Иногда Джереми находил разные украшения, но чаще всего это были пластмассовые безделушки. Но попадались и металлические, и тогда он звонил начальнику. В конце концов мистер Джонсон сказал, что ему надоело ездить за каждой ерундой, и велел звонить, только если найдет украшение с большим белым камнем, а остальное пусть берет себе.

Джереми положил кольцо в карман и двинулся за своей сумкой. Вскоре, собирая мусор, подошел к Кресс-авеню. Рабочий день закончился.

Иногда мистер Джонсон в пять часов проезжал на своем пикапе по пути к себе и забрасывал Джереми домой. Он разрешал ему залезть в кузов и ни в коем случае не в кабину. «Вонь от тебя жуткая», – говорил он.

Шестой час. Джереми снова опоздал. Если бы мистер Джонсон немного подождал, он показал бы ему золотое колечко.

На пляже напротив Кресс-авеню играли в футбол. Джереми сидел в тенечке и смотрел, как игроки гоняются за мячом, передают его друг другу, бьют по воротам.

Для Джереми футбол являлся одной из тех загадочных таинственных вещей, каких много в жизни. Ему почему-то было одновременно и радостно, и печально смотреть, как играют. Такие же чувства охватывали его, когда он просыпался и вспоминал свои сны, в которых он не он, а кто-то другой и находится в какой-то иной, хорошей и красивой, комнате. Нет, он здесь, в жалкой и холодной комнатушке в доме миссис Лестер. Подобные чувства охватывали его, когда летели листья, мимо него проезжал школьный автобус, а мальчишки и девчонки кричали из окон. Такие же чувства охватывали его, когда он видел в витрине обувной мастерской мистера Коко фотографию в траурной рамке. Он знал о мальчишках и девчонках, которые погибли в автобусе. Люди долго вспоминали о случившемся. Но это было давно, и о них забыли.

Может, сегодня, когда Джереми будет за школой, он попытается сам пробежать хоть несколько шагов, как настоящий футболист. Подумав об этом, Джереми улыбнулся.

13

Филадельфия, штат Пенсильвания

Вечер субботы, 14 мая

Половина десятого вечера. Заканчивался последний день прощания с Сьюзен Пакстон. Пейн выбрал это время, потому что большинство посетителей уже побывали у ее гроба и устали дежурившие родственники. Они шепотом переговаривались друг с другом. Взрослые сидели по одну сторону гроба, дети по другую.

За годы службы в магазине Кармелы у Сьюзен Пакстон появилось много клиентов и знакомых, о которых родня понятия не имела. Поэтому появление молодой привлекательной, хорошо одетой женщины с тростью для слепых удивления ни у кого не вызовет. Если у инвалида хватило физических и душевных сил прийти на траурную церемонию, что ж, она имеет на это право.

Пейну предстояло отвлечь внимание родных от Черри. Ничто не должно помешать её контакту с погибшей.

– Детектив Пейн, это вы? – удивленно произнес Пакстон.

– Доброго здоровья, мистер Пакстон.

– Я… я никак не ожидал…

Пейн полуобнял его.

– Я не хотел мешать, когда вы общались с родственниками… Не могли бы мы еще раз взглянуть на Сьюзен?

– Конечно-конечно. – Пакстон повел детектива к гробу жены. – Похоронные гримеры хорошо потрудились.

Пейн посмотрел на лоб застреленной. Пакстон прав: гримеры хорошо потрудились.

– Мне очень жаль, что вскрытие затянулось.

– Ничего, зато родственники побыли подольше.

Они постояли над усопшей. Потом Пейн пригласил Пакстона в глубь помещения. Тот переминался с ноги на ногу, точно хотел что-то сказать, но не был уверен, следует ли начинать разговор.

– Детектив, вы хотите мне что-нибудь сообщить? У вас появились новые данные?

Пейн покачал головой:

– Не совсем новые. Мне нужно переговорить с вами кое о чем. Если сейчас неудобно, можно и отложить.

– Нет, отчего же.

В этот момент взгляды присутствующих обратились к дверям. На пороге стояла красивая женщина в затемненных очках и с тростью для слепых. Под руку ее держал распорядитель церемонии. Заметив в углу Пакстона, он повел ее к нему.

– Это мистер Пакстон, – пояснил он. – Муж Сьюзен. А это мисс Мур.

– Я была постоянной клиенткой Сьюзен. Мы даже подружились. Мои соболезнования, мистер Пакстон.

Распорядитель поднял на Пейна вопрошающий взгляд.

– Джон Пейн, – поспешил представиться тот и взял руку Черри. – Приятно познакомиться с вами, мисс Мур.

Несмотря на утрату, Пакстон улыбнулся, наверное, сотый раз за последнюю неделю. Это просто невероятно, что у Сьюзен так много знакомых.

– Святая была женщина, – произнесла Черри. Левая бровь у Пейна поползла кверху. – Но я не хочу мешать вашему разговору. Разрешите подойти к гробу и побыть с Сьюзен минутку-другую?

– Конечно-конечно, я с вами…

– Нет, мне хочется побыть с ней одной, не возражаете?

– Какие могут быть возражения? Спасибо, что пришли.

Распорядитель церемонии повел слепую посетительницу к гробу.

– Знаете, что меня беспокоит? – начал Пейн. – Ее отношения с отцом.

– Я уже говорил, что она не поддерживала с ним отношений.

– Да, я помню. Но это не могло помешать мафиози…

– Мафиози? При чем тут мафиози?


Черри попросила спутника подвести ее к середине гроба.

– Здесь я сама, спасибо, – прошептала она. – Я редко выхожу, и сейчас немного устала. Мне надо немного отдышаться.

– Хорошо, мисс Мур, хорошо. Поднимите руку, когда я понадоблюсь. В углу буду, – заверил он ее и отошел.

Черри дотронулась до края гроба. Ее пальцы побежали по шелку к плечу погибшей, потом вниз к открытой руке. В помещении было натоплено, однако рука была холодная и сухая.

Позади Черри кто-то чихнул. Послышались разговоры, сначала разрозненные, но потом перешли в сплошной гул, как у водопада. Черри пожала руку Сьюзен и…

…пара хороших беленьких туфелек, они скользят на комках грязи, спешат пухленькие ножки, раздувается от ветра шифоновое платье, поднимается сквозь кольцо желтых лилий к ослепительному солнцу.

За обеденным столом плачет женщина, мужчина в плаще и в шляпе с обвисшими полями, со страшными шрамами на горле рассматривает свитера. Он в магазине, где работала Сьюзен, думает она.

Она натягивает грубую рыбацкую фуфайку на темноволосого ребенка, толкает его к лестнице, лестница блестит и поднимается к запорошенному снегом ангелу.

Она видит старый автобус с надписью «Флэтбуш-авеню».

Черри чихнула.

«Стервоза Сью» – выведено на доске белой краской из пульверизатора, к ней летит какой-то сладковатый запах, запах земляники? Полицейский улыбается ей, мужчина в джинсах дарит розу, священник смеется. Бородатый длинноволосый молодой человек с безумными глазами… она видит пистолет, вспышку из дула.

Внезапно ее переносит в автомобиль, она смотрит из окна, чувствует запах бензина и грязной одежды, снаружи о ветровое стекло стукается лицо женщины, рассечена губа, по бледной щеке растекается кровь. На нее смотрит расширившийся от ужаса зеленый глаз, умоляющий взгляд, женщину качнуло от толчка, с ветровика стирается лицо.

Черри чувствует, как ее трясут за плечи, поднимают с пола, сажают на стул. Взволнованные перешептывания, кто-то негромко просит принести воды. Через минуту к ее губам подносят бумажный стакан.

– Мисс Мур, вам лучше?

Она ощущает запах цветочного одеколона, подаренного Пейну женой на Рождество два года назад.

– Лучше, – говорит Черри, и знаком просит дать ей возможность перевести дыхание. Ей нужно еще раз подойти к гробу, взять руку Сьюзен. Необходимо знать, чем закончился этот кошмарный сон. Ее кошмарный сон.

– Еще воды! – велит мужской голос, и Черри слышит торопливые шаги.

– Не надо воды. Просто посижу спокойно, и все пройдет. – Она не может отделаться от запаха земляники.

Что он означает, этот странный и страшный сон? Откуда Сьюзен Пакстон узнала, что ей снится? Или они видели одинаковые сны? Неужели такое бывает?

Впрочем, может, это не сны, а воспоминания. Она давно об этом думала.

– Вызвать врача, мисс Мур?

– Нет, – твердо сказала Черри, хотя уголок рта у нее дернулся. – Все прошло.

Ее пробирала дрожь. Она чувствовала в своей руке руку покойницы и видела женское лицо за ветровым стеклом. Сердце разрывалось от жалости и страха.

– Это у меня грипп начинается, – выдавила Черри. – Неделю с ним борюсь. – Она вытерла лоб. – Такси ждет меня у входа. Поможете мне выйти?

Сильные руки подняли ее со стула.

– Держитесь за меня, мисс Мур, вот так. Трость вашу я взял.


Пейну показалось, что Черри выглядела даже хуже, чем на траурной церемонии. Он прошел в кухню и поставил чайник на плиту. Через несколько минут Пейн принес Черри полную чашку чаю. Она обхватила ее руками.

– Ну, и что ты там увидела?

Черри молчала, кутаясь в шаль. В дверь раздался стук.

– Это мистер Бригем. Скажи ему, что мне нездоровится. Я позвоню ему завтра.

Контакт между ней и Сьюзен Пакстон касался кого-то еще. Лицо на ветровом стекле никогда не было таким живым и отчетливым. Как ей объяснить другим, что это такое – заглянуть в собственную голову.

Пейн и Бригем поговорили в холле. Черри мелкими глотками пила горячий чай. Затемненные очки лежали на столе. Лицо было землистого цвета. «Она напугана, – подумал Пейн. – Напугана тем, кто стрелял или чем-либо еще?»

– Ты видела мужчину?

Черри кивнула:

– Даже нескольких.

– А того, кто стрелял, видела?

– Не знаю, Джон. – Она пожала плечами. – Думаю, да, но не уверена.

– Кто-нибудь из них чем-то выделялся?

– Там был совсем молодой человек. Как только он пришел, раздался выстрел.

– Можешь описать его?

– Длинные темные волосы, борода…

– Не мне – судебному художнику.

Она кивнула.

– Чем ты напугана, Черри?

Она колебалась. Ей не хотелось сейчас говорить об этом. Черри даже не знала, с чего начать.

– Джон, я не уверена, что это убийца. Ты же знаешь, как у меня бывает. Вижу одно, а на деле происходит совсем другое.

– Скажи, если вспомнишь что-нибудь еще. Любая мелочь имеет значение.

– Помню лишь женщину и ее лицо, ударившееся о ветровое стекло.

– Это была Сьюзен?

– Нет, не Сьюзен. Незнакомая женщина.

– Хорошо. А где это происходило?

– Не помню… Сьюзен смотрела из бокового окна на переднем сиденье, а женское лицо снаружи ударилось о ветровик. Вот все, что я увидела, Джон!

– Ладно, вернемся к тому молодому человеку. Он появился примерно тогда, когда ты увидела пистолет?

– Да, я увидела его лицо, а вскоре вспышку из дула. Да, похоже, у меня все-таки грипп. Но я быстро поправлюсь, обещаю.

– Тебе принести еще чаю?

– Нет, спасибо. Иди домой, тебя ждут. Энга, наверное, с ума сходит.

Черри произнесла это таким тоном, какого Джон ни разу не слышал.

Она права. У него жена и дом. Ему действительно пора идти.

– Побеседуем завтра, хорошо? – Черри отвернулась.

– Спокойной ночи. Постарайся уснуть покрепче.

– Я постараюсь, Джон.

Черри слышала, как завелся мотор в автомобиле Джона, и побежала в ванную комнату. Открыла шкафчик, где держала лекарства, лосьоны, шампуни, отворачивала один за другим колпачки с тюбиков и нюхала, пока не нашла то, что искала. Она вернулась в комнату, села на диван, стала мазать щеки и подбородок земляничным бальзамом. По ее лицу текли слезы.

14

Глассборо, штат Нью-Джерси

Воскресенье, 15 мая

Марша сплюнула в потрескавшуюся раковину и смыла кровь. Языком поправила шатающийся зуб. Потрогала опухоль над грудью. Ей было больно.

Так продолжалось каждый день с тех пор, как Ники взял недельный отпуск, и закончилось вчерашним мордобитием, которое, судя по всему, удовлетворило вечно недовольного мужа. Он даже не полез на Маршу, когда она потеряла сознание.

Сегодня будет лучше. Воскресенья – спокойные дни. Шмидты не трогали своих женщин, потому что смотрели автогонки на допотопном широкоэкранном ящике.

Марша не знала, что она ненавидит больше – будничные мужнины драки или то, как его сестра лезет на стену, когда у нее нет ни щепотки дешевого кокаина. Его мать, скрывающая следы побоев под густым слоем краски и пудры, делает сыновьям бутерброды и разносит по комнатам пиво.

По вечерам в воскресенье Марша обычно возвращалась домой одна, думая о том, как выспится. Ники с братьями к тому времени уже храпели на родительском диване.

Прошлые понедельник и вторник он приходил таким усталым, что у него не хватало сил издеваться над ней. Марша всегда удивлялась, откуда у Ники на одежде и сапогах столько грязи. Он не почистился бы даже в том случае, если бы его жизнь висела на волоске. Он вообще ничего не делал, если это не приносило ему прямой выгоды.

Услышав его шаги на лестнице, Марша сжалась от страха и принялась быстро мыть посуду. Ники вошел в кухню, открыл холодильник и выпил молока из картонного пакета. Потом пошарил в кухонных шкафах и приблизился к раздвижной двери.

– Ну, я пошел.

Марша нагнулась над холодильником. «Только бы не вернулся, только бы не вернулся», – мысленно твердила она. Марша шагнула к окну, отодвинула занавеску. Из-за сарая повалил дым. Ники выкатил автоколымагу и поехал к шоссе.

– Скатертью дорога.

Марша двинулась в ванную комнату, посмотрела на себя в зеркало. Под левым глазом виднелась красноватая припухлость и царапина с засохшей кровью на горле, где Ники зацепил ее кольцом. Зазвонил телефон. Марша вздрогнула, побежала в спальню, схватила обеими руками трубку.

– Алло.

– Как ты там, Марша? Все в порядке?

– В порядке, в порядке.

– Я видела, как он уехал. Ну и шум вы подняли вчера вечером. Когда ты бросишь этого подонка?

– Но мне же некуда уйти!

– Где угодно лучше, чем здесь, милочка.

– Конни, у тебя есть мама. Можешь у нее побыть, если что. А у меня лишь Ники и его жалованье.

– Да я понимаю, – вздохнула подруга. – Просто думаю, как тебе помочь.

– Спасибо. Я тоже все понимаю. Твоя мама только рада будет, если вернешься домой.

– Ты ему сказала?

– Еще нет.

– Скажешь?

– Да.

– Когда?

– Не знаю, Конни. Настанет подходящий момент, сообщу.

– Ты просто скажи, что на пару дней поедем к моей маме. И еще скажи, что поработала сверхурочно, чтобы оставить ему деньжат. Тогда он сам тебя выгонит.

– Хорошо, хорошо, я так и сделаю. Но с чем я в Уайлдвуд поеду?

– У тебя сколько сейчас есть?

– Ничего нет, – заплакала Марша. – В среду он нашел и забрал все деньги. Не могу же я просить у жены священника.

– Не бери в голову, милочка. У меня есть полсотни, нам пока хватит.

– Я не хочу сидеть у тебя на шее.

– Марша, жратва гроши стоит. А мужики в Уайлдвуде нам столько выпивки поставят – хоть залейся.

– Твоя мама действительно не возражает против моего приезда?

– А мамаши даже дома не будет. Каждую субботу они с подружкой в Атлантик-Сити намыливаются со стариками пофлиртовать и с «однорукими бандитами» сразиться. – Конни понизила голос: – Знаешь, она за тебя переживает, готова помочь чем может. Пусть, говорит, останется у меня, пока не встанет на ноги. Летом там у них много разной работы.

Марша взглянула на себя в зеркало.

– Лето пробежит – а что я зимой буду делать? Я ничего не умею, кроме как стирать, гладить и шить.

– В отелях иногда горничные требуются.

Марша посмотрела на свой припухший глаз.

– Правда, требуются?

– А как же, – отозвалась подруга.

Марша положила трубку и спустилась в кухню. Открыв переднюю дверь, она села на крыльце. Рядом лежал ее старый пес Динг. Голым ногам было холодно на земле, она смотрела на поломанные ногти и думала, как здорово было бы сделать педикюр.

В глубине двора стоял заржавленный остов пикапа, а за сараем трактор, которым давно никто не пользовался. В его выхлопной трубе шершни устроили гнездо. На ферме все было знакомо, кроме нового замка на двери сарая. Марша заглянула в щель сарая – там стоял новехонький грузовик. Вот оно что… Ники сдает кому-то сарай, кладет деньги в карман, а ей ни слова. Подлец!

«Вечером я ему скажу, обязательно скажу…»

15

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Среда, 25 мая

Солнце садилось. Заканчивался двадцать четвертый день рождения Билли Уикса. Этот день для него выдался рабочим: он прохаживался перед ломбардом Леки, заглядывал в машины с хорошенькими женщинами, обменивался рукопожатиями со знакомыми. После ужина он двинет на эстакаду у мола. Обещала прийти в девять.

Утром у кондитерской Билли познакомился с потрясающей девчонкой в коротенькой блузочке и мини-юбке. Пока ее родители и брат угощались сладким, она выскочила к телефону-автомату позвонить подружке. Годков ей пятнадцать или шестнадцать, но она и глазом не моргнула, когда Билли спросил, делает ли она минет. Они условились встретиться у пирса Стрейер, прямо под демоном, ровно в девять – в его обычное время. Потом он смотался, чтобы не попадаться на глаза ее родителям. Родителям почему-то не нравилось, когда они видели, как Билли крутится около их дочерей.

Он огляделся: нет ли полицейских машин – и зашагал по переулку. В тени было на несколько градусов прохладнее. Он был без рубашки – только красный платок на шее, обвислые шорты и сандалии. Билли достал из кармана пачку денег, пересчитал. Триста шестьдесят долларов, за два часа работы. Неплохо, совсем неплохо.

Кокаин в Уайлдвуде шел на ура. Билли достаточно заработал на нем, чтобы купить новенький «мустанг» и очень хорошую квартиру на окраине. Самое привлекательное в его бизнесе – никакого риска.

Билли знал, что не сможет вкалывать с девяти до пяти, как вкалывал его отец, принося домой каждую неделю по штуке баксов, на которые надо было содержать дом и платить за обучение четырех парней в школе. Он сознавал, что не создан для работы, которая требует нескольких лет обучения в юридическом колледже. Билли зарабатывал штуку баксов за один летний вечер. Продавать кокаин в курортном городке выгоднее, чем быть эстрадной звездой. Самые роскошные дамочки приходили к нему за порошком и многие хотели переспать с ним. Каждый вечер Билли трахал новую бабу.

Над ним рокотал самолет, тащивший вдоль побережья рекламное полотнище. Билли нагнулся, чтобы вытащить камушек, застрявший между пальцами, и в руки ему попалось что-то липкое и противное. Он поднялся. Перед ним стоял Джереми Смайлз.

– Смотри, куда идешь! – заорал Билли.

Джереми привык к тому, что его обзывают по-всякому. Он обошел Билли и свернул в переулок, ведущий к заливу.

От злости Билли едва сдерживал дрожь в руках.

– Недоумок недоделанный! – бормотал он, поддавая ногой куст травы.

«Он просто псих, – думал Билли, – псих затраханный».

Однажды полиция задержала Джереми за то, что он подглядывал в окно, как раздевалась какая-то дамочка. Чего они к нему прицепились? Увидел бы пару хороших буферов, ну и что? Ведь он все равно ничего не может.

Билли вытряс сигарету с порошком, зажег спичку, жадно затянулся. Никотин немного успокоил его. «Та еще будет ночка», – подумал он.

* * *

Было уже темно, когда он поднялся на эстакаду и зашагал, подмигивая девчонкам и приветствуя поднятым кулаком ребят.

Билли – красивый парень. Густые гладкие черные волосы зачесаны назад. На шее болталась тяжелая золотая цепочка. Ему не грозили безработица, штрафы за мелкие провинности, увольнение.

Он знал, что ему завидуют. И девок полно.

Билли вел свой бизнес у ряда скамеек напротив пирса Стрейер. Над ним высилась фигура демона. В глазах сверкал огонь, из открытого рта на страх ребятишкам торчали клыки, когти на руках как бы поддерживали ворота в парк. За ними слышался девчоночий визг и оглушительные ритмы «Скверных парней».

Еще неделя, и начнется лето. Пляж покроется голыми телами. Порошок в кармане будет быстро превращаться в наличный капитал.

Билли знал, что к чему, и гордился этим. Он водил знакомство с девицей из конторы главного продавца. Та всегда предупреждала, если в город прибывало подразделение по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Курортный Уайлдвуд не мог себе позволить иметь собственную спецкоманду, и полиция штата несколько раз в году оказывала ему помощь.

Кроме того, Билли хорошо знал законы. Если при нем найдут пять или шесть пакетиков, то все равно это будет меньше пятисот миллиграммов – того количества, сверх которого полиция имела право на задержание. Остальное он прятал в надежных местах.

Если когда-нибудь его все-таки поймают, судье придется крепко подумать: человек попался первый раз, ничего за ним не числится – может, лучше выпустить под надзор полиции на пару-тройку месяцев? Тогда арестованный одумается.

Пока же Билли Уикс всегда выходил сухим из воды.

Рядом с ним сидело несколько пышнотелых дамочек, все в одинаковых футболках с надписью «Уайлдвуд». Они хихикали и уплетали мороженое. Билли поддал ногой пакет из «Макдоналдса» и покатил его в угол. Устав от ничегонеделания, Билли стал высматривать очередного покупателя.

Она пришла в белой мини-юбке и белой блузке, облегающей так плотно, что казалось, будто соски прорвут ткань. Одно плечо оголено. Даже невозмутимый Билли залюбовался новой знакомой.

Из-под загара у нее виднелись веснушки, которые хорошо подходили к рыжеватым волосам. На плече у нее бежевая сумочка в тон босоножкам.

Билли вразвалочку подошел к ней, взял под руку и повел от света, грохочущей музыки и публики.

Он видел, как люди с интересом поглядывали на заметную парочку – парень, взявшийся за гроши возить грязь из зоомагазина, торговец, продающий мясо прямо из жаровни, пожилой пижон у изгороди. Да, да, смотрите, смотрите и завидуйте! Для большего эффекта Билли похлопал девушку по попе.

Скинув обувь, они подошли к воде, сели и выкурили по сигарете с травкой. Луна висела почти над самой водой. На берег мягко накатывались волны. Билли начал целовать девушку и хватать. Иногда мимо них проходила какая-нибудь парочка, но он ни на кого не обращал внимания.

Она сказала, что ее зовут Трейси Йоланд. Живет с родителями в Небраске, они работают в страховом бизнесе. Трейси учится в школе и хочет поступить в косметический колледж. А потом мечтает поехать в большой город вроде Сент-Пола или Де-Мойна, снять квартиру, купить автомобиль. Завтра с самого утра они едут в Вашингтон, округ Колумбия. Родители просили, чтобы она пришла не позднее одиннадцати.

Билли повел девчонку под эстакаду, в темноту. Там он постелил под Трейси свою футболку и стянул с нее блузку.

Над ними раздавались шаги и смех, на стоянке менялись машины, хлопали дверцы. Он встал перед ней на колени. Трейси нервничала, не давалась. Он вставил ей в рот сигарету, а сам стал лизать ей живот, все ниже и ниже…

– Билли… – простонала она, как только он приподнял ее и расстегнул юбку. – Трахай меня, Билли, трахай.

Он спустил шорты, после нескольких толчков кончил и лежал на ней, переводя дух.

По Атлантик-авеню промчался автомобиль с сиреной, на эстакаде раздался топот. Трейси услышала звук, какой бывает, когда от катушки отрывают скотч.

– Что это? – прошептала она.

– Ты о чем? – отозвался Билли, еще не отдышавшийся.

– Какой-то шум. Слышал?

– Не-а, – покачал он головой. – Ты как?

– Нормально.

Он сел и стал стряхивать песок с тела.

– Ты мою блузку не видел?

Билли пошарил вокруг и подал ей блузку. Она тоже принялась блузкой стряхивать с себя песок, затем надела ее. Песчинки покалывали ей грудь.

– Ты сказала, вы утром уезжаете?

– Ага.

– Мне жутко не хочется, но я должен бежать. С двумя ребятами надо встретиться. Ты одна до дома доберешься?

– Оставь мне сигарету.

Билли выбил из пачки две штуки и подал со спичками ей.

– По-моему, у нас здорово получилось, – произнес он, улыбаясь.

– Мне тоже понравилось.

Билли двинулся к лестнице на эстакаду, там надел сандалии и поспешил к пирсу Стрейер. У Билли действительно была встреча, но не «с двумя ребятами», а с близняшками пройдохи Карпентера. Те обещали ему подарок ко дню рождения – сеанс любви втроем в обмен на несколько щепоток кокаина.

Трейси слышала, как удалялись его шаги. Наконец они стихли. Воздух был жаркий, как только что закончившийся акт. Трейси смахивала песок с тела. Он останется, и ей придется сказать матери, что она ни с кем не познакомилась, а просто посидела одна на берегу. Мама поверит, она всему верит.

Трейси снова услышала звук отрываемого от катушки скотча, на сей раз он звучал ближе. «Чего я волнуюсь? – думала она. – Это ведь не большой город, где полно хулиганов, а тихий курорт. Наверное, крысы или чайки роются в мусорных контейнерах».

– Куда же ты делась? – прошептала Трейси, обшаривая в поисках сумки землю вокруг себя.

Она слышала легкий шум полуночного прибоя и автомобильные гудки на Атлантик-авеню. Трейси встала на колени и подвинулась на полметра вперед, ощупывая ладонью песок. Она плюнула бы на шмотку, если бы в ней не лежало разрешение на учебное вождение машины. Еще минутку…

Вдруг она ощутила какую-то опасность, над ней словно нависло что-то. По спине пробежал холодок. Скорее бы выйти из темноты! И тут ей в бок будто электрическим током ударило. Трейси упала на четвереньки. «Меня что, на электрический стул посадили», – мелькнула шальная мысль.

Через мгновение еще разряд тока, и Трейси упала ничком на песок. Кто-то заломил ей за спину руки и связал запястья. Ее схватили за волосы, прислонили к какой-то доске и приклеили скотч на лицо. Теперь Трейси даже пошевелить головой не могла.

На все ушло минуты две, не более.

– Вот так, дорогуша, – прохрипел мужчина, раздвигая ей ноги.

Она не могла разглядеть его лицо: глаза слезились от боли, но видела, что лицо немолодое и на шее глубокий шрам.

– Давай, давай, дорогуша, а то я тебе знаешь что сделаю? – Мужчина впился губами в ее рот и сунул ей руку между ногами. – Побалуемся маленько, а?

Трейси хотела закричать, но не сумела… Он вытащил руку, вытер о ее волосы и пропал в темноте.

Трейси чувствовала, что ее вот-вот вырвет. Над головой раздавались шаги. По эстакаде шли люди. Несколько женщин весело обсуждали кавалера, с которым встретилась одна из них.

Скотч на лице не давал Трейси пошевелиться. Она с трудом выдохнула из ноздрей несколько песчинок. Дышать стало чуть-чуть легче.

Часы, шаги, голоса… Наверху шли люди, но никто не знал, что она здесь. К горлу подкатил противный комок. В животе урчало, Трейси старалась побороть тошноту.

Похоже, он не собирался убивать. По крайней мере пока. Но что означала его угроза? Он хочет продержать ее здесь еще какое-то время. Несколько часов или дней? Следовательно, у Трейси есть надежда на спасение. Наверное, он удовлетворит свое желание, помогая себе рукой, ведь он мог изнасиловать ее прямо тут, если бы пожелал.

Утром на пляж придут люди. Кто-нибудь обязательно заглянет сюда, и тогда она спасена.

К горлу опять подкатил комок. «Держись, – лихорадочно думала она, – держись. Только бы не вырвало».


Сайкс просидел в «Счастливой семерке» за пивом до самого закрытия. Выхлебал он не так уж много: не хотел пить на голодный желудок и наглотался лечебных таблеток.

В два часа ночи он подъехал к управлению общественных работ и поставил свой грузовик за холмиком, где его не было видно с дороги. У Санди Лайонса сегодня выходной, значит, грузовик никому не нужен.

Через боковую дверь он вышел в гараж и вытащил из кладовки кусок брезента. В два тридцать он снова был у эстакады.

Сайкс снял брезент с машины и поволок его под эстакаду. Он знал, что если кто-нибудь и увидит его, то почти со стопроцентной уверенностью можно сказать, что свидетеля и след простынет, когда приедет полиция и начнет задавать дурацкие вопросы. Тот уже пересечет границу штата и, может, не одного. В курортном городке свидетели каждые три дня меняют показания. Что он увидит? Человек выполняет свою работу. Все нормально. А легавые будут спрашивать, не видел ли он чего-нибудь необычного, подозрительного.

Едва увидев девчонку со спины, Сайкс понял: что-то неладно. Голова ее свесилась. Стояла нестерпимая вонь. Он зашел спереди.

– Черт возьми! – пробормотал он, отворачиваясь и едва сдерживая рвоту.

Ее лицо было в блевотине, глаза вылезли из орбит, из ноги что-то текло. Она обделалась, и жижа из-под юбки испачкала ноги. Трейси Йоланд была мертва.

Сайкс достал нож, перерезал и отодрал скотч. Хорошо, что он надел тогда перчатки, на ленте не останутся отпечатки. Но теперь надо подумать, как избавиться от нее. От трупа.

16

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Среда, 25 мая

Последняя неделя мая побила все рекорды: в полицию поступило шестьсот телефонных звонков, она произвела сто двадцать три ареста, даже не ареста, а задержания за угон автомобилей, кражи в магазинах, появление в общественном месте в нетрезвом виде. Зарегистрировано также полсотни дорожно-транспортных происшествий. К правонарушениям лейтенант Келли О'Шонесси добавила бы еще полдюжины арестов за торговлю наркотиками и кражу дамских сумочек из колясок в супермаркетах. На следующей неделе начинается лето. В витринах выгорали на солнце портреты Энн Карлино.

Ее дело О'Шонесси держала на столе, в картотеку не убирала. Убрать туда – значит, потерять надежду на раскрытие преступления.

У нее в кабинете вперемежку с карандашными рисунками дочек висели фотографии с места происшествия, в основном граффити на трубе.

Келли не давал покоя вопрос: как умерла Энн – сразу или долго мучилась? И что она сама хотела бы, окажись на ее месте, – быстрой смерти или ожидания ее, ожидания чуда ради дочек и Тима.

Тим… Почему она постоянно думает о нем? Она знает ответ и всегда знала. Любит этого размазню и рохлю.

Отец Энн в конце концов убрал со стоянки свой зеленый «эксплорер». Мистер Карлино оставался самым беспощадным критиком городской полиции. Он призывал Генерального прокурора штата лично вмешаться в ход следствия по делу об исчезновении его дочери. Он систематически давал «Пэтриоту» интервью, утверждал, что граждане боятся за своих детей, а деловые люди за свой бизнес. Если что-нибудь и заставляет политиков оторвать задницы от насиженных кресел, то это недовольство делового сообщества, особенно перед началом курортного сезона.

«Господи, мне надо отвлечься, хотя бы на пять минут отвлечься», – думала Келли О'Шонесси.

Отвлечься помогло появление в дверях Гаса Мейерса.

Гасу было пятьдесят шесть лет, но он выглядел благодаря круглогодичному загару и легкой седине гораздо моложе. Рост доходил до метра девяноста, и ноги длинные, как жерди. Пиджаки Гас носил спортивного покроя с кожаными нашлепками на локтях. Под пиджаком – джемпер на пуговицах, всегда мягких, пастельных тонов. Гасу нравилось делать модели кораблей и запускать змея, но более всего он любил подводное плавание вокруг затонувших судов. В кабинете у него стоит фаянсовое блюдо с «Анурса Дориа».

О'Шонесси знала Гаса с детства, когда сидела у отца на коленях. С тех пор он постарел.

– Есть что-нибудь новенькое? – Она с надеждой подняла голову.

Гас улыбнулся и достал из кармана пластиковый пакет. О'Шонесси сразу догадалась, что в нем наручные часики Энн Карлино, те самые, которые первого мая она нашла под эстакадой. На пакете маркером были написаны ее инициалы.

– Узнаешь?

Еще бы! Часы опознала мать Энн Карлино.

– Помнишь постороннее вещество на браслете? Я послал его образец в ФБР.

Сердце у О'Шонесси учащенно забилось.

– Это автомобильная краска. Использовалась «Дженерал моторс». Краска темно-оранжевая, ее редко применяют. На машины серийного производства она не шла. Пустили на небольшую партию.

– На небольшую партию?

– Да. Вероятно, партию грузовиков или каких-нибудь строительных машин. Может, таксомоторов. Хотя такси в оранжевый цвет теперь не красят. Я посмотрю, где размещалась продукция «Дженерал моторс». На это тоже время потребуется. Сама знаешь, у них широкая торговая сеть. Неделя уйдет, а то и более.

О'Шонесси задумалась, но не над заключением ФБР и не над словами Гаса Мейерса. Она представила, как расстроилась Энн Карлино из-за ссоры с дружком и из-за того, что кто-то проткнул баллон у родительского автомобиля. Она, конечно, видела, что на стоянке припарковался оранжевый грузовик.

Или грузовик уже стоял там? И шофер ждал, когда она заметит спущенную шину, и он предложит свою помощь. Или просто ждал, когда она подойдет к нему. Или он припарковался поближе к сточной трубе и там напал на нее? Между ними завязалась борьба.

Одно казалось совершенно очевидным: на таком расстоянии от Атлантик-авеню никто не мог слышать, что происходит под эстакадой. Энн увидела трубу и решила спрятаться под ней. Надеялась, что шофер уйдет, но он не ушел.

– Грузовик мог быть припаркован кем угодно, – продолжил Гас, – и она случайно царапнула его часами. Но если учесть шум вокруг похищения, этот кто угодно должен был бы заявить, что это его грузовик. В общем, если мы отыщем оранжевый грузовик, у нас будет веское доказательство.

О'Шонесси поблагодарила Мейерса. После его рассуждений фотографии с места происшествия словно ожили.

В своих интервью прессе Келли ни разу не упомянула про оранжевый грузовик. А упомянуть стоило. Это может расшевелить чью-нибудь память. Надо сказать сотрудникам, чтобы они опять допросили дружка Энн и всех тех, кто находился на эстакаде в тот вечер. И конечно, надо выяснить, сколько оранжевых грузовиков зарегистрировано в округе Кэп-Мэй и во всем Нью-Джерси.

Едва ушел Гас Мейерс, как в дверях появился сержант Макгир.

– Макгир, может, мы прервемся?

– Прерваться можно, лейтенант, но есть проблема. С ночной смены Росс пришел, доложить что-то хочет. – Макгир распахнул дверь. – Скоро десять, Росс, пора бы на боковую.

– Ночная смена заканчивается в семь утра, – пошутила О'Шонесси.

Росс устало улыбнулся.

– Я бы рад, да грехи в рай не пускают. – Росс служил в отделении О'Шонесси, когда та была сержантом, начальником ночной смены. – Макгир посоветовал вам доложить. Пропала девчонка, туристка, шестнадцать лет. Родители с ума сходят. Они должны были уехать сегодня утром. Мать говорит, что с ее дочерью ничего подобного не случалось. И отец утверждает, что это на нее не похоже.

– Когда они последний раз видели ее?

– Вчера, в восемь часов вечера. Девчонка отправилась на эстакаду прогуляться. В три ночи позвонил ее отец. С тех пор я у них.

– Что успели сделать?

– Все, что положено. Проверили амбулатории, больницы, приюты. Даже в притоны заглянули, но полуночники у нас по домам разбрелись. Вечером еще обход сделаем. Дневной смене мы оставили описание внешности пропавшей.

– Хорошо.

– Около двенадцати ее отец дважды проехал по Атлантик-авеню, до конца эстакады прошел. Я спросил, нет ли у них фотографии дочери. Оказалось, что с собой у них лишь непроявленная тридцатипятимиллиметровая пленка. Отдал проявить. Через час сделают. Хоть фотография будет.

– Правильно, – кивнула О'Шонесси. – Пришли мне несколько отпечатков, раздам патрульным, пусть на машины наклеят. В отдел по делам малолетних надо сообщить?

– Уже сообщили. Силия Дэвис едет к ее родителям.

– Похоже, ты ничего не упустил. Где семья Йоланд остановилась?

– В отеле «Над дюнами», номер 1212.

– Спасибо, Росс. Я попрошу Силию держать меня в курсе. Шестнадцатилетняя девчонка пошла прогуляться, познакомилась со сверстниками, налакалась пива, поганка, и сейчас дрыхнет в чужом доме. Вот и все.

О'Шонесси посмотрела на снимки, сделанные тем кровавым майским днем.

Она надеялась, что так оно и есть.

Четверг, утро, 26 мая

Барф, добывающий себе деньги бесконечными пляжными играми, поймал тарелку, сделав немыслимый пируэт, отправил ее назад и свалился ничком на влажный песок. Что и говорить, рывок для стокилограммового парня великолепный, если не считать того, что посланная противнику тарелка пролетела высоко над его головой и исчезла под эстакадой.

Ребята подались к своим лежакам и пивным запасам. Барф стряхнул песок и ракушки с тела и побежал к эстакаде. «Надо бы помазаться лосьоном», – подумал он на ходу.

Жуткая вонь заставила его остановиться. Над местом, куда упала тарелка, кружила туча мух. Солнце припекало дохлую чайку – или это маленькая акула? Если бы тарелка не стоила десяти баксов, Барф плюнул бы и ушел. Но десять баксов – это шесть с половиной банок пива. Барф решительно нырнул под эстакаду.

Его приятели потом рассказывали, что Барф выбрался оттуда и долго стоял на коленях, не оборачиваясь. Потом снова пополз в темноту.

– Эй, Барф, хочешь целый день там провести?


О'Шонесси смотрела на многоэтажные отели, протянувшиеся вдоль берега. Курортный сезон в самом разгаре. Кругом полно народу. Почему же никто ничего не видел и не слышал?

Через месяц девушке должно было исполниться шестнадцать. Как утверждают родители, она обещала вернуться домой к одиннадцати. Отсюда следует, что нападение на нее совершено между 20.00 – именно тогда родители видели ее последний раз – и 22.45, когда она скорее всего должна была направиться в отель. Ничто не указывает на то, что она намеревалась сдержать обещание, но предполагать обратное тоже нет резона.

Криминалисты собрали засохшие образцы человеческих экскрементов, куда ненароком сунул руку Барф. Он показал, что его едва не вырвало, и наверняка вырвало бы, если бы не взяло верх любопытство. Под своей тарелкой он увидел белый ремешок, покрытую блевотиной бежевую женскую сумочку, а над ней обрывок клейкой ленты с налипшими на ней длинными волосами. Кто-то ухитрился скотчем прилепить девчонку к доске.

Полиция оцепила соответствующий пятнадцатиметровый участок эстакады. Пешеходов возвращали на Атлантик-авеню. Барф – его настоящее имя Чарлз Дюбуа – признался, что он все-таки добавил к куче экскрементов свой утренний завтрак и лишь затем побежал к воде умыться. Вскоре по сотовому набрал девять-один-один.

Его быстро отыскали и препроводили в полицию для допроса, потом отпустили. Начали прибывать телевизионщики с камерами. Отошедший от дел медик заявил, что человеку, потерявшему много крови, срочно нужны доноры. Двадцать минут Барф грелся в лучах славы.

Семью Йоланд для допроса пригласили в небольшой конференц-зал, имеющийся в гостинице, а их сына в отделение полиции. О'Шонесси поехала в отель. Она не желала, чтобы они услышали по телевизору, как Барф натолкнулся на мертвое тело.

Через несколько часов она уже шла по пирсу Стрейер. Ей очень хотелось, чтобы у них с Тимом все было как раньше. Она рассказала бы, как ей нелегко сейчас – не для того, чтобы узнать его мнение или услышать совет, а чтобы выговориться. Келли чувствовала себя такой же беспомощной и убитой горем, как и близкие жертв совершенных преступлений.

На пирсе Стрейер было полно народу. Работали оба колеса обозрения и карусели. День клонился к закату, купальщики старались не упустить последних солнечных лучей.

О'Шонесси миновала магазин «Тип-Топ» с рядами цветастых футболок и кафе «Дом Джеймса Таффи», прошла жаровни, полные каштанов, и крохотный музей восковых фигур. У газетного киоска она остановилась и, обойдя стойку с сигаретами, приблизилась к старику, сидящему на складном стуле.

– Как жизнь, Вестник?

Тот прищурился исподлобья.

– А, это ты, сержант, что-то тебя с прошлого лета не было видно. – Он кивнул на ее гражданскую одежду: – Тебя уволили?

Вестник был в плотной фланелевой рубашке и замызганных джинсах. Седая щетина покрывала щеки. Он всегда видел ее в форме.

– Повышение получила, – сказала Келли и, взяв с подставки упаковку жвачки, бросила пластинку в рот.

– Лейтенантом стала? Вот это да!

– Чего тут новенького?

– Парни тут новенькие, если ты об этом. Хулиганье мелкое. У Мойши раньше ребята покруче были. А эти только шум в «Якоре» поднимают. А ты кого-нибудь конкретно ищешь?

– Какой-то подонок затащил девчонку под эстакаду.

– Ага, я утром листовки видел. Родители чего смотрят? Зачем пускают свой выводок в таком виде?

О'Шонесси поняла, что старик говорит о фотографии, которую отобрал сержант Диллон. Он в отделении был самый старший по званию, когда из фотомастерской принесли отпечатки. На той карточке Трейси заснята в полный рост и в бикини. Сказал, что на этом снимке она больше всего на себя похожа.

– Мало ли в каком девчонка виде. Зачем ее трогать?

– Так-то оно так, но сама знаешь, как это случается.

О'Шонесси посмотрела на ряды пачек с сигаретами.

– Ты когда-нибудь курил, Вестник?

– А как же! Когда я мальчонкой был, все курили.

– Бросил?

– Давно. Лет тридцать назад.

– Я вот тоже стараюсь бросить.

– Трудно это – бросить курить. Сигарета – как наркотик. Раза два попробовал – и пропал.

– Ну ладно, я побежала. Сообщи, если что узнаешь. – Келли сунула пятидолларовую бумажку под кассовый аппарат.


О'Шонесси пошла за эстакаду и присела на скамейку. Сюда, пока не стемнело, высыпали любители пробежки и скорого шага. Она оглядела ближние заведения: сосисочная, кафе-мороженое, кондитерская. Здесь обычно и собираются подростки. Сюда должна была прийти Трейси Йоланд, если намеревалась познакомиться со сверстниками. Или хотела купить травки? Завтра надо послать Макгира с ребятами потрясти мелочь Мойши. Пусть знают, что от полиции не уйдешь.

Мимо Келли трусцой в одних трусах пробежали двое симпатичных мужчин среднего возраста. Один из них свистнул ей, и она улыбнулась ему, как улыбаются девчонки озорнику-мальчишке.

О'Шонесси оглядела берег. Спасатели возились около лодки. Собака играла с потерянной тарелкой. Она вспомнила о собаке, которая учуяла кровь Энн Карлино, представила, как закатывается под эстакаду, туда, где исчезла Трейси Йоланд, тарелка Барфа. Если работа не приносит результатов, хорошо, что существуют собаки и летающие тарелки. О'Шонесси остро ощутила свою беспомощность.

Она еще раз оглядела эстакаду. Вчера вечером он стоял тут, увидел Трейси Йоланд. Она ему понравилась.

17

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Четверг, вечер, 26 мая

Пробежка, как у настоящего футболиста, у Джереми не получилась. Он споткнулся, упал и растянул лодыжку. Зато в переулке за супермаркетом заметил коробочку с чайными пакетиками, и поскольку отдавать находку было некому, Джереми положил ее в карман и подумал, что после ужина побалуется чайком.

В десять вечера он разделся, сел, скрестив по-турецки ноги, на свой замызганный матрац и стал доедать остатки риса и фасоли. К щетине на подбородке прилипали крупицы красного перца. Рядом с ним на полу на электроплитке кипятилась вода. Домовладелица запретила Джереми пользоваться микроволновой печью, поскольку она берет слишком много электричества. На какие шиши он сможет купить микроволновку, она подумала? Но насчет электроплитки она ничего не говорила, а электроплитки в мусорной куче всегда есть.

На постели рядом с ним стояла большая кастрюля. Он держал в ней разные вещицы, которые иногда раскладывал на одеяле, – сережки, металлические пуговицы, наручные часы, кольца, два перочинных ножа, крошечный, с ноготь, компас, много незнакомых монет, запачканная пара белых женских трусиков, ключи, зажигалки, два лифчика, пакетик с презервативами.

– Р-р-резинки, – протянул он. Джереми знал, куда их надевают, но у него не хватало духа самому это сделать.

Джереми вытянулся и потянул носом воздух. Память у него была никудышная, зато запахи он чуял превосходно – не то что миссис Лестер, вообще никаких запахов не ощущавшая. В прошлом году ему два раза пришлось стучать к ней, так как она забыла выключить плиту. Джереми не понимал, за что она на него тогда взъелась, но теперь он трижды подумает, прежде чем будить хозяйку. Даже если он почувствует, что у нее что-то подгорает.

Джереми достал из кастрюли колечко, найденное сегодня, надел его на мизинец – на другие пальцы оно не влезло – и вытянул руку, любуясь выгравированными на нем буковками.

Несколько раз Джереми натягивал на себя женские трусики и собирался надеть резинку, но сейчас он не хотел об этом думать. Запах становился сильнее, пахло подгоревшим на противне пирогом или печеньем. Он встал, надел штаны и вышел в коридор. Там пахло меньше, но Джереми спустился к двери в комнату миссис Лестер и стоял, размышляя, стоит постучаться или нет.

Уже поздно, и она будет вне себя от ярости. Так же, как она возмущалась, когда Джереми показал санитарному инспектору капающий кран. На следующей неделе она унесла у него стульчак и отдала жильцу в полуподвале. Другой раз обвинила в том, что он стащил из сушилки колготки. Джереми клялся, что не делал этого, он вообще не берет чужого без разрешения, но миссис Лестер ему не верила.

Запах делался все сильнее. Джереми пощупал, застегнута ли ширинка, и постучал, потом еще раз и еще раз.

Наконец дверь открылась. Миссис Лестер с сонным видом смотрела на него.

– Чего тебе? – рявкнула она.

– М-м-мис-сис Лестер, м-мне п-показалось, у вас что-то горит.

– Господи Боже мой! – завопила она, глядя поверх него.

Джереми обернулся. Сверху из его комнаты валил дым.

* * *

Пожарные выкидывали последние вещи из окон второго этажа. Кто-то закутал Джереми в одеяло и отнес в машину «скорой помощи». Там ему дали кислород и смазали мазью ожоги на ногах.

Он помнил, что успел подняться на несколько ступенек, чтобы убедиться, что его соседа нет дома. Ему очень хотелось захватить кастрюлю со своей коллекцией, но в его комнате бушевало пламя.

К дому миссис Лестер примчались несколько пожарных расчетов. Полиция перекрыла подъезд к дому у Рио-Гранд-авеню. Вода из шлангов и металлические муфты на них окончательно испортили деревянные полы, которыми так гордилась миссис Лестер. Жильцов двух соседних домов эвакуировали.

Как только потушили пожар, всем разрешили вернуться к себе, но обитателям дома миссис Лестер возвращаться было некуда.

Джереми видел, как один из пожарных показывает миссис Лестер искореженную электроплитку. Та кинулась на него с кулаками.

– Все, хватит с меня, Джереми Смайлз! – кричала она. – Я тебя больше на порог не пущу! – Она едва успела подхватить рукой выпадающие изо рта протезы.

К дому подъехал патрульный автомобиль, оттуда выскочил полицейский и вбежал в подъезд мимо пожарных, сворачивающих шланги.

Через десять минут он вернулся и начал разговаривать со стоящей на тротуаре миссис Лестер. Та возмущенно топала ногой и указывала на Джереми. У него оборвалось сердце.

Пожарные скинули сверху старый металлический столик, за ним на тротуар упала оконная рама с разбитыми стеклами, за ней крышка от кастрюли, которая выкатилась на мостовую, покрутилась и упала.

Полицейский направился к Джереми. Коротышка с большим животом, он снял фуражку, большие залысины заходили у него за уши.

– Тебя Джереми Смайлз зовут?

– Да.

– Это твоя комната? – спросил он, кивая на второй этаж.

– Не-а, – покачал головой Джереми.

– Как нет? Не понял, – прорычал полицейский.

– Миссис Лестер сказала, что я тут не живу. Сказала, на порог меня не пустит.

– Но ведь до пожара-то жил, дурак несчастный?

– Ага.

– И то, что было в этой комнате, принадлежит тебе?

Джереми задумался. Ему принадлежала лишь его одежда, электроплитка и кастрюля с любимыми вещицами. Все остальное – имущество миссис Лестер.

– Ты что, оглох? Я тебе вопрос задал! – Голос полицейского зазвенел.

– Мне ничего не принадлежит, кроме одежды и этих вещиц.

– Каких вещиц?! – заорал он. – А драгоценности чьи?

– Часы, кольца, цепочки для часов? Да, мои. Вы мне их отдадите?

Сержант ощерился:

– Я тебя арестовываю. Ты имеешь право не отвечать на вопросы, так как в суде они могут быть использованы против тебя. У тебя есть право иметь адвоката. Если сам не можешь нанять, Дядя Сэм еще раз ограбит бедных налогоплательщиков и тебе дадут бесплатного защитника. Понял, паршивец недоделанный?


Выехав на Уэст-Спайсер-стрит, О'Шонесси выключила сирену. На заднем сиденье патрульной машины сержанта Диллона сидел человек в наручниках. Черный «линкольн» стоял поперек улицы. Передняя дверца была открыта.

Сержант Диллон вперевалочку повел О'Шонесси к кучке людей, собравшихся перед домом миссис Лестер.

– На кой черт вам понадобилось звонить мистеру Карлино? – прошипела она.

– А как же, лейтенант? – ухмыльнулся он. – Я знал, ему будет приятно узнать, что я нашел убийцу его дочери. Мы же народу служим, верно, лейтенант? Нам нечего скрывать.

– Сержант Диллон, если вы еще раз вмешаетесь в следствие по делу, которое я веду, вас привлекут к ответственности и отдадут под суд. Слышите, сержант Диллон?

Сержант поднял руку, словно останавливая автомобилиста, превысившего скорость:

– Не надо, леди, не надо! Все это уже слышал. Такие разговоры на меня не действуют. И дело это ведете не вы, а я, потому как поймал убийцу я. А вы, сыщики, со своими карточками и дурацкими объявлениями как курица с яйцом носитесь.

Диллон отвернулся и решительно зашагал к своему «линкольну».

«Спокойно, Келли, спокойно». Со стороны Диллона это прямое неподчинение старшему по званию, за это по головке не погладят. Однако он только что произвел арест подозреваемого в убийстве. Завтра это станет сенсацией.

«Не все сразу, – твердила она себе, – принимай бои по очереди. С Диллоном можно позднее разобраться».

О'Шонесси подошла к Джейсону Карлино. На нем были шелковая рубашка и итальянские туфли на голую ногу. Он тыкал пальцем в Макгира.

– Мистер Карлино, – обратилась она к нему.

– Я хочу, чтобы вы его немедленно упрятали за решетку! И не желаю ничего слышать о том, будто он ненормальный! – выкрикнул он и потопал к своему автомобилю. – А если вдруг выпустите его, можете проститься со своей работой, слышите, лейтенант?!

– Приятная беседа, правда? – сказала она Макгиру.

Сержант угрюмо усмехнулся.

– А что, собственно, произошло?

– Когда Карлино подъехал, Диллон велел подозреваемому выйти из машины, и тот сразу же получил в зубы. Подозреваемого зовут Джереми Смайлз, он мусорщик в управлении общественных работ. Я позвонил его старшему. – Макгир показал на человека, прислонившегося к оранжевому грузовику. – Это мистер Джонсон. Он и помог мне оторвать Карлино от Смайлза. Какого черта Диллону вздумалось звонить Карлино? И вообще, как он узнал его телефон?

– Ладно, хватит о Диллоне. О нем поговорим в другое время и в другом месте. – Макгир не спускал с нее глаз, словно прикидывал ее возможности. – Мы с тобой полицейские, мы обязаны работать.

– Пожарные сообщили, что нашли кастрюлю с более или менее ценными побрякушками и женское белье, разложенное по постели. Они подумали, что побрякушки эти, наверное, украдены, и позвали полицейских. Явился Диллон, увидел кольцо Энн Карлино и взял подозреваемого под стражу.

– Тебе удалось пообщаться с ним?

– Да. Я спросил, где он берет эти побрякушки. Он ответил, что находит под эстакадой, когда собирает там мусор. И о кольце спросил. Оно, говорит, в щель между бревнами было засунуто.

О'Шонесси вспомнила о часиках в песке.

– Где именно?

– Я не стал расспрашивать, кругом народ был. Карлино утверждал, будто задержанный псих. С чего он это взял?

– Он и в самом деле не вполне нормальный. Подождем медицинского освидетельствования.

О'Шонесси разглядывала собравшуюся толпу: два здоровяка-гомосексуалиста в футболках и шортах, обнимающие друг друга за талию, женщина с бигудями и таким выражением лица, будто откусила лимон, подростки со жвачками во рту.

– Надо бы допросить его.

– Сделаем, лейтенант. Вот только с пожарным начальником поговорю.

О'Шонесси приблизилась к мусорному грузовику.

– Мистер Джонсон?

– Зовите меня Беном, – сказал тот, протягивая руку.

– А меня Келли. Я слышала, задержанный – один из ваших уборщиков?

Бен кивнул.

– Вы обвиняете его в убийстве?

– На данную минуту он свидетель. Собирались задать ему несколько вопросов. Что вы можете сказать о нем?

– Не такой он человек, чтобы совершить преступление.

– Почему не такой, Бен?

Бен Джонсон сложил на груди руки и прислонился к грузовику. На нем были штаны, куртка темно-защитного цвета и стоптанные башмаки. Руки корявые, ладони в мозолях, ноготь на большом пальце левой руки черный: ударил или прищемил. По всему видно, простой трудяга.

– Вы ведь дочка Джима, верно?

– Да.

– Так вот, когда вы были еще маленькой девочкой, Смайлз попал в автокатастрофу. В школьный автобус врезался какой-то лихач из Парадиза. Мальчишка долго провалялся в больнице и остался инвалидом. Соображает он действительно туго, но человека честнее я не видел. Да и работник хороший. Таких днем с огнем не сыщешь.

Стоявшая неподалеку патрульная машина тронулась. Оттуда выглянул Джереми и улыбнулся им.

– Почему вы считаете, что он не способен похитить человека?

– Я же говорю, не такой он человек, лейтенант. И к тому же он никогда бы до этого не додумался. Куда он мог деть потерпевшего, если даже полиция не может найти его?

О'Шонесси молчала. Говорит убедительно. Ее мысли потекли в ином направлении. Уже поздно. Девочки у Тима. Ей пришлось забросить их к нему по пути сюда. Надо отвезти их домой, чтобы они выспались перед школой. Правда, придется разбудить их, опять будет прерванный сон, но выхода нет. Разве она виновата в разрыве? Если бы Тим оставался дома – ведь он хочет этого, и Регина с Марси тоже хотят, – они давно были бы уже в постели, а утром нормально поели бы, вместе с учебниками и тетрадками сунули бы в портфель завтраки и убежали бы в школу, убежденные, что ни сегодня вечером, ни завтра, ни послезавтра им не придется ехать к папе, к бабушке или соседке.

– У меня народ разный работает, – произнес Джонсон. – И я бы не удивился, если бы вы заподозрили кого-нибудь из них. Но Смайлз? Нет, он уважает людей.

– Уважение тоже по-разному истолковать можно, – заметила О'Шонесси. – У многих психически нездоровых людей искаженный взгляд на мир. У них в голове все перемешалось. Любовь, ненависть – для них все одно.

– Нет, лейтенант, Смайлз смирный. Он мухи не обидит.

По правде говоря, она не возражала бы, если бы Смайлз признался и показал, где прячет труп. Чтобы подвести еще одну черту и жить дальше.

Но показания Смайлза о том, как он нашел кольцо, звучали правдоподобно. Келли была под эстакадой, нашла часы. И она представляла, что должна была чувствовать Энн Карлино. Девочка запросто могла снять кольцо и засунуть его в щель. Она знала, что он найдет ее, и не хотела, чтобы ему достались и она сама, и кольцо.

18

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Пятница, 27 мая

Телефоны в полицейском управлении звонили беспрерывно. Кто-то по всему городу угонял дорогие машины. Кто-то вламывался в жилые кооперативные дома на берегу залива. Группа приличных на вид латиноамериканцев воровала разбросанную по пляжу одежду. Протокол был коротким.

«Эндрю Марки, пол мужской, белый, 78 лет, найден мертвым в воскресенье в 2.13 в приюте для престарелых „Под вязами“ на Мейси-роуд, дом 12».

Было установлено, что смерть наступила первого мая между четырьмя и десятью часами утра. Живым последний раз его видели вечером тридцатого апреля.

О'Шонесси посмотрела на фотографию с места преступления: Эндрю Марки лежал, опрокинувшись навзничь, на каменном полу в низу лестничного марша, – потом на снимки, сделанные в морге.

Причиной смерти была зарегистрирована черепно-мозговая травма. Кроме того, обнаружены многочисленные переломы ребер, малоберцовой и лучевой костей. Все свидетельствовало о том, что и травма головы, и переломы явились результатом падения. Токсикологический анализ показал, что погибший был трезв.

Оставалось несколько вопросов. Кто не запер дверь в погреб? Не запер случайно или намеренно? Эндрю Марки сам открыл дверь и упал, или его столкнули? Эти вопросы не возникали бы, если бы неделей позже не убили его дочь.

О'Шонесси перелистала записи свидетельских показаний. Большинство их были даны обслугой приюта, которая не заметила ничего подозрительного, хотя одна пожилая дама, миссис Кэмпбелл, утверждала, что рано утром в воскресенье какой-то мужчина мыл полы в коридоре. В записях уточнялось, что рано утром – это до прихода дневной смены.

Служащие приюта «Под вязами» полагали, что словам миссис Кэмпбелл нельзя верить, но отбросить их как выдумку и вздор нельзя. Утром в воскресенье полы не моют. Если же она действительно кого-нибудь видела, то это был посторонний мужчина.

В приюте были установлены камеры наблюдения, но не везде. Например, между комнатой Эндрю Марки и дверью в погреб камеры не было.

– Макгир, – позвала она сержанта, проходящего мимо ее кабинета. – Ты навел справки о миссис Кэмпбелл?

– Нет.

О'Шонесси вопросительно посмотрела на него.

– Что толку, лейтенант? Ничего-то старушенция не помнит. Не помнит даже, какой он – белый или чернокожий.

– Да, но она заявила, что он белый или если черный, то светлокожий.

– Вот и все, что она сказала. Я целый день ее после происшествия пытал. Ничего не добился.

– Знаю, знаю, но эта история с дочерью не дает мне покоя.

– Мне тоже. Будем утешаться тем, что после того, как миссис Кэмпбелл взяли в приют, она одиннадцать раз жаловалась, что ее пытаются изнасиловать. Она подозревает какого-то смуглого мужчину. Один раз даже увидела будто бы по телевизору: «Это он, он надо мной насильничал!»

– Что еще?

– Сплошная несуразица.

Макгир направился к двери.

– Пришли, пожалуйста, Рэндалла, – Попросила Келли, взяв чашку. Кофе остыл.

О'Шонесси прикрыла дверь и пошла к себе.


– Ну и что Смайлз? – спросил Лаудон, когда Келли встала насыпать кофе в фильтр.

– Вряд ли это он. Вчера мы час допрашивали его. Слабый человек и плохо соображает. Он едва-едва башмаки может себе зашнуровать, не то что за семнадцатилетней погнаться. – О'Шонесси налила воды в кофеварочную машину. – Все, кто его знает, утверждают, что притворяться и врать он не умеет. Вы ведь имели с ним дело.

Лаудон кивнул:

– Да.

– В 1996 году он подвергался аресту.

– Какой там арест! Одно название.

– Не поняла.

– Смайлз шел по переулку, увидел, как женщина в полуподвальном помещении ванну принимала. Тут его и застукал патрульный. Не знаю, какой там разговор произошел, только полицейский позвонил сержанту Диллону. Тот приехал и велел забрать его.

– Вы считаете, что Смайлз был ни в чем не виноват?

– Как вам сказать? Если бы я шел по переулку и увидел сквозь незавешенное окно голую женщину, я бы тоже остановился поглазеть.

– Ну и что вы сделали по поводу данного инцидента? – Келли улыбнулась.

– Случайно у него все получилось, по-дурацки. И ничего не сделал. Я тогда в твоем звании был, Келли, и взял за правило не вмешиваться в оперативные деяния патрульных и постовых. Как и ты теперь, если я правильно понимаю.

– Как вы объясняете наличие женского белья, найденного в его комнате, и жалобы домохозяйки, будто он стащил из сушилки ее колготки?

– Келли, я не утверждаю, что Смайлз – невинный ягненок. Я просто говорю, что у него серьезные физические и умственные недостатки. Вопрос надо ставить так: способен он похитить девчонку и потом так спрятать труп, что самые опытные сыщики не могут его отыскать?

– Примерно в том же духе высказался его босс, мистер Джонсон.

– Как Смайлз реагировал, когда его привезли в полицию?

– Улыбался, будто его пригласили на праздничное чаепитие. Я целый час просидела около него и единственное, что узнала, – зеленых оберток от жвачки на берегу больше, чем красных, и он умудряется ножом стричь себе волосы. Я велела проверить его показания на детекторе лжи. Оказались правдивыми.

– Ну и чем дело закончилось?

– Отпустила я его. – Вода в кофеварочной машине закипела, оттуда пошел пар. – В случае чего, Кларк всегда может начать уголовное преследование. В качестве улик у него будет показание Диллона. Кольцо Энн Карлино и женское белье.

– Все это и сейчас есть.

– Да, но этого маловато. – О'Шонесси налила себе чашку кофе.

– Не стану с тобой спорить, Келли. Только один вопрос на засыпку. Как объяснишь прессе, почему Джереми Смайлз на свободе?

– Скажу, что имеющихся улик недостаточно и на данном этапе он проходит в качестве свидетеля.

– Хорошо, действуй. Да, еще вот что. Зачем Диллон связался с Джейсоном Карлино?

О'Шонесси откинулась на спинку стула.

– Когда Макгир приехал, Карлино уже находился там. Диллон позвонил, чтобы сказать о кольце дочери.

– И он ударил Смайлза?

Она кивнула.

– Ничего ему не повредил?

– Синяк под глазом поставил.

– Намерена привлечь его к ответственности?

– Не все сразу, шеф.

– Вот и молодец. С Диллоном и Карлино я сам разберусь. Твое дело – преступника ловить.

О'Шонесси налила себе еще чашку кофе.

– Пройдем ко мне?

– Хорошо.

Они направились в ее кабинет.

– Что все-таки произошло со Смайлзом в детстве?

– Он попал в автокатастрофу. Осенью 1976 года группа мальчишек, он и еще семнадцать человек, возвращалась домой после футбольного матча на Кэп-Мэй. Какой-то лихач, удирая от полицейского патруля, врезался в автобус. Такого несчастья в городе никогда не случалось.

– Мой отец в ту пору шефом полиции был.

– Да, он важную роль сыграл. Защита пыталась утверждать, что в происшедшем виноват полицейский, гнавшийся за лихачом. Но твой отец убедил окружного прокурора выдвинуть обвинение в убийстве, правда, со смягчающими обстоятельствами, а не в убийстве по неосторожности, как предлагал адвокат. Подсудимого приговорили к двум срокам пожизненного заключения. Первый случай в нашем штате.

Они вошли в ее кабинет. О'Шонесси опустила створки в окнах и, достав из ящика письменного стола пачку сигарет, произнесла:

– Курите, а я посмотрю.

В управлении знали, что шеф курит лишь на месте преступления, и то, если кто-нибудь предложит сигарету, и может целый год обходиться без табака. Келли безумно завидовала ему.

– Господи, как же хочется закурить, – мечтательно проговорила она. – Гас сообщил, что маленький Смайлз был единственным, кто выжил. Вы сказали, вопрос в том, мог ли он похитить человека. А сами как думаете?

Лаудон пустил к потолку несколько колечек дыма.

– Надо его освидетельствовать.

О'Шонесси нахмурилась:

– То есть как?

– Пусть его посмотрит толковый психиатр. Институт психиатрии в Уинленде выполняет заказы судебных органов. Пусть проверят его психофизические возможности, способность различать добро и зло и все такое прочее.

О'Шонесси одобрительно улыбнулась. В дверь кабинета постучал Рэндалл.

– Вас к телефону, лейтенант. Гас звонит.

Лаудон встал.

– Хорошо, что ты не куришь, Келли, – улыбнулся он и ушел.

О'Шонесси взяла трубку:

– Гас, я хотела, чтобы ты кое-что сделал.

– Слушаю, Келли.

– Можешь раздобыть списки общественного грузового транспорта в нашем городе?

– Зачем это тебе?

– Вчера на пожаре мы задержали одного подозреваемого – у него кольцо Энн Карлино нашли. Он в управлении общественных работ служит. Я пообщалась с его боссом. Так вот он на оранжевом грузовике приехал.

– Ладно, я перезвоню.


О'Шонесси целый час ездила по городу. Она жевала жвачку и думала о Джереми Смайлзе.

Вещицы, которые нашли в кастрюле, оказались в основном побрякушками. Были и исключения: кольцо, сережка, часы, но никаких признаков, что их украли. Смайлз не сумел объяснить, где он находился во время обоих похищений. У него нет друзей, которые могли бы поручиться за него, никто не видел, как он приходит домой или уходит из дома, ни одна живая душа не знает, как он вообще проводит время.

Давая интервью «Патриоту», Джейсон Карлино назвал Смайлза главным подозреваемым. Полиции и властям с каждым днем становилось все труднее игнорировать его заявления.

Да, у Смайлза нашли кое-какие вещи, принадлежащие одной из жертв, но его объяснения достаточно весомы, заявила О'Шонесси репортерам. Он показал полиции место, где он их обнаружил, и это то самое место, где О'Шонесси сама наткнулась на часы. При первом осмотре их просто не заметили, вот и все.

Полицейские, расследующие смерть Трейси Йоланд, постоянно патрулировали эстакаду, показывали людям ее фотографии и фотографии Энн Карлино, спрашивали, не видел ли кто подозрительный оранжевый грузовик.

О'Шонесси с огорчением узнала, что родители Трейси Йоланд в Небраске развелись. Смерть дочери может не только расстроить брак. Келли часто сталкивалась с похожими случаями.

Она остановилась около закусочной, стоявшей рядом с конторой Тима. Они часто обедали здесь вместе, и ей почему-то подумалось, что вот она войдет, а он уже там. Они выпьют по несколько чашек кофе, и лед тронется, а может, и совсем растает.

Дело закончилось тем, что О'Шонесси одна принялась без аппетита жевать сандвич с яичным салатом и смотреть на дверь, когда она открывалась. Келли проклинала себя за то, что тоскует по Тиму, и трижды на чем свет держится кляла себя за то, что вообще отпустила его. Так продолжаться не может. Ей надоело быть одной. Девчонки тоже соскучились по папе. Шел две тысячи пятый год. Президенты делали глупости, астронавты летали в космос, священники проповедовали, иные предсказывали конец света, спортсмены завоевывали кубки… Нет, слепая привязанность ей не нужна, в противном случае она довольствовалась бы лабрадором, а не живым человеком.

О'Шонесси понимала, что Тиму было трудно признаться в том, что он сделал. Она знала, что он был откровенен со своей матерью, которая не давала ему спуска. Но человек он совестливый, и за это она тоже его любила.

Сейчас Тим недалеко от нее, надо лишь пройти несколько домов. Келли купила плитку арахисового шоколада.

Когда они были молодыми, они сооружали из большого одеяла шалаш, забирались туда вместе с девочками и поочередно отламывали от плитки по кусочку. Глупая забава, но на протяжении многих лет кто-нибудь из них приходил домой с плиткой арахисового шоколада. Они целовались перепачканными губами и ложились в постель.

О'Шонесси бросила на сиденье машины пачку «Никорета» и увидела перемигивание сигнального огонька на телефоне. Первое сообщение было от Гаса. Он раздобыл списки грузовиков и ждет ее звонка. Второе – от Тима, который хотел знать, не могла бы Келли завезти девочек к бабушке, а не к нему. У него деловая встреча. Знаем мы эти деловые встречи. Если выразиться попросту, свидание.

Третье сообщение поступило от Кларка Гамильтона, он спрашивал, желает ли Келли совершить небольшое путешествие по побережью. Разумеется. Никаких деловых встреч у нее не назначено.


Когда О’Шонесси приехала, Гас Мейерс уже ждал ее. Выглядел он ужасно, будто не спал целую неделю. Подтверждались самые дурные опасения. Жить Агнессе оставалось месяца три-четыре.

Гас достал из кармана конверт с листком бумаги внутри. О'Шонесси прочитала:

«В Уайлдвуде зарегистрировано пять грузовиков, соответствующих описанию, если, конечно, какой-нибудь из них не пустили на металлолом за последние три месяца, прошедшие после последней инвентаризации. Это, однако, не означает, что они выкрашены в ту краску, следы которой я нашел на часах. Это свидетельствует лишь о серии и годе выпуска».

– Следовательно, для сравнения необходимо поскрести краску с грузовика.

– Да, если имеешь в виду конкретный грузовик. Но вообще-то надо бы со всех. Тебе дать кого-нибудь в подмогу? Пока не будем разглашать нашу затею… Как долго придется ждать результатов анализа образца краски?

– Несколько недель. Может, даже месяцев, – ответил Гас. – Бюро работает прежде всего над серьезными делами. Укажи в запросе имя подозреваемого. Это, надеюсь, подтолкнет их.

– Спасибо, Гас. – Келли была разочарована.

Несколько месяцев…

Вторник, 31 мая

– Слышал, будто на пляже кто-то пентаграмму изобразил, – хмуро произнес Лаудон, идя за О'Шонесси в ее кабинет.

– Вчера как-никак был День поминовения. Может, по этому случаю? – Она заглянула в комнату, куда доставляется почта, и взяла стопку писем, адресованных ей. – Мне позвонили, и я поначалу встревожилась.

– Что же она означает, эта фигура?

– Пентаграмма нарисована на самом видном месте. В центре написано слово «шлюшки», а на внешних пяти углах инициалы ЭК и ТЙ. По-моему, это какие-то ненормальные забавляются. Хотят прочитать о себе в газетах.

– Что-нибудь еще около фигуры было?

– Пара песочных замков и одинокая чайка.

– В полицию звонки поступали?

– Множество. Видимо, все звонили, кто мимо проходил. Звонки в пять начались и только час назад прекратились. Некоторые уверяли, будто это сатанисты в город нахлынули.

– Первый раз слышу, чтобы сатанисты на песке писали.

– Звонили также с Маршланд-роуд, жаловались, что там кто-то шабаш устроил. Я послала туда наряд. Мои приезжают, видят в одной развалюхе окна настежь, и там три пары. Насчет чернокнижников ничего не могу сказать, а у этих черные ногти, черная губная помада, все черное, и волосы торчат, как иголки у ежа. И пахнет от них нехорошо, им бы под душ. А в остальном ничего, нормальная молодежь.

Лаудон усмехнулся, присел на край стола.

– Секретарша сказала, что ты мне звонила.

– Мне нужна помощь.

Шеф вопросительно поднял брови.

– С кем можно поговорить в управлении общественных работ?

– О чем?

– О похищениях.

– То есть опять о Джереми Смайлзе?

– Нет. Я грузовик ищу. – О'Шонесси рассказала шефу об инвентаризации оранжевых грузовиков и образцах краски с них.

– Это с Беном Джонсоном надо.

– Я с ним беседовала. Он видел, как Карлино стукнул Джереми.

– На Бене в управлении все держится. В выражениях не стесняется, если речь о политиках заходит, но четырех мэров пересидел. Я его давно знаю, с тех пор как рядовым был. – Лаудон постучал костяшками пальцев по столу. – Адвокат Карлино оригинально подал на нас в суд. Мэр озабочен, ждет от нас письменного объяснения.

– Чем Карлино мотивирует иск?

– Обвиняет нас в том, что мы выпустили убийцу на свободу.

– Мы же работаем.

– Он утверждает, что плохо работаем. Диллон утверждает, что у него на примете есть два подростка, которые готовы показать, что видели Смайлза на берегу в тот вечер, когда похитили Трейси Йоланд, он не может доказать свое алиби, так я понимаю?

– Объясняет, что пошел тогда прогуляться.

– Прогуляться?

– Да.

– Думаешь, Кларк это не купит? – спросил Лаудон.

– Не купит. Но это не делает Смайлза виноватым.

– О медицинском освидетельствовании Кларку сообщила?

– Да, назначено на субботу, четвертого числа, в час дня. Всю неделю институт выполняет другие заказы. Шеф, вы, конечно, правы. Чтобы справиться с девушкой, человек должен обладать недюжинной физической силой. Иметь транспортное средство, чтобы увезти ее, и хорошие мозги для осуществления такого плана. Ничего этого у Джереми нет.

– Допустим. Но попробуй убедить в этом Кларка. Вот еще что. Сними показания с тех двух подростков, о которых говорит Диллон. Мы не сумеем ничего сделать до тех пор, пока Карлино не слезет с нас. И последнее. Кто бы что ни утверждал, в том числе и я, держи Джереми Смайлза на подозрении. Если окажется, что преступник все-таки он, мы с треском полетим с работы.

О'Шонесси прекрасно понимала, что с работы полетит она одна.


Келли добралась до управления общественных работ в пятом часу вечера. Ей показали, как пройти к Бену Джонсону. Кабинет у него оказался крошечный. Ему даже пришлось выставить в коридор стул, чтобы закрыть дверь. На внутренней ее стороне висел плакат с изображением Мисс Февраль. На ней ничего не было – только лыжная шапочка.

– Загар неплохой, – произнесла О'Шонесси.

Джонсон ухмыльнулся и сел за стол.

– Мистер Джонсон, прежде всего должна проинформировать вас, что мы отправляем Джереми Смайлза на медицинское освидетельствование к психиатру.

– Значит, вы не предъявляете ему официального обвинения?

– В настоящее время он проходит как свидетель, потому что у него найдено кольцо. Лично я думаю, что он ни в чем не виноват. Но прошу на меня не ссылаться. Мое мнение может измениться.

– Он объяснил вам, где взял кольцо?

– Сказал, что нашел под эстакадой, когда собирал мусор. Добавил, что вы разрешили ему брать все, что он найдет. Отсюда вытекает мой первый вопрос. Ваше разрешение исключает всякую писанину – верно я говорю?

– Да. – Джонсон оперся ногой на край стола и со скрежетом отодвинулся от него на стуле. – Нужно знать Смайлза, чтобы понять, как я к нему отношусь.

– Расскажите мне о нем поподробнее.

– Велите ему выполнить работу, и он сделает ее обязательно. Если бы я приказал Джереми очистить пляж от любого мусора, вплоть до последней бумажки, он бы вкалывал там день и ночь. Он видит мир в одном цвете. Не улавливает разницы между тем, что говорят и думают люди. Нанимая его, я сказал: найдешь какие-нибудь личные вещи, тащи мне. Через несколько дней он начал мешками приносить мне пластмассовые кольца, штампованные часы и прочую дребедень. У меня накопилось столько дешевых побрякушек, сколько на целом свете не отыщешь, и мне это надоело. Если человек не понимает, где ценность, а где подделка… Вот я и махнул рукой. Что из того, что Смайлзу могут попасться хорошие часики? Хоть какая-то прибавка к грошовому жалованью.

– Следовательно, вы можете засвидетельствовать, что любая ценная вещь, которую он нашел, с вашего разрешения является его собственностью?

Джонсон опешил, но тут же усмехнулся:

– Послушайте, лейтенант, годовой бюджет моего управления составляет всего семь миллионов, да и те не всегда отпускают. Уборочных машин всякого рода – половина от требуемого количества. И так продолжается уже четверть века. Мне наплевать, что скажут толстопузые члены городского совета насчет моей политики в отношении найденной в мусоре собственности. Если какой-нибудь избранник народа полагает, будто лучше меня справится с моими обязанностями, – милости просим. Заявление об уходе у меня не задержится. Пусть подавятся пластмассовыми кольцами и прочей дрянью!

О'Шонесси улыбалась. Вряд ли кто-нибудь захочет поднимать шум из-за сокровищ в кастрюле.

– Мистер Джонсон, но я, собственно, пришла к вам не из-за Джереми. У меня есть основание предполагать, что в тот вечер, когда похитили Энн Карлино, на той стоянке находился грузовик оранжевого цвета.

Джонсон был сбит с толку. Сначала эта дамочка говорит о Джереми Смайлзе и сразу перескакивает на какой-то оранжевый грузовик.

– Джереми отродясь за руль не садился, – произнес он.

– Я знаю.

– Вы считаете, что там был кто-то еще, кто работает у меня? Может, даже я сам? Это что – месячник проверки санитарной службы города? – проговорил он сквозь стиснутые зубы.

О'Шонесси пристально смотрела на него.

– По имеющемуся у нас описанию это был грузовик, выпущенный «Дженерал моторс» в начале девяностых годов. Нам известно, что в вашем машинном парке есть несколько таких грузовиков. Мне нужно знать, кто на них работает. – Она подала Джонсону инвентаризационную опись. – Шеф Лаудон сказал, что вы мне поможете.

– Значит, Лаудон вас прислал.

Джонсон надел очки, взял карандаш.

– Интересная бумаженция. Откуда она у вас?

– Сейчас не могу сказать. Но твердо обещаю, что вы узнаете об этом первым. Пока мне важно установить насколько важна эта зацепка.

Джонсон не из тех, кого надо уговаривать.

– Хотите знать, кто из моих водителей ходил в уголовниках?

– Вы же сами упоминали, что у вас работают пара-тройка потенциальных похитителей.

– Неужели я сказал? – фыркнул Джонсон.

– Что-то в этом роде, – улыбнулась Келли.


Когда О'Шонесси вернулась к себе, факс уже выдал подготовленный Джонсоном список. В списке было одиннадцать фамилий, включая двух заключенных, выпущенных условно под подписку о невыезде. Управление юстиции попросило Джонсона взять их к себе на работу. По всем одиннадцати фамилиям Келли сразу же послала компьютерный запрос в Центр криминалистической информации и в ожидании ответа передала два сообщения: первое Тиму – о том, что она завезет девочек к бабушке и он свободен для назначенной деловой встречи, второе Кларку – о том, что она будет рада совершить небольшое путешествие по побережью.

Поначалу список показался ей не очень интересным. Среди прочих фигурировал в нем некий Эрл Оберлейн Сайкс, который отбыл на Среднем Западе срок за убийство, совершенное в результате неосторожной езды на автомобиле. Срок долгий, вероятно, учитывалась езда в нетрезвом состоянии еще в юности. Других грехов за Сайксом не числилось. Этого, наверное, не стоит брать на заметку.

Среди водителей Бена Джонсона некоторые привлекались к ответственности за езду в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, один пытался скрыться с места происшествия, другой превысил скорость.

О'Шонесси набрала на компьютере «Санди Лайонс», и машина целых три минуты выдавала данные о нем.

Лайонс, пол мужской, белый, тридцати семи лет, родился в Элизабет, штат Нью-Джерси. Был осужден за изнасилование и попытку убить человека. Проживает на Рио-Гранде, недалеко от побережья. Отсидел за изнасилование четыре года в Нортоне, штат Виргиния. Освобожден в августе 1999 года. В 1999 году также за изнасилование был два года в заключении в Олдерсоне. Там же, в Олдерсоне, в 1986 году отбыл двухлетний срок за мужеложство. Тогда ему исполнилось семнадцать, но обвинение предъявили как совершеннолетнему.

О'Шонесси уже догадывалась, что висит на Лайонсе-подростке.

В дверь к ней постучали. Это был Макгир.

– Угадай, кто тебе звонил!

– Эд Мэгон?

– Он самый. Просил передать, что в тот вечер с Трейси Йоланд видели Билли Уикса.

– Ничего себе, – проговорила О'Шонесси. Полиция знала, что Билли Уикс торгует на эстакаде кокаином. – Вряд ли это он. У него смелости не хватит.

– Я тоже так считаю.

– Думаешь задержать его для допроса?

– Завтра в двенадцать. Надеюсь застукать его с порошком. Тогда он даст показания.

– Правильно, так и действуй.

Келли повернула экран компьютера в сторону сержанта:

– Посмотри-ка, Макгир.

Он присвистнул:

– Где ты нашла такого?

– В управлении общественных работ. Водит грузовик. Оранжевый.

– Господи Иисусе!

– Пока об этом никому. Вот возьму с этого грузовика образец краски, тогда посмотрим.

– Похоже, у тебя что-нибудь получится.

– Надеюсь. А ты давай, отваливай домой.

Макгир закрыл за собой дверь. О'Шонесси кинула «Никорет» в рот и набрала номер управления общественных работ.

– Бен Джонсон еще на месте?

– Не вешайте трубку.

Минут через пять она услышала учащенное дыхание Джонсона.

– Джонсон на проводе.

– Бен, извините, Что опять беспокою вас. Это Келли.

– Я уже на парковку вышел… Что-нибудь срочное?

– Можно посмотреть на грузовик, на котором ездит Санди Лайонс?

– Подождите, лейтенант. Мой тарантас загораживает всем дорогу…

Через минуту Джонсон снова взял трубку.

– Извините, лейтенант, народ у меня любопытный… Лайонс водит «мясной фургон» в ночную смену, с полуночи до восьми утра.

– «Мясной фургон»?

– Так мы называем грузовик, куда подбирают дохлых животных.

– Ах да-да. – В свое время рядовой полиции Келли О'Шонесси сама часто вызывала «мясной фургон».

– На машине номер 33, но вы и без номера узнаете ее. Это легкий грузовик с гидравлическим приводом на опрокидывающемся кузове. Стоит он обычно в углу, около моечной.

– Двери на ночь запираются?

– Должны запираться, но людям иногда лень. Все более или менее ценное мы в административном здании держим. Войти в гараж удобнее с западной стороны здания. Этот вход и к парковке ближе.

– Куда Лайонс девает мертвых животных?

– Свозит в печь за городом, где сжигается мусор. Грузовик подвергается дезинфекции. Кузов особым раствором промывают.

– Когда Лайонс не работает, кто-нибудь еще ездит на его грузовике?

– Куда там. Мне в сентябре такую кучу денег выделили, что не разгуляешься. Три смены, три шофера, три «мясных фургона».

– Двое других кто?

– Дэнни Эллерби и Эрл Сайкс, но Эллерби сейчас в клинике. Ему грыжу будут вырезать.

– Когда у Лайонса первый выходной на этой неделе?

– Послезавтра, в среду. Но вам все равно придется подождать. Кто в третью работает, возвращается в гараж около десяти, а в полдвенадцатого его и след простыл.

– Спасибо, Бен, – произнесла О'Шонесси и стукнула кулаком по столу. – Точно! Лучше мусоросжигателя места для трупа не найти.


Келли любовалась приехавшим за ней Кларком. Он был в брюках оливкового цвета, шелковой голубой рубашке и мягких туфлях.

В другое время она бы нервничала, если бы за ней заехал мужчина, как нервничала, встречаясь с мужчиной на людях, в баре, но сегодня ей почему-то было безразлично.

Она видела, что Кларку тоже понравилось, как она одета. Ее выбор пал на самую короткую юбку в ее гардеробе, и она поскорее натянула ее, чтобы не передумать.

Вечер выдался прекрасный. Кларк откинул верх машины. Ярко светили звезды, воздух был теплый и пряный. Шум ветра мешал разговаривать, но обоим и молча было хорошо.

Они миновали мост, проехали мимо ярко освещенных жилых кооперативов, черед двадцать минут они оказались на Кэп-Мэй и остановились у домов, выстроенных в викторианском стиле. В этом месте все было особое: газовое освещение на улицах, дорогие магазины, шикарные рестораны, пятизвездочные отели.

Столик был, разумеется, зарезервирован в сторонке, у окна. О'Шонесси понравилось, что Кларк, не спрашивая ее, заказал вино и два огромных омара. Еда была замечательная, и Кларк держался просто, как человек с большими деньгами. Ей было легко.

На пути домой слегка кружилась голова – то ли от выпитой бутылки шардоннэ, то ли от романтичного лунного света. В голове у нее бродили мысли, которые ее редко посещают.

– Тебя прямо домой везти? – спросил Кларк.

– А ты хочешь показать мне свой? Свой дом? – повторила она со смешком. Волосы от ветерка липли к лицу. Келли вспомнила о деловой встрече Тима, о том, что он сейчас делает.

Дом у Кларка был большой, даже огромный. Он стоял на холме у самого берега.

Они вошли в комнату с массивными мраморными колоннами и полами из красного дерева, устланными персидскими коврами. Винтовая деревянная лестница вела в гостиную, откуда открывался изумительный вид на море. Стол в столовой рассчитан на двадцать персон. Библиотека, окна которой выходили на залив, заставлена стеллажами со старыми книгами и тяжелыми кожаными креслами. Келли понравились картины на стенах, репродукции и фотографии в красивых рамках.

Посреди кухни стоял стол величиной с ее кухоньку, а вдоль стены протянулся холодильник таких размеров, что в нем поместилась бы корова.

– Пойдем наверх, я тебе кое-что покажу, – сказал Кларк, ведя Келли к лестнице.

Они вошли в комнату со стеклянными стенами, похожую на восьмиугольную башню метров пятнадцати в поперечнике. В середине находился открытый со всех сторон камин, труба у него тянулась вверх. Пол устлан белыми коврами.

Мебель состояла из двух полукруглых диванов, стоящих у стен друг против друга, и двух кресел бежевой кожи. На полу разложены четыре подушки мандаринового цвета. На треножнике стояла направленная на море подзорная труба.

Кларк нажал кнопку пульта управления, и в каменном круге камина как по волшебству вспыхнул огонь, с потолка полилась тихая музыка, включился кондиционер.

О'Шонесси настроила подзорную трубу на огонек далеко в море. Подпрыгивая на волнах, он медленно приближался к берегу.

– Еще по бокалу шардоннэ?

– Отлично. – О'Шонесси присела на подушку.

Кларк открыл какую-то дверцу в стене, достал бутылку и подал ей наполненный бокал. Они чокнулись. Кларк скинул туфли и сел рядом с ней.

– Поозорничаем?

– Ага, – тихо промолвила она, оглядывая комнату. – Поозорничаем.

Они лежали на животе, глядели на океан, на далекие огни кораблей, разговаривали, смеялись. Кларк обнимал Келли за талию, но он не из тех мужчин, кто спешит. Когда их руки встретились, он опрокинулся на спину и потянул Келли на себя.

Он прижался губами к ее губам, и она раскрыла для поцелуя рот.

19

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Среда, 1 июня

Зазвонил телефон.

– Это тот детектив из Филадельфии.

О'Шонесси взяла трубку.

– Слушаю.

– Здравствуйте, лейтенант. Говорит Джон Пейн из Филадельфии.

– Детектив Пейн? – улыбнулась она. – Что-то вас не было слышно. Как продвигается ваше дело?

– До сегодняшнего утра стояло на месте. Я послал в ФБР запрос и получил результаты баллистической экспертизы. Вы не поверите, что они нашли. Орудие убийства использовалось в 1974 году в округе Кэп-Мэй. Стреляли на углу Атлантик-авеню и Кресс-авеню.

– Что дальше?

– Жертва – Лиза Пенн, белая, семнадцати лет. Пуля извлечена из зарегистрированного на ее имя «фольксвагена» выпуска 1969 года. Надеюсь, вы еще что-нибудь скажете об этом деле.

– Было такое, да быльем поросло.

– Вот я и хочу расчистить заросли.

– Дайте мне пару часов.

Папка с делом Лизы Пенн стояла в картотеке, спущенной в подвал. Папка помятая, с наклейками «Мы за мир» и «Вступайте в торговый флот».

Осенью 1974 года Лиза Пенн училась в колледже при Питсбургском университете. Несколько дней она не приходила в общежитие, и ее обеспокоенная соседка по комнате позвонила в университетскую охрану. Занятия она тоже не посещала. Полиция составила протокол, что девушка пропала. Известили родителей.

Через две недели полицейский, следивший за порядком на общественных автостоянках, обнаружил в конце Кресс-авеню у эстакады голубой «фольксваген» 1969 года выпуска. Под дворниками торчало полдюжины уведомлений о штрафе. Первое из них выписано более месяца назад.

Полиция сбилась с ног. В Уайлдвуд прибыли родители пропавшей девушки, поселились в отеле и целые дни ходили по улицам, показывая прохожим фотографию дочери, расспрашивали патрульных, владельцев магазинов и подростков.

Через несколько недель родители Лизы Пенн потеряли всякую надежду и уехали. Машину дочери они оставили, попросив городские власти передать полученные от ее продажи деньги в какой-нибудь приют. Они старались вычеркнуть из памяти все, что напоминало им о трагедии.

Месяца через два автомобиль выставили на аукцион. Механик, готовивший ее к торгам, на полу у водительского сиденья нашел пулю, которую не заметили при первоначальном осмотре, а эксперты на порванном подлокотнике кресла обнаружили следы крови.

О'Шонесси продолжала листать страницы дела.

«Отпечатки пальцев на дверце у места водителя и следы ладоней на рулевом колесе не могут служить неопровержимыми вещественными доказательствами. В непосредственной близости от машины собраны следующие предметы: пачка сигарет без фильтра, корешок квитанции ТУУ (Транспортное управление Уайлдвуда), газовая зажигалка, пластмассовое стекло заднего фонаря с автомобиля отечественного производства».

О'Шонесси знала, что семидесятые годы являлись для полиции по всем штатам периодом полнейшей неразберихи. В то время она была еще ребенком и все же отчетливо помнила бесконечные несчастные случаи, разнообразные заболевания, отравления наркотиками. Хиппи жили под чужими фамилиями, и если кто-нибудь из них пропадал, считалось, что он (она) уехал(а) тусоваться в иное место.

Еще много лет следственные органы страны будут считать, что поиски пропавших без вести людей и возня с брошенными легковушками не входят в число их первоочередных задач.

О'Шонесси языком передвинула изжеванный «Никорет» из одного края рта в другой и стала перелистывать подмоченные когда-то страницы дела. Неожиданно она наткнулась на список. Он был написан на линованной бумаге от руки, синими чернилами.

Венэйбл, Марисса, белая, родилась 6.06.58 в Беркли, Зап. Виргиния, пропала без вести 7.07.74.

Эшли-Уэллс, Бьянка, белая, родилась 3.03.54 в Уайлдвуде, пропала без вести 27.11.74.

Мелисса, фамилия и место рождения неизвестны, приблизительно 20 лет, пропала без вести 18.02.76 вместе с ребенком.

В нижней части страницы была запись, обведенная красным: «Пенн, Лиза, род. 13.04.56, пропала без вести 21.09.74». От записи тянулась линия, помещающая ее между фамилиями Венэйбл и Эшли.

О Мариссе Венэйбл в деле были приведены дополнительные данные.

Проживала на Версал-стрит в доме, который снимали в складчину одиннадцать человек. О том, что она пропала, сообщил мужчина, с кем она делила постель. По его словам, он последний раз видел Мариссу на пляже, где собралась группа любителей марихуаны. Утром он обнаружил, что ее нет дома. Прошло несколько дней, она не появилась, тогда он пошел в полицию заявить о пропаже подруги.

Родители Мариссы Венэйбл заявили, что четыре месяца не виделись с дочерью и не имели от нее никаких вестей. В дело были вложены две фотографии, на одной Марисса с матерью несколько лет назад, другая, снятая в Аризоне в 1971 году, с двоюродной сестрой. Девушки в солнцезащитных очках и длинных, украшенных бусами жилетках стоят перед гигантским кактусом.

Вторая пропавшая без вести, Бьянка Эшли-Уэллс, родилась и выросла в Уайлдвуде, в районе Норт-Бич, и вышла замуж за владельца компании по недвижимости. В материалах следствия говорилось, что неподалеку от загородного клуба с площадками для гольфа стоял «вольво» с поднятым капотом. Механики установили: в радиаторе произошла утечка охлаждающей жидкости, и двигатель перегрелся. Бьянка Эшли-Уэллс не доехала до клуба, где они с мужем собирались отметить шестую годовщину их брака. Один из городских ювелиров впоследствии показал, что незадолго до закрытия магазина одна женщина купила «Ролекс». Она была в приподнятом настроении и сказала, что хочет сделать подарок мужу. После этого Бьянку Эшли-Уэллс никто не видел. Полиция ее тоже не нашла. Детективы установили, что муж непричастен к ее исчезновению.

Через два года, в феврале, вместе с дочерью бесследно исчезла женщина, живущая в коттеджном поселке. На найденной фотографии была изображена темноволосая красавица. На обороте карточки – одно слово: «Мелисса».

Соседи показали, что у нее была дочь дошкольного возраста. Мелисса не упоминала ни о своем прошлом, ни об отце девочки. Друзья считали, что она приехала вроде бы с Северо-Востока.

О'Шонесси сняла трубку и набрала номер лаборатории.

– Гас? Это Келли. Ты не мог бы зайти на несколько минут? Мне нужно кое-что тебе сообщить.

* * *

– Ты что-нибудь слышал о полицейском Эндрю Марки?

– Да, – кивнул Гас. – Он был капитаном, когда я пришел в полицию. В семидесятых годах его схватили в Атлантик-Сити за вымогательство. ФБР хорошо тогда поработало. Отсидел срок где-то в северной части штата Нью-Йорк.

– У него была дочь?

– Верно.

– Месяц назад он умер. Упал с лестницы в приюте «Под вязами» и разбился насмерть. Это было первого мая. Через неделю в Филадельфии застрелили его дочь, причем застрелили профессионально, будто смертный приговор привели в исполнение. В магазин, где она работала, явился незнакомец и всадил в нее три пули. Ни изнасилования, ни ограбления, ничего. Но ее отец сдал второго человека в семейке Гамбино.

– Долго же они откладывали разборку.

– Но главное в другом. Орудие убийства, совершенного в Филадельфии, похоже на то, что фигурирует в одном нашем деле.

Гас подался вперед. Разгадывать загадки подобного рода – его специальность.

– В каком?

– В деле Лизы Пенн.

– Не помню его.

Келли улыбнулась.

– Оно произошло в 1974. Мне было три года.

– О Господи! Это то дело, что у тебя на столе?

– Да. Только оно мало что дает. А жертву так и не нашли.

– Подробнее о происшествии в Филадельфии можешь рассказать?

– Дочь Эндрю Марки приехала в Филадельфию двадцать пять лет назад. В полиции говорили, она чиста как стеклышко. Хороший муж, солидные знакомые. Регулярно посещала церковь. В Уайлдвуд больше не возвращалась и связь ни с кем оттуда не поддерживала. Даже с отцом, который уже десять лет жил в приюте «Под вязами».

– Насчет ее мужа что-нибудь известно?

– Родился и вырос в Филадельфии в состоятельной семье. Получил хорошее образование. За ним тоже ничего не числится. В Филадельфии рассчитывают, что мы им сообщим что-нибудь новенькое о Марки.

– Могу я заглянуть в дело?

О'Шонесси подала ему папку.

– Я была уверена, что ты захочешь заглянуть.

Гас положил папку на колени, погладил корешок.

– О ее матери что-нибудь известно? Филадельфийцы не упоминают о ней.

– Красивая была женщина. Через неделю после того, как мужу предъявили обвинение, она утопилась. Просто шагнула с мола в море. В полиции сообщили, что ее дочь несколько раз попадалась с наркотиками. Водилась со шпаной и сама шпаной была. Ей даже кличку дали – Стервоза Сью. Потом она исчезла, и о ней больше ничего не слышали.

О'Шонесси подумала, что детективу Пейну будет интересно услышать новую информацию, в частности узнать о связи отца Сьюзи с мафией, хотя это события давно минувших дней.

– Позвони мне, когда прочитаешь, – сказала она Гасу.

– Завтра позвоню. Сегодня мне надо подготовить Кларку материалы по вкладам и кредитам – ФБР уже наседает на него.

Четверг, 2 июня

Все утро О'Шонесси собирала информацию о Санди Лайонсе. Жил он на улице Рио-Гранде недалеко от автомагистрали. У дома стояли мотоцикл и «субару», сошедший с конвейера лет десять назад. По огороженному дворику бегал доберман-пинчер. По словам почтальона, Лайонс жил один.

Ей подготовили выписку из его дел по половым преступлениям. Келли интересовало, использовал ли Лайонс при этом скотч и увозил ли куда-нибудь свои жертвы.

Сразу после ленча к дверям ее кабинета принесли букет белых роз. Одобрительные возгласы подчиненных Келли наводили на мысль, что они наконец приняли ее в свое сообщество – или им понравилась молоденькая посыльная? Визитная карточка в букете была от Кларка – не от Тима.

Она позвонила ему, забыв, что в это время окружной прокурор выступает в суде против прекращения дела о вкладах и кредитах. Потом она позвонила девочкам, которые сегодня должны были ночевать у бабушки.

К телефону подошел Тим.

– Ты как, Келли?

– Хорошо. А ты, Тим?

«Почему он не на работе?» – подумала она и хотела уже спросить о злополучной деловой встрече, но удержалась. Они – взрослые люди. Она сама предложила им разойтись. И у нее было свидание с Кларком.

Они с Тимом поговорили о предстоящем дне рождения Регины, затем он позвал к телефону девочек.

– Мам, я принесла домой хорька! – услышала Келли возбужденный голосок Марси.

– Хорька?

– Ага. Его Альфом зовут. Мы по очереди будем брать его на неделю, если родители не против. Папа сказал, что он не против, и ты тоже не против. Ты не против, мам?

– Нет. Как твоя сестра?

– Нормально. Только Альф ее меньше любит.

– Дай мне ее.

– И еще Регина победила на школьном конкурсе по правописанию и получила билет на утренник, представляешь?

– Дай сестру! Регина, наверное, хочет сама сообщить мне об этом.

О'Шонесси с грустью вспомнила, как за ужином девчонки рассказывали о школьных приключениях. Как же это было хорошо – девочки, Тим, она! Интересно, у него действительно было свидание?

* * *

Макгир и двое его подручных задержали Билли Уикса у ломбарда и привели в отделение.

Билли умело изображал бывалого: рубашка нараспашку, всклокоченные волосы, ухмылка на лице. Задерживали его не первый раз, но с полным карманом денег и тремя пакетиками порошка застукали первый раз. Не говоря уже о других десяти пакетиках, которые легавые могут найти в бумажном стакане на крышке мусорного контейнера. Но он не испугался. Билли Уикс знал, что у них нет достаточного повода для обыска. Они не имели права задерживать его и не имеют права шарить по его карманам.

Может, адвокат сумеет даже подать на них в суд за незаконное задержание.

Комната для допросов была маленькая, почти такая же, как стенной шкаф у Билли. Стены обиты пробковым деревом, заглушающим звуки. Посередине стояли узкий стол и два стула.

Билли хорошо знал, как проходит допрос. Недаром он смотрел по телевизору «Нью-Йорк, люди в синем». Да, он выждет немного, узнает, что им известно, а потом попросит разрешения поговорить со своим адвокатом. «Где сели, там и слезут», – злорадно думал он.

Сержанту Макгиру понадобилось всего десять слов, чтобы расколоть Билли. Каким-то образом легавые выяснили, что он был последним, кто видел Трейси Йоланд живой.

Билли выложил все, что знал. Если обнаружат ее тело, на нем обязательно найдут его волосы и сперму. За одно за это баптисты-святоши упекут его в тюрьму как человека, лишившего жизни другого человека. Нет. Билли Уиксу отнюдь не улыбалось быть обвиненным в убийстве. Пусть лучше его привлекут за торговлю наркотиками.

Поэтому Билли изо всех сил старался помочь следствию.

– Ты видел листовки, которые мы раздавали прохожим и разбрасывали на эстакаде?

Видел, конечно, видел. Да, это та самая, пропавшая без вести. Но ведь это не преступление, то, что был знаком с ней, разве не так? Он решил, что она передумала и не пошла сразу домой.


Когда О'Шонесси вошла в лабораторию, Гас сидел, склонившись над большим, с тарелку, увеличительным стеклом.

– На Кларка работаешь? Вкладами и кредитами занимаешься?

– Угадала… У той дамочки были большие деньги.

– Я слышала, за четверть миллиона перевалило – и вкладов больше, чем туфель. Как ты, Гас?

– Ничего.

– Я говорю о твоих домашних делах. – Келли положила руку ему на плечо. В лаборатории никого не было. – Как дома?

– Неважно.

– Сожалею, Гас.

– Что ж тут поделаешь?

Она подумала о девочках и о Тиме. Полная неопределенность.

– Может, тебе лучше находиться при ней?

– Сидеть и ждать, когда она умрет? Нет, я лучше поработаю. Работа отвлекает. Кроме того, она целый день спит.

– Макгир сказал, что ты звонил.

Гас показал на красную папку:

– Хотел сказать, что прочитал и вспомнил те дела. Тогда у нас детективов не хватало. Впрочем, что я говорю – не хватало? Один детектив на все управление, и тот должен был следить за ломбардами и лавками, где спиртным торгуют. У патрульных своих дел по горло. В убойных делах полиция штата помогала. Ходили слухи, будто в Филадельфии и Вашингтоне, где полно сутенеров на «линкольнах» и «кадиллаках», белое рабство процветает. Нам велели записывать номера машин из других штатов. Из больших городов детективы приезжали, но ничего не нашли.

– Так оно и шло?

– Время было такое, Келли. Банка данных о пропавших без вести в семидесятых не существовало. В каждом городе полиция составляла протоколы и рассылала по телетайпу приметы жертв в другие города. Но ты представь, как по стране болтаются сотни девчонок. Такая выходит на шоссе, поднимает руку, плюхается на заднее сиденье подъехавшего автомобиля, и поминай как звали. Больше о них ни слуху ни духу. Раздолье для поставщиков порнографии, насильников, убийц.

– Что же заставило нашего фигуранта остановиться? Такие дела сами по себе не заканчиваются.

Гас пожал плечами.

– Например, он уехал в другой город. Или его арестовали. Или умер. Как говорится, возможны варианты.

О'Шонесси задумалась.

– Что же все-таки произошло с Лизой Пенн? Зачем стрелять в девчонку, если намерен похитить ее? И она сама не собирается сопротивляться. Какое уж там сопротивление под дулом пистолета?

– Может, она решила, что он шутит, а он хотел по-быстрому с ней разделаться.

– И потом все прекратилось, так?

– Последняя жертва зарегистрирована в 1976 году. – Гас постучал по папке. – Сегодня утром я позвонил в отдел по делам малолетних. Там сказали, что начиная с 1991 года, когда горничная похитила из отеля «Пан-Американ» ребенка и отвезла его в Южную Каролину, вплоть до исчезновения Энн Карлино в прошлом мае подобных случаев не зарегистрировано.

– Что ты думаешь о случившемся в Филадельфии? О сходстве оружия убийства?

– За тридцать пять лет впервые о подобном совпадении слышу.


Дожидаясь, когда на другом конце провода возьмут трубку, О'Шонесси кинула в рот «Никорет» и устроилась в кресле поудобнее.

– Пейн слушает.

– Это О'Шонесси, детектив. Дела о малолетних уголовниках у нас в пожаре сгорели, и все же я могу сказать, что Сьюзен Пакстон, которую вы за святую выдаете, в Уайлдвуде была совсем иной. Наш начальник лаборатории помнит ее, говорит, со шпаной водилась. Ей парни даже кличку дали – Стервоза Сью.

– Неужели? – Пейн подвинул к себе блокнот. – А что с той, которую в 1974 году застрелили? С Лизой Пенн?

– «Училась в колледже в Индиане, штат Пенсильвания, – читала О'Шонесси свои записи. – Машину потерпевшей обнаружили у эстакады. На сиденье – засохшая кровь той же группы, что и у нее самой».

– Это все?

– Да. – О'Шонесси вынула изо рта жвачку, поморщилась и выкинула в мусорную корзину. – Но Лиза Пенн была тогда не единственной жертвой. За два года пропали без вести четыре девушки.

– О Господи!

– Если хотите, основные сведения о них я передам вам по факсу. – Взгляд Келли опять остановился на развешанных по стене фотографиях с места происшествия у сточной трубы, но тут будто молния сверкнула у нее в голове. – Детектив Пейн! – воскликнула она.

– Да, лейтенант?

– Машина Лизы Пенн находилась на автостоянке у эстакады.

– Ну и что?

– А то, что очень похожее похищение произошло у нас совсем недавно, первого мая. И автомобиль похищенной находился на той же стоянке, и опять кровь и никаких следов жертвы.

Несколько секунд оба молчали.

– Есть подозреваемые, лейтенант?

– Двое.

– Кто-нибудь из них мог приехать в Филадельфию и убить Сьюзен Пакстон?

– Не знаю. Один не умеет водить машину, другой пока не знает, что он подозреваемый.

Они помолчали, потом Пейн спросил:

– Лейтенант, Эндрю Марки еще в морге?

– Да, я звонила туда после нашего вчерашнего разговора.

– Хочу задать вам вопрос. Вам известно имя Черри Мур?

– Черри Мур? Нет, кажется, неизвестно.

– О ней много писали. Она помогает следственным органам раскрывать сложные дела. Она… как бы это сказать… угадывает мысли. Мысли…

– Мертвых людей? Да-да, припоминаю, – произнесла О'Шонесси. Она читала об этой женщине, когда плыла на пароме. Ее кольнуло радостно-горькое воспоминание о том, как прошлой осенью Тим неожиданно получил внеочередной отпуск…

– Лейтенант, Черри Мур – один из близких моих друзей. Я попросил ее помочь мне с делом Сьюзен Пакстон.

– Она готова читать мысли ваших жертв?

– Вроде того.

– Каждый ваш звонок заставляет меня удивляться, детектив Пейн. И что же она прочитала?

– Черри Мур увидела мужчину. Она описала его полицейскому художнику, и у меня есть его приблизительный портрет. Длинные волосы, борода. Мы показали портрет мужу, друзьям, сослуживцам. Никто такого не видел. У нас он тоже не числится.

– И теперь вы хотите узнать, не того ли человека видел Эндрю Марки?

– Угадали.

О'Шонесси посмотрела на подчиненных.

– Начальник управления не разрешит это сделать.

– А его и спрашивать не надо. Черри просто зайдет в морг на несколько минут. И еще, подскажите, где мне лучше показывать портрет. Может, убийца Сьюзен Пакстон и похититель Энн Карлино одно лицо?

– Не будем торопиться, детектив, хотя я тоже об этом думала.

– Чего вам стоит, лейтенант? Мы приедем и уедем, зато выясним, сам ли Эндрю Марки упал с лестницы или ему помогли упасть. Никому и в голову не придет, что была задействована Черри Мур.

О'Шонесси выдвинула ящик стола, достала сигарету, закурила, затянулась.

– Вы что, тоже умеете мысли читать, детектив? – сухо проговорила она.

– Я полицейский, лейтенант. Знаю, как люди реагируют на подобное.

– Но чтобы все было между нами, – сказала Келли, глядя на стену. – Когда вы хотите приехать?

– В пятницу вечером – вам удобно? В субботу в морг, а в воскресенье я бы походил по городу с портретом.

– Вас устроит небольшая квартира? Одна спальня и диван в гостиной?

– Мне не хотелось бы вас беспокоить…

– Считайте, что я в заговоре с вами! – воскликнула она. – Свободных мест в отелях вы сейчас не найдете.

– Квартира, конечно, устроит.

– Хорошо, – сказала она, подумав, что пускается в авантюру. – И чтобы мисс Мур никуда не выходила и ни с кем не разговаривала. Никто не должен знать, что она в городе.

– Разумеется.

– И еще одно.

– Слушаю.

– Бушует ураган в Каролине. Если он дойдет до нас, погода будет скверная.

– Мы не загорать едем, лейтенант.

– Значит, договорились. В пятницу вечером. Я дам вам свой адрес и номер сотового телефона.

О'Шонесси знала, что устроить посещение морга нетрудно. У Гаса имеются собственные ключи.

А квартира после смерти мамы в прошлом году стоит пустая. Конечно, ее надо проветрить, но белье чистое есть.


Сайкс ехал в западном направлении, к заливу, потом свернул на Дезмонд-авеню. Ему позвонили и велели приехать за сбитой в переулке собакой.

Кварталы тут были богатые, стоимость домов доходила до миллиона. Он любил посидеть здесь на солнышке и посмотреть, как молоденькие мамаши и их дочки в коротеньких теннисных юбочках несут из своих «мерседесов» домой пакеты с покупками.

Все эти годы он провел в клетке, а эти люди жили своей жизнью: жарили мясо на лужайках за домом, пили вино, мужчины трахали соседок, мухлевали с налогами, выжимали последние соки из бедняков. Сколько раз за тюремной решеткой он думал об этих людях, читающих «Уолл-стрит джорнал», имеющих собственные бассейны, сколько раз ему чудился запах кожи «мерседесов»!

Нет, они никогда не сумеют расплатиться за это, ни за год, ни за сто лет.

На мостовой неподвижно лежал крупный ротвейлер с черной, в рыжих подпалинах, мордой. Нос у него был в крови, одно ухо порвано, задние лапы перебиты. Очевидно, пытался ползти домой, но сил не хватило.

Сайкс поставил грузовик так, чтобы он загораживал ближние дома, и вылез из кабины. Натянул резиновые перчатки, откинул задний борт и стащил на землю брезент. Едва он схватил собаку за задние лапы, как та впилась клыками в башмак. Сайкс ударил ее другой ногой по морде, но ротвейлер еще глубже вонзился зубами в башмак. Сайкс упал и несколько раз перевернулся, пока не вытащил пистолет и не выстрелил. Хватка ослабла. Сайкс встал, пошатываясь, приблизился к грузовику и вытащил монтировку. Он бил ротвейлера по голове до тех пор, пока у того не треснул череп. Переведя дух, Сайкс потащил собаку к подъемному устройству и закинул в кузов.

Нога у Сайкса была цела. Ротвейлер не прокусил толстый башмак. Вместе с ошейником, медалями и жетоном о вакцинации он бросил его в мусоросжигательную печь.

Выехав из тупика, Сайкс купил коробку с шестью банками пива, нашел выезд на Грин-роуд. Там он отыщет уютное местечко, где его никто не побеспокоит.

Сайкс сильно огорчился, узнав, что, пока он был в тюрьме, его давний враг, шеф Линч, умер от сердечного приступа. Только подумать: он столько лет ненавидел человека, которого не было в живых. Сайкс чувствовал себя так, точно его обманули. Будто этот легавый встал из гроба и отнял у него то, что принадлежало ему одному.

Вскоре Сайкс немного утешился, выяснив, что дочка Линча назначена новым начальником над городскими сыщиками и зовут ее Келли О'Шонесси. Эти имя и фамилия значились на почтовом ящике кооперативного дома, где ее родители имели квартиру, записанную на Линча. Теперь квартирой владела О'Шонесси. Кроме того, у нее на Третьей авеню в двух кварталах отсюда имелся собственный дом.

Сайкс знал, как он станет мстить Линчам.

20

Глассборо, штат Нью-Джерси

Четверг, 2 июня

Марша никогда не видела Ники таким пьяным. Он едва выбрался из кабины и, шатаясь из стороны в сторону, двинулся к дому. Из порвавшегося пакета посыпались банки с пивом, и Ники грубо выругался.

– Эй, ты, сучка! – орал он. – Поди сюда!

«Только не сегодня, Боже, – молилась Марша. – Никакого покоя от побоев».

Она собрала банки с пивом в передник и уговорила Ники прилечь в гостиной. Кое-как стянула с него пропахшую потом одежду. Неизвестно, что сегодня делали братья Шмидты, но, видимо, не только пили.

У нее не выходила из головы телепередача, которую она смотрела, пока гладила вещи. Полиция разыскивает шайку, промышляющую в округе сельскохозяйственным инвентарем. Как это похоже на него! Колотить ее всю жизнь, потом самому угодить за решетку. Что тогда станет с ней? Ее выселят из дома, она будет голодать.

Ники скоро захрапел. Марша на цыпочках прошмыгнула в кухню и последний раз посмотрела на две двадцатки на полочке. Несправедливо что-то оставлять ему. Он не задумываясь пропивал деньги за сверхурочные и премии. Ей денег давал в обрез. Не позволял купить что-нибудь для себя.

Марша взяла одну двадцатку и вышла во двор. Она чувствовала, что осмелела. Отчего бы это? От того, что в сарае под новым замком стоит чей-то погрузчик. Или от того, что видела ту передачу по телевизору? Если бы Ники тоже видел, может, не бил бы жену.

Марша выбралась на дорогу. Под ногами зашуршал гравий. Луна была большая и красивая. В воздухе разливались первые летние ароматы. Марша услышала, как в кухне вдруг залаял Динг, их старый пес, и стал скрестись в дверь. Она в ужасе оглянулась. Ей хотелось бежать, но ноги словно приросли к земле. Сейчас проснется Ники и выйдет на крыльцо.

Дверь распахнулась. В несколько прыжков Динг догнал хозяйку и стал об нее тереться.

– Ты куда намылилась? – прохрипел Ники. Он был совсем голый.

– Ты знаешь куда, – тихо проговорила она. – Я сегодня встречаюсь с Конни, забыл?

– А отчего втихомолку, потаскуха?

– Не втихомолку. Там на полочке я тебе деньги оставила.

– Ты это называешь деньгами?! И даже не попрощалась!

– Я попрощалась, дорогой. Но ты так крепко спал, мне не хотелось тебя будить. Я даже в щечку тебя поцеловала.

Он стоял, покачиваясь и сжимая в потном кулаке двадцатку.

– Ты сказала, что полсотни оставишь. – Он еле ворочал языком.

– Я не говорила полсотни. Я говорила, что все отдам, что у меня есть. Тебе на пиво и на зелень потратилась. В холодильнике котлеты лежат. Я поджарила.

– Поди сюда!

По спине у Марши пробежал холодок.

– Я же опоздаю, Ники. А ты проспись.

– Давай сюда! – повторил он угрожающим тоном.

Марша медленно сделала несколько шагов. Когда он начнет ее бить – сейчас или потом, – обнаружив у нее в сумочке новые трусики и лак для ногтей? И будет бить, пока не устанет.

– Не надо, Ники. Выпей лучше пива и поешь что-нибудь.

Едва она приблизилась к нему, он сдернул с ее плеча сумочку и высыпал содержимое на землю. Двадцать восемь долларов бумажками рассыпались по траве. Его лицо расплылось в злобной ухмылке.

– Бери, бери все! – выкрикнула Марша, смеясь и плача одновременно. – Зачем мне деньги? – Она торопливо вытерла слезы. Ники не любил, когда плачут.

Он двинулся, едва держась на ногах, к дому. В кармане у него была важная добыча – сорок восемь долларов.

Марша встала на колени и стала сгребать в сумочку свои вещи, вместе с травой, землей. Затем припустилась бежать и мчалась до самого дома Конни. Ключ зажигания, как и договорились, лежал в машине под ковриком.

Марша уже проехала километров тридцать, но ее била дрожь, и, лишь добравшись до федеральной дороги, она стала успокаиваться. В Деннисвилле она почувствовала себя совсем хорошо. Вырвалась на свободу, пусть на несколько дней. У нее будет время подумать.

Марша опустила стекло. Прохладный ветерок, как ласковая рука, шевелил и гладил ей волосы. Он там, а она здесь – вот что сейчас главное.

– Эй-хо! – возбужденно воскликнула она, увидев вдали море.

Завтра она будет лежать на песочке в чем мама родила. С тех пор, как они с Ники поженились, Марша не смела отлучиться от Ники дольше, чем на несколько часов, и только для того, чтобы заработать ему на выпивку и жратву.

Она надеялась, что Конни не спит. Если спит, Марша погуляет по эстакаде одна. Нечего тратить время на сон. Через час она будет на месте. Всего через час!

На подъезде к Гошену дорогу перекрыла полицейская машина. От сгоревшей груды искореженного металла за ней поднимался дымок. Марша поняла, что лоб в лоб столкнулись две легковушки и никто из пассажиров не выжил.

Полицейский крикнул, что Марша должна ехать в объезд. Она боялась заблудиться, но его хмурое, озабоченное лицо не располагало к расспросам. Марша развернулась и стала разглядывать оставленную Конни карту. Последний поворот на восток был перед Деннисвиллом, от него тянулся грязный проселок. Он не указан на карте, но должен вывести ее на Грин-роуд, откуда рукой подать до Уайлдвуда.

Стрелка на приборной доске показывала, что бензина в баке осталось мало. По пути ей попадались заправочные станции, но все деньги забрал Ники. Километров на пятьдесят – шестьдесят, не более. О ветровое стекло ударяли жуки. Постоянно перебегали дорогу опоссумы. Поля с редкими фермами сменились лесом. Верхушки деревьев загораживали луну. Похолодало. По рукам побежали мурашки.

На Сосновой пустоши Марша сбросила скорость до пятидесяти километров: опасалась встречного автомобиля или выскочившего из чащи оленя. Но ни оленей, ни автомобилей. И никаких признаков того, что она приближается к городу.

Марша знала, что Конни не будет беспокоиться. Ее мог задержать Ники. Надо бы сообщить, что она едет, но мать Конни не потрудилась в домике на берегу включить телефон.

Минут через тридцать топливная стрелка опустилась почти до крайней черточки. Появился четырехполосный путепровод. Очевидно, Грин-роуд. Стрелка стояла на красной черте. «Семь километров, – молила Марша неизвестно кого, – ну, пожалуйста, еще семь километров». На горизонте показалось зарево. Это были огни Уайлдвуда. Мотор в машине заглох.

Марша выключила фары и ударила рукой по рулевому колесу.

Освещение на Грин-роуд слабое, машин почти нет. Остается одно – идти вперед. Или лучше подождать проезжающего мимо автомобиля? Последнее казалось предпочтительнее. Сейчас неохотно подвозят чужих, особенно, когда темно. Часы показывали без пяти десять.

Через несколько минут на шоссе появился свет фар. Марша включила сигнальные огни и, выскочив из салона, замахала руками. Свет приближался, слепил глаза, но она успела заметить, что это был грузовик с аварийной мигалкой на крыше.

Скорее всего дорожная служба, слава Богу! У них наверняка есть запасная канистра.

– Спасибо, спасибо! – выкрикнула Марша, подбежав к дверце со стороны водителя. – Уайлдвуд, кажется, недалеко.

– Пять километров, – ответил шофер.

Глаза у Марши не привыкли к темноте, но она видела, что за рулем мужчина лет шестидесяти. От него несло перегаром.

– У вас бензинчика не найдется?

– Найдется.

Шофер спустился на землю, обошел сзади грузовик и начал тянуть брезент, покрывающий полкузова. Марша почувствовала невыносимый запах мертвечины. Нетвердо стоявший на ногах незнакомец напомнил ей Ники. Они что, все пьют на работе?

– Помогите-ка мне, леди. – Сайкс знал, что у него мало времени. В любую минуту может подъехать какой-нибудь автомобиль. – В кабине под сиденьем мой фонарь. Достаньте, пожалуйста.

Марша открыла правую дверцу и нагнулась вперед. Внезапно ее словно электрическим током ударило. Казалось, будто тысячи раскаленных иголок впились в ее мышцы. Она совершенно обессилела. Две крепкие руки втолкнули Маршу в кабину. Сайкс обошел машину спереди – нырнул за руль и включил сцепление. Операция отняла у него три минуты.

Маршу качнуло вперед. Она ударилась о микрофон на приборном щитке и рассекла бровь.

Сайкс выругался и втащил ее на сиденье.

* * *

Сайкс вывел грузовик на грязную проселочную дорогу, ведущую к болоту, и остановился в густой роще. Дальше тянулся забор. Прежде чем он выключил фары, Марша успела разглядеть на заборе желтый ромб – знак опасности химического заражения.

Сайкс взвалил Маршу на плечи и понес через проход в сетке-рабице. При свете луны она видела, что они на свалке. Два раза он сбрасывал ее на землю, останавливался, отдыхал.

Сайкс донес Маршу до старого автобуса, залез в него и, ухватив ее под мышки, втащил внутрь. В автобусе было темно. Он чиркнул спичкой, зажег керосиновый фонарь и поволок Маршу к раме заднего сиденья, застланной грязным матрацем. Она с ужасом увидела, что по краям рам приварены металлические кольца.

Он привяжет ее к ним и изнасилует. Господи, помоги!

Сайкс достал из пачки сигарету, постучал ею о циферблат часов, закурил.

Потом вытащил откуда-то пластмассовые наручники и, раздвинув Марше руки и ноги, защелкнул браслеты на кольцах. Зубами он оторвал от катушки со скотчем кусок ленты и заклеил ей рот.

– Ты тут пока полежи, милочка. А потом позабавимся.

Он ухмыльнулся и задул фонарь.


Джон Пейн сидел у себя в гостиной и ритмично покачивался в кресле-качалке. Взор его был устремлен на телевизор, но Энга знала, что передача его не интересует.

Они часто заговаривали о том, что надо бы купить небольшое ранчо за городом, в Ланкостере, но так и не купили. Планировали совершить экзотическое путешествие на Гавайи или в Австралию. Но вскоре желание куда-то ехать пропало.

Они встречались здесь, в этой гостиной, и делали вид, что они – муж и жена, хотя их брак давно распался.

– Ты ей нравишься, – сказала Энга.

Джон в недоумении посмотрел на нее.

– Брось, Джон, будто я не вижу. Вечно вспоминаешь, какая она умная, какая у нее невероятная интуиция, а сам думаешь лишь о том, как она к тебе относится. Ты, наверное, боишься, что будет со мной? Не бойся, не пропаду. Иди к ней, а я постараюсь кого-нибудь себе найти.

Джону не хотелось обижать Энгу. Он даже любил ее по-своему, но не так, как ей было нужно. Он не испытывал к ней такого глубокого чувства, какое испытывал к Черри.

– Я знаю, ты ни разу не изменил мне, не изменил физически. И ты не виноват в том, что тебе понравилась другая женщина. Когда вернешься, мы обсудим детали.

Она приблизилась к нему, положила руки на плечи и поцеловала в голову. На волосы ему упало несколько слезинок.

Энга вышла из комнаты.

21

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Четверг, 2 июня

О'Шонесси прихлопнула комара у себя на шее и выключила рацию. Начиналась вторая, вечерняя, смена. К гаражу управления общественных работ шагали шоферы.

В блокноте у О'Шонесси лежала фотография Санди Лайонса, но она знала, что сейчас его здесь нет. У него выходной. Его «мясной фургон» простоит здесь весь вечер и ночь.

Она откинулась на подголовник. Ну вот и последний водитель прошел.

Регина опять спрашивала про день рождения. До него оставалось две недели, а ей еще нужно договориться с матерями девочек и с руководством любимого Региной «Макдоналдса». Тим тоже должен быть там. Интересно, он слышал про нее и про Кларка Гамильтона? Может, их свидание и навело его на мысль о деловой встрече. Даже если Тим и слышал, он ей ни слова не скажет. Такой уж человек. Келли не хотелось обижать его, но если они с Кларком начали видеться, вероятность обиды возросла во много раз. Как далеко должно зайти у них дело, чтобы она почувствовала: все, обратного хода нет.

Правильно, что они побудут с Тимом врозь. Это даст ей время подумать, погоревать. Или ей подсознательно хотелось отомстить ему? Но расставание может легко перейти в разрыв. Тогда ничего не вернешь.

Келли через день разговаривала со свекровью по телефону, но та не спрашивала, почему она разошлась с ее сыном. Келли уважала свекровь, та вела себя деликатно, не вмешивалась не в свои дела, как обычно бывает. О'Шонесси знала: бабушка и внучки надеются, что они с Тимом помирятся и папа вернется домой.

Окно в машине было открыто. О'Шонесси кинула в рот «Никорет» и нагнулась к «бардачку» достать фонарь. И сразу же почувствовала, что рядом с ней кто-то есть. Она быстро выпрямилась. Какой-то мужчина смотрел на нее через окно. Смотрел не в метре, не в полуметре, а почти вплотную. Мужчина был немолодой, с нависшими веками и страшным шрамом на горле. В рации раздался треск. Незнакомец усмехнулся, выпрямился и молча пошел прочь.

О'Шонесси слышала, как бешено колотится у нее сердце. Под башмаками мужчины поскрипывал гравий. Он сел в темно-вишневый джип и рванул с места.

Руки у О'Шонесси тряслись. Она чувствовала у себя на бедре пистолет, но при виде незнакомца об оружии не подумала. Все произошло слишком быстро. Кто этот человек? Что ему нужно?


О'Шонесси шла к гаражу. Майские жуки громко стукались об уличные фонари. Низкие облачка набегали на луну, но света было достаточно. Двери в гараж были закрыты, но одна, у бокового входа, оказалась, как и обещал Бен Джонсон, незапертой.

В сделанном почти целиком из металла помещении отдавался каждый звук: скрежет дверной ручки, щелчок электрического выключателя, стук каблуков Келли по каменному полу. Пахло машинным маслом. Слышались скребущие звуки – это по балкам бегали крысы. Келли направлялась в дальний конец помещения, стараясь ничего не задеть. Наконец она увидела на сточной решетке небольшой самосвал с номером 33 на борту. Над ним свисал моечный шланг.

О'Шонесси достала из кармана перочинный нож, пузырек и соскребла краску из-под передней фары и еще немного с заднего моста. Потом она встала на подножку и заглянула в кабину.

На сиденье лежало два куска проволоки, микрофон от рации под приборной доской валялся на полу, на коврике. Обшивка кабины наверху была порвана, и на обивке сидений чернели какие-то пятна. О'Шонесси заметила также, что зеркало заднего обзора треснуто, а внутренняя ручка правой дверцы отвалилась.

С кузова капала мыльная вода. Пахло хлоркой. В углу за машиной стояло ведро с мокрой шваброй.

О'Шонесси приподняла брезент в кузове и при свете фонарика посмотрела, что под ним. Ничего подозрительного, лишь заколка для волос, дешевая цепочка, обрывок веревки. Она встала на колени, заглянула под шасси и замерла: снаружи, за дверью, послышались шаги.

Келли поднялась и вытащила из кобуры пистолет. Сквозь нижнюю щель в стене было видно, как движется тень. Прошла минута, другая. Прячась за большегрузными самосвалами, Келли начала пробираться к боковому выходу. Споткнулась о шланг, ударилась коленом о верстак. Дверь уже была недалеко от нее, метрах в десяти. Снаружи опять раздались какой-то шум и шаги. Выждав еще минуту, Келли со всех ног кинулась к двери и распахнула ее.

Никого.

Держа перед собой пистолет, она осторожно вышла и огляделась. На площадке стоял только ее автомобиль. Келли хотела повернуться, и в этот момент хлопнула дверца кабины, и на шоссе за деревьями выехал грузовик.

– Кто это, Санди Лайонс?

О'Шонесси вошла в гараж, включила верхний свет и подбежала к самосвалу. Дверцы заперты. Вероятно, так и должно быть, надо справиться у Бена Джонсона. Беспокоило и то, что на правой дверце отсутствовала ручка.

О'Шонесси представила, как Энн Карлино пыталась выбраться из кабины. А может, она потеряла сознание или была уже мертвой, и он забросил ее в кузов, накрыв брезентом.

Джереми Смайлз не убивал ее. О'Шонесси была в этом уверена, и у Билли Уикса имелись две свидетельницы-девчонки, с которыми он встретился в одиннадцать часов на эстакаде. Они показали, что тоже помнят день и время, поскольку был день рождения Билли, и в качестве подарка обе обещали, что переспят с ним. Уикс также разрешил детективам обыскать его машину и квартиру. Еще более убедительными оказались показания детектора лжи. Билли настоял на том, чтобы его проверили на этом приборе. У О'Шонесси начала складываться новая версия: оранжевый грузовик-самосвал был привычной частью городского пейзажа, и поэтому никто не обратил на него внимания.

Она прошлась фонариком по кабине грузовика. И вдруг заметила, что по световому пятну протянулась какая-то ниточка.

– О Господи, – прошептала она, присмотревшись.

Из щели между дверцей и остовом кабины торчал человеческий волос. Она взяла его двумя пальцами и осторожно потянула. Волос оказался длинный, с полметра. Такие каштановые волосы у Трейси Йоланд. У Лайонса короткие, черные.

Свободной рукой Келли похлопала по карманам куртки. Нащупав целлофановый пакет, она аккуратно положила в него волос и продолжила осмотр грузовика. Ей не удалось бы ничего найти, если бы в кабине внезапно не заработало радио. Да, под приборным щитком Келли видела рацию двухсторонней связи, но она, кажется, была выключена. Откуда же треск?

Через левое окно ничего не было видно. О'Шонесси оперлась о капот и стала светить сквозь ветровое стекло под сиденье пассажира. Из-под него высовывался миниатюрный радиоприемник с мигающим зеленым огоньком. На приборном щитке застыло темно-красное пятнышко, которое было заметно только с капота. Сомнений не оставалось: это засохшая кровь. «Кретин поганый, – подумала она. – Усадил ее в кабину. Теперь от меня не уйдешь, мерзавец!»

Сердце у Келли стучало. Надо немедленно действовать. Прежде всего перегнать грузовик в лабораторию.

О'Шонесси знала, что имеет право произвести в нем обыск без ордера, поскольку машина являлась собственностью города. Но кровь на щитке – важная улика. Никакой самодеятельности. Лучше всего действовать по правилам.

Она позвонила диспетчеру и приказала снять с патрулирования два экипажа и прислать к ней. Кроме того, пусть вызовут дежурного детектива. Затем Келли позвонила домой Кларку и попросила его утром до отъезда в суд встретиться с ней и посмотреть ее письменное заявление судье Викрою. Последним был звонок Бену Джонсону, которому Келли сообщила, что накладывает арест на «мясной фургон», и просила его погасить мусоросжигающую печь. По его тону можно было подумать, что его попросили погасить Везувий.

– Лейтенант, а вы знаете, сколько нужно времени, чтобы она заглохла?

О'Шонесси не хотела звонить Гасу, поскольку он, вероятно, провел ночь в больнице, у постели жены, и решила подождать до утра. А пока оранжевый грузовик переправят в гараж полиции для осмотра и обработки. Нужно попросить Гаса подумать над тем, как откачать содержимое сточной канавы в гараже хозяйства Джонсона и просеять золу после заглушки мусоросжигательной печи. Там должны остаться кости и зубы. Лайонс, конечно, знал, как избавиться от трупов.

Утром гараж управления общественных работ заполнился людьми. Больше всех хлопот выпало на долю Бена Джонсона. Он отправлял на работу первую смену, отвечал на вопросы полицейских и составлял список тех, кто должен был заглушить мусоросжигатель. «Мусоросжигательная печь – это вам не печка в доме, – говорил он О'Шонесси. – Камеры сгорания будут несколько дней остывать». О'Шонесси нажала на него, и он сократил срок до двух суток.

Возникла проблема. Мусоросжигателем под Уайлдвудом пользовались еще несколько округов. Его остановка означает, что повсюду будет копиться мусор. Это приведет к конфликту с природоохранной службой. А ведь в одном Уайлдвуде за летние месяцы вывозится до пятидесяти тысяч тонн, доказывал он ей. Короче, остановка мусоросжигателя обойдется городской казне в порядочную сумму.

Эксперты сняли с наружных частей оранжевого грузовика отпечатки, но наибольших результатов они ожидали от тех, что находились на правой дверце. Грузовик перевезли на стоянку у полицейского управления, где люди Гаса Мейерса тщательно осмотрят его изнутри. Бену Джонсону пришлось сделать кое-какие перестановки в утренней смене и найти другой «мясной фургон» вместо увезенного. Позвонил новый шофер мусоровоза, Эрл Сайкс, и сказал, что заболел.

Всю ночь О'Шонесси размышляла, следует ли вызывать Санди Лайонса на допрос. Если бы дело касалось только образцов краски, она не стала бы этого делать, подождала бы результатов химического анализа. Но волос и засохшая кровь в кабине… Нет, надо застать его врасплох, не дать ему времени подумать над алиби и пригласить адвоката.

В половине седьмого утра детективы постучали в дверь квартиры Санди Лайонса.

Пятница, 3 июня

О'Шонесси наблюдала за Лайонсом сквозь створки на окне ее кабинета. Он сидел, закинув ногу на ногу, и небрежно перелистывал журнал.

– Держится, будто на прием к врачу пришел.

– Наверное, не первый раз в подобном положении, – отозвался сидящий рядом с ней Макгир. – Сколько времени у нас отнимет допрос?

– Пока он не выговорит слово «адвокат». Правда, он может захныкать и во всем признаться.

– Тогда я принесу салфетки, – рассмеялся Макгир.

О'Шонесси встала, накинула куртку.

– Давай начнем, а то он уснет.


Допрос прошел, как они и предполагали. Салфетки не понадобились. Едва разговор зашел о похищениях, Лайонс как воды в рот набрал – только адвоката потребовал.

О'Шонесси не спала двое суток и собиралась уйти, когда в дверях появился Рэндалл.

– Лейтенант, – неуверенно произнес он, – Силия Дэвис звонит. Говорит, по срочному делу.

О'Шонесси взяла трубку:

– Слушаю.

– Лейтенант, вы не хотите подъехать к Сорок пятой улице? У нас тут женщина пропала.

У О'Шонесси заколотилось сердце, стало трудно дышать. Она положила трубку на рычаг.

– Макгир, – сказала она сержанту, – побудь здесь немного. Я позвоню.

В обязанности детективов не входило разыскивать пропавших без вести, но в отделе по делам малолетних это практиковалось, потому что большинство таких случаев касалось подростков. О'Шонесси давно распорядилась, чтобы о пропавших девушках докладывали прежде всего ей. Во всяком случае, до осени.

По Атлантик-авеню она добралась до Сорок пятой улицы и припарковалась за патрульной машиной Силии Дэвис. Та беседовала с женщиной из коттеджа. Рядом, положив лапы на ограду, стояли два спаниеля.

Келли открыла калитку. Собаки стали прыгать на нее, оставив на брюках грязные отпечатки лап.

– Лейтенант, это Конни Райкер. Вчера вечером к ней должна была приехать подруга Марша Шмидт.

Хозяйка дома оттащила собак за ошейники от О'Шонесси и закрыла их в доме. Спаниели начали отчаянно скрестись в дверь.

– Но подруга не приехала, и Конни волнуется, не случилось ли с ней что-нибудь.

Конни поправила волосы.

– Я не знала, куда лучше позвонить. Около часа ночи связалась с полицией штата и сообщила приметы своего автомобиля. Мне сказали, что дорожно-транспортных происшествий в южной части не зарегистрировано. Ни женщины, ни машины с моим номером никто не видел. Я подумала, что муж не позволил Марше ехать ко мне, и недавно позвонила им домой, но никто не взял трубку. Не знаю, может, я напрасно вас беспокою.

– У вашей подруги нелады с мужем? – спросила О'Шонесси.

– Он бьет ее, – вздохнула Дэвис.

– Наверное, она дома, а он просто не дает ей подойти к телефону. – Конни шмыгнула носом и вытерла слезы. – Или сама не захотела подходить к телефону, чтобы не злить его.

– Вы сообщили полиции штата данные о вашей машине. Значит, Марша Шмидт в ней ехала?

– Ну да. Мы же рядом живем. А ключи я ей под ковриком оставила.

– Нельзя ли каким-нибудь образом узнать, не находится ли машина у вашего дома?

Конни покачала головой.

– А как? Мы же в сельском краю живем. Если не считать Маршу и Ники, до ближайших соседей три километра. Мы с ними ни разу даже не разговаривали. Правда, моя мама их знает. Она сейчас в Атлантик-Сити. Я ей сказала, что Марша не приехала. Вечером она возвращается, а утром мы поедем домой посмотреть, как там. Может, у Марши автомобиль сломался.

О'Шонесси подумала, что надо бы навести справки в больницах, и вопросительно посмотрела на Силию Дэвис.

– Я уже все проверила, лейтенант, – произнесла та.

– Конни, может, муж так избил Маршу, что она не сумела подойти к телефону?

– О нет, вряд ли. Он знает, когда остановиться.

– Миссис Райкер, давайте попросим полицию вашего округа заехать к ним в дом.

– Ни в коем случае! Ники убьет Маршу, если явится полиция. Видимо, я напрасно испугалась. Он просто не позволяет ей взять трубку. Это не первый раз случается.

– Неужели ваша подруга не попыталась позвонить вам? Муж же не постоянно при ней.

– Пыталась, наверное, пыталась. Но мы пока не подключили в этом доме телефон. Я в автомат на Атлантик-авеню бегаю, когда мне нужно сделать звонок.

– Я вам вот что посоветую, Конни. Пока не случилась беда, попросите кого-нибудь из знакомых увезти Маршу из дома и спрятать в надежном месте. А ее мужу никто не сообщит, где она. Обещаю.

– Да-да, конечно. Извините, я причинила вам столько беспокойства.

– Это наша работа, – возразила О'Шонесси. – Сделайте так, как я говорю.

Они с Силией зашагали к машине.

– Дайте ей телефон службы психологической помощи и проследите, чтобы она туда позвонила. Ну пока, увидимся.

Дэвис кивнула.

О'Шонесси достала свой мобильник и набрала номер.

– Макгир? Иди домой. Ложная тревога.

22

Тексома, штат Оклахома

Пятница, 3 июня

Доктор Чанс Хэверли сидела в углу своего кабинета, там, куда она обычно усаживала пациентов. В руках у нее была старая тяжелая папка – дневник наблюдений врача-психиатра над Эрлом Оберлейном Сайксом.

Эрл был сыном профессионального преступника. Его уголовное досье началось в двенадцать лет, в семнадцать лет он уже крал из машин вещи и грабил квартиры. До поры до времени это были преступления против собственности.

Странно, но взрослым его арестовывали всего три раза, и все три раза по пустяковым делам, за которые полагалось два-три дня изоляции. То ли он сам научился выходить сухим из воды, то ли брал пример с матерых уголовников. Хэверли считала, что Сайкс способный ученик.

Затем произошло это дорожно-транспортное происшествие. В состоянии наркотического опьянения Сайкс на своем грузовике пытался скрыться от полиции и столкнул с шоссе школьный автобус с подростками. Его обвинили в неосторожной езде, приведшей к гибели людей, и приговорили к двум пожизненным срокам тюремного заключения.

Если бы Сайкс сидел в «Райкерсе» или «Дасолите», его жизнь сложилась бы по-иному. Частные, прогрессивные в смысле внутреннего распорядка тюрьмы наподобие реабилитационного центра Дженсона Рида противопоставлялись правительственным тюрьмам на том основании, что в первых к наказанию добавлялось исправление. Передовые методы бихейвиористской терапии включали применение дорогостоящих препаратов и проведение психоаналитических сеансов, недоступных обычным заключенным. Лишь осужденные пожизненно и не проявившие агрессивных наклонностей получали право нести наказание и возможность исправления в изоляторах центра Дженсона Рида.

Но время здесь текло как и в обычных тюрьмах.

Настал день, когда Сайкса сочли кандидатом на условное досрочно освобождение, что вызвало бурные протесты в Нью-Джерси, где он совершал преступления. Пока были живы родители и дети его жертв, охотников взять его на поруки не нашлось бы.

Пятнадцать лет спустя, когда родственники потерпевших разъехались или поумирали, протестовать стало некому. Врачи в тюрьме обнаружили на теле Сайкса странные, похожие на цветную капусту образования. Нашелся еще повод для его условного освобождения. Эрл Оберлейн Сайкс был не жилец на этом свете.

Администрация центра всегда старалась показать, какие положительные результаты достигнуты благодаря передовым методам перевоспитания. Чаще всего о таких результатах свидетельствовало количество досрочно выпущенных на свободу. Сайкс был образцовым кандидатом на возвращение в общество – тем более что жить ему оставалось два-три года, и те он проведет скорее всего на больничной койке. Поэтому администрация и не позволила комиссии по делам условно освобожденных ознакомиться с дневником наблюдений доктора Хэверли над этим заключенным.

Доктор Хэверли листала этот дневник.

12.10.87. Э.С. замкнут, не доверяет никаким начинаниям со стороны администрации. Проявил способности к овладению различными ремеслами. Рекомендован к получению образования в объеме семи классов средней школы и какой-либо специальности. Разряд будет присвоен в случае освобождения.

17.04.89. Э.С. не рассказывает о дорожно-транспортном происшествии, которое привело его на скамью подсудимых. Считает происшествие и его последствия несущественными фактами своей биографии (утверждает, в частности, что ничего не помнит и потому не испытывает жалости к погибшим). Э.С. не интересует также, жив или нет кто-нибудь из его родных. Цель терапии – вызвать угрызения совести от сознания того, что стал причиной гибели многих людей.

Первое время доктор Хэверли намеревалась написать о Сайксе книгу. Такую, чтобы он вспомнил все нехорошие поступки в своей жизни и уберегся бы от них в будущем.

Этот замысел пришелся Сайксу не по душе. День за днем она объясняла ему необходимость перевоспитания, смысл и цель психотерапии, а также законы, не позволяющие вмешиваться в личную жизнь человека. Но ему потребовались месяцы, чтобы убедиться: никто не собирается использовать сказанное им против него самого. И вот однажды он начал говорить, но не об аварии с автобусом, а о том, как убил кошку своей учительницы и насиловал соседних девочек.

Первый такой случай произошел, когда ему было тринадцать лет. Доктор Хэверли подумала, что он просто рисуется, но Сайкс рассказал о втором, о третьем, и доктор начала понимать, что подобные субъекты перевоспитанию не поддаются. Он не был человеком, пристрастившимся к наркотикам и помешавшимся на несчастном случае. Сайкс был личностью с ярко выраженными антиобщественными наклонностями, недочеловек, хищник-самец, чья жизнь была независимо от него прервана трагическим событием. Вот почему его не интересовали ни автобус, ни подростки, которых он погубил.

Для служебного пользования

ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА

Куда/кому: В архив

Составлена доктором Чанс Хэверли, заведующей медицинской частью

Предмет: заключенный 86-591

Дата: 13.06.91


На прошлой неделе Э.С. начал делать физические упражнения. Совершенно новое явление в его длительном заключении, вызванное, надо полагать, известием о том, что его дело первый раз за 16 лет выносится на заседание комиссии по досрочному условному освобождению.

Э.С. в подробностях рассказывает об одном изнасиловании. Он несколько дней держал свою жертву на мусорной свалке, угрожая сбросить ее в глубокую яму. Ему нравится, как она унижается перед ним, умоляет не убивать ее.

Мой подопечный вторично упомянул происшествие с автобусом и третий раз яму.

Как ему удавалось все эти годы морочить ей голову? Доктор продолжила чтение.

Хотя ничто не указывает на то, что в его жизни какую-то роль играет религия, женщина, умоляющая сохранить ей жизнь, выдает его потребность в прощении, а яма под автобусом символизирует ад.

Доктор Хэверли фыркнула.

Она-то считала, что Сайкс постепенно оттаивает. Одно то, что он заговорил, – уже прогресс. Даже если он придумывает всякие истории, чтобы прикрыть смятение в душе.

«Вот он, ключ к вашему успеху, – говорила она ему. – Он скоро очистит от наносов тайные преграды, мешающие вам стать полезным членом общества».

Ей стало стыдно того, что она тогда писала.

Для служебного пользования

ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА

Куда/кому: В архив

Составлена доктором Чанс Хэверли, заведующей медицинской частью

Предмет: заключенный 86-591

Дата: 20.12.96


Красочные описания того, как он насиловал женщин, рассчитаны на то, чтобы шокировать меня. С каждым разом его рассказы делаются все более неправдоподобными. Интересно, я его единственный слушатель (спросить у капитана Райденауэра из блока А)? Трудно поверить, что Э.С. изнасиловал и убил столько женщин. Такое количество ненайденных трупов должно было всполошить органы правопорядка. Также нет оснований верить его рассказам о сексуальных победах в юности. Он разыгрывает меня? Или все это было?

Со временем она осознала бесплодность своих попыток. С каждой новой неделей, с каждым очередным месяцем доктор Хэверли все отчетливее видела, насколько Сайкс отчужден и порочен. Это он, а не она проводил психотерапевтические сеансы. Это она, а не он была пациентом, вернее подопытным кроликом. Восемнадцать лет он заставлял ее смотреть, как он словно мастурбирует.

Потом у него обнаружили рак кожи и рак поджелудочной железы. Хирурги удалили часть органа, но это лишь ослабило симптомы. Канцерогенные клетки уже добрались до желудка и до тонкой кишки. Со временем они затронут почки и селезенку, сердце и легкие…

Итак, администрация намеревается освободить его, не задумываясь над тем, что может совершить этот развращенный до мозга костей субъект, хотя жить ему осталось около года. Освободить, несмотря на возражения психиатра.

Где-то в коридоре зазвонил телефон. Доктор Хэверли подалась вперед включить настольную лампу и осторожно, точно боясь заразиться, отодвинула дневник.

Ей вспомнилось, как он последний раз пришел к ней. Его ощупывающий взгляд скользил по ее телу к подолу юбки.

– Я выхожу, доктор. Вы не будете скучать по мне?

23

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Пятница, 3 июня

Сайкс сунул сигарету в рот и раздвинул занавески на окне в кухне. По телевизору сказали, что солнечная погода продержится несколько часов, а потом грянет буря.

Вчера рано утром он вдруг запаниковал и позвонил на работу, сообщил, что заболел. Бен Джонсон находился уже на месте, значит, в управлении поднялся какой-то шум. К счастью, Бен знает о его химиотерапевтических процедурах и не удивился звонку. Разве что легавые именно его ищут, и тогда он все равно не успеет скрыться.

Прошло несколько часов. Никакой полиции не видно.

Как же эта баба с лейтенантскими лычками напала на след мусоровоза?

Сайкс услышал скрип пружин. Это его соседка улеглась в шезлонг позагорать. У нее было два занятия в жизни – спать и загорать. Она не работала, так как хватало пособия, которое оставил ей покойный муж.

Она лежала на животе, подстелив под себя полотенце. Рядом на земле валялся лифчик. На бампере ее сломанного пикапа стояла банка пива. Над одной фарой растянулся рыжий кот и вылизывал лапы.

Соседку звали Дениз. Однажды она пригласила Сайкса к себе. В гостиной стоял спортивный «харлей-дэвидсон». Муж, объяснила она, перед смертью просил не выбрасывать машину.

Сайкс достал из кармана спички, закурил, бросил спичку в пепельницу и почесал кровоточащую шею. Он не встал утром под душ, не побрился, под ногтями набилась грязь. К тыльной стороне ладоней и запястий прилипли волоски ротвейлера.

Он очень рисковал, заглянув в окно автомобиля О'Шонесси. Ему позарез захотелось посмотреть ей в глаза. Она натурально сдрейфила. Сайкс рисковал и позднее, когда двинулся к своей машине. Его подмывало схватить ее тут же, на месте, но О'Шонесси уже слышала его шаги. Момент был упущен.

В воздухе чувствовалось приближение непогоды. Как и предсказывал прогноз, ветер быстро набирал силу. Не исключено, что вода у берега намного поднимется.

Кот спрыгнул на землю и шмыгнул под пикап. Он был похож на кота его английской училки. Такой же рыжий, такие же настороженные глаза.

Мисс Карни сказала, что не переведет его в пятый класс. Тогда Сайкс повесил кота на крючке качелей на ее крыльце. На следующий день в школе он положил ей на стул кошачий ошейник, сказав, будто нашел его в коридоре. Она схватила негодного мальчишку за руку, потащила к директору и возмущенно потребовала, чтобы его исключили из школы.

Потом в трейлер, где жил Сайкс, явились социальные работники – улыбающиеся, хорошо одетые, с кожаными портфелями, увидели, в каких ужасающих условиях воспитывается мальчик, и пожалели его, заявив, что поговорят с директором.

Сайкс перешел в пятый класс, а мисс Карни, к удивлению дирекции школы, переехала жить в Нью-Гэмпшир. Она знала, что делает. Поганец не давал ей прохода, делая всякие пакости, стрелял в нее из рогатки. Участковый полицейский цинично посоветовал мисс Карни либо убить паршивца, либо уехать из города.

Сайкс побрел в дальний конец трейлера, где находился туалет. На телевизионном экране Принцесса-воительница сражалась со скелетом.

Сайкс хорошо помнил и Бьянку, которой очень хотелось, чтобы он попросил ее прокатить на черном «мустанге». Взрослому Сайксу потребовалось полминуты, чтобы ослабить зажим на шланге радиатора ее «вольво» и ехать за ней, пока из мотора не вытечет антифриз. Как она испугалась! Как умоляла, чтобы он ее трахнул!

Сайкс натянул штаны. Через открытое окно от ручья поднималась вонь. Он открыл медицинский шкафчик, достал пузырек с аспирином и проглотил пять таблеток. Затем положил в карман рубашки золотое обручальное кольцо, снятое с пальца Марши Шмидт.

Вернувшись в кухню, Сайкс взял пакет с плиткой шоколада и бутылку воды для своей пленницы, схватил ключи от машины и спустился по ржавым ступеням из трейлера, поглядывая на соседку, которая перевернулась на спину. Ноги у нее располнели, зато сиськи торчали как у молодой. Она приоткрыла один глаз, потом закрыла и потянулась.

«Подзадержалась удача-то, – думал он. – Но ничего, будет и на нашей улице праздник».


Патрульная машина подъехала к стоянке у ломбарда. Знакомый полицейский помахал Сайксу рукой. Он заметил, что этим летом полиции в городе больше. Осматривают автомобили, рыщут по переулкам, вечерами с фонариками забираются в самые темные уголки. Причем это не те беспечные улыбчивые, играющие своими дубинками легавые семидесятых годов, которых любили фотографировать туристы. Эти серьезны, вечно куда-то спешат, кого-то ищут.

Сайкс заложил кольцо за сорок долларов, затем посидел в «Якоре», выпил пива. А Марше он отвезет шоколад и несколько таблеток аспирина, чтобы не простудилась в автобусе. Еще один день, один день, и все будет кончено.

Уже стемнело, когда Сайкс пришел на эстакаду. Здесь прогуливались молодые парочки. С моря наползал тяжелый туман. В городе начиналась вечерняя жизнь.

Сайкс посмотрел на горящие глаза демона, чьи черные когти держали ворота на пирс Стрейер. В парке грохотала музыка. Кабины на чертовом колесе то скрывались за домами, то появлялись снова. Раздавался женский визг. Мимо Сайкса проходили люди – старые и молодые, богатые и бедные, белые и чернокожие, и никто не обращал на него внимания.

Голова у демона угрожающе повернулась, из угла рта высунулся язык. Молоденькая девушка словно от страха вцепилась обеими руками в отца. За розовой ленточкой на ее голове виднелись две косички белокурых волос. Розовая рубашонка не доходила до голого пупка. Она что, дразнит его, маленькая сучка? В нем проснулось желание. Но сколько ей, малолетке, – пятнадцать или только тринадцать?

Мимо, загораживая ее, прошагали байкеры в кожаных куртках. За ними тянулась толпа торговцев со Среднего Запада и их толстых жен. Сайкс двинулся следом, потом быстро ступил в тень за общественным туалетом. У него за спиной обнимались двое влюбленных. Он выбил из пачки сигарету, еще раз полюбовался формами голой женщины, наколотой у него на руке.

Парень с девушкой остановились купить мороженого. Сайкс увидел, как он запустил ей руку под футболку и почувствовал в паху зуд. Он яростно почесал под затылком, а когда поднес сигарету ко рту, заметил кровь на ногтях.

Девушка была без лифчика, джинсы у нее были ниже талии, и Сайкс мог видеть черную полоску над поясом. Ей, должно быть, лет шестнадцать, как и той девчонке, которая захлебнулась в собственной блевотине.

Люди входили в магазины и выходили из них, толпились вокруг бачков с сосисками и жареным картофелем, выстраивались в очередь в пиццерию. В воздухе мешались разные запахи и повисали густым облаком над людьми.

Двое полицейских пробились сквозь толпу к группе молодых людей, сгрудившихся около скамейки. Среди них был смазливый парень, который был под эстакадой с той девчонкой до того, как Сайкс пристрелил ее.

Девчонка в розовом, с косичками, отошла от отца, и к ней стали подваливать толстяки в фирменных футболках «Банка Меллона». Полицейские шагали по эстакаде, переговариваясь и не обращая ни на что внимания.

Сайкс сошел с эстакады на Рио-Гранде, где стоял его джип и поехал на Третью улицу. Там он свернул вправо и припарковался. Вытащил из куртки газету и развернул на фотографии О'Шонесси. Его воротник был влажный от пота, из расчесанного прыща на шее сочилась кровь.

Ее машина стояла на въездной дорожке, а в доме горел свет.

24

Филадельфия, штат Пенсильвания

Пятница, 3 июня

Черри со смешанным чувством отнеслась к предложению Джона Пейна. Во-первых, они никогда не делали ничего подобного. Никогда никуда не ездили вдвоем. Она знала, что он не особенно распространяется о том, как дружно они работают, но о поездке Пейн, конечно, расскажет Энге. Он был откровенен с ней.

Джон не понимал, что женщины меряют дружбу иными мерками, нежели мужчины. Энга, вероятно, никогда бы не сказала, но была бы недовольна.

Кроме того, Черри чувствовала себя виноватой из-за того, что испытывала к Джону определенные чувства. Одно дело каждый вечер говорить друг другу «Спокойной ночи» и совсем иное – остаться с мужчиной в квартире на ночь.

Однако не было сомнений, что Черри откликнется на предложение. Решение, в сущности, было принято ею в то мгновение, когда в морге она притронулась к руке Сьюзен Пакстон. С того момента она была бесповоротно вовлечена в это дело. Ее немного пугало возможное открытие, но все равно она должна узнать развязку. Узнать любой ценой.

Черри ждала, когда Джон придет с работы. Она надела черные брюки и черную безрукавку, защелкнула на запястье черный браслет и прицепила черные сережки.

Он вошел. Черри встретила его улыбкой.

– Ты сейчас похожа на Джун Картер Кэш, – произнес он.

– Кто такая Джун Картер Кэш?

– Потом расскажу. – Ему показалось, что Черри бледная, но он промолчал.

Джон поднял с пола ее сумку, и они вышли на дорожку, где стоял его автомобиль.

– Погода, говорят, испортится.

– Чем погода хуже, тем лучше, – улыбнулась Черри. – Люблю бурю.

В городе настал час пик. Люди бежали на выходные из душных кварталов. Был уже десятый час, когда они выехали в предместье. Джон сомневался, сейчас ему рассказать Черри о разговоре с Энгой или отложить беседу до возвращения. Ему не хотелось, чтобы Черри подумала, будто у него была своя, не относящаяся к работе, причина позвать ее в эту поездку.

Такая причина имелась. Если когда-нибудь у них что-нибудь получится, если Черри относится к нему так же, как он к ней, то пусть это начнется по-новому, без трупов и полиции.

Трудно, но он подождет, пока они не вернутся.

Чем ближе к побережью, тем реже становилось движение. В одиннадцать часов, когда они приблизились к окраине Уайлдвуда, по мобильному телефону Пейн позвонил О'Шонесси.

Между двумя отелями втиснулось трехэтажное оштукатуренное здание с подъездом и парковкой в виде ракушки и голубыми фонарями, высвечивающими деревянную табличку с надписью: «Плавник».

О'Шонесси сидела у входа на ступенях. Подъехал автомобиль с пенсильванским номером. Она подошла к левому окну. Пейн из кабины протянул руку.

– Рад лично познакомиться с вами, лейтенант. Это мой хороший друг Черри Мур. Черри, познакомься с лейтенантом О'Шонесси.

– Зовите меня просто Келли. – О'Шонесси нагнулась. Лицо женщины на заднем сиденье было повернуто к ней. Она почувствовала, что женщина отличается от других. Потом взгляд ее упал на трость. – Подождите, я помогу! – О'Шонесси подбежала к правой задней двери и взяла Черри за руку.

– Идите вперед, я с сумками за вами. – Пейн знал, что Черри не любит, когда с ней, как она выражалась, «возятся». – Это лифт?

– Нам повезло, – произнесла О'Шонесси. – Он сегодня работает.

Приближающийся шторм гнал с океана запах соленой воды. Кабина лифта дернулась и остановилась. О'Шонесси повела их по коридору и отперла дверь.

– Входите. – Она шагнула в квартиру первой, чтобы побыстрее прибрать вещи, о которые могла споткнуться Черри. – Ванная комната здесь, в конце коридора. Правда ванны нет, только душ. – Она придвинула к стене небольшую тахту, журнальный столик, ажурную металлическую подставку для горшка с цветами. «Какая же я дура, – думала она, – не навела справки о гостье. Тогда бы никаких проблем. Конечно, и Пейн мог бы предупредить». Однако почему она разволновалась? Надо взять себя в руки. – Вот тут, на полочке, банка с кофе, а на столе кофеварка. Обычная старомодная штуковина… Белье, дополнительные одеяла, мыло, туалетная бумага в шкафу в коридоре. В спальне я застелила свежее белье.

– А здесь хорошо, – улыбнулся Пейн. – Не думал, что мы будем жить в доме с видом на океан. Надеюсь, вам не доставило хлопот снять эту квартиру.

– Собственно, квартира моя. Тут моя мама жила, несколько лет перед смертью. А я вот никак не соберусь ни сдать ее, ни продать. Так она и стоит пустая.

– Надеюсь, мы не причиняем вам беспокойства, – сказала Черри. – Мне не хотелось бы…

– Хватит об этом, прошу вас! – перебила ее О'Шонесси. – Я рада, что вы здесь остановились. Хоть жилой дух в комнатах появится. Правда, погода подвела. Впрочем, шторм – тоже неплохо, если на сушу не набегает… Кстати, Черри, я читала о вас в «Бостон глоуб». У вас, наверное, интересная жизнь.

Упоминание этой газеты означало, что О'Шонесси читала о том, что произошло в Норвиче.

– Да, иногда интересная, – выдавила Черри.

О'Шонесси огляделась:

– Ну, кажется, все. Диван этот выдвижной. – На левой руке у Пейна было обручальное кольцо, она это видела. – Кухня – там, посудомоечная машина в углу. Вот обеденный стол и рядом раздвижная дверь на балкон. Он не очень большой, но вдвоем посидеть можно. Неизвестно, сколько времени будет идти дождь.

– Мы хотели заплатить вам… – начала Черри.

– И слышать об этом не желаю!

– Вы так много для нас сделали.

– Мы еще успеем это обсудить… На завтра план таков, – произнесла она, обернувшись к Пейну. – Одним выстрелом двух зайцев убьем. В час дня у меня встреча в Винленде, это километров семьдесят отсюда. Возвращусь я в четвертом. Если не возражаете, я попрошу сержанта поводить вас по городу. Покажете на улицах рисованный портрет вашего подозреваемого. Я вернусь, мы пообедаем, а потом, когда схлынет народ, отправимся в морг.

– Чудесно, – сказал Пейн.

– Ну и хорошо, значит, договорились. – О'Шонесси направилась к двери. – Вам надо отдохнуть, вы устали. – Келли не знала, есть ли что-нибудь между детективом и Черри Мур. Или она излишне подозрительна? – Телефон на столике у кровати, другой – на подставке у кресла. Телефон у меня простой: 228-2800. Если забудете, он есть в телефонной книге.

– Спасибо, – кивнул Пейн.

Черри вошла с балкона в комнату.

– Да-да, большое спасибо.


Встреча и устройство приезжих отняли всего сорок минут, но О'Шонесси чувствовала себя разбитой. Она перешла Атлантик-авеню и двинулась к своему дому. Затем обернулась и посмотрела на здание, в котором оставила гостей. Подумать только – слепая! Вот это сюрприз. Нет, между ними определенно что-то есть. На противоположной стороне виднелись разноцветные огни пирса Стрейер и крутящееся чертово колесо. Там они первый раз встретились с Тимом.

Келли была в шортах и футболке. Насыщенный солью воздух был довольно прохладен. По ее голым рукам побежали мурашки. По улицам стлался туман с моря.

О'Шонесси думала, что не сможет простить Тима за то, что он сделал. Всего два месяца назад она была абсолютно уверена, что не желает его видеть в своем доме. Теперь она не знала, правильно ли поступила.

Женщина, с которой он переспал, владела в Сент-Поле компанией, которая слилась с фирмой Тима. Поездка была предпринята с целью отпраздновать первую годовщину слияния и ее неплохие финансовые результаты. С целью привлечения новых участников решили распространить фотографии двух управляющих. В честь знаменательного события эта дама, находящаяся, кстати, в разводе, устроила обед для иногородних гостей. Тим сказал, что выпивки было хоть залейся и он ничего не помнит, кроме того, что проснулся он не в номере отеля, куда О'Шонесси звонила каждый час всю ночь.

Он должен был бы пощадить ее и отложить признание. Келли простила бы мужу эту злополучную случайную ночь, если бы он выждал время. Месяц, может, два, и рана бы затянулась. Его покаяние принесло ей нестерпимую боль, а когда людям больно, они принимают неверные решения. Неужели у нее сплошные неверные решения? И Джереми Смайлз, и Санди Лайонс, и Кларк Гамильтон?

На улице было тихо. Туристы уже устроились на ночь. На детской площадке через дорогу играли светлячки. Ее дочери опять у отца.

О'Шонесси приблизилась к дому. Висевший у входа старинный фонарь мигал, и она постучала по нему. Потом открыла незапертую дверь и услышала, как тяжело спрыгнул со стола и спрятался под ним кот, недовольный приходом хозяйки. Келли поставила на конфорку чайник и достала из холодильника черешок сельдерея. «Неудивительно, что пресса так много пишет о ней, она прекрасна», – подумала О'Шонесси о Черри Мур.

Она включила посудомоечную машину, затем стиральную. Вещи дочерей были разбросаны по всему дому, но это потому, что у девочек нет дома, а лишь временные пристанища, где они едят и спят.

О'Шонесси позвонила Тиму – никто не взял трубку, позвонила свекрови, и та сказала, что Тим забросил девочек к ней, а сам куда-то уехал. Мерзавец!

В автоответчике было сообщение, но не от Тима, а от Кларка. Келли налила себе чаю и включила одиннадцатичасовые новости. На экране вырисовалась карта: с Каролины неуклонно надвигался ураган.

Тим, девчонки, исчезновение Трейси Йоланд – все, решительно все приводило ее в отчаяние. Хотелось выпить, но Келли удержалась. Хватит того, что снова начала покуривать. От выезжающего из переулка автомобиля по потолку гостиной пробежал луч света. Она сняла трубку и набрала номер. Через два гудка услышала голос Кларка.

– Поужинать не поздно? – спросила Келли.

* * *

От Кларка она ушла около двух часов ночи. Что заставило ее позвонить? Недовольство собой? Одиночество? Злость от того, что она не знает, где ее муж? Ну да, удобно сваливать вину на других. Пусть Тим отвечает за то, что она кинулась Кларку на шею. Сколько еще она будет морочить себе голову?

Келли завернула за угол и увидела, что оставила дома свет на втором этаже.

Ей было нужно, чтобы Тим знал, что она все ж не смогла… Что она разделась и легла в постель к Кларку лишь для того, чтобы, заливаясь слезами, рассказать ему, как она скучает по мужу.

Почему ей так хотелось сообщить об этом Тиму? Так всегда бывает, если любишь? Поэтому и Тим поспешил со своим признанием, вернувшись из Сент-Пола? Значит, желание быть с ней взяло верх над риском разрыва?

О Боже, только не порвалась бы ниточка, пока еще связывающая их! Нет, Келли не собиралась немедленно простить его. Только бы иногда разговаривать друг с другом.

О'Шонесси вошла в дом. По ее лицу пробежал ветерок из кухни. Она заглянула в нее. Задняя дверь открыта. Не спуская глаз с лестницы, Келли осторожно двинулась в холл, открыла переднюю дверь и побежала к машине – достать из «бардачка» свой «глок». Затем по радиотелефону вызвала номер девять-один-один.


Два полицейских автомобиля стояли возле дома О'Шонесси, третий курсировал по окрестным кварталам, высвечивая фарами лужайки и парк на противоположной стороне улицы.

В полночь на дежурство заступил сержант Диллон. Он-то и прибыл с тремя экипажами.

О'Шонесси с двумя полицейскими с пистолетами наготове поднялись на площадку второго этажа. Один из них свернул в коридор, ведущий в спальню девчонок. Другой шел с ней.

Все окна открыты. Издали слышался шум прибоя.

О'Шонесси заглянула в стенной шкаф, в другой, затем в туалет, в ванную комнату. Когда она переступила порог спальни, у нее перехватило дыхание.

На кровати был разостлан государственный флаг. Она приблизилась к ней, взяла звездно-полосатое полотнище за край и осторожно потянула.

– Господи Иисусе! – вырвалось у нее.

Под полотнищем была выложена ее полная парадная форма. Под темно-синим кителем белоснежная рубашка с завязанным галстуком, лейтенантские нашивки на погонах, темно-синие брюки, рукава рубашки закатаны над рукавами кителя – ни дать ни взять труп. Она приподняла пояс брюк. Под ними – белые шелковые трусики и колготки, протянутые за края штанины. Испуганная, растерянная, Келли выпустила полотнище из рук.

– Похоже, какому-то головорезу хочется вас в гробу увидеть. Видимо, здорово вы ему насолили. А может, просто семейные разборки? Сходила жена налево, и вот вам пожалуйста. Понимаете, о чем я?

Диллон стоял, прислонившись к косяку. Во рту зубочистка, одна рука в кармане.

– Сержант, вы не могли бы подождать в коридоре?

– Хорошо, мэм. Хотя, по чести сказать, я уже все увидел, что надо. Пожелаю вам спокойной ночи, лейтенант. Чтобы никаких дурных снов. – Диллон свистнул, подзывая подчиненных. – Майк, Уинни, отваливаем. Нечего нам тут больше делать.

25

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Утро субботы, 4 июня

Диллон сдавал смену, когда утром О'Шонесси прибыла на работу. Он видел, как она, не глядя на него, прошла к себе и закрыла за собой дверь.

– Тоже мне лейтенант, – сказал он одному из дежуривших с ним полицейских. – Бабы-легавые все одинаковые, это я тебе говорю. Чтобы делалась наша работа, мужик нужен. Кто это придумал баб в полицию брать? А их еще и по службе продвигают, если предок начальник. – Диллон закрыл журнал дежурств. – Как насчет того, чтобы по паре пива пропустить? – обратился он к самому молодому полицейскому. Я тебе расскажу, каких цыпочек мы однажды в видеозале прищучили. И еще поведаю, что наша лейтенант под штанами носит – хочешь?

– Еще бы! – восторженно откликнулся новенький.

Они сняли форменные рубашки и в одних футболках, но с пистолетами на поясе покатили к бухте. Когда они подъехали к «Вороньему гнезду», оттуда со стаканом кофе как раз выходил Джереми Смайлз.

– Еще колечек насобирал, ты, задница? – Диллон ткнул Джереми в грудь. – Ты ведь не такой дурачок, каким прикидываешься. Не хочешь, чтобы к тебе цеплялись, да? Меня не проведешь. Я тебе не какой-нибудь детектив-бездельник. Видел я и сережки у тебя в кастрюле, и трусы бабьи. Может, ты извращенец? Скажи спасибо, что не отвез тебя в Сосновую пустошь и не пристрелил. Ты меня слышишь, псих недоделанный?

Джереми переминался с ноги на ногу, не зная, что он должен делать – уйти подобру-поздорову или выслушать Диллона до конца.

Спасла его вышедшая из заведения Джанет.

– Кто тут разоряется?

Диллон фыркнул и шагнул в «Воронье гнездо».

– Пошли, парень! – крикнул он спутнику. – Хватит с этим дерьмом возиться.


О'Шонесси ушла с работы около десяти вечера. Ей хотелось посидеть одной, подумать, разобраться в своих чувствах. Но дом показался чужим. Он не принадлежал ни ей, ни девочкам, ни Тиму. Холодная каменная коробка с комнатами и отзвуками недавних событий.

О'Шонесси не спала ночью, и сейчас холод пробирал ее до костей.

Днем она получила нагоняй от шефа. Потом на нее насели репортеры, которые подслушали ее сообщение о том, что к ней в дом вломились чужие люди. Вскоре пришли плохие новости – сначала из полицейской лаборатории, затем из канцелярии мэра. Мучило и неотвязное воспоминание о том, как она забралась в постель Кларка.

Утро превратилось для Келли в сущий ад.

Она посмотрела на свою фотографию в газете. Ничего особенного. Обыкновенная знаменитость среднего разряда. Ей стало жаль себя. Большая часть статьи была посвящена провалу ее замечательной затеи. Люди Гаса Мейерса два дня просеивали золу, но не нашли ни зубов, ни костей, ни огнестрельного оружия, ни ножей. Остановка мусоросжигательного завода, обслуживающего несколько округов, говорилось в статье, обошлась налогоплательщикам в одиннадцать тысяч долларов. Одна активная избранница народа, знакомая Джейсона Карлино, настаивала, чтобы полицейское управление – если не О'Шонесси лично – возместило ущерб.

Кровь, взятая с ветрового стекла, оказалась резус-отрицательной, первой группы, тогда как у Энн Карлино и Трейси Йоланд кровь была резус-положительной. Волос, зацепившийся в окне кабины, не был похож ни на волосы из дома Карлино, ни на волосы, найденные там, где похитили Трейси Йоланд.

Из ФБР еще не поступило заключение о краске с мусоровоза, но О'Шонесси уже не питала особых надежд.

Она снова и снова анализировала свою версию. Все обстоятельства указывали на Санди Лайонса. Во-первых, у него была возможность совершить это преступление: он работал в ночную смену. Во-вторых, у него было средство передвижения: он водил мусоровоз. В-третьих, у него имелся мотив: он привлекался к уголовной ответственности за половые преступления. Наконец, есть вещественное доказательство: именно в его грузовике обнаружили женский волос и засохшую кровь. Его грузовик оранжевого цвета, как и тот, рядом с которым находилась Энн Карлино в тот злосчастный вечер. Это не просто версия, а Версия с большой буквы.

Но городское руководство думало иначе. Остановку мусоросжигателя сочли ошибкой. Женский волос как вещественное доказательство не шел ни в какое сравнение с принадлежавшим жертве кольцом, которое обнаружили в комнате человека, в свое время уличенного в половом преступлении. По мнению мэра и его окружения, самое правильное – засадить Джереми Смайлза за решетку. Это успокоит и Джейсона Карлино, и семью Йоланд, и общественность. Если же появятся дополнительные вещественные доказательства, свидетельствующие в пользу взятого под стражу или же возникнет новый подозреваемый, Смайлза можно освободить. Он же сам признался, что кольцо принадлежит ему, когда его застукали на месте. Половое преступление состояло в том, что он через окно подглядывал за обнаженной женщиной. Он не мог объяснить, где находился в те вечера, когда были совершены преступления. Неужели не понятно, что по такому тюрьма плачет! Господи, он же слабоумный. Он ни на что не пожалуется… Сомнительный с моральной точки зрения довод, но как сформулировать возражение?

На глаза О'Шонесси навернулись слезы. Даже положительный результат анализа образца краски теперь мало что будет значить. Он укажет на серию или группу грузовиков, а не на конкретную машину. Чтобы предъявить Лайонсу обвинение, Келли должна найти дорожку к его жертвам, установить, кому принадлежит волос и кровяное пятно в его грузовике.

Она поставила чашку с кофе рядом с креслом. Все свидетельствовало о том, что кто-то ставит ей палки в колеса, кто-то хочет выставить ее дурочкой. Неужели Диллон? У него, пожалуй, хватит и злобы, и решимости.

Келли два дня не открывала почтовый ящик, и там накопилась корреспонденция. На автоответчике мигал огонек: наверняка сообщение от Кларка.

О'Шонесси прошла по комнатам и подумала, сколько слез тут пролито, слез радостных и горьких, следов живой жизни семьи. Она не может без семьи. Без семьи у нее ничего не получается, даже работа не клеится. Келли не знала, где сейчас девочкам лучше находиться. Насколько безопасно им быть дома?

Внезапно слезы ручьем хлынули из ее глаз. Она вся сотрясалась от рыданий. Как могла жизнь перемениться так быстро? Келли мечтала, чтобы вернулся Тим. Обнял бы ее и прижал к себе. Стоит только позвать, и через минуту с ней будет Кларк. Но Кларк не знает ее так, как Тим. Он не пережил с ней перепады судьбы. Он не член семьи. А ей нужна семья.

Келли закрыла глаза, сдерживая слезы. Где-то кричали чайки. За окном гудели машины. Улица Рио-Гранде, наверное, запружена до самого моста. Люди старались выбраться из города до того, как налетит ураган. У всех жизнь продолжалась, только у нее остановилась.

Келли судорожно вытирала салфетками слезы и бросала их в мусорное ведро. Потом достала кроссовки и, выбежав через парадную дверь, присела на ступеньках зашнуровать их.

Она бежала к Атлантик-авеню, где около полусотни автомобилей выстроились перед красным светом. Келли видела сидящих в них людей и их детей, сумки, собак, игрушки. Почти всюду были семьи.

В тени отеля «Над дюнами» она пересекла Атлантик-авеню и двинулась по переулку в квартале от кооператива «Плавник», где, видимо, уже встала и варила утренний кофе Черри Мур. Там жила ее мама, которая прошлой осенью скончалась от сердечного приступа.

Торговцы закатывали тележки с напитками и сигаретами в подсобки отелей. Доносился запах жареной ветчины, который почему-то напомнил Келли о Тиме. Она бежала по пляжу к пирсу Стрейер. Большие волны с грохотом накатывались на берег.

Все очень просто. Она дала маху. Так ждала удачи, что едва на горизонте появился Лайонс, начала стрельбу. Вероятно, она с Кларком поспешила.

О'Шонесси обогнула упрямое семейство прощающихся с морем приезжих, спугнула стайку птиц, клюющих оставшихся после отлива моллюсков. На глаза навернулись слезы, со лба начал капать пот. Она повернула домой.

Господи, надо позвонить Тиму, надо просто поговорить с ним. Скорее, скорее! Келли свернула на свою улицу, приблизилась к дому и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялась к входной двери. Боже, может, и звонить уже поздно?


О'Шонесси приняла душ и поехала в мужской изолятор у гавани, где временно поместили Джереми Смайлза. Оттуда она повезла его в психиатрическую клинику в Винленде. Джереми не возражал против медицинского освидетельствования. В ожидании окончания осмотра она сидела в приемной и размышляла, позвонить Тиму по мобильнику или нет. Ее раздумья прервал звонок Макгира.

– Я отвез Пейна на твою кооперативную квартиру. Пока никто не опознал его подозреваемого. С народом из автопарка в Оушн-Сити я говорил. Оранжевые грузовики у них есть, но все сравнительно новые, сошедшие с конвейера не более трех лет назад. Когда машина пробежит примерно сто пятьдесят тысяч километров, ее продают. Сказали, все крупные автопарки так поступают. Так что мусоровоз, который мы ищем, может, уже попал в частные руки. – О'Шонесси услышала в трубке какой-то посторонний шум. – Извини, лейтенант, я сейчас… – Через полминуты он снова был на проводе: – Ну, а как дела на психологическом фронте? Что собой представляет Черри Мур? Она действительно разговаривает с мертвыми?

– С мертвыми она не разговаривает, она видит их мысли, хотя сама слепая. – О'Шонесси подумала, нужно ли втягивать в это дело и Макгира.

– Как слепая? Ты шутишь?

– Нормальная женщина, к тому же очень красивая. Кстати, мы с ней сегодня ужинаем «У Киссока». Если понадоблюсь, звони.

– Желаю хорошо провести время, лейтенант. А мы с моим новым приятелем из Филли опять на эстакаду потопаем.

– Хочешь, пригласи его. За мой счет.

– Осилишь? – усмехнулся Макгир. Он знал, что Келли грозили вычеты за остановку мусоросжигателя.

– Да.

– Знаешь, физиономия у этого подозреваемого какая-то скособоченная. Такую раз увидишь, не забудешь.

– Я тоже об этом подумала.

– Может, он совсем не похож, этот портрет.

– Знаю, знаю, – вздохнула О'Шонесси. – Спасибо, что помогаешь детективу из Филадельфии. Я перед тобой теперь в долгу.

– Нет проблем, лейтенант. Джон – хороший парень. Сейчас мы пойдем к Дженни Вул, потом к этому типчику, который с Энн Карлино был. А вечером расспросим подростков на пирсе Стрейер.

– Не забудь к Вестнику заглянуть.

– Не забуду. По пути к Дженни с ним поговорю. – Макгир снова услышал шум за дверью. – Извини, лейтенант, кто-то меня требует.


Макгир вышел из кабинета и едва не наткнулся на Диллона. Тот сидел, задрав ноги на стол. От него несло спиртным. Грудь рубашки испачкана горчицей.

– Тебе чего-нибудь надо? – спросил Макгир.

– Надо, – еле ворочая языком, ответил Диллон. – Бабу надо. Только вот нашего лейтенанта на месте нет. Ты с ней по телефону трепался? – Диллон с грохотом встал, уронив на пол керамическую кружку с надписью «Лучше не бывает». – Знаешь, почему меня тошнит от вас? – Он тяжело упал на стул. – Думаете, вы умнее остальных, а сами лишь по телефону трепаться умеете. Для настоящей полицейской работы вы не годитесь.

Макгиру не хотелось марать руки об этого мерзавца.


Черри, закутавшись в шаль, сидела на балконе.

– Наслаждаемся бурей? – спросила вошедшая О'Шонесси.

– Я не помню, когда так хорошо спала.

– Сейчас уже темнеет, но главный подарок стихия преподнесет нам не ранее полуночи. Волны большие. Весь берег покрыт выброшенными водорослями и ракушками.

– О, я чувствую их запах. Кофе выпьешь, Келли?

– Да, обожаю кофе, но я сама налью. Ты какой пьешь?

– Черный.

О'Шонесси взяла кружку Черри, другую нашла в шкафу.

– Так говоришь, что тут твоя мама жила?

– Да. – Келли вынесла кружки с кофе на балкон и села рядом с Черри. – Она белый цвет очень любила. У нее все было белое: белые стены, белая мебель, белые ковры.

– Красиво.

– Да. К каждому Рождеству я покупала ей какую-нибудь картину. Для контраста к белому. – Она отхлебнула кофе. – Мой сержант сказал, что никто такого человека не видел.

– Да, я знаю. Джон забегал днем закусить и сообщить, что пока никаких результатов. Келли, иногда мне кажется, что я неправильно объясняю то, что вижу. У меня уже есть печальный опыт.

– Не всегда поймешь, что правильно, что нет.

– Да, но бывают случаи, когда требуется твердая уверенность.

– Волнуешься насчет вечера?

Черри кивнула.

– На тебя это не похоже. – О'Шонесси чувствовала, что предстоящее посещение морга для Черри – серьезное событие.

– Надеюсь, ты не откажешься поужинать со мной перед свиданием с трупом? Я сказала Макгиру, чтобы он куда-нибудь сводил Пейна.

– Пожалуйста, не меняй из-за меня своих планов, – попросила Черри. – Я могу просто посидеть дома, а Джон принес сандвичей, если вдруг проголодаюсь.

– Мои девчонки у отца, и мне не хочется оставаться вечером одной. Договорились?

– Только если я заплачу за себя.

– Джон не говорил, что ты такая упрямая.

26

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 4 июня

Автобус кишмя кишел крысами, но не такими, какие обитают на фермах, а большими, величиной с мелкого опоссума, малоподвижными хищниками с желтыми глазками. Окна в автобусе были закрашены черной краской, и лишь по царапинам на стеклах Марша могла определить, что сейчас – день или ночь. Сайкс уже показал ей яму. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что находится там, на дне. Сюда не доносились ни автомобильные гудки, ни сирены, вообще никакие шумы с автомагистрали, но часто пролетали вертолеты, и Марша слушала, как молотят воздух лопасти. Сначала она решила, что вертолеты отряжены на поиски пропавшей Марши Шмидт, потом уловила определенную закономерность в их появлении и догадалась: это прогулочные вертолеты, катающие желающих вдоль побережья.

Сайкс велел ей раздеться догола, дав ей кусок брезента, а одежду ее бросил в яму. Раз или два он вливал ей в рот воды из пластмассовой бутылки из-под кока-колы и давал есть нарубленный мелкими кусочками шоколад. Крошил он его грязным ножом-резаком, который всегда лежал у фонаря. «Пою и кормлю тебя, чтобы ты была в форме, – говорил он, – иначе какое от тебя удовольствие».

Теперь, когда Марша приноровилась вытаскивать руку из браслета, она могла перевернуться на бок, сорвать клейкую ленту со рта и позвать на помощь. Еще важнее, что она могла дотянуться до фонаря и до ножа. Когда первый раз она сделала это, то увидела у себя над головой следы губной помады, а на раме царапины от наручников. Она – не первая его жертва.

Сайкс изнасиловал Маршу, как только привез сюда, но вчера не обращал на нее внимания. Ей показалось, что он заболел, у него жар – глотает какие-то таблетки. Так выглядела сестра Ники, когда не могла достать очередную дозу порошка.

Таблетки таблетками, но Марша видела, что Сайкс что-то затевает. Он притащил полицейскую фуражку и пару черных фирменных башмаков малого размера, явно женских. Сказал, что хочет устроить представление и Марша будет участвовать в нем.

Когда он выливал ведро, в которое она ходила по нужде, из ямы в нос била такая вонь, что казалось, будто разверзлась горловина ада, бездна, куда сваливались человеческие отбросы. Одна мысль, что ее он может заживо столкнуть туда, была невыносима. Скольких женщин постигла подобная участь? Как они кричали и бились и старались вырваться, когда он тащил их по земле к яме?

Марша усмехалась, когда поворачивалась, протягивала руку, дотрагивалась до ножа. Раз – выдернула руку из браслета, два – повернулась, три – дотянулась до фонаря, четыре – схватила нож.

Странно, что она теперь много думала о Ники, о том, кто всячески унижал ее, бил смертным боем, валил на постель, когда хотел. Удивительно, что все это сейчас казалось ясным как божий день. Точно часть ее существа отделилась и смотрит со стороны на оставшуюся.

За последние два дня Марша поняла кое-что еще. Нет, она не станет голосить, как это делают женщины, не будет рисковать. Она не должна упустить единственный шанс, который у нее есть. Она готова к встрече со своим похитителем, с этим насильником. Благодаря Ники она научилась перебарывать страх.

К этому времени полиция наверняка нашла автомобиль Конни, и та уже взяла в оборот власти. Конни поставит на ноги весь штат и не отступит, пока не добьется своего.

Марша знала, что свалка находится недалеко от автомагистрали. Скоро здесь непременно кто-нибудь появится – представитель власти, местный работяга или играющая ребятня. Тогда она высвободит руку из браслета, сорвет повязку со рта и позовет на помощь. Если же никто не появится, Марша запасется терпением, будет тренироваться, как быстрее и ловчее перевернуться и схватить нож, и ждать, когда этот мерзавец заберется на нее. Если он опять вздумает взять ее силой, она ему покажет…

27

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Вечер субботы, 4 июня

– Люблю запахи пищи, – произнесла Черри, вдыхая ароматы, доносящиеся из кухни.

Они сидели в ресторане «У Киссока» между задней стеной и баром, за стойкой которого, вспоминала О'Шонесси, она познакомилась с Кларком. Она очень нервничала, боялась, что ее увидит кто-нибудь из знакомых. Сегодня она опасалась увидеть здесь Тима с другой женщиной.

Келли старалась выведать у Регины и Марси, как часто и куда уходит папа, но они ничего не знали. Или не представляли, что папа может пойти куда-нибудь без мамы. Она знала, что на ночном столике у Тима стоит ее фотография, о чем не преминули доложить ей девчонки. Он по-прежнему носит обручальное кольцо или надевает его, когда они видятся.

– Что тут хорошо готовят? – спросила Черри.

– Все, а омары подают изумительные.

– Беру омара. Сто лет не пробовала его. Как, по коктейлю? Или ты при исполнении?

– И не по одному. – Настроение у Келли сегодня было лучше, чем вчера. Медики в психиатрической клинике определенно заявили, что у Смайлза не хватит ни физических, ни душевных сил на совершение преступления. «Этот пациент не сумеет обмануть, даже если захочет, он органически не способен хранить секреты».

Как всегда, Черри была в темных очках, и пламя свечей отражалось в них. Келли видела, что она привлекает всеобщее внимание своей красотой, тем, что она слепая, однако не похожа на слепую. Лицо у Черри было оживленное, голос грудной, звучный. Разговаривая, она жестикулировала. Она рассказывала Келли, как проводит время: упражнения на тренажерах, дважды в неделю уроки восточной борьбы, зимой загорает в своем солярии, летом на лужайке за домом. Келли подумала, что у Черри одинокая жизнь.

Официант взял заказ на напитки и оставил женщин изучать меню. Обе выбрали по крабовому салату, Черри остановилась на вареном омаре, а Келли предпочла поджаренную камбалу, фаршированную крабовым мясом.

– Вы, кажется, большие друзья с Джоном? – поинтересовалась Келли.

– Он хороший человек, такого редко встретишь. Очень отзывчивый, к работе относится как к самому важному делу в жизни.

– Давно вы знакомы?

– Почти пятнадцать лет. Мы познакомились, когда меня впервые привлекли к следствию одного уголовного дела. Я тогда не совсем понимала, что могу, а что нет. Мне понравилось, как внимательно Джон отнесся ко мне…

Черри запнулась, но быстро справилась со смущением. По ее тону Келли догадалась, что между ними существует нечто большее, чем дружба мужчины и женщины. Она собиралась продолжить расспрос, но не хотела услышать о том, что у Джона есть жена.

– Он очень серьезно относится к убийству Сьюзен Пакстон, – заметила Келли.

– Джон считает, что несет ответственность за то, что случается с людьми, – произнесла Черри. – Никогда не забудет о нераскрытом преступлении. Незаконченные дела его просто с ума сводят. А обо мне говорит, что Бог послал меня помогать людям. – Она рассмеялась. – Так ты замужем?

– Да, – кивнула Келли, ждавшая этого вопроса.

– Давно?

– Семь лет.

– Дети есть?

– Две девочки.

Черри опустила голову. Лицо ее было печально.

– Счастливая, – вздохнула она.

– Да, счастливая. – Келли положила вилку. Черри показалась ей очень одинокой и беззащитной.

– Джон говорит, что у вас этим летом несколько женщин пропало. И во всех случаях следы ведут к эстакаде.

Появился официант с напитками. Келли он принес «Маргариту», а Черри светлое индийское пиво.

– Шеф Лаудон сказал, что платит за это. – Официант кивнул в сторону бара. – Желает вам приятно провести время. Он не хочет вам мешать, лейтенант, но если у вас найдется минутка, он хотел бы перекинуться с вами парой слов.

Келли повернулась, подняла бокал. Лаудон в ответ помахал рукой.

– Это мой босс, – пояснила она. – Я отлучусь на несколько минут, пока не принесли заказ, ладно? Тебя не проводить в дамскую комнату?

– Спасибо, Келли, не надо.


– Пытался связаться с тобой по рации, – нахмурившись, проговорил Лаудон. – Макгир сообщил, что ты здесь. Наконец-то удачный денек выпал, подумал я, когда стали известны результаты освидетельствования Смайлза. Как бы не так! Опять звонил Джейсон Карлино. – Келли даже застонала с досады. – Знаешь, что он сказал? Что ему позвонил пьяный в стельку Диллон и заявил, что вместо того, чтобы заниматься следствием, ты ходишь к гадалке. Карлино, конечно, в ярости. – О'Шонесси застонала громче. На ее босса это не подействовало. – Я поднял Диллона с постели и поинтересовался, кто разрешил ему обсуждать с частным лицом наши дела. Он мне заявил, что они с Карлино друзья, он слышал, как вы с Макгиром беседовали о подозреваемом в деле Энн; и Карлино полезно узнать, что это дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Более того, Диллон сказал Карлино, что к нам приехал детектив из убойного отдела в Филадельфии и ходит по городу, показывая портрет подозреваемого, а ты советуешься с Черри Мур. – Лаудон метнул недовольный взгляд на Черри. – Диллон, может, не самый сообразительный полицейский на планете, однако Интернетом пользоваться научился. Знаешь, что он там откопал?

Келли опустила голову.

– Я сожалею, шеф. Мне следовало бы с самого начала обо всем доложить.

– Что еще вы можете мне доложить, лейтенант?

– Помните, мы вспоминали об одном старом деле? Об убийстве Лизы Пенн. Так вот, ее застрелили из пистолета, из которого стреляли в Сьюзен Пакстон. Убийством Пакстон занимается хороший знакомый Черри Мур. Он здесь, потому что Пакстон родилась в Уайлдвуде. Вот и все, шеф, честное слово. Мы часто сотрудничаем с полицией других городов.

– С этим детективом ясно, но при чем тут Черри Мур? Зачем она притащилась?

О'Шонесси смотрела в пол и думала о том, что об Эндрю Марки, чье тело до сих пор находится в морге, упоминать нельзя ни в коем случае.

– Портрет подозреваемого нарисован с ее слов.

– С ее слов? – усмехнулся шеф. – Слепая подсказала внешность вероятного преступника – это я должен сообщить мэру? – Лаудон стукнул кулаком по стойке. – Келли, неужели ты полагаешь, будто это не выплывет наружу? Не видишь, что тебя обложили со всех сторон? Не понимаешь, что Карлино спит и видит, как бы разделаться с тобой. И разделается, как только в городе узнают об этом.

– Узнают в городе? Каким образом?

– А таким! Прежде чем позвонить мне, Карлино дал интервью «Патриоту».

– Ч-черт! – воскликнула О'Шонесси. – Я улажу вопрос с Карлино, непременно улажу. Сегодня же поеду к нему. Он должен знать, что мы действительно стараемся найти его дочь.

– Он считает, что ты уже постаралась – выпустила Смайлза на свободу. Ждет не дождется, когда ты закончишь стараться. Держись-ка ты подальше от твоих филадельфийских знакомых – вот тебе мой совет. Может, это звучит слишком жестоко, но речь идет о твоей работе – понимаешь?

О'Шонесси кивнула.

Лаудон положил на стойку пятидолларовую бумажку и встал.

– Мэр хочет, чтобы я отстранил тебя от следствия. Диллон подал в полицейский профсоюз официальное заявление. Утверждает, будто ты сама устроила представление у себя в доме, чтобы отвлечь внимание от своих провалов и ошибок, и просит профсоюз поддержать ходатайство Карлино перед федеральным прокурором провести служебную проверку того, насколько лейтенант Келли О'Шонесси соответствует занимаемой должности. Заметь, именно перед федеральным прокурором, поскольку окружной прокурор на это не согласится.

– Не улавливаю.

Лаудон кашлянул.

– Он утверждает, что у тебя роман с Кларком Гамильтоном.

– Господи, кажется, я доигралась, – чуть не плача произнесла О'Шонесси.

Теперь им с Кларком газетчики будут перемывать косточки. Диллон понимал, что у нее безвыходное положение. Как она докажет, что у нее в доме действительно кто-то был? Разве сумеет опровергнуть, что встречается с Кларком? В городе часто видели их вместе. Ей в управление принесли цветы, чему стали свидетелями все подчиненные Келли.

Речь идет не о том, верно или неверно она действовала. Ставится под сомнение ее компетентность. Федеральный прокурор не сумеет долго игнорировать ходатайство Карлино. И если обнаружится, что тело Эндрю Марки до сих пор не предано земле, то этим же летом Келли придется нацепить сержантские нашивки и вместе с Диллоном патрулировать улицы города.

– Ну а вы-то что думаете?

– Тебя не должно интересовать, что я думаю. Скажу лишь, что больше не сумею сказать мэру «нет». Не смогу спасти тебя, Келли. А пока я распорядился установить у твоего дома круглосуточное дежурство. – Келли прикрыла лицо ладонью, но Лаудон отвел ее руку. – Я не знаю и желаю знать, как ты поступишь с мисс Мур. Но учти: весь город следит за каждым твоим шагом… Приятного аппетита.

Она вернулась за свой столик. Официант принес заказанные блюда. Келли поковыряла вилкой камбалу, быстро выпила…

– Что-нибудь случилось? – спросила Черри.

– Нет, все в порядке.

– Нет, не в порядке.

– От тебя ничего не укроется, – вздохнула О'Шонесси.

– У тебя из-за меня проблемы? Говори, не стесняйся.

– Отчасти да, – призналась О'Шонесси. – Но твой приезд лишь предлог. Проблемы начались задолго до него.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Вряд ли. Отцу одной из моих жертв стало известно, что в Уайлдвуд прибыли двое из Филадельфии. Газеты, конечно, возьмутся за вас, а это ему на руку.

– Мы с Джоном должны уехать.

– Ни в коем случае! Приехала помочь – помогай. Если бы у меня дочь пропала, я бы тоже всех на ноги поставила. Этот человек хочет, чтобы дело передали полиции штата, вот и использует твой приезд. – О'Шонесси положила вилку на стол. – Вчера в моем доме произошло неприятное происшествие. Ко мне залезли чужие люди.

О'Шонесси рассказала, что «гость» разостлал на кровати ее парадную форму, умолчав, что сама она находилась в то время у мужчины.

– Они пустили слух, будто я сама это подстроила. Хочу, мол, отвлечь внимание от своих неудач.

– Это серьезное обвинение, Келли. И кроме того, тебе теперь угрожает опасность.

– Нет, ничего. Шеф установил дежурство у моего дома. Вероятно, случившееся вчера чья-то шутка, хотя и не очень добрая. – Келли сделала знак официанту, чтобы он подал счет. – А если перед моргом я свожу тебя под эстакаду – проникнуться атмосферой места, где совершились покушения?

– Ты хорошо придумала. Я готова.

– Там, правда, темно… – О'Шонесси осеклась и смущенно засмеялась. – Вот з-зараза!

– Конечно, темно, – рассмеялась Черри.

– А по пути заедем в мамину квартиру и для храбрости прихватим бутылку вина. Договорились?

– Да.

21.15

Дождь закончился. Море было на удивление спокойным, словно притихло перед бурей. О'Шонесси припарковалась на стоянке, где обнаружили «эксплорер» семейства Карлино, и достала из «бардачка» фонарь.

– Я оставляю туфли в автомобиле.

Черри тоже скинула туфли.

На стоянке было три-четыре машины. Туристы поспешили разъехаться до шторма. О'Шонесси повела Черри к сточной трубе.

– Держись за мой ремень и береги голову.

Они шагнули под эстакаду. Черри ударил в нос запах мочи и гнили. Их голые ноги вязли в мягком холодном песке. О'Шонесси взяла руку Черри и приложила ее к трубе.

– Метров шесть пройдем вдоль трубы.

– Есть пройти шесть метров вдоль трубы!

Гулко отдавались шаги проходивших по эстакаде людей. Чем дальше от автостоянки, тем сильнее пахло водорослями, моллюсками, сырой столетней древесиной. О'Шонесси направила свет фонаря кверху.

– Подростки изрисовали и исписали здесь бревна. Кругом окурки и банки из-под пива. На самой трубе мы нашли следы высохшей крови, отпечатки ладоней и женские волосы. На той стороне трубы я нашла женские ручные часики. Она их почти зарыла в песок. А сюда, между досками, сунула колечко.

– Какая она?

– Хорошенькая, длинные волосы, семнадцать лет. Подруги сообщили, что за модой не гналась – ни татуировки, ни проколов на теле и украшения самые скромные. Насколько можно судить, на нее напали на автостоянке, откуда мы пришли. Там обнаружили ее автомобиль с проколотым баллоном. Кровавый след как раз тут и заканчивается – на той стороне трубы.

– Ты сказала, что доски исписаны граффити?

– Ага, полно рисунков и надписей. – Келли взяла Черри за руку и повела назад. – Давай присядем, песок здесь сухой.

Она опустилась на землю, поджав под себя ноги, Черри села по-турецки. Их колени соприкасались.

Бутылку с вином они откупорили еще в машине, поэтому сейчас пробка вынулась легко. Запрокинув голову, Черри сделала несколько глотков из бутылки, потом подала ее Келли.

– «Битлы», «Курт кокаин», «Дас. М. любит П.Д.», – начала читать граффити Келли. – «Стервоза Сью», «Мир во всем мире». – О'Шонесси выпила еще вина и продолжала: – «Чемпионы 94-го», «Серфинг что надо», «Б.Г. – мочалка», «Кэрли и Мо». Никогда не знала, что тут тусуется молодежь, а ведь живу здесь всю жизнь… Черри, что с тобой, Черри?

Даже в слабом свете фонаря было видно, насколько встревожено лицо Черри.

– Я уже видела похожую надпись, – прошептала Черри. – «Психопатка Сью». Я видела ее в глазах убитой Сьюзен Пакстон.

О'Шонесси вспомнила разговор с Гасом Мейерсом. «Они звали ее сумасшедшей Сью».

– Ты хочешь сказать, что она была здесь?! Здесь, где мы сейчас?

– Не знаю, но имя-то одно и то же, правда?

– Одно и то же, – повторила О'Шонесси.

22.00

Келли повезло: на автостоянке ни одной машины, а в морге погашены огни. Она поставила автомобиль за увитой плющом каменной стеной, на место, отведенное для персонала, и вместе с Черри двинулась к полуподвальному входу. Ей пришлось перепробовать несколько ключей, прежде чем дверь открылась. Полдюжины ступеней наверх привели в коридор, где пол был застлан безукоризненно чистым линолеумом. Еще несколько шагов, и они перед тяжелыми двойными дверьми. Затаив дыхание, О'Шонесси достала ключи.


Любой, кто наблюдал, как работает Черри, никогда не забудет этого зрелища. Голова Эндрю Марки была прикрыта простыней. О'Шонесси видела заключение патологоанатома и знала, что его лицо буквально рассечено надвое. Черри взяла мертвую руку и склонила набок голову.


…старая женщина в качалке, протянула руки, словно чтобы обнять кого-то… забитая свинья, висящая на крюке за сараем, из ушей капает кровь… молодая красивая женщина на мотоцикле, та же женщина на пляже, она же в постели, голая… на сцене дети, одетые для рождественского представления… мужчина моет пол, она видит его ухмылку… на борту яхты имя женщины – Сьюзен! Тюремная камера… опять мужчина с тряпкой, пальцем подзывает кого-то к себе… ведет к лестнице.

Господи, это же тот мужчина, которого она видела в остановившихся глазах Сьюзен Пакстон, – в плаще и помятой, с опущенными полями шляпе, перебирающий свитера…


– Я его уже видела, – хрипло прошептала Черри. – Он был в магазине, где убили Сьюзен Пакстон. Он второй раз туда зашел.

– Ты его описала Пейну?

– Нет, этот старше, он вроде как выбирает нужную ему вещь. Я подумала, что он – обыкновенный покупатель. Пейну я описала человека помоложе, потому что он был с пистолетом. Я последним его видела.

– Какой он, тот, что старше?

– Лет пятьдесят – шестьдесят, короткие седые волосы, на горле большущий шрам, прямо бросается в глаза.

О'Шонесси закрыла глаза.

– Я знаю, кто это, – тихо промолвила она. – Пошли.

Путавшиеся мысли выстраивались в строгий порядок. Это тот человек, который заглянул в окно ее автомобиля там, в гараже, где она искала «мясной фургон». И правильно делала, что искала. Только водил тот мусоровоз не Санди Лайонс, а другой шофер, человек со шрамом на горле.

Как она раньше не догадалась?!

28

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 4 июня, 22.45

Келли включила мобильник.

– Рэндалл? Говорит О'Шонесси. Кто-нибудь знает, где Макгир? Не могу до него дозвониться.

Ей надо было сказать сержанту, что у него на руках портрет не того человека, который им нужен.

По улицам побежали ручьи. Свет фар выхватывал из темноты сломанные ветром ветки.

– Нет, лейтенант, о Макгире ничего не слышно. Вам тут один из полиции штата названивает, из Кэп-Мэй. Маккалис. Хотел сообщить что-то о пропавшей женщине. – О'Шонесси слышала, как Рэндалл шарит по столу, ища нужную бумажку. – Вам имя Марши Шмидт что-нибудь говорит?

О'Шонесси вздохнула. Сейчас ей не до Марши Шмидт.

– Да, знаю. Это подруга женщины, которая вчера хотела связаться с Силией Дэвис из отдела по делам малолетних. Эта подруга должна была вчера приехать к ней, но не приехала. Проверка автомобилей на дорогах ничего не дала. Та, что звонила, подумала, что подругу, может, не пустил муж-самодур.

– Этот полицейский нашел ее машину и разговаривал с ее владельцем в Глассборо. По времени получается, что пропала она более двух часов назад.

– Значит, ее автомобиль обнаружили?

– Вчера, на Грин-роуд.

– Рэндалл, разыщи Макгира, а я тебе перезвоню, – сказала О'Шонесси и сразу набрала номер отдела по делам малолетних. – Силия Дэвис на месте?

Ей сообщили, что Дэвис в отпуске, и продиктовали номер ее домашнего телефона.

– Силия, извини, если разбудила. Помнишь женщину, которая вчера сообщила о пропаже своей подруги? Конни… фамилию не знаю.

– Конечно, помню, лейтенант. Конни Райкер. А что случилось? – Силия зевнула.

– Каковы результаты проверки ее автомобиля?

– С машиной все чисто. А Конни я дала номер телефона службы психологической помощи. Что все-таки случилось?

– Я тебе перезвоню, – произнесла Келли и отключила телефон. Что же получается, она сама губит все, к чему не прикоснется?

Келли набрала номер телефона справочной.

– Дайте мне телефон полиции в Кэп-Мэй. – Она позвонила туда и, назвавшись, попросила: – Будьте добры, позовите Маккалиса.

– Сейчас вызову, – сказал дежурный.

Через минуту Маккалис был на проводе.

– Маккалис, говорит лейтенант О'Шонесси из полицейского управления в Уайлдвуде. Детектив Рэндалл сообщил, что вы звонили по поводу Марши Шмидт.


«Форд-эскорт», принадлежащий Конни Райкер, первым обнаружил полицейский. Произошло это утром в пятницу на Грин-роуд. Поскольку владелец машины не появился, в полдень ее отбуксировали в казарму, после чего составили протокол. Вот почему накануне вечером, когда Марша Шмидт должна была приехать в Уайлдвуд, Конни Райкер сообщила дорожно-постовой службе, что ее автомобиль среди брошенных хозяевами или попавших в аварию не числится. На следующее утро Силия Дэвис не усмотрела в происшедшем ничего чрезвычайного. До полудня происшествие просто не попало в поле зрения правоохранительных органов.

Маккалис добавил, что попросил одного своего сослуживца съездить в Глассборо, где жили Райкеры, и оставить Конни записку, что ее автомобиль находится в ближайшей к Уайлдвуду полицейской казарме в Кэп-Мэй. Вернувшаяся из Уайлдвуда Конни с матерью нашла записку с номером телефона Маккалиса, но машины не было – Марши Шмидт у себя дома тоже не оказалось.

– Такие вот дела, лейтенант, – заключил свой рассказ Маккалис.

Сомнений не оставалось: еще одна женщина пропала без вести.

Вдруг О'Шонесси передернуло. Ведь в четверг вечером она обыскивала на шоссе «мясной фургон». Конечно же, в мусоровозе были волосы и кровь Марши Шмидт!

Келли резко свернула на улицу, ведущую к Атлантик-авеню.

– Маккалис, не может ли кто-нибудь из ваших сослуживцев срочно съездить к Шмидтам? Мне нужны волосы Марши Шмидт.

Келли двинулась к гаражу кооператива «Плавник».

– Черри, – сказала она, открывая правую дверцу, – я провожу тебя в квартиру и поеду искать Макгира.


Через два часа двое из полиции штата прибыли на ферму Шмидта за женскими гребнями и щетками для волос как раз в то время, когда Ники и его старший брат вкатывали в кузов грузовика трактор, похожий на тот, что был изображен на листовке, приклеенной к ветровому стеклу полицейского автомобиля. Серийный номер, выбитый на тракторе, тот же, что и у трактора, угнанного с молочной фермы под Тайлертауном.

Братьев Шмидт и водителя грузовика взяли под стражу, а из ванной комнаты в доме изъяты женский гребень и щетки для волос.

29

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 4 июня, 22.00

Сайкс вспомнил, как когда-то во время состязаний по стрельбе один высокопоставленный сотрудник ФБР заявил в Вашингтоне, что правоохранительные органы Соединенных Штатов раскрывают только сорок семь процентов убийств, совершающихся каждый год в стране. Это означает, что, убив человека, даже легавого, у него больше шансов замести следы, чем попасться.

Шансы еще больше увеличиваются, если умеешь быстро избавиться от трупа. Нет трупа – нет улики, нет тела – нет дела, и обвинения в таком случае предъявить не могут. Полиция собьется с ног, чтобы выяснить, кто убил. И если вдруг подозрение все же падет на него, у него уйма времени, чтобы окончательно расквитаться с лейтенантом и залечь на дно.

Ветер неожиданно переменил направление, и шторм обрушился на сушу. По улицам носился мусор, самый безобидный предмет мог стать смертоносным снарядом. Работников городских служб и сотрудников служб спасения задержали до полуночи. Сайксу, вышедшему на работу, поручили собирать обломки и мусор. Он набросал в кузов «мясного фургона» сорванные с деревьев ветки, поломанные штакетники, мотоциклы, автомобильные колеса, так что казалось, будто грузовик полон.

* * *

Слава Богу, Келли теперь знает мужчину, который привиделся Черри в морге, она знает, где он работает.

Черри отпила вина прямо из горлышка бутылки, которую откупорила, как только Келли привела ее в мамину квартиру, и развесила мокрую одежду на двери ванной комнаты. Она немного захмелела, но ей хотелось успокоить нервы после похода под эстакаду и в морг. Черри ошиблась там, в Филадельфии, и напрасно послала Пейна по ложному следу.

Но ничего, завтра Келли арестует этого мужчину, а у Пейна появится настоящий подозреваемый в убийстве Сьюзен Пакстон. Да, она ошиблась, но в конце концов все обернулось к лучшему. Она не святая. Она лишь человек, и, как у всякого человека, у нее много слабостей и недостатков.

Черри отпила еще вина. Оно приносило успокоение. Она всегда так серьезно относилась к жизни, так боялась сказать или сделать что-нибудь не то, что забывала о своих желаниях. Но сегодня, решила она, ставя бутылку на стол, хоть раз в жизни поступит так, как подсказывает внутренний голос.

Она признается Джону.

Черри встала под горячий душ, думая о том, как она сообщит это Джону, потом выключила воду, завернулась в полотенце, вычистила зубы и расчесала упавшие на плечи влажные волосы.

Наверное, это решение пришло после того, как Джон прикоснулся к ней в последний свой приход, положил ладонь ей на шею. Раньше он так никогда не поступал.

Черри скинула полотенце и надела рубашку Джона, которую достала из его сумки, и застегнула на две пуговицы.

И говорил он как-то по-иному, словно хотел сказать что-то и не решался. Невысказанное повисло между ними в воздухе большим вопросительным знаком.

В небольшой квартире почти физически ощущались токи, идущие от человека к человеку. Черри чувствовала их и после того, как они разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи. Она лежала под простынями, слышала, как Джон ворочается в гостиной с боку на бок, и ее одолевала грешная надежда, что вот-вот Джон войдет в открытую дверь. Но он не пришел, и утром она боялась, как бы не ушло то очарование ожидания, как бы им не возвратиться к реальности, к тому простому факту, что он женат, хотя этот брак, как Черри подозревала, не был счастливым.

Утром они опять были вместе в крохотной кухоньке, готовили завтрак, задевая друг друга то рукавом, то бедром, а когда Черри подавала Джону чашку кофе, их пальцы на мгновение сплетались. Они были как два незнакомца, которых свел случай. С каждой минутой росло узнавание, напряжение становилось невыносимым. Но потом вдруг снизу позвонил Макгир, и Джон ушел.

Черри надела кружевные трусики, поверх них шорты, положила блеск на губы.

Раздался стук в дверь. Она затаила дыхание.

Нет, хватит медлить. Пусть будет, что будет. Он должен знать, каково ей все эти годы.

Стук повторился.

– Иду, иду! – отозвалась она и прошептала: – Господи, помоги мне.

Расстегнув одну пуговицу на рубашке, Черри открыла дверь.


Сайкс ударил Черри в грудь, и она упала на стоявший у входа чемодан. Черри слышала, как опрокинулась подставка для телефона и соскочила с рычагов трубка. Незнакомец быстро вошел, бросил на пол брезент и задвинул засов. Затем включил свет и заглянул в комнаты, чтобы убедиться, что в квартире больше никого нет.

Черри приподнялась с пола и потянула к себе телефонную трубку, но Сайкс ударил ее ногой в бок и выдернул провод из розетки. Открытые глаза у женщины были неподвижны.

– Черт, это же не лейтенант! – Он посмотрел на ее расстегнувшуюся рубашку и голые ноги. – Хороша, крошка, жаль, что слепая.

Сайкс рассчитывал, что О'Шонесси в целях безопасности переехала временно в квартиру матери и он застанет ее здесь.

Одним неуловимым движением Черри выкинула вперед руку, и в горло Сайкса вонзились три ее пальца. Японцы называют такой прием нуките, рука-копье. От удара Сайкс опрокинулся навзничь, ударившись головой о дверь в туалет. У него перехватило дыхание, он не мог набрать в легкие воздуха.

– Помогите! – закричала Черри, стуча кулаком по полу. – Помогите!

От боли Сайкс не мог дотянуться до пистолета-электрошокера в заднем брючном кармане. Эта чертовка здорово повредила ему горло. Это и есть их дзюдо знаменитое? Ладно, хватит с ней канителиться.

Ветер и дождь били в переднюю дверь, заглушая крики Черри. Вдруг Сайкс увидел, что шкафчик в туалете открыт, и в нем батарея моющих средств. Он схватил пульверизатор с жидкостью против тараканов и муравьев и направил струю ей в лицо. Руки у Черри ослабли, дрогнули, у рта и носа появилась пена, ее чуть не затошнило. Однако она изготовилась для удара противника, но тот навалился на нее всем телом. Черри царапала ему лицо, пыталась добраться до глаз, и коленями била по бокам. Сайкс не думал, что у этой хрупкой с виду женщины столько силы. Продолжительной борьбы ему не выдержать. Он дотянулся до сломавшейся телефонной подставки и ножкой сильно ударил Черри по переносице. Она обмякла. Воспользовавшись моментом, Сайкс достал пистолет и выстрелил. Она не шевелилась.

Он оторвал от катушки кусок клейкой ленты и наложил его Черри на рот. Если загнется от ядовитой противотараканной жидкости, туда ей и дорога. Вообразила, будто крутая. Ничего, не с такими справлялись. Сайкс обмотал скотчем ее лодыжки, потом заломил ей за спину руки и связал их. Пора сматывать удочки.

Он подтащил бесчувственную Черри к двери и завернул ее в брезент. Он не знал, кто она, хотя по чемодану и сумке догадался, что не местная. Зато знал, как заманить сюда лейтенанта.

Отперев дверь, Сайкс выглянул в коридор и поволок Черри к лифту. Через две минуты он уже тащил брезент с добычей по стоянке к своему мусоровозу. В кузове он прикрыл ее штакетником, сел за руль, включил желтый сигнальный огонь на крыше кабины и, выехав со стоянки, свернул в переулок.

Сегодня вечером всех служащих городского коммунального хозяйства из-за шторма вызвали на работу. И он не должен возвращаться в управление, поскольку занят на очистке улиц. А Лайонса посадят на другой грузовик, вот и все.

В доме Келли О'Шонесси на Третьей авеню не было света, и у дома не стояла ее машина. На противоположной стороне улицы, у парка, дежурил полицейский автомобиль. Поэтому Сайкс и подумал, что она временно переехала сюда.

Он проверил: слепая в кузове хорошо прикрыта, с земли ее не заметно. И его грузовик с Атлантик-авеню, откуда должна приехать О'Шонесси, тоже не будет видно.

Сайкс погнал обратно, въехал в полуподвальный гараж кооператива, открутил там четыре голые электрические лампочки и поволок Черри на брезенте к лифту.


Пейну и Макгиру по-прежнему не везло. Ветер усиливался с каждой минутой. Скорость его достигала семидесяти пяти километров в час. Улицы, пляжи, эстакада были почти пустынны. В половине одиннадцатого они решили, что дальнейшие поиски ничего не дадут. Макгир собрался ехать в управление, а Пейн в «Плавник» за Черри: в Уайлдвуде им больше нечего делать.

Вероятно, Черри привиделось лицо какого-то другого человека, думал Пейн. Сьюзен Пакстон не успела разглядеть своего убийцу. Она стала жертвой пришедшего в магазин за дневной выручкой грабителя, который запаниковал и застрелил ее.

Может, сегодня, он скажет Черри, что любит ее.

22.35

Сайкс набрал номер и прикрыл рот салфеткой.

– Полицейское управление, – произнес женский голос.

– Дайте отдел, где детективы.

Трубку взял Рэндалл.

– Позовите, пожалуйста, лейтенанта О'Шонесси.

– Минутку, – сказал он и знаком показал вошедшей с дождя Келли, что ей звонят.

– Алло? – отозвалась она, глядя на лужицу под ногами.

– Дворник я, из «Плавника». Вышел сейчас сточные решетки прочистить… показалось, голос какой-то странный, квакающий. Значит, вижу женщина слепая, говорит, вышла из квартиры, а замок защелкнулся. Ключа у нее нет. Что мне делать, леди?

О'Шонесси чуть не застонала с досады.

– Скажите ей, что я немедленно еду. И побудьте с ней, если можете. – Она положила трубку и обратилась к Рэндаллу: – От Макгира ничего не слышно?

– Нет. Я оставил ему сообщение на его голосовую почту.

Келли повернулась к двери. «Черт побери, пусть подождет меня, если объявится», – подумала она.

30

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 4 июня, 22.50

Чайки отчаянно били крыльями, стараясь не дать ветру унести их, и продолжали поиски добычи. Раскачивались на опорах рекламные щиты. Дождь хлестал в окна домов и машин, застилая их белой пеленой.

О'Шонесси въезжала в гараж «Плавника», когда с неба в океан ударила зигзагообразная молния. Уличные фонари погасли и зажглись. Оглушительный гром потряс землю.

Она остановила дворники и, нагнувшись к ветровому стеклу, стала вглядываться в полутьму. Ни одна лампочка не горела. В помещении для уборщиков и швейцаров света тоже не было. Наверное, повреждена линия. По служебной рации объявили, что на Тринадцатой авеню, в полукилометре отсюда, ветром сорвало провода. Опять мелькнула молния, прогремел гром, Келли почувствовала, как задрожал под ногами и рулевой колонкой пол кабины.

Она взбежала по лестнице на второй этаж и свернула в коридор к квартире номер четыре.

Никто ее не ждал. В коридоре, как и в гараже, было темно. Она приблизилась к двери и повернула ручку. Дверь отворилась.

– Черри! – позвала Келли. Ее взгляд вдруг затуманился, тысяча иголок словно впилась ей в икры. Ноги подогнулись.

Две сильные руки схватили О'Шонесси за плечи и втащили в квартиру. Дверь захлопнулась. В каждой поре на коже, как в оголенном нерве, пульсировала боль. Келли не могла двигаться, дышать, не видела, что у нее за спиной. Может, ее ударила молния? Боль усиливалась, в глазах темнело, она чувствовала, что теряет сознание. Келли напряглась, собрала все силы. В ее помутневшем взгляде начала постепенно вырисовываться фигура человека со злорадной ухмылкой и безобразным шрамом, тянущимся от подбородка к кадыку. На шее за правым ухом темнела какая-то шишка. Да, это тот, кто тогда в гараже заглянул в окно ее машины. Тот, кого перед смертью видели Сьюзен и Эндрю Марки. Тот, чей образ явился Черри.

Сверкнула молния, высветившая фигуру мужчины, прогремел гром, от которого зазвенела посуда в кухонном шкафу. Келли ощутила горечь во рту.

Сайкс повалил ее на пол, потом, наклонившись, вытащил у нее из кобуры пистолет и сунул за пояс. Его лицо белело, как у привидения.

– Ну вот мы и встретились, лейтенант, – процедил он. – Погоди малость. Я тебя долго не задержу. – Келли слышала, как он зубами отодрал от катушки кусок клейкой ленты. – Полежи тут вместе со своей слепой подружкой. – Сайкс заклеил ей рот скотчем. – Я много о тебе думал, лейтенант. И знаешь почему? – Он расстегнул верхние пуговицы на ее блузке и сунул руку под бюстгальтер. Она с ужасом смотрела на него. – Можешь своего папочку за это благодарить. Мы с ним давно были знакомы. – Сайкс больно ущипнул ей грудь, затем достал и расстелил рядом брезент. – Меня очень огорчило, когда я узнал, что у твоего папочки случился удар. Я так надеялся повидаться с ним.

Он связал ей руки и лодыжки.

Мысли Келли обратились к Тиму и девочкам. Ей хотелось сказать им, как крепко она их любит. Сказать Тиму, что никогда не переставала любить его.

– Я в переулке припарковался, чтобы ты не увидела грузовик. Ты одна знала, зачем он здесь. Полежи, будь послушной девочкой. А я скоро вернусь. – Сайкс ушел.

Келли удалось набрать воздуха в легкие и вздохнуть. Но руки и ноги не двигались. Не могла даже пальцем пошевелить. Сайкс оглушил ее электрошоком.

Келли казалось, что она пролежала в беспамятстве больше часа, хотя прошло несколько минут. Она услышала, как стукнула входная дверь. Действие выстрела проходило, хотя и медленно. Она попыталась сжать и разжать кулаки. Восстанавливалось дыхание, утихала боль в голове.

Что-то опустилось около нее на колено. Над ней склонился мужчина. Детектив Пейн!

31

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 4 июня, 22.50

Отряхивая зонтик, Макгир вошел в помещение для детективов. На столе у Рэндалла зазвонил телефон.

– Лейтенант сказала, что будет в десять, сержант. Звонят по междугороднему, просят позвать самого старшего по званию.

– Я поговорю, – произнес Макгир.


Доктор Чанс Хэверли откинула голову на спинку кресла. Около нее на полу стояла картонная коробка с фотографиями, вырезками, письмами. Через месяц ей стукнет сорок восемь. Бездетная. Муж накопил столько денег, что им хватило бы до конца своих дней. Сама она тоже зарабатывает.

Хэверли повернула кресло и посмотрела на стенные часы. На Восточном побережье сейчас почти одиннадцать.

Из телефонной трубки донесся голос:

– Сержант Макгир слушает. Чем могу быть полезен?

– Сержант, я прочитала сообщение из округа Кэп-Мэй. В Уайлдвуде пропали без вести две молодые женщины.

– Могу я спросить ваше имя?

– Мое имя не имеет никакого значения, сержант. Важно только то, что я вам скажу.

* * *

Макгир словно прирос к стулу, стараясь осмыслить услышанное по телефону. Эрл Сайкс попадался ему в списке шоферов управления общественных работ, но где это чертово Черное болото?

Набрать на телефоне внутренней связи номер Рэндалла было делом нескольких секунд.

– Рэндалл, мне нужно выяснить, где в радиусе тридцати километров от Уайлдвуда находятся или находились мусорные свалки. Мне надо также знать, где располагается место, которое называется Черным болотом. Даю тебе шестьдесят минут.


Макгир вводил данные Сайкса в компьютер, когда дверь в его комнатушку распахнулась.

– Ты не знаешь, где ее носит?

Шеф Лаудон потряс перед сержантом листком бумаги.

– Рэндалл сказал, что она обещала быть в десять, – пожал плечами Макгир.

– А это что еще за шуточки? – Шеф бросил листок ему на стол. Это был экземпляр портрета, который они с Пейном показывали в городе.

– Не понял.

– Кто это?

Макгир посмотрел на листок, где был изображен диковатый на вид юноша, и поднял удивленные глаза на начальника:

– А вы, значит, знаете?


Глаза О'Шонесси были полны боли и надежды, но говорить она не могла.

– Где Черри? Где Черри, лейтенант? – спросил он, развязывая ей руки.

Внезапно распахнулась дверь, прогремели выстрелы. Пейн бросился на Келли, закрывая ее своим телом. Пули вырвали клочки ватина из его пиджака. Голова Пейна соскользнула с ее груди, он ударился лицом об пол. Потом приподнялся, уперевшись локтем в ее бок, и выстрелил. Разрывная пуля попала Сайксу в правое запястье, осколки разлетелись по ладони. Пистолет выпал у Пейна из рук.

Тело Пейна медленно сползло на пол. На его белую рубашку закапала розоватая пена. Он невидящими глазами смотрел на Сайкса, зажав в кулаке уже ненужный ему пистолет. Сайкс стащил с дивана подушку, положил ее на голову Пейна, левой рукой взял пистолет и спустил курок. О'Шонесси в ужасе закрыла глаза.

Сволочь, последняя сволочь!

Сайкс поднялся с колен, шатаясь, побрел в кухню и перевязал окровавленную руку полотенцем. Кулак не сжимался, осколки перебили нервы. Нельзя терять ни минуты.

Сайкс заткнул полицейский «глок» за пояс и перекатил О'Шонесси с пола на брезент. Надо быстро ехать. Он не знал, слышал ли кто-нибудь выстрелы, и не хотел, чтобы здесь видели его мусоровоз.

Однако сначала Сайкс должен вытереть с пола собственную кровь.

32

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Суббота, 4 июня, 23.00

Утром Джанет снова похвалила его прическу, и Джереми был рад, что она не видит его сейчас. Ветром у него унесло шляпу, и волосы прилипли к лицу. По берегу летали картонные коробки, пивные банки, бумажные стаканчики и пустые пачки из-под сигарет. Шел дождь. Потом небо над океаном прорезала молния, и Джереми залез под эстакаду.

Недалеко от него располагалась автостоянка. На ней появился оранжевый мусоровоз. Джереми побежал к нему, но шофер уже куда-то ушел. Грузовик как грузовик, такой же, как у мистера Джонсона, только побольше.

Джереми залез в кузов и забрался под брезент, среди оторванных от ограды досок, детских игрушек, поломанной мебели, так же, как он делал, когда у него заканчивался рабочий день и мистер Джонсон иногда подвозил его домой. Вдруг он почувствовал, что рядом с ним кто-то шевелится. Испуганный Джереми пополз к заднему борту, но услышал, как заработало подъемное устройство. Напрасно он влез в этот грузовик, шофер рассердится и сообщит мистеру Джонсону. Джереми подогнул под себя колени и скрючился. Но может, его не увидят, а когда грузовик приедет куда нужно, он из него незаметно вылезет и доберется до берега, где еще осталось много мусора.

Джереми слышал, как поднялся подъемник, что-то вкатили под брезент, со стуком закрыли задний борт. Шофер влез в кабину, включил мотор, и грузовик тронулся с места.

33

Черное болото

Суббота, 4 июня, 23.25

Сайкс зажег спичкой лампу. Марша Шмидт лежала на матраце под брезентом, из-под которого высовывалась рука, так же, как он оставил ее, свою пленницу, уезжая. Связанную по рукам и ногам Черри Мур он уложил рядом. Последней он втащил на брезенте О'Шонесси и бросил ее посередине автобуса, рядом с листом фанеры. При слабом пламени керосинового фонаря она разглядела сидящую в дальнем углу Черри. Дым лез в глаза, першило в горле.

Дождь лил как из ведра, отбивая на крыше нескончаемую дробь. Сайкс стиснул зубы: его тело пронзила острая боль, вскоре она немного утихла. Он встал на колени и ущипнул О'Шонесси за щеку, заставляя открыть глаза.

– Ты тогда совсем маленькой была. Все на папкину красивую форму зырилась.

Он поднял с пола лист фанеры и приставил к стенке, затем схватил Келли за волосы и подтащил к краю ямы. Оттуда ударила такая вонь, что ее чуть не вырвало.

– Там тебе местечко найдется, вместе с другими моими мочалками. И дерьма всякого навалом, так что вечный покой обеспечен. Тебе и твоей подружке, которая не видит.

Неожиданно Сайкса пронзила жуткая мысль, что такой же конец уготован и ему. Из ямы словно поднялся призрак смерти. Охваченный отчаянием и злостью, он тыльной стороной ладони ударил Келли по лицу. Ее голова стукнулась о стенку.

Сайкс знал, что его ожидают горячие деньки. Полиция, натурально, еще раз осмотрит грузовик, протянет ниточку к женщине на Грин-роуд и вызовет его на допрос. Тогда ему понадобится адвокат, хотя пришить дело ему трудно: нет ни свидетелей, ни трупа. Никто не видел грузовик Сайкса на дороге, никто не докажет, что за рулем находился он, когда дверца защемила женский волос. Он закончил смену, ушел, и после этого любой мог раздобыть ключи и вывести машину из гаража. Кто посмеет сказать, что это происходило не так? Во всяком случае, не дежурный, который всю ночь торчит перед экраном компьютера.

А сегодня – сегодня он выполнял свою обычную работу. Многие видели, как Сайкс ездил и собирал мусор, и его голос слышали по служебной рации. Да, надо что-то делать с поврежденной рукой. Впрочем, рука подождет. Он, как всегда, наденет перчатку. Все шоферы надевают резиновые перчатки. Ни одна сволочь ничего не заметит.

Годик-другой он еще поживет. Завтра же утром, когда полиция станет прочесывать штат, ища человека, который пристрелил легавого и увез их лейтенанта, он будет сидеть за пивом и смотреть, как она корчится от боли в пяти километрах от своего дома и в метре от места вечного успокоения. Сучка, конечно, будет брыкаться, да что толку. Затем Сайкс спустит ее в яму, а две другие тогда для него чего хочешь сделают. Так всегда было.

Сайкс вышел из автобуса, осмотрелся. Теперь необходимо ехать, чтобы народ видел, как его грузовик проходит дезинфекцию. Через час он вернется.

Сайкс вытащил из-под сиденья пару перчаток, включил сцепление и вырулил со свалки, не заметив, что в кустах притаился человек в грязном потрепанном плаще.

* * *

О'Шонесси удалось встать перед Черри на колени и наполовину сорвать скотч с ее рта. Нос у нее был сломан, на лице запеклась кровь.

– Как вы?

Черри кивнула, глотая ртом воздух.

– Что бы нам придумать?

– Ты можешь двигаться?

– Кажется, да. – Черри несколько раз сжала и разжала кулаки.

«Как же я ошиблась, – думала О'Шонесси. – Занялась одним Санди Лайонсом, не обращая внимания на остальных шоферов. И могла бы сообразить: что-то неладно, когда тот незнакомец в гараже заглянул в машину».

– Я могу перерезать веревку, – раздался громкий шепот из дальнего угла автобуса. – У меня есть нож. Давайте руки.

О'Шонесси и Черри обернулись. Рука откинула край брезента, и показалось лицо женщины. Одна рука и обе лодыжки у нее наручниками прикреплены к металлической раме, на которую уложен ее матрац.

– Давайте скорее, – сказала женщина. – Придвигайтесь поближе.

Черри поползла к ней.

– Подожди, не надо! – приказала О'Шонесси.

Она была знакома с конструкцией многоразмерных наручников и знала, что без ключа или кусачек их не снять. Если она поможет ей и Черри освободить руки, они не имеют права бросить ее здесь одну. Положение, похоже, безвыходное. Этот подонок вооружен.

– Как тебя зовут?

– Марша.

– Слушай меня, Марша, внимательно. Когда этот негодяй вернется, он сразу полезет проверить браслеты, и мы должны воспользоваться этим моментом. Как у тебя ноги, Черри? Сумеешь его ударить?

– Наверное, да, – не очень уверенно произнесла Черри.

– Хорошо. Но ты должна быть готова ко всему, Черри. Если что, действуй сама. Подбирайся к Марше, бери нож – поняла?

Черри кивнула.

– А ты, Марша?

– Да.

– Хорошо. Теперь я скажу, что у него с правой рукой.

34

Уайлдвуд, штат Нью-Джерси

Воскресенье, 5 июня

Лаудону доложили, что в 23.10 на номер девять-один-один поступил тревожный звонок: только что между Атлантик-авеню и Третьей авеню раздались выстрелы. Туда срочно направили патрульный экипаж, который в полуподвальном гараже жилищного кооператива «Плавник» обнаружил пустую машину лейтенанта О'Шонесси. Было известно, что в «Плавнике» она имела квартиру, но на звонки в дверь никто не ответил, а полицейский, дежуривший в автомобиле у ее дома на Третьей авеню, доложил, что сама она сюда не приезжала. Было решено взломать дверь в квартиру.


В гараже стояла «скорая помощь» и несколько машин, когда прибыли шеф Лаудон и сержант Макгир. Полутемное помещение освещали лишь вспышки юпитеров и фонарей у полицейских и медиков. Первые экипажи, прибывшие на место преступления, обнаружили в квартире лейтенанта труп. На груди значок, изображающий щит полицейского управления Филадельфии.

– Сержант, – обратился к Макгиру полицейский с рацией, – звонит Рэндалл, хочет вам что-то сообщить.

Макгир взял рацию и отвернулся, чтобы ему не мешал шум от столпившихся людей. Через минуту он вернул рацию и поспешил к Лаудону.

– Шеф, местонахождение Черного болота установлено.


Келли подвела Черри поближе к середине автобуса и усадила спиной к стене, ногами к яме. Сама она села перед ней. Просила определить, где находится этот подонок, и слушать ее команду. Марша положила нож на место и вдела руку в браслет.

Через полчаса они услышали шаги на ступеньках автобуса. Промокший, яростно почесывая себе шею, появился Сайкс. Он шагнул к фонарю, стал на колени. По его лицу пробежала тень тревоги. Куда делся нож? Он взглянул на Маршу Шмидт: поднятые кверху руки в браслетах, прикрепленных к раме. Эта слепая. Значит, опять полицейская чертовка. Он приблизился к О'Шонесси, схватил за волосы, заставил встать. Руки у нее были связаны. Не она. Оттолкнув О'Шонесси, Сайкс схватил Черри, отодвинул от стены. За спиной у нее ничего не было.

Он вернулся к фонарю, стал ощупывать пол, облегченно вздохнул: рука нащупала нож.

Сдают нервишки, непорядок.

Сайкс подошел к О'Шонесси, стукнул ее ногой в бок.

– Вставай-ка на колени перед своей подружкой, слышишь? – О'Шонесси повернулась. – Давай раздевай ее. – Он натужно закашлялся, харкнул чем-то темным. О'Шонесси медлила. – Хочешь, чтобы я сбросил эту мочалку с матраца в яму? – усмехнулся он, показав на Маршу. – Считаю до десяти. Раз, два, три…

Келли нагнулась к Черри, расстегнула пуговицы у нее на блузке, сняла ее с плеч.

– Теперь шорты ей расстегивай. Тебе ведь самой это нравится, верно, лейтенант? – произнес он над самым ее ухом, словно по секрету. – Мочалка слаще малины, сама знаешь.

Келли чувствовала его зловонное дыхание.

– Бей! – выкрикнула О'Шонесси, откинувшись в сторону.

Черри, изогнувшись, ударила Сайкса пяткой в лицо. Он упал. О'Шонесси связанными руками толкнула его к яме.

Как утопающий хватается за соломинку, так Сайкс ухватился за скотч, которым были связаны руки Черри, и потянул ее за собой. Келли прыгнула вперед и схватила Черри за ноги. Все трое замерли, боясь пошевелиться. О'Шонесси молила Бога, чтобы тот дал ей силы удержать Черри на краю, не дать ей соскользнуть вниз, а Сайкс думал лишь о том, чтобы не порвалась лента. Потом он осторожно начал двигать ногами, пытаясь найти какую-нибудь опору.

Раздался такой оглушительный гром, что казалось, будто небо раскололось, затем на мгновение вспыхнул белый ослепительный свет. В метре от О'Шонесси покачивалась макушка Сайкса.


Джереми Смайлз бежал, не чуя под собой ног, не замечая, что его шаг выровнялся, и даже не сознавая, что бежит. Его рука ощущала знакомую тяжесть, локоть был прижат к боку, тело напряглось. В автобусе он метнулся к яме и вонзил свою палку-копье в человека, который обижал женщин. Сайкс попытался одной рукой отразить удар, но металлический наконечник вошел в шрам у него на горле. Он с удивлением посмотрел на маленького растрепанного человечка, повисел еще полминуты. Из раны, заливая ему плечи, хлынула кровь. Предсмертная судорога пробежала по его телу.

Черри чувствовала, как разжалась его рука. И последние секунды перед тем, как Сайкс полетел в зловонную темноту, перед ее внутренним взором чередой пронеслись лица перепуганных женщин.

Она увидела, как падали в яму его жертвы.

35

Черное болото

Воскресенье, 5 июня, 01.00

Черное болото превратилось в море огней. Со всего округа были вызваны «скорые помощи» и полицейские машины. Неподалеку от автобуса расположился штаб по проведению операции. Полиция оповестила ФБР, полицию штата и противоэпидемиологический центр в Атланте. Гас Мейерс и его криминалисты в защитных костюмах вносили в автобус осветительные приборы, камеры и следственную технику.

В ярком свете приемного покоя губы у Келли казались черными. На блузке темнели пятна подсохшей крови. Верхняя губа рассечена, правая щека и висок опухли.

– Тим, – прошептала она.

– Это я, Макгир, лейтенант. – Чтобы лучше слышать, сержант наклонился к ее губам.

– Позвони ему.

– Сейчас же звоню, лейтенант. Лежи, все будет в порядке.

Макгир отошел от каталки, связался по рации с управлением, распорядился разыскать мужа Келли О'Шонесси и привезти его в больницу.


Черри Мур лежала в соседнем блоке с повязкой на носу. Около глаз виднелись кровоподтеки.

Маршу Шмидт, страдающую от сильного обезвоживания организма и внутреннего кровоизлияния, завернули в одеяла и вертолетом переправили в клинику в Винленде.

Джереми Смайлз сидел на заднем сиденье полицейского автомобиля и безмятежно наблюдал за работой криминалистов, медиков и следователей.

Шеф Лаудон стоял на краю Черного болота. Оттуда несло гнилью и разложением. Он достал из кармана листок бумаги с нарисованным портретом. Черри Мур описала его совершенно точно. Да, это Эрл Оберлейн Сайкс, каким он был тридцать лет назад.

Лаудон скомкал листок и бросил его на землю.

Послесловие

Жизнь в том году шла своим чередом.

Сайксу удалось еще раз попасть в газеты, которые поместили его портрет и две недели писали о событиях на Черном болоте. Потом публике надоело читать об этом.

В давние времена люди так же мало знали о том, что находится под землей, как о самих себе. То была пора младенчества рода человеческого, пора, когда не были известны такие слова, как «канцерогенный» или «серийный убийца».

В прямом и переносном смысле Черное болото оправдывает свое название. Яму под полом допотопного автобуса с полустершейся надписью «Флэтбуш-авеню» осушили, просеяли содержимое. Кости, ременные пряжки, ключи, зубы постепенно раскрыли имена: Венэйбл, Эшли, Шарп, Сандерсон, Ратледж…

Келли О'Шонесси давно выписалась из больницы и вернулась к исполнению своих обязанностей начальника детективного отдела. Вечерами она занимается, готовясь к экзамену на звание капитана. Келли удивилась, когда Тим предложил совершить поездку на Мартас-Виньярд и отметить начало новой жизни.

Сержант Диллон удержался на работе, но его понизили в звании. Теперь он капрал Диллон и предпочитает работать в ночную смену, когда поменьше начальства.

Ники Шмидта обвинили в краже и попытке переправить украденное в другой штат. Он приговорен к семи годам заключения и отбывает срок в тюрьме, куда тридцать лет назад впервые посадили Сайкса.

Марша Шмидт подала на развод, отказалась от фамилии мужа и переехала в Уайлдвуд, где стала владелицей небольшого отеля.

Джону Пейну объявили благодарность посмертно. Его выстрел и ранение преступника помогли спасти жизнь трем женщинам.

А Джереми Смайлз получил от городской администрации медаль. Она висит у него над кроватью. Утром, вставая, чтобы бежать на работу, он видит эту награду.

Дорогой Джон, что бы ты подумал, если бы я сказала тебе, что в тот вечер в морге я видела Сьюзен Пакстон молодой женщиной? Она надевала большой рыбацкий свитер на маленькую девочку вроде меня. Или что она смотрела, как эта девочка взбирается по обледенелым ступеням к статуе ангела? Я никогда не знала, что над площадкой, где меня нашли, стоит статуя ангела.

Сьюзен находилась со мной в тот день, когда мне привиделось лицо мамы на ветровом стекле. Она должна была сторожить меня до возвращения Сайкса.

Знаешь, мою маму все-таки опознали. Ее звали Мелисса Ратледж. Она теперь тоже снится мне, но по-иному. Снится чаще, чем раньше, и яснее, отчетливее. Не перепуганной женщиной, нет. Она стоит на обочине дороги, одной рукой обняв меня за плечи, в другой руке у нее пакет с продуктами. Она красивая, улыбающаяся. Потом на дороге появляется машина, и она поднимает руку.

Черри вздохнула и взяла с дивана какую-то вещь.

И что бы ты подумал, если бы я сказала, что люблю тебя? Что всегда любила?

С крыши сорвался кусок льда и упал под окном. Черри зажала между ладонями золотой значок Джона, который на похоронах заставила ее взять Энга. «Я все знаю, – сказала она, – возьми, это твое».

Джон, знаешь, что было самое трудное у меня в жизни? Скрывать от тебя мои чувства.

Во всем виновата я. Если бы я не ошиблась с Сайксом, ты был бы жив и сейчас мы были бы вместе.

Слезы потекли по ее щекам.

Сейчас мне особенно тяжело без тебя. Ты знаешь, как я не люблю зиму. Как мне пережить ее одной? Как искупить свою вину?

Черри зажала значок Джона в кулаке и легла на диван. Она неделями не выходила из дома.

Бригем считает, что так дальше продолжаться не может, ты был бы недоволен мной. Говорит, если я не буду работать, то зачеркну всю твою работу. Предам тех, кого погубил Сайкс, предам Сьюзен Пакстон, чья жизнь переменилась в тот день, когда встретила меня, предам собственную мать.

Джон, он повторяет, что я в долгу перед теми, которые больше не могут постоять за себя.

– Он сказал… – Губы Черри задрожали, она зарыдала и едва слышно произнесла: – Он сказал, тебе нравилось, что у меня есть чувство ответственности.

Черри вытерла слезы и поцеловала значок.

Я боялась взять твою руку на похоронах. Боялась того, что могла увидеть, что не сдержусь, разревусь. Но больше всего боялась допустить, что между нами ничего не было. Нет, было, было! И это был твой прощальный подарок мне, милый, милый, милый Джон.

Харланд Бригем посмотрел на Черри, освещенную пламенем камина, поставил стакан с портвейном на стол и начал вскрывать очередной конверт. В письме сообщалось, что в небольшом арканзасском городке орудует ненормальный. За три месяца он погубил троих пожилых людей. Душил свои жертвы электрическим проводом в их собственной постели. Местная полиция спрашивала, не могла бы мисс Мур помочь в установлении личности убийцы.

Сегодняшний вечер выдался исключительный. С прошлой осени Черри не позволяла Бригему приходить и читать ее корреспонденцию. Всю зиму она избегала его звонков. Она не знала, вернется ли в Делавэр весна.

– На это письмо надо ответить, правда, Харланд? Может, я им помогу.


home | my bookshelf | | Последние 18 секунд |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу