Книга: Арис. Ярость Непокорных



Арис. Ярость Непокорных

АРИС. ЯРОСТЬ НЕПОКОРНЫХ.

Адское пламя 3

Ульяна Соболева и Вероника Орлова


Слово от авторов:


Мы обещали вам эту историю уже очень давно, и, наконец-то, у нас появилась возможность начать этот роман, которого ждали очень многие.

Немного о героях и о мире. С Мендемаем вы знакомы, но он за эти годы изменился. Насколько? Вы увидите сами. Теперь он больше напоминает Дикий Запад или мир постапокалипсиса. Цивилизация вперемешку с полным ее отсутствием. Кое-что смертные и бессмертные из нашего мира смогли привезти в Ад. Поэтому теперь там одеваются не так, как раньше, а гладиаторы не носят набедренных повязок.

Немного о героях. Арис - сын Фиена и Шели, потерявшийся на фоне войны в Мендемае во второй части серии. О тайне его рождения знают лишь Аш и Веда. Мальчик попал в рабство к эльфам и чудом выжил в лютых условиях. Он мечтает отомстить матери, убийце отца и даже их дочери, которая отобрала то, что должно было принадлежать ему по праву. Он жаждет свободы и справедливости.

Лиат - демоница. Дочь Аша и Шели. Единственная наследница. Своевольная, дерзкая, упрямая. Владеет своей армией гладиаторов. Ее смертники (так называют гладиаторов в Мендемае) участвуют во всех боях, устраиваемых знатью в Мендемае, и обычно приносят ей победу.

Они встретятся - Арис и Лиат. Он - раб, а она - принцесса. Он - ее вещь, а она - его хозяйка. Что получится из этой встречи, вы узнаете в книге.

Мы не обещаем вам красивой любви. Нет. Мы обещаем вам дикую страсть, замешанную на лютой ненависти, адскую жестокость (потому что это Ад) над всеми героями, в том числе и жестокость от главного героя по отношению к главной героине, насилие без границ и много крови, боли и страданий.


Но мы так же обещаем вам ХЭ.

Не страшно? Тогда погнали прямиком в Ад.


АННОТАЦИЯ:


Меня продали в рабство, когда я был ребенком. У меня отобрали все: имя, титул и причитающийся мне по праву рождения трон. Я же теперь никто. Презренный и жалкий раб Черных Эльфов. Гладиатор, которого можно пытать, сечь плетьми, продать за копейки, обменять, убить или изувечить. Но я адски хотел выжить и поэтому стал лучшим из смертников…И все, чего я жажду – это вырваться на свободу и вернуть то, что мне принадлежит по праву, любой ценой. Я - Арис Одиар и я обещаю свободу всем гладиаторам и рабам Мендемая. Мы зальем кровью эти земли и разорвем на части всю знать, посмевшую помыкать нами! Мы поставим их на колени!


ГЛАВА ПЕРВАЯ. Лиат


Дверь в спальню открылась с еле уловимым ухом щелчком, босые ноги осторожно ступали по мраморному полу, раздался мерный шелест ткани. Чужое дыхание медленно приближалось в мою ванную комнату. Я закрыла глаза и опустилась обратно в горячую воду, как только носа достиг аромат знакомых духов.

- Доброе утро, Госпожа. - Эйнстрем благоговейно прикоснулся к моим мокрым волосам мягким полотенцем, промокая их и невесомыми движениями пальцев едва трогая линию лба. Улыбнулась, позволяя ему эту маленькую шалость. Не нужно открывать глаза, чтобы увидеть, какими цветами разгорается его аура в этот момент, как меняется бледно — голубой оттенок нежности в ней на более яркий – малиновый, облачаясь и вовсе в красные тона вожделения.

Мысленно потянулась к ним, касаясь невидимых ему самому потоков, плавными движениями ладоней под водой лаская их. Сейчас парень должен был всем телом ощущать прикосновения, похожие на трепыхание крыльев бабочки. Легкими ментальными движениями дотрагиваться до его лба, до скул, представляя, как неосознанно, расслабившись, приоткрыл рот, как напряглись бицепсы его рук.

Обычно подобные проявления заинтересованности мужчин меня злили и казались совершенно лишними, но Эйнстрем никогда не позволяет себе большего. И это самое важное, что я ценила в нем. А еще больше я дорожила этой фанатичной привязанностью и иногда подпитывала ее ровно на столько, чтобы слуга понял – ему дали то, чего другим получить никогда не удастся. Его подняли так высоко, куда ни один ему подобный никогда не поднимался. Он надеялся на большее и в то же время понимал, что оно ему не светит, а я не разрушала эту иллюзию. Рано или поздно мне эта преданность может пригодиться.

Нет, конечно, вызывать в мужчинах желание, доводить их до состояния безумия, потери контроля, когда они не в силах скрыть блеск похоти в своих глазах и мыслях при взгляде на женское тело, вкусно любой женщине. Без этого невозможно почувствовать себя настоящей, живой. Особенно в нашем мире, где не существует полутонов. Без того, чтобы дразнить, намотав один конец невидимой веревки им на шею, а второй крепко удерживая в ладони. И самое большое удовольствие позволить ему приблизиться настолько, чтобы он мысленно уже касался твоего тела, чтобы он в своей голове уже рисовал самые развратные картинки с твоим участием...а после беспощадно отдалиться, не выпуская веревку из рук, смакуя момент, когда он начнет задыхаться в этой петле и молча последует за тобой, согласный на любые условия.

И вот тогда наступает пресыщение. Абсолютное пресыщение этим самым мужчиной. Ведь он проиграл в этой игре. И ты безжалостно отпускаешь веревку, позволяя ему лихорадочно глотать воздух, но не давая больше к себе приблизиться. Наиболее жалкие из самцов периодически сами снова и снова протягивают веревку, склоняя голову, готовые вечность пройти с той самой петлей на шее.

Всё же наличие яиц не всегда свидетельствует о том, что перед тобой мужчина. С такими становилось скучно сразу же. Скучно и неинтересно. Даже их эмоции были безвкусны. Слишком пресные, чтобы захотелось тратить на них свое время.

- Достаточно. - взмахом ладони отвела его руки от своей головы и почувствовала, как он вздрогнул. Усмехнулась. За абсолютную преданность и искренность Эйнстрему я могла простить всё. Даже его предсказуемость. Иногда мне казалось, я могу прочитать его мысли без особых усилий, даром что демон. Но он был слишком верен мне и моей семье, и я давно перестала играть с ним. Еще с детства. В принципе у нас был вполне себе равноценный обмен: он был бесконечно предан мне, а я разрешала ему находиться рядом с собой, позволяла то, чего были лишены все остальные. Когда-то моя мать сказала, что стоит опасаться мужчины, безответно влюбленного в тебя. Женщина должна позволить быть рядом только тому мужчине, которого любит сама. Иначе это будет похоже на изощрённую пытку, которая не могла принести ничего, кроме разочарования обоим.

Я встала из ванной, даже не взглянув на слугу, стоявшего рядом, и прошла к огромному зеркалу гардеробной. Сегодня предстояла встреча с очень важными фигурами в мире смертных. С теми, кто не мешал Арказару существовать по своим законам.

- Как считаешь, красное или зеленое?

Эйнстрем вскинул голову и тут же отвернулся, задержавшись на бесконечные секунды взглядом на моей груди.

- Зеленое.

- Думаешь? - я отступила назад, рассматривая на вытянутой руке длинное платье изумрудного цвета из легкой струящейся ткани с довольно глубоким декольте, - Что ты разузнал о сегодняшних визитёрах?

Кинула платье на спинку кресла и открыла ящики, подбирая нижнее белье под монотонный голос своего помощника, периодически прерываемый резкими выдохами.

- Валерий Волков — новоиспеченный мэр соседнего города. Переполнен чувством собственного достоинства и непомерно большими амбициями. Молод, богат, вернулся из-за границы, где проживал с момента окончания школы, два года назад. Вернулся с целью сменить своего отца на посту главы.

- Преемственность поколений — это просто замечательно.

Эйнстрем хмыкнул:

- Угу. Особенно, если с его отцом, моя Госпожа, у вас никогда не возникало проблем.

- Этот? - приложила к груди бюстгальтер, - Или этот?

Парень кивнул на кружевную ткань в моей правой руке и тут же снова отвернулся.

- В общем, я с ним предварительно уже поговорил. Его условия: тридцать процентов от дохода, и беспрепятственный провоз товара через его территорию обеспечен.

- Увеличил на десять процентов. Шустрый.

- Я думаю, следует согласиться с ним и, - послышался злорадный смешок, - потребовать не просто проезда по его территории, но и поставки товара. Смертные — валюта, которая не обесценится никогда.

И он был прав. В нашем мире жалкие смертные были даже не едой — рабами, самым низшим сословием, непригодным даже для утоления голода. Их трахали и ими помыкали, заставляли делать самую грязную работу. Демоны их называли между собой шлюхами на раз. Больше их тщедушные тела попросту не выдерживали. Они либо подыхали под гнётом тяжелой работы, либо же под не особо брезгливыми, потными, голодными до секса воинами.

- В таком случае разберись с ним сам. Второй?

-Второй поначалу скрывал свое имя, но нам всё же удалось его узнать — Григорий Подгорный, видный деятель искусства театра в верхнем мире. Он назначил встречу после заката солнца. Обещал, что вас обязательно заинтересует разговор с ним.

- Не тяни, Эйнстрем, чем меня может заинтересовать вампир?

- Он привез партию демонов — воинов. Пленные с эльфийских земель.

Резко развернулась к парню, вытянувшемуся в струнку.

- Ты же понимаешь, что это именно то, что я хотела услышать? Моя пропажа нашлась!

- Утверждает, что они в отличном состоянии…

- Почему же тогда они позволили пленить себя, если не избиты и полны сил? Разве хороший воин допустит позора оказаться живым в руках врага?

- Я еще не видел их, моя Госпожа. Но предполагаю, что это демоны, выросшие в плену у эльфов, ставшие солдатами остроухих не по своей воле…

- Но тем не менее сражавшиеся на стороне этих бледных ублюдков долгие годы, проливавшие кровь за их землю.

- Вы говорите о преданности и верности. Демонам не присущи подобные эмоции, моя Госпожа.

- Ложь! И ты, как никто другой, знаешь, что это ложь, которую искусно из поколения в поколения передавали верховные демоны. Но меня больше интересует, каким образом они оказались у вампира?

- Наш отряд разбил их на голову, но некоторым из воинов удалось сбежать. Правда, недалеко. Их перехватили наемники, у которых вампир и перекупил беглецов. И теперь, наслышанный о приближающихся боях, он решил предложить товар возможным игрокам. По его утверждению, моя Госпожа первой удостоилась такой чести.

Тот, кто родился и вырос в богатстве, знает, что нет ничего скучнее роскоши. Как бы кощунственно это ни казалось тем, кто вынужден прозябать свои дни в нищете и голоде. Богатство и положение налагают ничуть не меньше обязанностей, чем дают прав. Помимо основных и понятных всем, когда ты не просто вправе демонстрировать своё состояние и положение в обществе, ты просто обязан соответствовать уровню своего окружения. А это значит – облачаться только в самые дорогие наряды, надевать на себя только самые редкие украшения, заводить самых породистых животных и рабов-мужчин. Только самых мускулистых, сильных и сексуальных, способных принести тебе своими сбитыми кулаками заветную победу в бойцовском турнире, вызвать похоть и зависть у других знатных демониц. Примерно в этом и состояло предназначение женщин нашей расы изначально: ублажать своего мужа и Господина и позволять удовлетворять себя другим мужчинам в отсутствии супруга. Тайная жизнь, о которой не распространялись в высших кругах. Те времена, когда мужчины пребывали в состоянии постоянной войны и появлялись в своих дворцах изредка с очередным завоеванным флагом, а жёны терпеливо дожидались их в гареме, прошли. Всё больше и больше женщин начинали заниматься политикой, плели интриги, выбивая лучшие места для своих мужчин и сыновей. История Шели, некогда сумевшей возглавить армию демонов, стала легендой в летописи Мендемая и своеобразным примером для женщин, чьи амбиции распространялись дальше управления наложницами.

Сейчас Мендемай принадлежал моему отцу, и до сих пор не нашлось ни одного воина, способного бросить вызову самому Ашу. Если, конечно, не считать постоянных стычек с эльфами. Но эта борьба с Балместом, ненависть к эльфам настолько въелась под кожу каждому демону, что, подобное состояние вечной войны с ними казалось совершенно естественным.

И теперь в отсутствии постоянной угрозы демоны Мендемая предавались совершенно другим утехам. По крайней мере, те, что проживали на землях, граничащих с Арказаром, городом, ставшим официальным центром разврата и похоти всего нижнего мира. И по совместительству — моим собственным городом, подаренным мне отцом.


Когда-то мысль о том, что я буду жить отдельно от него и управлять настолько важной стратегической зоной показалась ему просто абсурдной. Нет, он не боялся. Мне вообще трудно представить своего отца, испытывающим страх. Такие, как он, просто не знают этого слова и не ощущают подобных эмоций.       Ему было трудно смириться с тем, что я уеду из Огнемая, но Арказар был слишком соблазнительной и важной точкой на карте, чтобы позволить управлять им кому-то извне, а сам отец всё же не мог оставить столицу. Он наведывался в гости, и в те дни Арказар, известный своей многолюдностью и городской суетой, словно вымирал. Так бывает, когда даже в самую шумную клетку с обезьянами вдруг входит лев. И мой лев заходил в этот город всегда на коне с гордо поднятой головой, скептическим взглядом исследуя окрестности. Его черные волосы развевались на ветру, а сильные руки крепко сжимали поводья. Глядя на него, я понимала свою мать, отказавшуюся от возможности вернуться в свой мир и оставшуюся рядом с ним. Единственный мужчина, которого я любила. Единственный мужчина, действительно достойный уважения и беспрекословного подчинения. От него веяло опасностью и мощью. Силой, которой были лишены все остальные, все те, кто находился рядом с ним. Они автоматически становились блеклыми пятнами, на фоне которых ярко выделялись его оранжевые глаза.

Как-то отец заговорил о том, что эльфы предложили прекратить войну и породниться двум семьям, прислали портрет племянника самого Балместа. Этот союз сулил окончание Бесконечной войны, как называли у нас отношения с эльфами, и заметное расширение территорий демонов. Взамен эльфы получали стратегически важные для себя земли, некогда отбитые нашими.

Но я даже слышать не хотела о подобном.

«- Подумай, Лиат. Я никогда не буду принуждать тебя ни к чему. Но ты умная девочка и должна понимать, насколько важен твой ответ.

- Отец, я говорила не раз, я выйду замуж только за мужчину, похожего на тебя. - сесть к нему на колени, обвивая руками шею и целуя щёки. - Ну, зачем мне муж, который будет слабее меня?

- Женщина нуждается в защите…

- Ты – моя защита. Ты самый сильный демон в Мендемае. Кто не испугается пойти против тебя и причинить мне вред? Я была в мире смертных и управляю целым городом. Я видела разных мужчин. Вокруг меня их десятки, сотни, отец. Но даже лучшие из них достойны лишь чести чистить твою обувь. Ты желаешь рядом со своей дочерью того, кто будет слабее нее самой?»

Он смеялся, прижимая мою голову к своей груди, и я могла вечность слушать, как бьется его сердце в этот момент.

Отец вырос во времена, когда любой демон внушал страх не столько своими способностями, сколько своей мощью. Я же изо дня в день видела, как холёные, избалованные мирной жизнью демоны Мендемая постепенно пресыщались праздниками с реками из чентьема, демонстрацией военной силы и соревнованиями рабов. Они искали всё новые и новые развлечения, и их им должна была обеспечить именно власть в городе. Заткнуть рты недовольным фееричными зрелищами. Тогда-то и были придуманы бои между пленными. Тотализатор, позаимствованный из мира смертных. Игроки приобретали за баснословные деньги пленных воинов либо наемников и выставляли их на своеобразном ринге. Кровавое зрелище, сопровождавшееся болью и яростью бившихся насмерть мужчин, приносило очень неплохие доходы в городскую казну и непосредственно победителям. И сегодня мне предстояло выбрать очередную партию, будущих мальчиков для битья.

Встреча с Подгорным проходила в одном из театров Арказара. В театре кукол, который набирал всё большую популярность среди местных жителей. Я принесла эту идею из мира смертных. Вот только если там главными актёрами были деревянные куклы, то здесь — люди. Люди, сознанием которых управляли опытные кукловоды-демоны. Правда, моя задумка очень скоро была видоизменена, превратившись из обычного спектакля, поставленного по мотивам древних легенд и баллад Мендемая, в нечто другое, жестокое, ужасающее сами людей, но такое привычное и вкусное для населявших Арказар бессмертных. Словно в прострации люди произносили слова и совершали поступки, о которых не помнили, придя в себя. Изощрённое удовольствие довести до сумасшествия живое существо, пусть даже раба, внезапно осознавшего, что собственными руками убил своего ребенка, свою жену или брата; или смотреть, как обезумевший отец вонзает в собственную грудь кинжал, поняв, что только что насиловал малолетнюю дочь. Кукол приобретали целыми семьями, иначе был бы утерян весь трагизм спектакля. Демоны, в подавляющем большинстве своём лишённые таких чувств, как любовь или забота о своей семье, привыкшие к вечной борьбе за выживание даже с братьями и сёстрами, с удовольствием наблюдали за эмоциями людей, либо пытаясь разгадать тайну их поведения, либо же просто насыщаясь их болью.



- Госпожа действительно прекрасна, словно солнце Мендемая. - голос мужчины, опустившегося в соседнее кресло, гортанный и тихий, пронесся в воздухе, лаская мои обнажённые плечи.

- Как часто вампиру доводилось видеть солнце?

- Мое воображение рисует его таким же теплым и ослепительным, как ваша красота.

      - В таком случае ваше воображение нещадно смеется над вами. Солнце Мендемая беспощаднее Дьявола.

Он усмехнулся, устраиваясь поудобнее, закидывая ногу на ногу. Его светлые волосы были распущены и спускались до плеч.

- Мне говорили, что вас трудно заинтересовать комплиментами.

Улыбнулась и повела плечом, не без удовлетворения отметив, как плотоядно вампир на него уставился.

- А мне говорили, что у вас есть нечто, действительно способное заинтересовать меня! И если мне солгали, то я предполагаю, вам обоим будет довольно нескучно провести в катакомбах следующие пару десятилетий. Предлагаю перейти непосредственно к делу. Сколькими бойцами вы располагаете?

- У меня их около десятка. Но я думаю вам особо любопытны будут семеро из них. Эльфийские воины, сбежавшие из плена после стычки с демонами. Гладиаторы, основным занятием которых было сражаться каждый день за свою жизнь и для развлечения остроухих. Каждый из них стоит, как минимум, пяти-десяти обычных демонов-воинов.

- И как же вам удалось заполучить настолько сильные экземпляры?

Вампир тихо засмеялся с каким-то чувством собственного достоинства, и я почувствовала, как зачесались клыки от желания попробовать на вкус его, сбить с него эту спесь. Мужчины низших рас зачастую ошибочно забывали о том, что даже самая маленькая демоница способна была без особых усилий осушить их до дна.

- Они сбежали после нападения отряда демонов на эльфийский лагерь. Но были оглушены наемниками. Те использовали оружие из сплава металла и хрусталя и потом, - он пожал плечами, - продали их мне. Если вы действительно надумаете приобрести их у меня, вы увидите на них цепи из аналогичного сплава. Этих ублюдков можно удержать только подобным образом. Каждый из них способен разнести с десяток себе подобных. Борьба - их образ жизни.

- Вы так усердно набиваете цену, Григорий, что я начинаю сомневаться в том, что они действительно достойны суммы, которую вы называли моему помощнику. Давайте не будем тратить моё и ваше время, и вы мне наглядно продемонстрируете, на что способны эти гладиаторы.

Он самодовольно ухмыльнулся, и я сжала кулаки, царапая ногтями ладони. Тише, Лиат, такой посредник тебе действительно не помешает. Кто знает, как часто тебе придется покупать бойцов.

Блондин не солгал. Гладиаторы действительно поражали своей силой, аурой опасности, которая, казалось, окружает каждого из них. Они заметно выделялись на фоне остальных пленных воинов, как и на фоне добровольцев, изъявивших желание участвовать в соревнованиях.


***

Медленно ступаю по раскалённым углям, глядя поверх плеча на бойцов, вытянувшихся в шеренге. Шаг за шагом, и не потому что больно, но потому что нужно показать им, кто их хозяйка. Кому принадлежат не только их жалкие жизни, но и их мысли. Преданность и страх. Вот что должны испытывать рабы к своей Госпоже. И не важно, что из чего произрастет. Прежде всего, они должны бояться. МЕНЯ. Уважение придет к ним тогда, когда они поймут, что перед ними не очередная самка, покупающая себе мускулистое, неутомимое животное с большим членом, а амбициозный игрок, не желающий проигрывать сражения на арене и готовая заплатить за это любую цену. Вплоть до того, что выкупит их всех, а в живых оставит только одного – самого подходящего на ее взгляд. Они еще этого не знают, зато знают все остальные. А эти…эти наслышаны о похотливых хозяйках, скупающих себе новые игрушки. Они никогда не вызывали во мне уважения – высокородные шлюхи, раздвигающие ноги перед ничтожествами. Перед этими безымянными отбросами, которые потом рассказывают, на кого и когда взобрались и сколько дуций за это получили. К рабу можно прикасаться лишь в трех случаях: первый – ощупывая товар, второй – плетью и третий – вырывая ему сердце за непокорность. Иногда можно позволять им вылизать подошву сапог или целовать твои следы, но никак не больше. Пока они это поймут, их станет на четверть меньше. Иногда я продавала их своим «подругам» на одну ночь или на неделю. Чаще в наказание, чем в удовольствие – удовольствий им хватало, и я заботилась, чтобы семя не било им в мозг, поставляя в казармы лучших шлюх Мендемая. Иногда они «из гостей» не возвращались – богатые извращенные демонессы по-разному утоляли свои потребности. «Продать на ночь» для многих означало увечья или смерть. Это было одно из наказаний, помимо других, которым подвергались гладиаторы за непослушание. Я была единственной женщиной, которая владела армией гладиаторов в Мендемае, и я должна была показать своим солдатам, что могу быть хуже любого надсмотрщика мужчины.

А пока что они смотрели на меня похотливыми взглядами. Возможно, многие из них будут вспоминать этот момент сегодня ночью, мастурбируя в палатке и представляя, как их допустят до хозяйского тела. Вспоминая, как стоял на коленях на обжигающей кожу земле, не смея поднять глаз, но наблюдая исподтишка за своей госпожой и надеясь на особые призы, если принесут ей победу. Они были слишком открыты для меня, чтобы я не знала, о чем эти ничтожества думают. Скоро они узнают, что я не такая, как жены их прошлых хозяев, и это знание достанется им дорого.

Я снова обвела их взглядом - два десятка сильных, обученных воинов, которые самодовольно поигрывают стальными мускулами, бросая похотливые взгляды, исходят слюной, замирая, как только я прикасаюсь к тугим мышцам накачанных рук. Самые низменные, самые грязные мужские фантазии, которые можно прочесть подобно открытой книге. Только я с детства любила книги, которые лежали закрытыми на самой высокой полке в библиотеке матери, поэтому не разворачиваясь, махнула рукой, отсеивая большую часть демонов и отправляя их на каменоломни. Рычание и отчаянно разочарованный вздох, и я еле сдерживаю раздражение, боль под ногами постепенно поднимается выше, вызывая желание поскорее закончить с осмотром, заставляя жалеть, что не позволила Эйнстрему самому провести эту процедуру.

Один из демонов вдруг поднял голову и нагло подмигнул, тут же получив ощутимый удар по спине шипованной плетью от надсмотрщика и, упав вперед на локти, взревел от неожиданной боли, попытавшись встать. Еще один взмах рукой, и несчастного увели, удерживая за поводок и толкая в спину – на корм моим церберам. Через пару минут раздались дикие вопли боли, а я пожала плечами, ослепительно улыбнувшись остальным, их лица вытянулись, и в глазах появился тот самый, правильный, блеск - удивление с легким страхом. Скоро их сменит раболепное поклонение и безмерное уважение. Они получат свой кнут и пряник в полной мере и будут готовы сдохнуть, чтобы получить последнее. В который раз осмотрела стройные ряды воинов, пока не столкнулась со взглядом холодных серых глаз, ледяными искрами пронзивших кожу. Единственный, кто стоял, не склонив голову. Пусть закованный, но словно равный мне. И теперь мне, наконец, стало интересно. А это значит, что парень практически обеспечил себе место в моей армии.


ГЛАВА ВТОРАЯ. Арис. Лиат


Эйнстрем с какой - то ненавистью прикоснулся к звеньям цепи, обмотанным вокруг шеи одного из пленных. Невольно улыбнулась: несмотря на свою несомненную красоту, он заметно уступал в мощи каждому из бойцов, стоявших перед нами, что, однако не мешало ему тщательно изучать их, твёрдым голосом спрашивая имена.

Прислонилась к колонне, не отрывая взгляда от того самого демона. В отличие от остальных, он не отличался здоровенными, словно накачанными воздухом, мышцами. Гораздо более худой и подтянутый, он походил на опасное животное в клетке. Оно уже давно не мечется в неволе, даря обманчивую уверенность в своей покорности. Но стоит вам расслабиться, стоит только приблизиться достаточно близко, как оно совершит свой молниеносный прыжок. Такие обычно внушают неконтролируемое чувство страха даже воинам в несколько раз больше себя по комплекции. И почему-то я подумала о том, что худощавый запросто мог при желании каждого из тех, кто уже стоял передо мной на коленях, опустить ещё ниже, заставить вылизывать подошвы своих сандалий. С одной стороны, это, безусловно, привлекло, вызвав интерес к его персоне. А вот с другой, захотелось показать ему, кому на самом деле принадлежит власть в этом ангаре…в этом городе.

Его тело было напряженным, налитые мускулы перекатывались под смуглой кожей. Словно уже готовится к прыжку, к нападению на любого, кто всё же осмелится приблизиться. Достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы увидеть, что там, на дне серого взгляда можно найти собственную смерть, но не повиновение. Невольно замерла, позволив себе окунуться в этот вызов в каждой линии его тела.

Парень всё так же стоял, не склоняя головы и сверля меня взглядом. Чувственные губы искривила насмешливая ухмылка.

Эйнстрем подошел к нему и зычно рявкнул, ударив плетью пол перед собой:

- Смотри мне в глаза ублюдок! Твое имя!


***

Я достаточно долго ждал этого момента, чтобы сейчас не наслаждаться происходящим, меня мало волновало, что там говорил этот плебей с хлыстом в руках. Даже если и ударит, то для меня это словно прикосновение перышка. Не потому что это не больно, а потому что привык к свисту стали и шипам, раздирающим кожу. Для смертника нужно что-то посильнее и пострашнее, чем хлыст. Впрочем, те кто дрались со мной плечом к плечу, не боялись уже ничего. В какой-то мере это и делает тебя неуязвимым. Это отличает простого бессмертного от воина-раба. Нам нечего терять – мы уже все давно потеряли, но нам есть за что убивать тех, кто у нас все отобрал. Ради этого мы все живем. Кто-то уже знает об этом, а кто-то еще не осознал, и я здесь именно за тем, чтобы каждый из смертников понял, ради чего ему нужно побеждать и становиться еще сильнее.

И я сам смотрел на нее и понимал, что ДА! Этоо дочь Аша собственной персоной. Достаточно наслушался о ней, чтобы не спутать с кем-то другим. Правда, представлял себе немного иной. И дело не в красоте. За годы моей жизни я насмотрелся на разных женщин. На все оттенки самой ослепительной красоты. И Лиат, несомненно, была одной из самых красивых женщин из всех, кого я видел, но не это заставило меня смотреть на нее, не моргая. Она источала силу. Не уверенность в ней, а именно власть и силу. Аура ярко-красного цвета - война. Девочка привыкла к ней, и даже ее кожа пропиталась запахом крови. Никакой похоти или вожделения, когда рабов выбирают скорее для постели, нежели для ринга. Именно к такому привыкли мы все, и наши победы на ринге были пропорциональны победам в постели наших господ. Проигрывать нельзя нигде, и иногда твоя судьба решается далеко не на арене, а между ног очередной высокородной шлюхи. Лиат, моя так называемая сестрица, нас оценивала, как опытный воин, а не женщина. И мне нужно, чтобы она купила меня и не в коей мере не передумала, иначе этот вонючий ублюдок вампир-перекупщик продаст меня еще кому-то, а это не входило в мои планы. Не затем я бежал от эльфов, рискуя своей жизнью и подставляя своих собратьев, чтобы сейчас проиграть.

Плебей с хлыстом щелкнул им снова в воздухе и прервал мои мысли:

- У гладиаторов нет имен. Только клички.

Ответил я, не переставая смотреть ей в глаза - очень темные, почти черные, и я мог поклясться, что вижу в них языки пламени. Тоже смотрит на меня и смотрит давно. Ей нравится то, что она видит, иначе отвела бы взгляд. Красивые глаза, очень глубокие, я попробовал погрузиться в них глубже, но меня не пустили, и взгляд вспыхнул яростью.

- Выбираешь сильного воина? Или ищешь нечто иное...Госпожа...?

Обратился именно к ней и слегка прищурился, ожидая реакции на мою наглость. И она последует, я не сомневался. Последует и удивит, потому что с ней такое себе вряд ли кто позволял. И тут я либо проиграю и сдохну прямо сейчас, либо это станет моей первой победой.


***

Его дерзость разозлила и развеселила одновременно. Он однозначно понимал, что и кому говорит. Почему-то подумалось о том, что он заранее просчитывает не только свои ходы, но и предполагаемые ходы противника. Один из моих учителей был из мира смертных, и он говорил, что самая сложная битва – не та, которая ведётся на поле боя, а та, которая выстраивается за занавешенными шатрами, на столах, укрытых картами. Он заставлял меня долгие часы просиживать за игрой в шахматы.

- Не смей говорить с Госпожой, пока тебя не спросили! - Эйнстрем ударил его снова плетью, и я невольно восхитилась реакции воина. А точнее, полному её отсутствию. Словно он настолько привык получать удары и похлеще этого, что не позволял ни одной мышце своего тела вздрогнуть, выдать боль. А, впрочем, вряд ли эльфы церемонились с пленными демонами. Парень продолжал смотреть прямо в мои глаза, прищурился в ожидании ответа, и я впервые почувствовала, что хочу, действительно, очень хочу узнать его имя. И не только потому что, назвав его, он добровольно признает своё первое поражение.

Подошла к нему и, забрав плеть у слуги, остановилась напротив хама.

- Госпожа ищет нечто большее..., - медленно очерчивая рукояткой рельефные мышцы груди, - чем просто воина, - спускаясь к животу, на стальные кубики пресса, не отрывая взгляда от его лица, - нечто большее, чем просто, - еще ниже, ощущая, как напрягся воин, как изменилось его дыхание, - наглый кусок дерьма. У меня нет времени, парень, и, если ты не хочешь, чтобы я сама дала тебе имя, назови свое. Только имей в виду, что в детстве своих кукол я называла только женскими именами. Знаешь, почему? Потому что мужчина, который не называет своего имени и рода, добровольно отдаёт другим возможность управлять им.

Отступила назад, внезапно ощутив угрозу, исходившую от него. Что-то слишком темное, что - то, что я не успела поймать за хвост, выскочило из глубины его взгляда, скользнуло совсем рядом и тут же исчезло, и пленный снова едва заметно расслабился.


***

Почувствовал, как вздулся рубец на спине, и усмехнулся. Боль. Привык и люблю ее ощущать. Ничто не дает настолько почувствовать себя живым, как эта сука-боль. Мы с ней давние любовники, и у нас полная взаимность: я ей даю себя иметь и имею ее в ответ, насмехаясь над тональностью и силой. Пока я еще ни разу не проиграл ей, и от этого она любит меня еще сильнее.

Я не отвел взгляд, а продолжал держать внимание Принцессы. А вот и реакция - сделала шаг навстречу и, как там, на плацу, куда выставили всех рабов, грациозно подошла ко мне вплотную. Я скользнул взглядом по упругому телу, затянутому в изумрудное платье, и подумал о том, что ей подошло бы красное. Алое, как кровь, к этой золотистой коже и темно-каштановым волосам. Взгляд задержался на груди и опустился ниже, к плоскому животу и тонкой талии, а потом и к стройным ногам. На секунду в голове вспыхнуло видение, где она обхватывает этими ногами мой торс, и тут же исчезло. Потому что она прекрасно знает, какую реакцию вызывает у мужчин, и пользуется этим, а я не хочу быть похожим на тех голодных кобелей, которые ее окружают и исходят слюной от одной мысли о том, что она прячет между ног. На самом деле там все, как и у других женщин, разве что подороже. Ухмыльнулся своим мыслям, и в этот момент демоница провела рукояткой плети по моей груди, продолжая смотреть мне в глаза. Она говорила, а ее прикосновения были достаточно ощутимыми, чтобы не отреагировать на них, но в тот же момент возбуждения не было, скорее, напряжение. Я уже давно вышел из того возраста, когда встает просто на красивую девицу, пусть и такого ранга. Кроме того, в ее глазах тоже не было возбуждения.

- Наглый кусок дерьма. У меня нет времени, парень, и, если ты не хочешь, чтобы я сама дала тебе имя, назови свое. Только имей в виду, что в детстве своих кукол я называла только женскими именами. Знаешь, почему? Потому что мужчина, который не называет своего имени и рода, добровольно отдаёт другим возможность управлять им.

- У меня нет рода и нет имени, я – раб с самого детства. Некоторые гладиаторы, с самыми устрашающими именами, пищали как девочки, когда им отрезали яйца. Как бы ты меня ни назвала, не имя славит воина, а воин славит свое имя.

Пока говорил, на секунду представил, как сжимаю её горло когтями, вспарывая вену, и как расширяются её зрачки от боли, пока я жру её кровь и жизнь... Высокомерная сука. Я поставлю тебя на колени и довольно скоро.

- И если Госпоже так хочется, то я готов доставить ей удовольствие и носить любую кличку, - резко подался вперед, - Придумывай сама. Наслаждайся.


***


Улыбнулась в его губы, едва сдержавшись от того, чтобы не отступить назад. Ублюдок! Впервые в жизни у меня появилось это мимолётное желание. И вызвало другое – желание заставить отступить его самого. Или более того – не просто отступить, но и опуститься на колени. Ведь это моя территория, и он лишь мой раб, моя собственность, которая не должна увидеть даже толики моего замешательства. Не страха, нет. Я инстинктивно чувствовала, что должна его бояться, что он и есть воплощение страха, но пока что ощущала лишь интерес, адреналин, взорвавшийся в венах от последних слов. Так многозначительно...Не сказал ничего особенного, но тон его голоса, то, как изогнулись уголки его губ, вызвало непонятный трепет в районе желудка.



- О, ты даже не представляешь, сколько наслаждения я планировала получить от тебя.

Отступила, поворачиваясь к Эйнстрему и показывая рукой на троих воинов.

- Этих отведи в их " покои", - усмехнулась, поймав самонадеянный взгляд одного из рабов - а его, - кивнула головой в сторону хама, - верни вампиру. Мне нужны бойцы, а не клоуны. Смех - развлечение мира смертных. В Аду готовы платить только за слёзы и кровь.


***


Сука! Ловкий блеф, но я оценил. Поиграем. В твою игру, в мои мы начнем играть, когда я буду полностью уверен в том, что являюсь гладиатором дочери Верховного Демона.

Клоун? Ты совершенно права - я буду развлекать тебя ровно до тех пор, пока не решу, что настала моя очередь развлекаться. Только тебе вряд ли понравится.


Она отвернулась, словно потеряв интерес, а я отчетливо произнес ей в спину то, что она от меня ждала:

- Арис. Ты можешь называть меня - Арис. Мне было бы безумно жаль, что все твои планы могут рухнуть только из-за того, что я не назвал своего имени.

Она резко обернулась, а я звякнул цепью, сбрасывая с нее стражников, как надоедливых псов.

- Планы насчет наслаждения. Не люблю разочаровывать красивых женщин....


***

Моя первая победа над ним. Щёлкнула языком, мысленно проговаривая его имя в голове. Мне оно понравилось. Арис. Оно ему шло. Пять букв в бесконечность Почему-то подумала именно о ней, застыв в бездне его взгляда. В нем скрывалось столько тьмы, что вместить ее могла только бесконечность.


- Впечатлил. Еще один плюс в твою копилку. Помимо имени, конечно, - подошла к нему вплотную и повернулась к слугам, - Можешь забрать остальных Эйнстрем.

Молча смотреть ему в глаза, исследуя каждую черточку лица, мысленно касаясь пальцами крепко стиснутых челюстей и пухлых губ в неизменной ухмылке. Интересно, как их изменяет улыбка. Не кривая усмешка, полная чувства собственного превосходства, а простая, самая обыкновенная улыбка. Умеет ли он вообще улыбаться? Воин, демон, выросший в стране кровного врага. Вряд ли. И тут же злость на саму себя. Потому что впервые появились подобные мысли. Сколько их было в моей армии? Таких же бойцов. Сильных, отчаянных, готовых принести мне победу даже ценой своей жизни. И никогда не хотелось запомнить ни их лиц, ни имён. Ничего не хотелось. Потому что они были лишь моей собственностью. Безгласной, бесправной, безымянной. Отвела глаза от его лица, думая о том, что всё же нет. Вот такого, как этот, с такой волей к жизни во взгляде еще не было. Проклятье! Как может настолько сильно веять свободой от того, кто вырос и пробыл в плену всю свою жизнь? Наверное, именно это и влекло к нему…нет, не влекло, пока только заинтересовало в нём.


Позади хлопнула дверь, возвещая о том, что мы остались одни, если не считать моих стражников - истуканов, стоявших за спиной бойца.


- Арис...А-ааарис, - обошла его по кругу, наматывая на ладонь звенья цепи, на секунду прикрыв глаза от ощущения холодного металла на своей коже и указательным пальцем чертя горизонтальную восьмерку на его спине.

Привстала сзади него на цыпочки, с досадой отметив, что ниже мужчины на целую голову, если не больше, и прошептала в ухо:


-Мне нравится твоё имя, Аааааарис. И твоя смелость. Но пока, - слегка отступив назад, чтобы не коснуться его спины грудью, - это единственное, что мне в тебе нравится. Постарайся расширить этот список до следующего боя.

Обойти его, теперь вставая прямо перед пленным и, выпустив когти, провести рукой по груди, оставляя царапины, шумно вдыхая запах его крови. К ничтожествам можно прикасаться только так – наказывая, доставляя боль. Оттолкнула его от себя, другой рукой натянув веревку, с удовлетворением глядя, как наполняются бешенством его глаза:

- Ты - мой раб, запомни. И не позволяй себе более того, что я позволяю рабам.


***

Она тоже оценила свою победу, впрочем, мы оба изначально понимали, что именно так и будет. Вот только с одной большой разницей - я знал, кто передо мной, и вполне оценивал своего противника, а она пока видела перед собой только раба.

Повторяет мое имя, а меня воротит от того, что она так раскатывает его своим голосом, слишком нежным для такой сучки, как она. Я бы предпочел, чтобы она придумала мне кличку. Стала за моей спиной, и я напрягся от прикосновения острого ноготка к разгоряченной после палящего солнца коже. Зашептала на ухо, и я невольно почувствовал желание резко обернуться и схватить за горло, чтобы не подходила со спины, но сдержался, стараясь дышать ровнее. Провела ладошкой по моей груди, и, да, дышать стало сложнее, все же шлюх у меня не было довольно давно, а я не железный. Усмехнулся - такая же, как и все. Озабоченная богатая сучка, которая совмещает выгоду от боев с грязным развратом, трахая своих гладиаторов. Управляет ими с помощью похоти. Кнут днем и пряник по ночам в виде ее роскошного тела. Впилась ногтями в мою грудь, раздирая плоть и заставляя стиснуть челюсти от резкой боли. Вот так-то лучше, но эрекция не ослабевала, а стала сильнее...Меня возбуждало то, как она медленно разрывала мою кожу.

Натянула цепь, а я посмотрел ей в глаза и сдерживая ярость тихо сказал:

- Так как ты управляешь рабами, Госпожа? Силой или держишь их за член? Что у тебя получается лучше? Дашь возможность сравнить...эмммм... расширить список иными достоинствами?

Я понимал, что за это может последовать жестокая порка, но я так же видел этот нескрываемый интерес в ее глазах. Ей нравилось, ее удивляло, ее озадачивало. Ей перестало быть скучно…а ведь это дорогого стоит, да, сучка?


***

Улыбнуться ему в лицо, в который раз за этот недолгий разговор. Но отец всегда учил меня, что сопернику нужно показывать свои зубы, но не склоненную голову. Эти слова с грязными намеками...в Мендемае никто не позволял себе так разговаривать со мной. Ненависть, зависть, похоть или благоговение - те эмоции, к которым я привыкла. И никогда эти эмоции не были чистыми, все они были разбавлены страхом. Скорее, даже представляли собой своеобразную смесь из ужаса и других чувств.

Но этот мужчина...от него волнами исходили ненависть и похоть. Впрочем, последнее объяснялось просто: он был рабом, и один только Дьявол знает, как долго у него не было женщины.

- Нельзя управлять рабами, которыми уже управляет похоть. Я предпочитаю метод кнута и пряника. Слышал о таком, эльфийская игрушка? Сегодня твой счастливый день - день пряника. Будь хорошим мальчиком, перестань нарываться, и никогда не узнаешь, каким бывает мой кнут.

Отступила от него и направилась к двери. Повернула голову через плечо к охранникам.

- Приведите ему шлюху. Завтра бой, я хочу, чтобы он думал о том, как убить соперника, а не как его трахнуть.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Арис. Лиат


 - Моя Госпожа, ваш конь уже готов.

Эйнстрем недовольно поджал губы, тем самым показывая, насколько моя идея с прогулкой сегодня кажется ему абсурдной. Закатила глаза, проходя мимо него и легонько поцарапав ногтями плечо. Он вздрогнул, напрягшись и опустив глаза, следуя за мной к своеобразной конюшне во дворе Цитадели.

- Что расскажешь о моих воинах?

- Один из них всё еще валяется на своей лежанке, восстанавливаясь после встречи с ...некоей Госпожой…, - он благоразумно промолчал, не называя имён и памятуя о том, что даже у мрачных стен Цитадели, оставшейся позади нас, есть уши. Пусть даже звуки наших голосов перекрывались громким фырканьем лошадей и недовольным топотом копыт.

То и дело раздавались утробные звуки, отдаленно похожие на рычание, что говорило о том, что животные устали стоять в стойлах и хотели размяться.


Склонила голову набок, останавливаясь возле стойла и многозначительно посмотрев на Эйнстрема, гордо вздернувшего подбородок вверх.

- Астарооооот, - улыбнулась, протягивая руку к могучей шее животного и поглаживая её ладонью. Конь радостно и в то же время требовательно заржал, мотнув головой. Казалось, можно обжечься от одного только прикосновения к нему. Настоящая лава под кожей растекалась и бурлила там, куда я дотрагивалась. Пропустила между пальцами серебряную гриву, снова и снова любуясь тому, как она переливается, яркий контраст с иссиня-чёрной мастью животного.

- Красааааавец, Астарот. Ты ж мой красавец, да? - Конь оскалился, нетерпеливо вставая на дыбы и стуча передними копытами по деревянной поверхности.

Эйнстрем засуетился, открывая стойло, не забывая опасливо оглядываться на фыркавшего жеребца. Не смогла сдержать улыбку, мне иногда казалось, что Астарот намеренно пугает бедного парня. К слову говоря, Эйнстрем не из слабого десятка. В свое время он даже участвовал в боях и выигрывал. Но Астарота невозможно было не бояться. Как и его отец, Люцифер, он наводил ужас даже на бывалых наездников.

- Отец подарил мне его с тайной надеждой, что я соглашусь на ту кобылу, что он мне привел ранее, - конь склонил голову, касаясь мордой моих волос, и я могла поклясться, что он признается в том, как соскучился.

- Помню, моя Госпожа. Как и то, что в итоге та кобыла досталась мне. - сухо перебил друг, отходя на расстояние в негласно установленные между ними три шага. Ближе к себе Астарот не подпускал никого, кроме меня и отца.

- Она была довольна неплохая, Эйнстрем, не ворчи.

- Она была лошадью, а не бездушным убийцей, от нее именно это и требовалось.

Аш называл моего коня "Зверем", а я видела в его красоте и мощи неприкрытую силу, способную сбить с ног кого угодно. Много лет назад эта сила добровольно опустила голову, позволяя оседлать себя маленькой девочке, признавая своей хозяйкой к досаде и одновременно гордости отца.


Он отдал мне его с условием, что никто больше не сможет оседлать жеребца, и мой красавец не подпустил к себе ни одного из лучших воинов самого Аша, нападая на них и едва ли не бросаясь мощной грудью на мечи.


И сейчас я вспоминала о другой силе, такой же могущественной и манящей, но закованной и клеймённой, в отличие от Астарота, так и не признавшей над собой Господина.

- Ты не рассказал мне про второго воина. Понравился ему мой подарок?


На какое-то мгновение я даже подумала, что всегда сдержанный мужчина смачно сплюнет, выругавшись. Хотя, судя по его глазам, мысленно он всё-таки парой крепких слов приложил пленника. Но Эйнстрем лишь покачался на пятках вперед-назад, заложив руки за спину. Самый верный признак того, что он раздражён.

- Гладиатор пренебрег вашим даром, выставив рабыню за дверь.

Сердце почему-то замерло от понимания того, что он не спал с той шлюхой, которую приказала отправить к нему. Я была уверена, что он предпочтет снять напряжение, наверняка, скопившееся после пленения, и тут же появилось мерзкое ощущение досады на собственную радость.

- Ну, добей меня, скажи, что он еще и голодовку объявил.

- Нет, моя Госпожа. Ублюдок жрёт всю поставляемую еду подчистую. - Отлично, парень понимает, что ему нужны силы для поединков, а значит, следующие мои победы не за горами, - Более того, вчерашнюю девушку он предварительно возбудил, насытился ее эмоциями и только после этого выдворил.


***

Цитадель, на долгие месяцы погрузившаяся в траурное молчание, сегодня ревела диким зверем. Его многоголосый голодный рёв сотрясал мрачные стены, вызывая дрожь предвкушения у любого, кто восседал на скамьях, расположенных вокруг арены. И пусть мендемайское солнце осталось за толщей мраморных стен, продолжая убивать всё живое, сжигая их дотла, здесь, в окружении холодных серых камней, жар будто расстилался по стенам языками адского пламени. Казалось, его можно увидеть в бликах, отбрасываемых стальными мечами, услышать его треск за каждым лязгом скрещиваемых орудий.

Цитадель взревела в очередной раз, и я невольно вздрогнула, глядя в самый центр круглой арены, огороженной своеобразным частоколом из костей побежденных воинов, каждое звено которого было украшено безглазым черепом.


- Хорошшшш, ублюдок. Только посмотри на него, Лиат. - Тирана склонилась к моему уху, едва не выдохнув, когда один из бойцов отпрыгнул назад и, пригнувшись, вдруг резко ударил нападавшего на него соперника мечом прямо под ребра. Огромная лысая глыба пошатнулась, шумно вздохнув, но парень не дал ему очнуться и, точным ударом ноги отбросил его на спину и, эффектно подняв правую руку, явно играя на публику, вонзил сталь прямо в сердце противника. Вздернул руки вверх в победном жесте и повернулся в мою сторону, нагло ухмыляясь. Длинными окровавленными пальцами провел по своим губам, оставляя ярко- алые следы и оскалился.

- Я.ХОЧУ.ЕГО. - Тирана впилась пальцами в мое запястье. - Демоны Ада! ты только посмотри, какой он...Это тело...Только представь, оно, наверняка, способно обслуживать свою Госпожу в течение долгих часов.


Я поморщилась, высвобождая свою руку.

- Я куда с большим интересом представляю, как эта самая Госпожа в течение долгих месяцев будет вымаливать прощение у своего мужа только за подобные мысли.

- Я не поверю, что ты не попробовала его! ЛИАТ! Ну, давай, солги, что тебя и он не возбуждает!

Пожала плечами, скривившись от визгливого окрика. Благо, царивший вокруг многоголосый шум не позволял услышать наш разговор.

- Не возбуждает.


Глядя на то, как он проводит плечами, как стекает кровь по его предплечью, закрашивая алым огненный цветок на его коже. Он словно специально не вытирает ее, готовый скрыть свой позор собственной. Впрочем, не сказать, чтобы я испытывала какие-то муки совести. Скорее, невероятное удовольствие от понимания, что этот грациозный, сильный, безжалостный зверь принадлежит теперь мне. И не только потому что я заплатила за него кучу монет. Золото, камни, бумажки, меха - всё это не более, чем вещи, неспособные удержать действительно свободные личности. Но жизнь...Теперь его жизнь напрямую зависела от моей, и любая попытка сбежать грозила ему мучительной смертью.

Ариса увели, как и другого моего бойца. Из семи в финальную часть соревнований вышли только двое. Тела остальных со временем обязательно вернутся на этот ринг, но уже в качестве забора.


Через некоторое время нам предстояло уехать в Арказар, где и пройдут основные бои за звание лучшего игрока и самого сильного бойца. Попрощалась с Тираной, пообещав ей устроить очную ставку с Офри, воином - добровольцем, оказавшимся на целую голову сильнее многих гладиаторов, участвовавших сегодня в играх. Несмотря на то, что она настаивала именно на встрече с Арисом. Но почему-то эльфийского парня отдавать ей не хотелось. Он мне...казался интересным, и до тех пор, пока не утолю свое любопытство, пока не вскрою тот ореол тайны, которым был окутан даже воздух вокруг него, он будет принадлежать только мне. Даже несмотря на то, что мы с ней говорили о принадлежности разных видов. Её свело с ума его гибкое, быстрое тело, меня же, скорее, манило то, что скрывалось внутри.


Только спустилась в подвал, подошел разъяренный Эйнстрем, матерящийся сквозь зубы. Увидев меня, запнулся и склонился в поклоне, но сразу же взял себя в руки и вскинул голову кверху, не скрывая своего гнева.

- Госпожа, я настаиваю на наказании для этого подонка!

- Что он еще натворил?

Вопроса, о ком речь, даже не возникало.

- Выродок едва не убил Офри. За него отвалено кучу денег, предлагаю выпороть прилюдно мерзавца.

- Они оба обошлись мне достаточно дорого, Эйнстрем, чтобы ценить их драгоценные шкуры в равной мере. Я разберусь с ним. Где второй?

- Забрали к лекарям.

- Хорошо. Иди, распорядись о ванной для меня.

- Моя Госпожа, я позову охранников.

- Зачем? Теперь он сам не позволит никому причинить мне вреда. Иди, Эйнстрем, приготовь мне воду. Сражались они, а грязную кровь мертвых на себе чувствую я.

Мужчины чувствуют соперников на инстинктивном уровне. Каким-то шестым, десятым чувством. Даже если соперник только-только начал интересовать женщину. Даже если женщина и не принадлежит ни одному мужчине.

Эйнстрем скрипнул зубами, но, поклонившись, направился вверх. А я распахнула тяжелую дверь подвала, заходя внутрь. Инкуб стоял, опершись о меч, и смотрел прямо в мои глаза. Демонстративно взглянула на его плечо и улыбнулась, поймав отблеск ненависти в стальном взгляде.

- Решил отметить победу, полакомившись мясом Офри?


***

Я посмотрел, как уводят Офри, и вытер пот с кровью со лба тыльной стороной ладони.

Сам не понял, как сорвался. Ублюдок начал говорить о Балместе и нравах в его казармах, намекая, что все гладиаторы остроухого подонка педе***ты, и я очнулся уже тогда, когда приставил меч к его горлу. Я бы всадил лезвие ему в зад, а потом отрезал голову, если бы не эти плебеи-стражники, прибежавшие на шум.

Им конечно было по хрен на задницу Офри, но потерять бойца, который только что вместе со мной уложил дюжину демонов, они не могли. Слишком накладно для их хозяйки, да и за свой зад они опасались куда больше. Особенно этот молчаливый урод, который ходил за моей сестрицей по пятам, роняя слюни. Интересно, он ее трахает или она водит его за нос, как и всех остальных идиотов, которые её окружают?

После бойни все еще гудел адреналин в висках и хотелось продолжения пиршества. Я нажрался крови демонов, и меня распирало от желания порвать еще парочку на ошметки. С того момента, как эта сука приказала выжечь на мне клеймо, я довольно плохо себя контролировал.

Когда-нибудь я срежу эту дрянь и скормлю ей, когда она будет ползать под моими ногами голодная и полумертвая. Но только после того, как насажу на кол голову ее драгоценного папочки, а мамочку запру в той самой башне, в которую Руах Эш когда-то высылал надоевших ему шлюх-любовниц. Там ей самое место. Я мог понять все, что угодно, я мог простить ей и замужество, и нарушенную клятву о престоле и любовь к младшему ребенку. Родителям многое можно простить, если понимать, что они тебя любят. Пусть паршиво, пусть как-то небрежно, но любят. Даже самки животных дерутся за своих зверенышей, не давая их в обиду. Но меня даже не искали. Я вспоминал свой плен день за днем с того самого момента, как меня выкрали. Сколько дней мы провели в вонючей повозке на рынке под носом у Мендемаевской стражи, сколько постов проехали, сколько простаивали на постоялых дворах, и никто меня не искал, никто не выслал погоню. Меня волокли в горы около года. Вот сколько времени занял перевоз выкраденных демонов в обход постов и проверок, объездными дороги и пешком через мертвые пустыни. Я помню, как плакал по ночам и звал ее. Как надеялся, что меня найдут, еще долгие годы. Как прислушивался к шуму подъезжающих повозок и топоту лошадей, жадно вглядываясь в ворота замка Балместа, цепляясь изодранными в кровь пальцами в решетки. Я не верил Ибрагиму. Он говорил, что никто за мной не придет, а я не верил. Но об этом потом…не сейчас. Не хочу, чтоб воспоминания омрачили удовольствие от яростного выражения лица моей Хозяйки – ведь я только что чуть не лишил ее ценного приобретения.


Усмехнулся, почуяв издалека. Уже доложили о драке, или решила проведать того, кто принес ей победу и золото? Конечно, доложили. Плебей побежал к ней в ту же секунду в надежде, что меня казнят или, по меньшей мере, выпорют, да так, чтоб встать не мог пару недель. Я убью его первым, едва сброшу со своих рук кандалы. Я думаю, он об этом знает – читает по моим глазам и уже опасается.

Лиат вошла в помещение, раздвинув полог, и я на секунду перестал думать. На гребаную, проклятую секунду меня вышибло из реальности, потому что умом можно понимать что угодно, но глаза, блядь, все же видят. Мужские глаза.

Она была в красном. Как и там за ареной. В самом охрененном ярко-алом платье с золотыми стразами. Прозрачном настолько, что я видел ее ноги, живот и округлые бедра. Посмотрел на треугольное лицо, в глаза и опять почувствовал, как меня затягивает в этот взгляд. Как я зависаю и перестаю думать, когда рассматриваю темную радужку с тонкими оранжевыми языками пламени на дне зрачков. Того самого пламени, в котором утопает цветок на моем плече... И оцепенение спало, я выпрямил спину, продолжая следить за ее плавной походкой пантеры и отвечая на ее вопрос после продолжительной паузы.

- Всего лишь закрыл рот зарвавшемуся ублюдку.

Смотрит на моё плечо намеренно долго и с едким триумфом. Довольна тем, что связала меня по рукам и ногам без веревок и цепей. Но не знает, насколько для меня омерзительно это клеймо. Истинное омерзение. Мог бы – я бы выгрыз его оттуда зубами.

Обошла меня со всех сторон, а я повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую. Не боится оставаться наедине со мной. Самоуверенная.

- Довольна победой?

- Довольна. Победой. Но не тобой. - Пожала плечами, подходя ко мне еще ближе, - Не стоит портить то, что принадлежит мне, инкуб.

Подошла слишком близко, и я невольно снова посмотрел на ее роскошное тело под платьем – да, я извращенец, и мне по хрен, что она моя сестра. Я бы отымел её с особым наслаждением, прекрасно осознавая этот факт. И тем позорней и больнее было бы убийцам моего отца. Впрочем, у демонов не особо церемонились со степенью родства, очень часто глаза закрывались на узы крови ради чистоты брака.

Я посмотрел ей в глаза и слегка прищурился.

- А ты хочешь быть довольна именно мной?

Игнорируя замечание.


***

- Нааааглый. Наглость хороша только в том случае, когда скрывает что-то большее. - поймала его взгляд и прикусила губу, ощутив невольное удовлетворение от его реакции, - Тебе есть что скрывать, боец, помимо очевидных, - оглядела его снизу вверх, - плюсов?


***


Проследил за тем, как она прикусила губу, и почувствовал резкое возбуждение. Очень едкое и острое. Мгновенная ярость за реакцию, потому что знаю, кто она такая. А она не знает и играет со мной в свои обычные женские игры, которые работают со многими другими. И со мной работают, зачем лукавить с самим собой? Меня возбуждает ее запах, взгляд и чувственный изгиб губ. Возбуждает порода и аура секса, исходящая от нее. Она соблазняет осознанно. Одна из ее игр – заставить раба восхищаться и вожделеть. Но сейчас перед ней инкуб, и для меня соблазн не игра, а моя сущность.

- Ты можешь проверить сама всё, - подался вперед и прошептал ей на ухо, - что, как тебе кажется, я от тебя скрываю.


***

Отшатнулась от неожиданности, ощутив так близко его запах. Слишком близко. И этот хриплый шёпот, от которого мурашки поползли по коже.

- Поверь, инкуб, если я захочу, я проверю.

Провела пальцами по его руке, только по окрашенному в мои родовые цвета рисунку, отметив, насколько горячая у него кожа, словно распаленная солнцем.

- Нравится новая татуировка? - Обвела кончиками пальцев очертания цветка. Как всегда, душу наполнили гордость с щемящей нежностью. И впервые не появилось чувство отвращения при прикосновении к мужчине, к невольнику. Наоборот, какое-то злорадное удовольствие в очередной раз напомнить этому зарвавшемуся воину, кому он теперь принадлежит. До конца своей жизни.

- Герб моего отца, пленник. Самый известный и самый сильный знак, которому мечтают принадлежать тысячи и поклоняются миллионы.


***

Это была вторая победа, когда она отшатнулась. Слишком хорошо понимал, что Лиат далеко не из тех, кто способен испугаться. Что-то другое оттолкнуло ее от меня, и я готов был сжать ее тонкую шею и сильно давить, пока не пойму, что именно. Точнее, я почувствовал страх, но она не боялась в общепринятом смысле этого слова. Ее напугала моя близость.

Коснулась пальцами моей руки, и по телу прошла волна дрожи. Захотелось одернуть руку и оттолкнуть ее на хрен. Чтоб не прикасалась.

Но я даже не шелохнулся, пока тонкие пальцы обводили огненный цветок на моем плече, посылая по венам электрические разряды, и что-то в ее взгляде заставило внутри все сжаться...Смотрит с любовью на проклятый цветок и думает о том ублюдке, который лишил меня детства и матери, который сделал меня рабом. Ублюдке, который подарил ей то, что ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ!

- Думаешь это и есть предел мечтаний?

Я схватил ее за руку и дернул к себе:

- Что ты можешь знать о мечтах, если твои всегда исполняются?

Схватил за горло неожиданно и сильно сжал, приближая к ней лицо, в миллиметре от ее губ, - Знаешь, о чем мечтает раб?

Другой рукой провел по ее груди, цепляя большим пальцем сосок. Она глотает воздух, но крикнуть не может и сделать ничего не может, ведь я могу сломать ей позвонки, а потом прирезать прямо здесь, но мы оба знаем, что я этого не сделаю, - Думаешь раб мечтает о вкусной еде? О роскошной шлюхе, такой как ты, чтобы ублажала его по ночам и брала своими королевскими губами его член, мечтает ласкать ее грудь под шелками, трахать ее и вдыхать запах ее тела? Мечтает подыхать под знаменами своих Господ ради забавы? - вторя своим словам, я сжал ее сосок намеренно не сильно, а перекатывая между пальцами, дразня и лаская, - Нет, - выдохнул ей в губы слыша, как разрывается ее сердце, - Раб мечтает о свободе! И ему плевать, какого цвета то знамя, под которым он умирает! Для него - это цвет смерти!


***

Когда резко притянул к себе, выдохнула от возмущения и неожиданности. Ещё никто и никогда не позволял себе такую дерзость. Те же, кто пытались сделать подобное, умирали в страшных муках, висящими на воротах Арказара, скормленные живьём стервятникам. Но сейчас…сейчас я растерянно застыла. Потому что его прикосновения...они обжигали. Нет, они сжигали дотла кожу, и мне казалось, я чувствую его нервными окончаниями. Когда даже осторожные движения отдают болью. Когда касания пальцев вспарывают плоть острее стали ножа. И странная дрожь охватывает тело. Появившаяся откуда-то снизу, пробегает, подобно разрядам молний по позвоночнику вверх, заставляя выгнуться от странного удовольствия.

Смотрю в его глаза и вижу самую настоящую ненависть, разбавленную дикой похотью. Чеканит слова, но говорит их не мне, а себе. Выросшая среди самых сильных демонов Мендемая, я вижу в его взгляде бездну, которую не видела ни у кого больше. Бездну, по краям которой языками пламени поднимается ярость и жажда мести.

И меня утягивает прямо к самому краю пропасти. Утягивает его мускусный запах и близость сильного тела, его губы, которые произносят слова, будто зачитывают какой-то приговор. Прикусить язык до крови, чтобы не застонать, когда сжал сосок, когда впился пальцами в шею. Не отрывая взгляда от медленных движений губ. Наваждение, которое спадает с последними его словами. Скатывается вниз, освобождая плечи, отпуская разум. И чистая злость на мужчину, позволившего себе большее, чем просто любоваться издали. Злость на себя, потому что передо мной стоял и не мужчина вовсе, не равный, а раб.

Вцепилась в его запястья, выпустив когти.

- В Мендемае всем плевать на мечты рабов. В Мендемае рабы существуют для того, чтобы исполнять чужие мечты.

Резким движением погрузить ладонь в его грудь, удовлетворенно зашипев, когда он от неожиданности отпустил мою шею.

- Ты существуешь до тех пор, пока мечтаю я. Под знаменем моего отца. Мой тебе совет, инкуб: никогда не забывай про это.

Вынула руку, отходя назад, стараясь унять дрожь, которая всё еще не отпускала. Глядя, как ненависть из его глаз выплескивается вокруг, витает густым туманом в воздухе.

- Не ты первый, не ты последний, затаивший злобу на своих господ.


***

Такой взгляд чувствуешь сразу кожей. Инстинктивно, на уровне собственного опыта. Она дрожит от моих прикосновений и смотрит на мои губы, как завороженная...Да, девочка, я инкуб, и когда я говорю, ты начинаешь дрожать от возбуждения. Это уже моя сущность.

Вспорола мою грудную клетку, а я резко вздохнул, впуская боль. Такую привычную и ядовитую, как и ее взгляд, в котором она спрятала свое волнение. Именно смятение, позволившее на долю секунды понять, что вот так ее трогали впервые.

От последних слов я расхохотался и, прежде чем Лиат успела понять, что я сделаю, снова привлек к себе, впиваясь пальцами в длинные волосы и набрасываясь на ее губы, кусая за нижнюю, проталкивая язык поглубже. Отстранился так же неожиданно и прижал ее руку к своей окровавленной груди, к месту раны, которая уже спела затянуться.

- Запомни, я существую, только потому что я так решил. И это не имеет ничего общего с твоими мечтами...но одну из них я, пожалуй, исполню дважды.

Снова набросился на ее рот, сжимая сильно за волосы, продолжая удерживать маленькую горячую ладонь на своей груди, и снова оторвался от ее губ, тяжело дыша и чувствуя, как от этого вкуса темнеет перед глазами.

- Тебя наконец-то поцеловали...Ты ведь раньше не позволяла, верно? Одинокая маленькая принцесска, которая даже не имеет право на поцелуй, пока ее не продадут примерно так же, как и простую рабыню на благо отечеству.

И расхохотался, выпуская ее руку.


***

Мерзавец расхохотался, а уже через секунду мои губы обожгло поцелуем. От неожиданности замерла, ошарашенная, распахнув глаза, позволяя кусать губу, позволяя ему исследовать рот языком, ощущая, как сотни, тысячи иголок словно проникли под кожу, заставляя цепенеть, чувствовать, как задрожали пальцы от желания впиться в темные волосы, притянуть ближе его голову. Вдруг резко отстранился и схватил за руку, а я лишь успела подумать, что, если бы не сделал этого, я бы упала на колени. Смотрю в его глаза и понимаю, что пламя в них уже пляшет какой-то странный танец, затягивает все глубже. Его губы...влажные, слегка опухшие, растягиваются в дерзкой улыбке, и он тут же набрасывается с поцелуем, лаская и одновременно до боли кусая. И я закрываю глаза, впервые пробуя на вкус его губы, осторожно проводя по ним языком, ощущая, как сжались соски, как странной болью потянуло в низу живота.

И снова отстраняется, а мне хочется закричать, что слишком рано, что я не распробовала. А потом его слова, как ушат ледяной воды на голову...Но это именно то, что нужно, чтобы отрезвить. Чтобы не забыть, что передо мной всего лишь пленник, ничтожный раб, жизнь которого только вчера обошлась мне всего лишь в несколько сотен монет. Десяткам мужчин, более сильных и достойных, не было позволено даже поцеловать мои руки, а этот мерзавец сейчас смотрел на меня с триумфальной улыбкой, словно на какую-то шлюху, равную себе. И что больше всего разозлило – он имел все основания для этого.

Омерзение к нему, к самой себе прокатилось по коже холодной волной, смывая остатки мимолётного безумия, и я вытираю губы, глядя ему в глаза.


- Скорее, осквернили...Словами...и действиями.

Обошла его и, быстро наклонившись, подняла меч с пола.

- Не позволяла, верно. Впрочем, можешь не обольщаться, что в наше время значит поцелуй раба?

Провела острием меча по его груди, царапая кожу.

- Я смотрю, ты возбудился? Ты заслужил разрядку. Но за свой проступок ты заслужил наказание. Непростая задача, не находишь?


Приблизилась к нему вплотную, чувствуя, как от этой близости снова начинает покалывать тело иглами возбуждения. Думая о том, чтобы быстрым поцелуем вернуть ему его же вкус. Не позволить остаться на своих губах. Наваждение какое-то…И тут же понимание - это не более чем его сущность инкуба. Не стоит придавать большего значения моей реакции на мерзавца.

Заставить себя отстраниться от него и быстрым шагом к двери, отвернувшись, чтобы не увидеть его взгляда.

- Вскоре нам предстоит непростая дорога в Арказар, и ты будешь в моем сопровождении. Ты же хочешь жить, раб? И не позволишь никому убить свою Госпожу? А я в знак своей «признательности» за верную в дальнейшем службу вне очереди разрешу приводить тебе одну из лучших местных шлюх…но потом. Вначале расплата. Ты же умный мальчик, Арис? – остановилась, повернув к нему голову, - ты же понимаешь, что заслужил своё наказание. И ты понимаешь за что именно!


Распахнуть дверь и улыбнуться, ожидаемо увидев за ней своего помощника.

- Пятьдесят плетей, Эйнстрем. Прямо сейчас. И пусть повисит до рассвета на цепях.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Арис


Я заметил его задолго до того, как он подошел ко мне. У инкубов есть одна особенность чувствовать изменение цветовых оттенков ауры любого из живых и неживых сущностей, населяющих Мендемай. Его я чувствовал лучше всех, потому что люто ненавидел. Ненавидел так, как только умеет ненавидеть ребенок. Для меня оттенки Верховного демона были черными, как мои эмоции к нему, как смерть, которую я жаждал ему подарить. Я понимал, что мне попадет за то, что влез на военный полигон, но я никого и никогда не боялся. Это не хвастовство и бравада. Во мне напрочь отсутствовало чувство страха перед кем бы то ни было. Может быть, это изъян, дефект, но факт остается фактом. Единственное, чего я тогда боялся – это того, что моей матери причинят боль, ее слез и ее смерти. Я боялся, что нас разлучат. И лишь поэтому я был готов чистить их вонючие сапоги, намазанные свиным жиром. Когда меня впервые схватили за шиворот и швырнули в ноги одному из командиров Аша, я не отказался от работы, но, глядя в желтые глаза демона, прошипел:

- Настанет день, когда вы все будете чистить сапоги моим солдатам. Запомни мое лицо, когда-нибудь именно в моих глазах ты увидишь свою смерть.

Меня ударили рукоятью кнута по лицу, а я сплюнул кровь на песок и продолжил чистить его сапоги. Я выполнил свою работу на отлично, и мне даже дали кусок тухлого мяса, завернутого в пергамент. Церберам и то давали куски посвежее.

      Я смотрел как Верховный Демон приближается ко мне пощелкивая таким же кнутом, как и у командира. Я сжал свой деревянный меч обеими руками, следя за движениями демона и готовый в любой момент впиться в его лицо клыками. Может быть, я бы уже давно, как дикий зверь, набросился на Повелителя и, скорей всего, сдох бы, но меня сдерживало лишь одно – моя мать, и то, как это чудовище поступит с ней, если я его разозлю. Наивный…тогда я и не представлял, что моей матери, в отличие от меня, будет наплевать на мою судьбу. Она уже сделала свой выбор. И ублюдок от инкуба стал помехой и напоминанием о собственной измене своему хозяину. Моя мать нашла способ выжить – избавиться от меня. Точнее, она позволила чтоб из меня сделали игрушку для остроухих тварей.

- Что делаешь здесь? Тебе не сказали, что сюда приходить нельзя?

Я не отвечал, я лишь прикидывал, что лучше сделать: впиться ему в глаза или смыться отсюда. Но это было бы слишком просто и трусливо, а я не хотел, чтобы он считал меня трусом. Сын Фиена – не трус и не подлая тварь, сын Фиена – воин и никого не боится, даже смерти.

- Тренируюсь, — проворчал себе под нос и повертел мечом, повторяя действия воинов на тренировках.

Демон усмехнулся, а у меня от пронзительной ненависти к убийце моего отца по телу прошла дрожь презрения. Ничего, придет день, когда усмехаться буду я, сидя на его троне.

- Для чего? Обороняться от церберов?

- Нет, чтобы, когда вырасту, убить тебя.

Приподнял одну бровь. Не ожидал. Да. Запоминай эти слова хорошенько, ведь я все же однажды вырасту, а Арис Одиар никогда не бросает слов на ветер. Одиар – ненависть. Так меня назовут позже в плену у остроухих. Пока что я не имел фамилии, как и мой отец. Инкубы-воины не носят фамилий они завоевывают свои прозвища в бою.

- Неужели? Планируешь заколоть меня своим деревянным ножиком?

- Нет, я заколю тебя хрустальным мечом и освобожу мою маму. Я знаю, что она здесь. Ты схватил ее и не отпускаешь. Только откуда ты взялся? Ведь ты мертвый!

- Иногда мертвые снова становятся живыми. Думаешь, когда вырастешь, сможешь противостоять мне?

- Я уверен в этом. Я — воин. Мама всегда так говорила.

- Убьешь меня, а что потом?

- Буду править Мендемаем, она сказала, что я рожден для этого, и что этот город будет принадлежать мне.

Демон расхохотался. Он смеялся долго, запрокинув голову, и его хохот пульсировал у меня в ушах едкой ненавистью. Хрустел на зубах, как красный песок, и горчил во рту привкусом, который никогда не пройдет. Разве что я запью его кровью Аша.

С матерью я больше не виделся. Она уехала с НИМ, а меня оставила в казармах. Даже не попрощалась со мной. Тогда я верил, что она не могла. Тогда я любил ее до болезненного фанатизма и больше собственной жизни. Я мог ради нее сто раз умереть и вырвать себе сердце, чтобы она жила и никогда больше не плакала. Она была единственной, кого я когда-либо любил, когда еще умел любить. Мне снился по ночам ее запах и ласковые руки, ее голос, напевающий мне колыбельные, ее голубые глаза, наполненные любовью ко мне и слезами. Я так тосковал по ней.

Но уже в плену, став намного старше, я начал понимать, какой лживой была ее любовь ко мне. Такой же гнилой, как и все твари в этом проклятом мире, выстроенном на костях смертных и бессмертных. Я должен был это понять, еще когда продали Шай. Я видел, как один из надсмотрщиков провел в шатер к рабам перекупщика в длинном полосатом балахоне и черным от постоянного пребывания на беспощадном солнце лицом. Тот приблизился к девочке с огненными волосами, смотрел на нее спящую какое-то время, а потом сунул мешок с золотом надсмотрщику и, зажав Шай рот своей черной ладонью, утащил ее из шатра. Больше я ее не видел никогда. Тогда я еще не понимал, куда ее увезли. Сейчас…сейчас я не завидую ее участи. Женщинам-рабыням намного тяжелее выжить в страшных условиях плена, чем мужчинам. Потому что их ждет только одно – нескончаемое сексуальное насилие, от которого они умирают пачками. Я лично видел, как вывозят трупы несчастных из-за ворот дворца и скидывают в ров.


Я плохо помню тот день, когда Огнемай сожгли дотла из-за нападения Черных эльфов. Наверное, от того, что все полыхало огнем и было непонятно, кто есть кто и с кем дерется. Для меня что эльфы, что демоны были врагами, и мне было наплевать, сколько их сдохнет. Пусть вырежут друг друга начисто. Когда чужие псы грызут друг друга, нужно лишь наблюдать со стороны и надеяться, что они понесут невосполнимые потери, чтобы тебе осталось добить тех, кто останется в живых. Мне было не наплевать лишь на одно – победа эльфов означала, что я нескоро увижу мою мать. Я тогда ждал, что она вернется. Я надеялся на это и мысленно звал ее к себе. Я еще не понимал, что увижу ее через много лет и она…она меня не узнает.

«- Мамочка, забери нас отсюда, забери, мне страшно! Они тебя били, мамаааа? Давай уйдем, пожалуйста! Здесь холодно и ветер воет ночью. Они говорили, что убьют нас, если ты не придёшь. Но я сказал, что придешь обязательно.

- Да, мой хороший, обязательно. Я бы не смогла не прийти за тобой. Всегда помни об этом.

- Я так люблю тебя, мамочка.

- Я тоже люблю тебя, безумно люблю тебя, Арис».


Она солгала, подло и отвратительно солгала своему собственному сыну. Она за мной не пришла, и она меня не искала. Я вспоминал эти ее слова почти каждый день. Сначала с тоской и со слезами, потом с надеждой и горечью, а потом с ненавистью и привкусом песка воспоминаний на зубах. Кто-то плачется о предательстве любовницы или шлюхи, так вот это ничто в сравнении с той болью, когда предает тот, кто должен любить тебя абсолютно и безоговорочно, тот, кого так же абсолютно и безоговорочно любишь ты. Самое светлое и святое, что есть в жизни каждого – мать. Любое предательство по сравнению с этим предательством ничто.


Мои внутренности выжгло до костей, и даже те обуглились, когда я понял, что стал сиротой при живой матери, что стал рабом, будучи сыном королевы Мендемая, что я голодаю, пока она распивает чентьем и вкушает яства с королевского стола, что я сплю на тюфяке из опилок, пока она нежится на перине рядом со своим венценосным любовником. Я – сирота, а она родила от него дочь – принцессу всего Мендемая. Правда, об этом я узнаю намного позже.


Детей в Огнемае почти не было. В этом мире дети вообще редкое сокровище. Меня увезли с первыми же обозами в сторону Тартоса. Лишь тогда я понял истинное значение слова рабство. По сравнению с тем адом, который начался для меня здесь, пребывание в Огнемае было сказкой. Все же для любовницы Верховного демона делали исключение и относились ко мне более или менее сносно. Я так и не смог назвать ее «шлюхой верховного», язык не поворачивался. И я бы убил каждого, кто ее бы так назвал, и, тем не менее, я прекрасно понимал, кто она такая и за какие заслуги жила во дворце. В рабстве взрослеют рано. Так рано, что у свободного смертного или бессмертного встали бы дыбом волосы. У бесправных нет возраста. Всем плевать, сколько тебе лет. Если ты вышел из младенчества, стоишь на своих двоих, и на тебе можно пахать или подкладывать тебя под господ, с тобой именно это и сделают. Никто тебя не пожалеет.

Первый же перекупщик, который стащил с меня одежду и осматривал как скот, сказал, что я буду либо красивой и дорогой шлюхой, либо сильным воином и от меня зависит, что именно я выберу. Тогда я плохо понимал, что значит быть красивой шлюхой, но понял через несколько дней, когда моего соседа по клетке надсмотрщики отымели прямо при мне. Он был старше лет на шесть. Подросток. Сейчас я уже не помню его имени, да и называл ли он мне его вообще. Я смотрел, как три здоровенных мужика насилуют двенадцатилетнего мальчишку, как называют его маленькой сучкой и суют в него свои толстые члены, и меня рвало на пол вонючей похлебкой, которой нас накормили с утра. Именно тогда я понял, на что способны взрослые мужчины, и что именно мог проклятый демон делать с моей матерью, удерживая у себя во дворце. О, я все еще мечтал ее освободить из рук монстра… и не понимал, что для этого я должен буду стать монстром сам. А когда я им стал, то она перестала быть для меня матерью. У монстров нет матерей.

Мальчишка не дожил до утра, когда они ушли, он разодрал свою окровавленную робу на длинные полоски и повесился на решетке. Я ему не помешал и не остановил. Тогда я уже точно знал, что, скорее, сдохну, чем позволю сделать с собой то же самое. Я смотрел, как он конвульсивно дергается в предсмертных судорогах и как течет моча по его ногам, и не позвал надсмотрщиков. Когда он замер и его взгляд остекленел, я почувствовал облегчение и какую-то извращенную радость – он им больше не достанется никогда. Он обрел свою свободу. Пусть и такой ценой.

Я просидел в клетке с трупом несколько дней, чувствуя, как он разлагается и рассыпается в прах у меня на глазах, как от жары распухает его кожа, и как мерзко жужжат вокруг него мухи, ползают по его лицу и по телу. Мне не было страшно. Я, наверное, уже тогда получил свою первую порцию персонального безумия. Ночью лежал и смотрел в темноту, а его тело раскачивалось на сквозняке, и верхняя планка решетки скрипела. Но уже тогда я понимал, что бояться надо живых. Я пел колыбельную моей матери нам обоим и смотрел на ступни его ног раскачивающиеся на ветру. Потом я буду долго видеть их перед глазами и вспоминать, что эти твари с ним делали при мне, и как он смотрел мне в глаза, когда засовывал голову в петлю. Он не мог говорить – ублюдки разорвали ему рот.

Трое суток сосед провисел со мной рядом. Ровно столько, сколько нас не кормили и не приносили чистой воды – мы лакали из мисок, прибитых к полу. Карантин перед распродажей на рынке. Рабов кормили лишь перед торгами. Не хотели за два дня переводить на них еду. Мне не дали ни крошки за то, что не позвал на помощь, когда смертный раб повесился.

- Мелкий гаденыш! Дай мне кнут, Гар!

- Не порть товар, Дао! Не трогай мальчишку! Он слишком мал. Испугался, видать. Мелкотню и так не покупают. Испортишь – вообще никто не позарится, придется кормить за наш счет еще несколько лет.

- Пусть вылижет мои сапоги, и я его пощажу. Слышь, ты, звереныш, а ну-ка на колени.

Подошел ко мне и схватил за шиворот, всматриваясь в мое лицо.

- А он смазлив. Личико как у девчонки. Интересно он везде такой красивый? Я бы пощупал.

- Мал еще. Тебе мало этого дохлого смертного? Хочешь испортить и демоненка?

- Тогда пусть вычистит мне сапоги языком. Давай, лижи!

Я харкнул ему в рожу, зная, что мразь не вытерпит и изобьет меня. Я предпочитал, чтоб меня высекли, но на колени перед этой безродной падалью я не стану.

Меня избили железным кнутом с хрустальными шипами. Так я получил свои первые шрамы. Я хорошо их запомнил. Потому что меня повесили рядом с мертвецом в такую же петлю, и, пока я дергался и задыхался, надсмотрщик хлестал меня по всему телу. Конечно, я не умер потому что, в отличие от человека, телепающегося рядом, я все же был бессмертен. С каждым ударом кнута я взрослел. Терпел, стиснув зубы, и понимал, что меняюсь. Что внутри меня что-то горит и воняет дымом. Скорей всего, жалость и остатки человечности, доставшиеся от моей когда-то смертной матери.

- Сучонок, ори! Проси пощады, засранец!

Но я лишь тихо постанывал, кусая губы до крови, но не попросил его остановиться. Я, скорей бы0 позволил содрать с себя кожу и мясо, чем унизиться и взмолиться.

- По лицу не бей! Следы останутся - Гарен с тебя и с меня шкуру спустит. И так не досмотрели одного.

В тот день меня не продали и не продадут. Несколько лет я проработал на шахте из-за никчёмности, как считал мой первый хозяин Гарен, продавший меня низшему эльфу. Я ни на что не годился, слишком был щупл и мал. И он решил, что я могу на него поработать, таская камни в телегах, а потом и махая молотом, пока не сдохну от ядовитых испарений хрусталя, который мы добывали из недр вырубленных нами пещер. В какой-то мере это спасло меня тогда от участи моего соседа, потому что мальчишек продавали в основном на потеху. На шахте умирали даже бессмертные. Мы дышали жидким ядом. Кто послабее начинал разлагаться изнутри. А слабыми были все – нас паршиво кормили и не давали отдыхать. За любую провинность стегали кнутами. На моей спине не осталось живого места. Она была вся изрыта старыми и свежими рубцами, как и плечи, и икры, и грудь. Но в основном, удары приходились на спину, если надсмотрщикам казалось, что мы медленно работаем. Я помню, как к нам привезли партию новеньких. Один из них был бывшим гладиатором с одной рукой – ему отрубили ее по плечо в последнем бою, после которого он стал непригоден, и хозяин продал его на каменоломни, а точнее, на медленную смерть – лучше бы прикончил его на арене, но тогда нельзя было поиметь за раба еще пару золотых. Видать, было мало того, что он приносил, рискуя своей жизнью, раньше вместе с победами. Помню, как впервые почувствовал внутри это дуновение ледяного урагана ненависти к рабовладельцам. К тем, кто возомнили себя выше нас. Ярго рассказывал нам о боях и о великих гладиаторских сражениях рассказывал, что гладиаторы живут иначе и даже могут купить себе свободу. Он подарил мне надежду.

Я сбежал с шахты один. Не помню, сколько мне было тогда лет. Я перестал считать годы, когда понял, что моя мать все равно меня здесь не найдет, да и возраст не имел никакого значения – раб был рабом с пеленок и до самой смерти. И его использовали, как только можно использовать живую игрушку или вещь, пока она окончательно не развалится или не рассыплется на кусочки. Бегство в Арказар означало шанс на новую жизнь. Шанс на то, что меня могут заметить. Интуиция инкуба не подвела. Я дал себя изловить у самых ворот Арказара, и поймал меня не кто иной, как Ибрагим. Бывший управляющий Аша, изгнанный демоном и сбежавший к Эльфам. Хитрая паршивая лиса, сделавшая свои ставки на мою жизнь и свободу.

- Упрямый маленький ублюдок довольно силен. Посмотри, какие у него зубы, Шенгар, а мышцы? Война у него в крови. Это говорю тебе я, Ибрагим.

Демон усмехнулся, сверкая острыми зубами, трогая мою грудь и предлагая меня одному из самых крупных рабовладельцев эльфов. Остроухому низшему ублюдку, поставляющему товар ко двору Балместа.

- Худой и немощный. Сдохнет при первой же тренировке. А ты слишком долго продавал шлюх, чтобы помнить, какими должны быть гладиаторы.

- Он демон-воин, а перекупщик, который отправил мальчишку на шахты, явно об этом не знал. Я подобрал пацана полуживого: или эльфы избавились от него, или он сам сбежал. Думаю, все же он сбежал сам. Да, шельмец?

Шенгар снова перевел взгляд на меня и схватил за подбородок, изучая цепким взглядом работорговца и владельца огромной гладиаторской школы неподалеку от Арказара. Об этом я узнаю намного позже.

- Демон, говоришь? Слишком немощный и мелкий. Звереныш.

- Демон. Инкуб. В этом возрасте способности дремлют, как ты знаешь. Для боев самое оно. Вырастишь смертоносного убийцу на потеху знатным семьям. Мендемай разрастается, слишком долго утопал в войнах. Скоро они захотят зрелищ, и этот звереныш станет одним из лучших. Попомни мое слово.

Шенгар дернул за цепь, заставляя меня подойти еще ближе к низшему и посмотреть в желтоватые глаза, похожие на мокрый песок.

- Как тебя звать?

- Никак.

Я не хотел, чтобы вонючие пасти остроухих марали мое имя. Они не должны его произносить вслух, ибо недостойны.

Едва огрызнулся, тут же получил по зубам рукоятью плети.

- Еще раз спрашиваю, как тебя звать, щенок?

- Никак, – все с той же упрямой дерзостью, сплевывая кровь на его грязные ботинки.

Удары хлыста посыпались мне на спину, голову, пока Ибрагим не перехватил руку Шенгара. Но мне было наплевать. Я уже привык к боли. Никакая боль не поставит меня на колени. Пусть даже не физически, а морально.

- Хватит. Не порть товар, Шен.

- Это не товар, а упрямая падаль, которая завоняет, если не покорится!

Пнул меня сапогом под дых и вышел из сарая. Инкуб склонился надо мной и протянул флягу с водой, но я выбил ее из рук управляющего, а тот захохотал в голос, а потом склонился и схватил меня за волосы, поднимая кверху на вытянутой руке.

- Ты – раб! Хочешь жить – умей управлять своей спесью, и когда-нибудь добьешься славы…а, может, и свободы. А хочешь сдохнуть – я устрою тебе это прямо сейчас. Выбирай!

Он блефовал, и я знал об этом. Чувствовал его ауру, как и он мою. Я был ему нужен, и он собирался меня продать Шенгару.

Я дернул головой, сбрасывая руку Ибрагима, поднял флягу, осушил до дна и вытер рот тыльной стороной ладони. Глядя ему в глаза и отчеканивая каждое слово.

- Когда-нибудь я не дам тебе даже этого выбора.

Инкуб снова расхохотался… и, дернув за цепь, заставил меня все же упасть на колени.

- До этого «когда-нибудь» надо дожить.

И в этот момент я понял, что доживу любой ценой, чтобы убить всех, кто меня обрек на эту участь, чтобы освободить всех несчастных и обездоленных, чтобы получить тот самый трон, который мне обещала моя мать.


ГЛАВА ПЯТАЯ. Арис. Лиат


Восемнадцатый удар.

Я вскинула голову кверху, глядя на тусклое солнце оранжевого неба, словно перевязанного сотнями тонких канатов. Лучи мендемайского солнца беспощадны и обжигающи. Они опоясывают небосвод в это время суток, создавая иллюзию своеобразной клетки, в которой находится любая живая душа.


Двадцатый удар.

Смертные, вампиры, эльфы, демоны, звери и даже птицы, не решающиеся взлететь к облакам, вспыхивающим изредка оранжево кровавыми полосами – все равны перед жестокостью светила.

На рассвете Мендемай пылает, безжалостно сжигая в своём пламени всех тех, кто оказывается недостаточно силён, чтобы продолжить идти по своей дороге, несмотря на то, что полыхает кожа и сгорают дотла кости.


Двадцать второй.

Солнце касается острым лезвием-лучом моих губ, будто рассекая их, и я опускаю взгляд на своеобразную сцену, установленную в середине площади. Представление, которое здесь дают не так часто, так как обычно подобная демонстрация силы бывает лишней. Но не с ним.


Двадцать пятый удар плетью.

Не с бывшим пленником эльфов, возомнившим себя равным своим господам. Самая страшная ошибка, которую только может допустить раб.


Двадцать шестой удар.

Он стискивает зубы, не издавая ни звука, и я думаю о том, что этот воин из тех, кто будет идти вперед, даже горя заживо.


Тридцать первый удар плетью.

Не отрывает взгляда от моего лица. А я смотрю на его желваки и крепко сжатые челюсти. Я должна испытывать к нему жалость, возможно, презрение или же удовольствие. Но я лишь продолжаю смотреть на капли пота, стекающие по его вискам, на мокрые волосы, на ладони, которые он сжимает в кулаки с каждым нанесенным ударом и тут же разжимает, прерывисто выдыхая. Так, словно ему больно даже дышать.


***

Я знал, что это будет за наказание. Обычная порка непокорных грязных тварей, к которой я привык за свою жизнь. Я не помнил, сколько таких перенес, и не помнил, сколько шрамов на моей спине. Мне было плевать. Точнее, я любил боль. Иначе вынести существование гладиатора невозможно. Нужно научиться воспринимать пытки по-другому. Каждый удар, ожог, порез – это доказательство того, что ты жив, и это напоминание о том, кто ты есть и кем не должен быть. Запомнить каждое пронизывающее ощущение вспарывающей кожу плетки, чтобы потом в ушах свистело, когда я буду давить под ногами кости тех, кто поднимал или приказывал поднять на меня руку.

Я научился испытывать физическое возбуждение от боли, она меня бодрила как красный порошок, которым нас снабжали после победы или перед секс-марафоном с озабоченными суками, делавшими на нас ставки, чтобы потом забрать победителя в свой шатер. Кто-то счел бы этой наградой, но не гладиатор. Мы все знали, что иногда лучше проиграть на арене, чем попасть в лапы одичавшей от скуки и упивающейся своей властью омерзительной и развратной твари.

Выжить после таких развлечений можно было, лишь научившись получать от них удовольствие. И я получал, представляя, пока меня полосовал хлыстом такой же плебей, как Эйнстрем, когда такая же хозяйка в это время остервенело сосала мой член, как сниму с этой суки кожу живьем, изрешечу мечом, делая в ней отверстия, и оттрахаю каждую из этих дыр, пока она еще будет жива. А потом залью в них кипящий хрусталь. Когда я сбежал от эльфов, это была именно такая вечеринка после боя, который я выиграл. Хозяйку вряд ли кто-то сможет опознать по телу. Точнее, по тем кускам, которые от нее оставил я. Окровавленный, измазанный и своей кровью, и кровью растерзанных нами господ, я вел за собой десятерых гладиаторов…Вел прямо в лапы вампирам-перекупщикам. Намеренно. Чтоб эта высокомерная стерва купила меня, и чтобы рано или поздно я так же изуродовал и ее труп. Впрочем, насчет нее у меня появилось и много других интересных планов.


Когда первый удар полоснул по спине, я поднял взгляд на Лиат, чтобы подпитаться её эмоциями. Любыми. Не важно, что она чувствует, сейчас для меня это означало ненависть. Запомнить и вернуть сторицей. Возможно, кто-то считает, что с женщинами не воюют. Это ошибка. Не нужно их недооценивать. С ними просто воюют иначе. Я ожидал прочесть в ее глазах триумф, но в них не было ровным счетом ничего. То ли она закрылась, заблокировала свою ауру, то ли ей это не приносило удовольствия. Тогда в чем кайф? В чем эта адски красивая змея получает свою долю удовольствия? Ведь слабости есть у всех.

А я всё не сводил с неё взгляда и чувствовал нарастающее возбуждение вместе с дикой яростью и крепнущей эрекцией. Смотреть на нее и представлять, как подвешу точно так же к столбу и буду трахать, пока она извивается на цепях, истекая кровью и проклинает меня и тот день, когда увидела впервые.

Боль нарастала все сильнее. Я слышал, как лопается собственная кожа, как трещат сухожилия, как шипы царапают кости. Возбуждение вместе с адским страданием. И чем сильнее удар, тем ярче боль и жажда сорваться с цепи, чтобы разложить эту венценосную шлюху прямо на красном песке, залитом моей кровью, и отыметь, пока не сдохнет подо мной. Но это было бы слишком просто для дочери Аша Руаха. Кровь за кровь, позор за позор и смерть за смерть. Перевел взгляд на ее подружку и облизал окровавленные губы, скалясь в жуткой ухмылке. Напряглась, тяжело дышит. Потекла тварь. К такому типу я привык. Таким меня продавали. Тоже хороша. Сочная, округлая.

А Лиат... Я еще не понял, кто она и какая. Снова посмотрел на сестру - отводит глаза, а на мою спину опускается еще один удар. И в этот момент она поднимает руку, останавливая палача. Передышка. Стискиваю зубы крепче. Не люблю передышки. Они меня злят. Дают расслабиться и впустить боль глубже. Особенно, когда настроился на беспрерывную агонию. Идет ко мне. А я тряхнул головой, сбрасывая капли едкого пота с глаз и глядя на эту царственную походку затуманенным взором. Сканируя ее пьяным от боли взглядом. От маленькой ступни, выше и выше по колену, к крутому бедру, к тонкой материи туники, облепившей ноги и мягко обрисовавшей треугольник, где они заканчиваются.

Боль вгрызлась в кожу. Градус адреналина понизился. Кажется, мне собираются предложить сделку. Поднял взгляд еще выше, к высокой груди под золотой материей, к выпирающим ключицам, острому подбородку, полным губам.

Член дернулся под грубой тканью штанов. Представил, как она берет мой член этим порочным ртом, пока на мою спину опускается плеть. Определенно, я бы кончил на эти губы, думая о том, как выдеру потом её сердце, испачкаю своей спермой и отправлю ее отцу и матери в подарок.

      «Твой сын воскрес, МАМА. Ты соскучилась по нему? Нет? Кого бы ты предпочла видеть мертвым? Меня или ее? Риторический вопрос».

Посмотрел на сестру и дернулся на цепях.

Чего ты хочешь, стерва? Ты ведь определенно что-то придумала. Прищурился, ощущая, как солнце начинает жарить открытые раны, и стиснул челюсти до хруста.


***

Я не знаю, почему я так решила. Почему захотела завершить эту прилюдную экзекуцию зарвавшегося раба. Впрочем, мне никогда не приносили удовольствие подобные мероприятия. Они всегда были, скорее, воспитательной мерой...если не для наказуемого, иногда не пережившего их, то для всех остальных рабов, которые на следующий после подобной демонстративной пытки день проходили строем возле висящего на столбах бездыханного тела провинившегося.

Вот и сейчас мне захотелось получить то, ради чего была устроено сегодняшнее представление. Его публичное раскаяние и признание своей вины, а не боль и реки его крови.

Подошла к нему, глядя на часто вздымающуюся грудь, на капли пота на шее, стекавшие на мускулистое тело, на напряжённо поджатые губы.

- Ты с достоинством выдерживаешь свое наказание...воин, - склонила голову набок, пытаясь прочитать его эмоции по глазам. Но там, кроме презрения и ненависти, больше ничего, - И у тебя есть возможность прекратить его прямо сейчас.

Взглядом коснуться крепко сжатых в кулаки ладоней. Металлический запах крови ударил в нос, и я едва сдержалась, чтобы не поморщиться и не приказать Эйнстрему отстегнуть парня от цепей.

- Если, конечно, ты признаешь свою вину и раскаешься.


***

Я рассмеялся. Тихо. Не в голос. Потому что все же не идиот, и сдохнуть пока не планировал. А она была бы вынуждена снести мне башку, унизь я ее публично. Для публичного унижения пока не пришло время. Демонстративно осмотрел ее с ног до головы и хрипло прошептал не вслух, а у нее в сознании:

"Мне не в чем раскаиваться, - аккуратные брови принцессы поползли вверх…да, детка, я - инкуб. Тебе не кажется, ты меня слышишь, - Сними с меня эти цепи, и я сделаю то же самое снова. Тебе ведь понравилось. А я обещал наслаждение. Я всегда, - тряхнул головой, чтобы пот не мешал смотреть на нее, затекая в глаза, - выполняю свои обещания...Госпожа Лиааааат".

От боли подрагивал каждый мускул. Передышка погрузила прямо в пекло. Со стороны вряд ли кто мог бы понять, что я говорю с ней...глядя в ее золотисто-карие глаза и видя, как беснуется в зрачках пламя.

"Наказывай до конца. Я никогда не раскаиваюсь в своих поступках. Сожалеют только глупцы".


***

Вспышка злости. Десятки вспышек. Коротких, но сильных. И каждая резонансом под кожей, заставляя стиснуть пальцы, чтобы не ударить мерзавца по щеке. Но всё это после того, как услышала его голос в своей голове. Хриплый. Тихий. Самоуверенный. Отчаянно наглый поступок. Куда более дерзкий, чем даже его слова. Слова можно высечь из него если не пятьюдесятью, так сотнями ударов, можно вырезать их из памяти говорившего вместе с кусочками его же языка...Но вот так, без разрешения вторгаться в сознание своей госпожи? Медленно выдохнула, запрещая себе отхлестать подлеца по щекам – после подобного я вынуждена была бы вынести ему смертный приговор. А мне всё же не хотелось лишаться такого сильного бойца. Да и мысль о том, что именно такие наглые на цепях, как правило, чаще всего оказываются не просто смелыми в битве, но и фанатично преданными, плясала на задворках сознания.


"Видимо, рабу понравилось испытывать боль, и он наивно желает продолжить этот процесс? Хорошо."

Кивнуть Эйнстрему, вскинувшему руку с плетью:

- Еще двадцать ударов.


И новый отсчёт. Уже стоя вплотную перед инкубом. Не обращая внимания на капли крови, брызгами оседающие на моей коже.

"В таком случае наслаждайся по-полной, инкуб. Наслаждайся и цени щедрость своей Госпожи"


***

Я продолжал с ней говорить. Мне это было нужно. Мне нравилось слышать ее голос у себя в голове. Это было интимно. Это был, мать вашу, секс. Она этого еще не поняла, но в тот момент, когда принцесса Мендемая ответила рабу так, чтоб не услышал никто вокруг, она стала ему равной. Потому что раб не достоин даже ответа вслух. Но я ее заставил. Это был определенный риск, только Лиат все же умная, несмотря на то, что попалась в ловушку. Если бы она обрушила на меня свою ярость, то каждый бы понял, что я только что сделал. Ей бы пришлось меня убить...а она этого не хотела. Ценный воин. Ей нравилось, как я дерусь, и тщеславие затмевало разум. Победа прежде всего, а что ее принес последний конченый ублюдок, не имело никакого значения, пока ее имя орут с трибун и скандируют ее же гладиаторы.

"А разве ты сама не получаешь сейчас наслаждение? Признайся, ты бы хотела, чтобы я орал от боли? Или умолял тебя пощадить меня?"


Вздрагивал от очередного удара и смотрел на ее тонкий профиль. Дьявольски красивая сука. Охренительно красивая. Настолько красивая, что ее красота могла бы быть проклятой анестезией. Стискивал зубы сильнее, только бы не застонать, потому что боль становилась невыносимой, переходила за рубеж сорока плетей, когда терпеть становится сложно и практически невозможно. Палач начал растягивать удовольствие, чтобы вымотать меня и заставить начать орать. Но я бы, скорее, откусил себе язык, чем издал хотя бы звук.


***

Взгляд зацепился за сильную руку Эйнстрема, взметнувшуюся вверх, за длинные смуглые пальцы, обхватившие рукоять плетки. Он явно наносил удар за ударом, не жалея, а больше получая удовольствие от процесса. Но проклятый ублюдок предпочитал корчиться в агонии молчания, но не произнести ни звука. А он горел в этой агонии. Я видела это по его глазам. Закрывшись, чтобы не ощутить его боль кожей, но давая себе возможность услышать голос в голове. Испытывая к самой себе злость и непонимание, почему вообще позволяю этому рабу подобное. Но мне хотелось его сломать. Хотелось заставить признать свою никчёмность передо мной и мою власть над ним. И в то же время я знала, как только он сломается, я потеряю к нему любой интерес.

Снова смотреть на его лицо, залитое кровью и потом, невольно отмечая, что даже гримаса боли не портит его. Наверняка, он был любимчиком у своих прежних господ. Таких красивых рабов обычно использовали не только как воинов, но и как постельные игрушки. И не только женщины, но и мужчины. Всё же ощущение власти вскрывает самые низменные качества личности. Из десятков тысяч обладающих властью не наберется и десяти, использующих её во благо окружающим. Алчность, жестокость, извращенность...самые страшные качества, присущие тем, кто взирает сверху вниз на народ, на слуг, на рабов.

И почему-то от мысли, что это идеальное тело использовали для сексуальных утех, становилось не по себе. Ломали ли его? Скорее, нет. Скорее, он соглашался добровольно. Но такие, как Арис, навряд ли простят обидчику даже толики унижения.

"Ты слишком высокого о себе мнения, раб, если считаешь, что можешь доставить мне удовольствие...любым способом".

Отвернуться и пройти к своему месту, усаживаясь на своеобразный трон из темного камня. Достала платок и вытерла лицо, не сводя глаз с раба и закрыв от него своё сознание.


***


Я почувствовал ее разочарование. Она уже знала, что я не извинюсь. Ей стало неинтересно. Точнее, Лиат уже понимала исход экзекуции, и это было ее поражение. На коленях стою я, и все же проиграла она, притом дважды. Первый раз, когда не убила за то, что влез в ее мозги, и второй раз сейчас, когда поняла, что не хочет меня убивать. А я чувствовал всплеск похоти и ненависти. И оба чувства естественны для меня уже долгие десятки лет. Я привык к ним, как она привыкла отдавать подобные приказы. И, да, она была права - удовольствия я ей не доставил. Она не получила то, что хотела. Зато она его доставила мне. Несмотря на дичайшую, адскую боль, я испытывал наслаждение, и мой член стоял, как каменный. Я отымел маленькую принцессу ментально именно в ту секунду, когда она больше ни черта не смогла со мной сделать. Грозный воин? Жестокая стерва? Я видел и пожестче и поизвращенней. Может, все остальные и дрожат от звука ее имени, падают ниц к ее ногам, но я понял, что Лиат Руах не так страшна, как мне расписали. В чем подвох, я пока не знал…

На последних ударах прокусил щеки почти насквозь, и изо рта полилась кровь. Она видела. Смотрела мне в глаза, а я ей.

"Ты права - наслаждение получаю сейчас все же я, а не ты, и за это я готов попросить у тебя прощения".


***

Сорок восьмой.

Я должна испытывать негодование за эту наглость, до сих пор не исчезнувшую из его глаз. За вызов, которым светится темно-серый взгляд. Совсем скоро он начнет полыхать языками пламени. И я хочу эту ярость. Пятьдесят второй удар.


Посмотрела на Эйнстрема, кивнув головой и снова переводя взгляд на раба. И уже через секунду улыбнуться, когда он всё же зашипел от боли. Плеть с девятью хвостами, на конце которой установлены шипованные шары. Их опускают в специальную кислоту с малой долей хрусталя, долгое время не позволяющей регенерировать коже. Такие раны останутся на его спине, как минимум, на неделю.


Пятьдесят третий удар.

И я невольно вздрагиваю от звука вонзающихся со всей силы в его плоть и кости металлических шипов. Смотреть на его лицо, на дрожащие от напряжения скулы, вздувшиеся на шее вены, которые, казалось, сейчас лопнут. Смотреть, как стекает по бокам его кровь на раскалённую солнцем землю...и чувствовать не такой ожидаемый сейчас триумф, а сжимающую грудь жалость.


Пятьдесят четвертый удар.

Позволить себе осторожно, очень медленно, коснуться его ауры и изумлённо выдохнуть. Ему больно. Ему адски больно, но этот упрямец терпит эти муки, не желая показать свою слабость. Продолжая бросать мне вызов, каждый раз, когда вскидывает голову после удара плеткой.


- Лиат, ради всех демонов Ада, достаточно! Ты испортишь мальчику товарный вид.

Умоляющий шёпот Тираны заставляет повернуться к ней.

- А у меня на него планы.

- В таком случае пересмотри их. У меня тоже на этого воина планы!

- Лиат Руах решила опробовать самца, наконец? Да, - она кокетливо повела плечиком, глядя на извивающееся от боли тело воина, - перед таким сложно устоять. Поделишься своими планами?

- В подробностях, моя дорогая.

Снова посмотреть на воина и сдержать улыбку, когда я физически ощутила его готовность застонать…мне показалось, что сейчас, вот сейчас я услышу его полный боли стон…но мерзавец прокусил насквозь нижнюю губу клыками, но смолчал. Мысленно напомнить себе, что нельзя восхищаться настолько заносчивыми рабами.

- В моих планах привить этому неотёсанному эльфийскому ничтожеству уважение к своей новой Госпоже. Не более того.


Захотелось стереть этот неприкрытый триумф в глазах, заплывших его же кровью...И Эйнстрем чутко уловил моё настроение, вопросительно подняв брови и вскинув кверху ладонь с плеткой. Еле заметно качнуть головой, не позволяя сделать следующий удар. Каким бы дерзким ни был этот ублюдок, он с достоинством выдержал наказание, от которого любой другой упал бы на колени ещё в самом начале и слёзно скулил бы о пощаде.

Последний взгляд на раба, обессиленно висевшего на цепях, но до последнего продолжавшего смотреть с вызовом в мою сторону, и я поднялась со своего места и оглядела шеренгу из воинов, полукругом оцепивших место представления.

Всего несколько мгновений, чтобы пробежаться по лицам новичков и с неким сожалением увидеть на них животный ужас и смирение.

- Воины, - мельком разглядывая хорошо знакомые лица своих преданных солдат, стоявших в этом строю далеко не из-за клейма, выбитого на их плечах, - мои преданные воины...Вам всем известно, почему этот боец, принесший победу своей Госпоже, удостоился сегодня такой участи. Участи, которая ждёт каждого за драку. За порчу имущества своей Госпожи. Какими бы благами вас здесь ни наделяли...какие бы почести ни возносили вам за победы...каких бы женщин вам ни подкладывали в постель за них...Никто из вас не смеет покуситься на то, что принадлежит мне. Ваши победы. Ваш триумф. Ваша преданность. Ваше здоровье. Ваша жизнь. Но сегодня вы стали свидетелями не просто наказания оступившегося раба, - указать движением руки на Ариса, которого сорвали с цепей так, что он обессиленно упал на колени, и тут же вскинул голову вверх, глядя всё с той же ненавистью на меня и опираясь на явно затекшие ладони, пытаясь встать на ноги, - не просто узнали, что ожидает вас в случае предательства или неуважения, оказанного своей госпоже, но и увидели пример самой настоящей стойкости, которой только может похвастаться настоящий воин.

Повернуться к истерзанному инкубу, пошатывавшемуся и уже поднявшемуся с одного колена. Медленно хлопнуть в ладони, дождавшись, когда мои солдаты повторят за мной это движение и, не глядя больше на Ариса, направиться в здание цитадели.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. Арис. Лиат


Пришел в себя не сразу, спустя несколько дней после окончания казни. Мне вкололи какую-то дрянь, от которой регенерирует кожа, но с цепей не сняли. Распяли голого в клетке на железном щите со специально вбитыми в стену кольцами для цепей. Наказанных рабов держали в подвале в сырых темницах, как диких зверей. Но сейчас я здесь был один и свежего запаха демонической крови не чуял. Значит, других узников уже либо казнили, либо их здесь давно не было. Но в это трудно поверить. У моих бывших хозяев клетки ломились от наказанных рабов, стонущих от ран и подыхающих с голоду, а иногда и гниющих заживо. Впрочем, Лиат могла быть экономной и убивать виноватых сразу же. Кровь для гладиаторов обходилась довольно дорого. Нас не прокормишь смертными. Поэтому у многих хозяев рабы-демоны умирали в жутких мучениях. Когда-то и я гнил с голоду, разлагался живьем, потому что мои клетки начали пожирать сами себя. Так устроена наша раса. Бессмертие в нашем мире весьма и весьма условно. Просто нужно знать, КАК убивать.

В первый же день, когда пришел в себя, меня облили ледяной водой, смывая засохшую кровь и ускоряя регенерацию тканей.

Все делал этот плебей Эйнстрем лично. Несомненно, по приказу своей хозяйки. Странно, но он меня ненавидел. Странно, потому что я - раб и не должен вызывать никаких эмоций, кроме презрения или снисхождения, у свободного демона. Я не знал, чем его так разозлил. Но его ненависть я чувствовал кожей, едва тот входил с ведром воды и пакетом крови в мою клетку. Я так понял, что меня поручили заботам Эйнстрема, хотя этим могли заниматься помощники.

Он швырял пакет крови мне в лицо, заставляя впиться в него зубами и, прокусив, пить, задрав голову, а потом выплевывая на пол к его ногам. Первый раз подонок решил поиграться и швырнул так, чтоб я не поймал. На второй я сам не стал ловить, и ему пришлось сунуть пакет мне в клыки.

После трапезы ублюдок обливал меня ледяной водой, а потом пристально смотрел на меня, и я видел, как сильно ему хочется вырвать мне сердце. Правда, пока еще не понимал, за что. Но это было довольно интересно и даже забавно.

- Эй, игрушка принцессы, ты неравнодушен к мужикам? Поэтому я вишу здесь голый? Или тебе приказали меня рассматривать? За член подержаться не хочешь?

- Заткнись, ничтожество. Ты слишком языкаст. Когда-нибудь твой язык пойдет на корм церберам.

- А твои яйца не пошли им на корм? Ты евнух или просто импотент? Она ведь не дает тебе, да?

Демон оскалился и выхватил плеть, но тут же медленно опустил. Потому что на лестнице послышались шаги, и лицо Эйнстрема превратилось в каменную маску. И он, и я поняли, кто спускается вниз. Не по шагам. По запаху. Он взорвался в венах плебея ярко-кровавым адреналином, и я злорадно ухмыльнулся:

- Влюбленный палач? Надсмотрщик за рабами, мечтающий трахнуть свою хозяйку? Как трогательно и обреченно.

Я усмехнулся, дергая цепями, а он оскалился, глядя на меня. Я так понял, что сдержанной эта туша была только со своей хозяйкой, а так - это еще та бешеная псина.

- Может, прикажешь меня одеть, прежде чем сюда войдет гостья? Или ей не впервой?


***

Я спускалась вниз по длинной витиеватой лестнице и медленно считала ступени, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Что угодно, только бы не думать о том, почему меня снова тянет туда. Увидеть мерзавца, который уже несколько дней томился в подвале Цитадели. Почему пару раз я находила себя бредущей вокруг темницы и, разозлившись, убегала в конюшню, чтобы, взяв Астарота, гонять на нём до самого вечера. Так, чтобы бьющий в лицо горячий ветер уносил в кроваво-красный закат все ненужные мысли.

Хотя, конечно, я придумывала себе оправдания. И то, что хотела взять своеобразный реванш за произошедшее во время его экзекуции. Пусть никто не понял, что тогда случилось…но мне было достаточно представить его самодовольную ухмылку, и изнутри поднималась злость, острое желание поставить мерзавца на место. Нет, не физической болью. И не публичным унижением. Просто показать донельзя самоуверенному засранцу, что я далеко не те самки, к которым он, наверняка, привык: глупые, поверхностные и текущие только от одного вида обнажённого мужского тела.

Ещё я обманывала себя тем, что должна была проверить состояние воина, за которого заплатила немало денег и на которого возлагала так же немалые надежды.

А потом пришлось признаться себе, что я хотела понять, какого дьявола этот несносный ублюдок снился мне практически каждую ночь. Приходил в снах настолько необычных...настолько непривычных для меня, что я вскакивала на постели, возбужденная и с чувством полного разочарования, что эти сны закончились. При воспоминании о последнем, краска прильнула к щекам. Говорят, держать инкуба в плену - всё равно что играть с огнём. Не знаешь, в какой момент он перестанет тебя греть и начнет сжигать заживо.

Но меня с детства учили тому, что нет ничего прекраснее огненного цветка - символа моего рода, и я знала, что смогу укротить даже это пламя, чего бы мне это ни стоило

Спустилась вниз, и дверь распахнулась прямо передо мной - Эйнстрем почувствовал моё приближение. Сдержанно улыбнулась ему и направилась к воину, прикованному цепями к стене, с голым торсом и с набедренной повязкой, явно наспех завязанной вокруг узких бёдер. Завязанной настолько низко, что казалось, если приглядеться, то можно увидеть полоску темных волос.

Встряхнула головой и, повернув шею в сторону Эйнстрема, приказала помощнику удалиться, раздражённо отмечая волну недовольства, которую тот не удосужился скрыть, явно несогласный с моим нахождением здесь. Знал бы этот пленник, что за последние месяцы стал первым «гостем» нашего подвала. Последним был жестокий воин, изнасиловавший и до смерти убивший несколько смертных девочек, не достигших даже пятнадцати лет. Для него стало откровением, что мой приказ не трогать людей, был далеко не шуткой. Именно об этом он кричал, прося пощады и извиваясь на таких же цепях, пока Эйнстрем выжигал клеймо раба на его спине.

Дождавшись, когда за спиной захлопнулась дверь, подошла ближе к раскрытой двери клетки, в которой висел Арис.

- Жив и практически невредим, - медленно оглядеть его снизу вверх, стараясь не задерживаться взглядом на длинных мускулистых ногах, на плоском животе, казавшемся стальным, с кубиками пресса, заработанными годами тренировок, на груди с темными сосками и мощной шее. Спутанные пряди темных волос падают на загорелое лицо с яркими серыми глазами. Я никогда не думала, что серый цвет может быть настолько ярким. Ослепительным.

Взгляд на саркастически усмехнувшиеся полные губы, и медленно выдохнуть, отворачиваясь от него и протягивая руку к плети, лежавшей на столе рядом с клеткой.

- Но осознал ли свою вину, инкуб?

Шагнув вперёд, рукоятью плети медленно провести по ключицам - одной, второй и остановиться под подбородком, поднимая его вверх, улыбнувшись всплеску его ненависти и похоти, оседающей на коже невидимыми каплями.


***

Забавно. Пришла ко мне сама, лично. Неожиданно и весьма странно. То, как ее плебей поспешил раболепно уйти из клетки, вызвало волну презрительной жалости. Иногда не нужно быть в цепях, чтобы стать рабом женщины. Достаточно ощущать цепи у себя на сердце...Мой отец поплатился за это своей жизнью. Я никогда не повторю его ошибку. Я сам люблю затягивать ошейники на венценосных шеях и смотреть, как жертвы приоткрывают свои дивные рты в недоумении и непонимании, какая дьявольская напасть обрушилась на них.

Моя последняя хозяйка была наглядным примером того, как ломается личность и как власть уходит в руки жертвы, и уже становится непонятно, кто и чей хозяин. Я обожал эту игру. И я всегда в ней выигрывал. Потому что ценой была моя жизнь и моя цель. И я играл грязно. Настолько грязно, что иногда самого тошнило от тех извращений и мерзости, в которые я окунался день за днем.

Посмотрел на Лиат исподлобья, и почему-то подумалось, что вряд ли она участвует в таких играх. Хотя я мог и ошибаться. Как всегда, выглядит так, словно только что снизошла с поднебесья в самую бездну. Сегодня в белом. В ослепительно белом платье, прикрывающем золотисто-смуглую кожу двумя кусками материи на груди и в то же время длинной юбкой в пол, создающей при ходьбе своей тяжестью приятное шуршание по каменным плитам.       Одновременно и восхищает, и вызывает ненависть этим нарядом, в котором спустилась в грязную клетку к рабу, показывая свое несомненное превосходство.

Королева в пристанище нищего и голодного во всех смыслах этого слова. Она вообще понимает, как дразнит монстра в клетке, или она намеренно это делает, чтобы держать на коротком поводке за самые яйца? Наверное, это работало с другими безотказно. Что ж, кареглазая малышка, я сломаю твою систему. Слишком ты юная и неопытная, чтобы всегда и во всем выигрывать.

Осматривает с ног до головы, и я слежу за ней пристальным взглядом, пытаясь уловить ее ауру. И не могу. Закрылась от меня. Значит, есть что скрывать.

Усмехнулся, а она потянулась за плетью.

И у меня под ребрами полоснуло возрождающейся злостью. Если ударит лично, когда выберусь отсюда, отрублю ей руки. Интересно, малышка понимает, что я на это способен?

Но она лишь провела рукоятью по моей груди, глядя мне в глаза, и на дне ее черных омутов заблестел влажный лихорадочный блеск.

Голос ниже на несколько тонов и вибрирует, проникая под кожу. Медленно взглядом по её открытому лицу.

Она невероятно красивая с обнаженной шеей и аккуратными раковинами ушей, с собранными в хвост длинными черными волосами. Скольжу взглядом по губам, по высоким скулам, по острому гордому подбородку, по грациозной шее к высокой упругой груди, едва прикрытой материей. Несколько секунд голодным взглядом пытаясь определить ее округлость и размер...словно в ответ, её соски натягивают тонкую ткань, и у меня болезненно каменеет член. Потому что ее грудь безупречна. Я мысленно сбрасываю полоски ткани в стороны и вижу ореолы сосков…б***ь, я хочу их увидеть по-настоящему. Она нарочно надела это гребаное платье, чтобы заставить меня осатанеть от похоти и осознать свое ничтожество перед высокородной шлюхой с идеальным телом.

Вскинул голову, звякнув цепью в ошейнике, глядя ей в глаза. У нее сегодня они немного иного цвета. Золотисто-медовые с оранжевыми прожилками огня. Вблизи такие яркие и манящие, что я чувствую, как они не дают отвлечься и вынырнуть из их глубины.

- Пришла проверить, осознал ли? Рискнешь освободить от цепей? Или боишься?


***

Всё же это было непередаваемое удовольствие...эта игра слов с ним. Когда каждое предложение несет в себе двойной, тройной смысл. И впервые я не знала, одержу ли я победу в этой игре или потерплю поражение. И именно эта неопределенность будоражила, заставляя дышать всё глубже. Заводила похлеще любых самых пошлых намеков или же самых красивых комплиментов. Всегда презирала и первое, и второе. Как, впрочем, и откровенную наглость. Но вот этому голодранцу удавалось не просто заинтересовать, но и вызвать желание продолжить разговор. Потому что я интуитивно чувствовала – за этой дерзостью стоит нечто большее, нечто слишком темное, слишком сильное, чтобы не захотеть окунуться в этот мрак, развести его, разложить на атомы, сделав его понятным для себя.

Усмехнулась, поднимая взгляд к его глазам, и тут же едва не задохнулась, увидев в них не привычную уже и ожидаемую ярость, а такой же интерес, как и у меня...и кое-что ещё. Кое-что, на что я сознательно рассчитывала, выбирая наряд. Голод. Мужской голод.

Подавила в себе желание схватиться за горло, прикрывая грудь рукой, когда он многозначительно посмотрел в вырез платья. И в то же время не закусить губу, когда под этим откровенным взглядом соски напряглись до боли.

- Скорее, не захочу, - пожала плечом, обводя плеткой его губы...такие чувственные...Сколько раз они снились мне за эти дни. Эти порочные губы. они танцевали на моей коже, прикасаясь там, где не прикасался никто и никогда...и вызывая ощущения, при воспоминании о которых становилось горячо в низу живота. Медленно выдохнуть, стараясь согнать это наваждение. Это самое настоящее наваждение, вызванное особенностями его вида. Не более того, Лиат. Просто не реагируй на это воздействие, игнорируй, покажи, в ком течет кровь верховного демона.

- Слышал ли ты, инкуб, о том, какое наказание грозит вашему виду за использование чар?


***

Дразнит. Вот теперь она меня дразнит. Как женщина. Это уже не просто игры с рабом. Я вижу, как потемнели её зрачки и подрагивают длинные ресницы, а надменный взгляд стал, как патока, густым, вязким, словно она возбуждена. Обводит мои губы плеткой и смотрит именно на них. Пристально так. Как будто не может оторваться. Я так же посмотрел на ее губы и вспомнил, как целовал их не так давно. Во рту выделилась слюна, и свело скулы. Звякнул цепями, проверяя их на прочность. Пару болтов расшатались еще с ночи. Впрочем, бежать я не планировал, я слишком стремился сюда попасть.

Поднял взгляд снова на ее глаза и прищурился. Я не понимал, о чем она говорит.

- Использование каких чар и когда? Или ты нашла еще одну причину наказать меня, Госпожа-а-а-а? Что тебе доставляет удовольствие больше: смотреть, как меня бьют или лицезреть, как вишу перед тобой на цепях почти голый?


***

Невольно проследить за движениями его рук, за тем, как перекатываются мускулы, когда дергает на себя цепи, и тут же отвести глаза, потому что он поймал этот взгляд и снова усмехнулся. Замолчала, пытаясь собраться с мыслями, понять, почему рядом с ним теряется привычная маскировка, истончается, прокалываемая лезвиями его слов. Я привыкла так общаться с мужчинами: обдуманы каждое слово, каждый поворот шеи, каждый взгляд и движение рук. Автоматические действия, позволяющие добиться любой цели при общении с представителями мужского рода...Действия, которые этот негодяй нивелировал одним своим присутствием, заставляя забыть отработанную схему.

Снова быстро посмотреть на его губы, слегка искривленные в улыбке, опуская вниз к его ключицам плеть.

- Разве ты не знаешь, что за настолько грубые нарушения инкубов приговаривают к смертной казни. И не просто убивают, - скользя ладонью вниз, обводя его грудь, цепляя рукояткой маленький темный сосок, - а делают это, - слыша, насколько охрип собственный голос, - самыми позорными, унизительными для мужчины способами. Я вижу ненависть в твоих глазах, инкуб. - снова в его глаза, где в клубах темной ярости затаился очевидный вопрос...делает вид, что не понимает, о чем я? Испугался? Навряд ли. Этот несносный, скорее, во всеуслышание заявит, что совершил преступление, в котором на самом деле участия не принимал, чем позволит кому бы то ни было усомниться в его наглости, которую он явно путал со смелостью.

- Неужели соблазн мучить свою Госпожу во снах стоит подобной позорной участи?


***

Я понял, едва ее взгляд снова спустился к моим губам. Понял, и меня обдало голодным жаром. Все тело. От макушки до лодыжек. Волной похоти. И эта плеть в ее руках вызывает уже привычные волны возбуждения. Нет, не рефлексом, а скорее, тем, что она именно у нее в руках. Эфемерная власть надо мной. Зашипел, когда царапнула сосок рукоятью, и почувствовал, как член дернулся ей навстречу. Голос...я улавливал его тончайшие вибрации вместе с изменившимся запахом. Воздух взорвался ее ароматом возбуждения. Терпким и таким же вязким, как и её ядовитый затуманенный взгляд. Мне стало тяжело дышать, и я шумно втянул ее аромат. Так, чтоб она это увидела и услышала, повел носом, закатывая глаза и ухмыляясь.

- Маленькая принцесса видит меня в своих снах и думает, что это мои чары...что именно ты видела? М? Насколько далеко я зашел с тобой в них?

Наклонился вперед, натягивая цепи и уже слыша, как прокручиваются на одной из них болты, ослабляя натяжение. Если сильнее дернуть, я вырву их на хрен из стены.

- Только проблема в том, что несколько суток, Госпожа, я висел на этих цепях дохлым мясом, и моя регенерация завершилась лишь пару-тройку часов назад. Ваш плебей вам расскажет, если вы, конечно, не постесняетесь у него спросить.

Подался вперед и впился глазами в ее глаза так цепко, что не давал ей даже моргнуть.

- Насколько близка Госпожа со своим надсмотрщиком...и откровенна с ним?


***

Иии...я снова отступила. Когда он резко вперед наклонился. Отступила и тут же мысленно выругалась, кляня себя за слабость. Очередную рядом с этим самоуверенным мерзавцем. Жалкие мгновения борьбы с самой собой, чтобы потом застыть от произнесенных им слов. Застыть и судорожно сглотнуть.

Ложь. Он лжет. Я знаю, что его слова не могут быть правдой. Иначе...иначе он стал первым мужчиной, кроме моего отца, которого я видела во сне. И не единожды. Да еще в настолько откровенным. Но это просто невозможно! Я никогда не прикасалась к демонам-рабам…фантазировать о подобных ему? Скорее, солнце Мендемая покроется толстой коркой льда, сквозь которую не пробьётся ни один его беспощадный луч.

Ублюдок продолжает демонстративно втягивать воздух, а мне кажется, я ощущаю, как его дыхание касается моих плеч, рук, нагло ласкает моё лицо. Обволакивает его легчайшими прикосновениями, вызывая сотни мурашек.

Так же, как и его голос, бархатом опускающийся на мою кожу. Задаёт вопрос, удерживая мой взгляд, и я чувствую, как сковывает тело нежеланием стряхнуть с себя это воздействие. Да, он продолжает довольно нагло применять свою силу, подвешенный на цепях в клетке, не показывая и доли страха, не признавая моей власти над собой. А я...я впиваюсь своими же ногтями в ладони, стискивая руки в кулаки, чтобы сбросить эти проклятые чары. Мы оба понимаем, что стоит мне захотеть…стоит приложить хотя бы толику усилий, и он станет корчиться от дикой боли возле моих ног. Сейчас, ослабленный, истощённый он не представлял для меня опасности. Если бы не одно «но». Я по-прежнему шарила ладонями в его тьме, и единственное, чего я на самом деле хотела, это перестать натыкаться на оглушающую пустоту и найти хоть что-то. Хоть что-то, что позволит понять, насколько далеко простирается мрак его ледяного холода.

- Настолько, - шагнув к нему вплотную и так же демонстративно втягивая в себя запах его кожи вперемешку с запахом крови и пота, цепенея от осознания того, что этот коктейль не вызывает отвращения, - насколько никогда не будет близка со своим рабом.

Вести носом возле его щеки, не позволяя себе дотронуться, ощущая, как тяжелеет воздух вокруг, сжимаясь плотными тисками вокруг моего горла таким же ошейником, что сейчас стягивал его шею.

- Хотя бы потому, что надсмотрщики, в отличие от рабов, - чувствуя, как задрожал густой воздух...а, может, и не воздух совсем, а я сама, - мужчины, а не просто вещи.

Отстранившись от него на шаг, чтобы, наконец, сделать глубокий вдох, чтобы перестать чувствовать этот едкий яд, проникающий под кожу с его потемневшим, ставшим острым, словно кинжал, взглядом.


***

Пока она говорила, я не сводил взгляда с ее губ. Особенно с нижней. Такой чувственной и полной… и этот проклятый запах. Я не мог понять, почему меня от него ведет. Как будто я затянул носом сотни дорожек красной пыли, и у меня адский передоз. И как часто дышит и как расширяются ее идеально очерченные ноздри, вздрагивают веки в унисон моему дыханию рядом с ослепительно красивым лицом. Говорит что-то, а я ее не слышу, я только вдыхаю этот мускусный фейерверк, от которого яйца скручивает в узел. Я ее хочу. Примитивно и по-животному грубо. Так, как не хотел до нее ни одну шлюху и ни одну высокородную суку-хозяйку. Хочу для себя. Не для ее удовлетворения, не для того, чтобы выжить, а я по-мужски, пошло и грязно хочу взять эту женщину и кончать в нее, пачкать собой ее белизну и высокомерие.

И самое охрененное в этом то, что она не понимает, насколько чувственная ее реакция на меня. Ее ведет в ответ. Опытные любовники в таком не ошибаются. Я каждой порой чувствую отдачу. Я ее возбуждаю. Сильно. Остро. Она сама не может это контролировать. Нет, я еще не применил к ней свои чары. Ни одной.

Пока не выпустила очередную порцию яда и не взбесила меня так, что я сам не понял, как дернул цепь, и болты со звоном покатились по каменному полу. Захлестнув оборванной цепью ее шею, дернул к себе. Сильно и безжалостно. Так, что темная патока ее глаз стала черного цвета от боли и неожиданности. И следом дернул другой рукой, срывая на хрен второе кольцо из стены, не разрушая зрительного контакта с Лиат.

- Ты забыла, что твоя вещь – мужчина, и он..., - провел носом по ее щеке, втягивая запах атласной кожи, - он намного опаснее, чем недомужчины возле тебя.

Впился пальцами в хвост волос на затылке, продолжая другой рукой держать цепь на горле с такой силой, что если дернуть, то голова маленькой принцессы покатится по каменному полу. Но я этого не хотел. Да и проклятый цветок не позволит мне ее убить. Пока она не даст мне свободу, я с ней связан до самой смерти.

- Думаешь, я врывался в твои сны, Госпожа-а-а-а?

И нагло врезался в ее разум. Она не успела прикрыться, а я уже растекался внутри липкой паутиной, оплетая ярко-оранжевую ауру принцессы красными нитями своего возбуждения, дразня мысли Лиат, впрыскивая ей картинки прямиком в мозг. Яростные поцелуи в губы, так, что по острому подбородку тонкими струйками стекает кровь, мои пальцы на ее груди, сжимают и выкручивают бордовый сосок, а язык сплетается с ее языком в дикой вакханалии голодной похоти…

И тут же отступил из сознания хозяйки, видя, как участилось ее дыхание и поплыл взгляд.

- Вот, что ты увидишь, если Я войду ...в тебя. Или вот это...

Еще одно вторжение, и мы оба видим её в моих руках, с закатывающимися глазами, в то время, как мои пальцы задирают подол белоснежного платья и, скользя между ног, резко проникают в горячую влажную плоть. Так резко, что Лиат распахивает рот, который я тут же накрываю своим, удерживая цепь на ее горле, склоняюсь к самым губам.

- Чувствуешь разницу между твоими фантазиями и моими чарами?


ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Арис. Лиат


Я даже не успела закричать. Не успела выставить руку, чтобы перехватить эту чертову цепь, даже когда увидела, как взорвалась после моих слов в его глазах ярость. Раскололась на осколки темно-серого с огненным хрусталя, вырываясь на свободу. И уже через мгновение я инстинктивно вцепилась пальцами в звенья цепи, стараясь ослабить охват, когда он рывком дернул к себе. Сволочь! Зашипела в его лицо, перекошенное от злости...и дикой похоти, от которой, казалось, воспламенилось даже под кожей. Настолько ошеломляюще, что я могла только смотреть на него словно загнанная в угол добыча на жестокого зверя, чувствуя, как обжигает изнутри пламя его возбуждения.

И еще через секунду снова зашипеть, теперь уже от боли, когда ублюдок бесцеремонно ворвался в моё сознание...От боли, растворившейся дымом, потому что в голове вспыхнули картинки...Порочные, соблазнительные. Кадры, от которых прилила краска к щекам и стало тяжело дышать. И я не могу отвести взгляда. Мне кажется, стоит только захотеть…только приложить чуточку усилий. Но я лишь смотрю на дно его зрачка, хватая открытым ртом раскалённый воздух. Чувствуя, как скрутило от боли соски, словно он сжимал их на самом деле, как заныли они от мысли, что эти сильные смуглые пальцы творили в нашем общем сознании, как волна жара опалила низ живота, пока я смотрела на них, затаив дыхание.

А потом едва слышно застонать...и тут же разозлиться на себя за это, когда он послал вторую картинку. Его голос сквозь марево возбуждения, пульсирующего между ног...поднимается по позвоночнику, обволакивает всё тело ответной реакцией.

И вкус его губ на моих, от которых растекается по спине жидким пламенем наслаждение, заставляя задрожать от прикосновения к его горячей обнажённой груди.

Но затем словно ушатом ледяной воды осознание происходящего. Отвращение к самой себе за то, что допустила подобное. За то, что позволила мерзавцу, не скрывая, откровенно упиваться своей властью надо мной. Будто ничтожная смертная, неспособная предотвратить проникновение в свой мозг.

Подавшись вперед, вонзиться клыками в его губы, задрожав от удовольствия, когда в рот брызнула кровь, терпкая, пряная, насыщенная, и, оторвавшись и демонстративно пренебрежительно вытерев тыльной стороной ладони губы, процедить сквозь зубы:

- Скорее, чувствую, насколько они одинаковы. Одинаково несущественны и неинтересны.

Стараясь не думать о том, что впервые попробовала чью-то кровь не для насыщения…что попробовала его кровь не для насыщения.

***

Злится. Возбуждена и адски злится, а меня это заводит еще сильнее, как и боль от укуса. Ядовитого только тем, что слишком мало. Засмеялся окровавленным ртом и набросился на ее губы, вздрогнув вместе с ней, когда моя кровь попала к ней на язык, и я уловил дрожь ее удовольствия. Это скрыть невозможно. Наши инстинкты и сущность не обмануть. Дичайшее наслаждение пить кровь демона. Равной тебе сущности. Меня взорвало возбуждением такой силы, что мне стало плевать, что будет потом. Я вбивался языком в ее рот, ударяясь обнажившимися клыками о ее клыки, скользя жадно ладонью по белому шелку платья, рывком отодвигая в сторону и найдя маленький твердый сосок, о котором грезил с того момента, как она вошла сюда. Зарычал ей в губы, стягивая цепь на горле Лиат еще сильнее, заставляя ее впиться в звенья, чтобы освободиться от удушья. Нет, маленькая стерва, так просто не выйдет. Сплав железа и синего хрусталя. Он оставит ожоги на ее коже надолго. Ничего...на моем теле она поставила достаточно меток. Принцесса дергается и сопротивляется, но только тратит силы зря. Я не выпущу, пока не получу свое, даже если она потом снимет с меня кожу живьем, хотя я почему-то был уверен – она этого не сделает. Вздыбленный под тряпкой член трется о ее бедро и, извиваясь, она усиливает это долбаное трение, от которого у меня искры из глаз сыплются. Опасно дразнить голодного зверя, Кареглазая. Он может сорваться с цепи в полном смысле этого слова.

Вгрызлась мне в губы в яростном сопротивлении, а я вожу языком по ее небу, по ее языку, оплетая, толкаясь в самом примитивном желании вызвать ответную реакцию, а палец гладит сосок медленно вокруг, то нажимая на вершинку, то снова обводя, пока Лиат не перестает сопротивляться, и я отрываюсь от ее губ на мгновенье, чтобы с довольной улыбкой увидеть, как она невольно потянулась за моими губами, и обрушить их на нее снова, спуская руку ниже, по животу, по стройным ногам, задирая подол все выше и выше, не переставая жадно терзать ее рот и чувствуя легкие толчки языка в ответ...и от них кожа начинает дымиться все сильнее.

"А сейчас, Кареглазая? Твой запах...он до одури интересен, Лиа-а-ат....До одури...как и твое тело. Гладкое, сочное, идеальное тело. Оно создано, чтоб его ласкали, и оно тает под моими пальцами. Ты умеешь таять, огненная девочка, таять, как лёд. Противоречивая, такая обжигающе противоречивая".

Не переставая целовать, поглаживая внутреннюю сторону бедер, поднимаясь выше, слыша, как позвякивает цепь на второй руке и на ошейнике, все еще крепко вкрученном в стену. А ей нравится слышать то, что я говорю, и это уже чары…это способность моей сущности довести голосом и картинками до исступления.

Накрывая пальцами ее влажные трусики, скользя вниз и вверх по тонкому шелку и невольно продолжая тереться о ее бедро членом. Всасывая в рот то нижнюю губу, то верхнюю, то обхватывая губами ее язык и снова набрасываясь на ее рот с жадностью голодного зверя.


***

Меня закрутило. Подхватило безжалостным порывом ветра, так что перехватило дыхание, и бросило в самый эпицентр пламени. Оно задрожало, принимая меня в себя, заплясав на его губах, до боли сминавших мои. Боли настолько сладкой, что она перекрывала боль от ожогов на шее. Пламя безумствует, стелется вниз к горлу, к груди, которую демон сжимает сильно, заставляя запрокинуть голову и стиснуть зубы, чтобы не застонать...И тут же раскрыть их снова, чтобы позволить его языку погрузиться внутрь, чтобы пить самой. Пить его вкус, чтобы погасить тот жар, который беснуется под кожей. Его рычание отдается дрожью...и приводит в сознание, вызывая желание освободиться, скинуть чертовы цепи…одновременно с желанием вжиматься в это сильное тело ещё ближе, продолжать неистово пить его дыхание и щедро поить своим. Невольно ахнуть, ощутив животом его возбуждение…такое твёрдое, подрагивающее… и тут же рвануть назад и резко податься вперед, чтобы укусить за губу, чтобы причинить боль и освободиться от этих волн жара, которыми всё плотнее опутывает, сковывает безжалостно, подавляя желание оттолкнуть.

Не сдаваться. Где-то на краю сознания - это война. Он ведет войну. И сейчас вызвал меня на открытый бой...и я безнадёжно проигрываю. Впиваюсь пальцами в проклятую цепь, вонзаюсь клыками в его губы, в его язык...и проигрываю. Моё тело проигрывает. Дрожа в его руках, отзываясь на каждое прикосновение пальцев и этого греховного языка. Теряя самоконтроль. Переставая сопротивляться.

Найти себя, прижимающейся к его груди, исследующей его язык, замершей в ожидании...я не знаю, чего, но в ожидании чего-то большего. Того, что обещают его пальцы, его алчный рот.

Его мысли...он не скрывает их, позволяя услышать. Словно ласкает ими, как руками, только не так яростно. И впервые в его голосе, отдающемся внутри меня, ни грамма сарказма, ни грамма ненависти…Будто он впервые настоящий…такой настоящий со мной. Контраст. Бешеный контраст с дерзкими движениями пальцев, с наглым вторжением языка. Резко выдохнуть, когда его пальцы коснулись нижнего белья и плоти под ним. Широко распахнуть глаза, чувствуя, как запульсировало там, где танцевала его ладонь…и громко застонать, когда снова впился в мой рот губами.

Вскинула руку, зарываясь в его волосы, поднимаясь на цыпочки, чтобы приникнуть сильнее к его груди, отворачиваясь от его губ, чтобы теперь уже врываться самой в его рот, повторяя за ним, ударяясь языком об его язык и сильнее впиваясь пальцами в затылок, когда перехватил контроль. Когда не стала отбирать его обратно, вжимаясь в него всё сильнее, вздрагивая от звуков его рычания, ощущая, как вспыхивают искры от трения наших тел. Больно…Так сладко и одновременно больно, оказывается, ощущать кого-то настолько близко.


***

Привлек ее к себе за затылок, чувствуя, как зарывается в мои волосы, и от кончиков ее пальцев с острыми ноготками, впивающихся мне в голову, поджимаются яйца, и рычание становится более утробным, прямо ей в рот. Льнет ко мне своим безупречным телом, трется сосками острыми о голую грудь с еще не до конца затянувшимися следами от хлыста ее плебея. Гребаного сукиного сына, который, судя по ее намекам, имел гораздо больше, чем я мог предположить. И внутри взвилась какая-то странная злость. Острая и болезненно рваная ярость от мысли, что ублюдок-надсмотрщик мог прикасаться к телу моей сестры безнаказанно. Сдернул край белья в сторону и прошелся пальцами между горячих влажных складок.

"Мокрая...маленькая принцесса тает мне на пальцы горячей магмой, а внутри ты такая же горячая? О, даааа...кипяток, и такая тесная".

На всю длину вошел в нее пальцем и глухо застонал в губы, сжимая сильнее затылок, прижимаясь ноющим членом к бедру. Первый толчок, стискивает меня стенками лона, и я ловлю ее стон, зарываясь пятерней в мягкие ароматные локоны, оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову и смотреть мне в глаза, соприкасаясь подбородком с ее подбородком, в миллиметре от искусанных мною губ. Жадно считывая каждую эмоцию на ослепительно идеальном лице. И еще один толчок...Как же там тесно. Выскользнул наружу, отыскивая между трепещущих складок тугой узелок плоти и размазывая ее влагу вокруг, продолжая внимательно смотреть ей в глаза. В ее пьяные, подернутые маревом страсти, дьявольски прекрасные глаза, то распахивающиеся в удивлении, то закатывающиеся с каждым резким толчком. В них дрожит огненной дымкой мое отражение, и я снова перевожу взгляд на открывающийся в стонах и всхлипах рот, пока я двигаю пальцами все сильнее и сильнее, растирая клитор и опять погружаясь в скользкое лоно, чувствуя, как судорожно сжимает меня, как нарастает ее дрожь.

"Покажи мне, как ты горишь, Лиаааат, покажи мне...смотри мне в глаза и гори..."

И я забываю кто она, погружаясь в этот дикий голодный взгляд, как и пальцами в ее тело, дергаясь и потираясь членом о ее ногу, чувствуя приближение и собственной развязки. В моих руках самая красивая женщина из всех, что я когда-либо видел и держал в объятиях. И мне по хрен сейчас, кто она такая. Я хочу ее крики. Я хочу видеть, как она извивается в припадке наслаждения. Высокомерная госпожа в руках раба в ошейнике, прикованного к стене и все же поработившего в этот момент ее тело. И это лишь первая ступень… я хочу поработить и ее душу.


***

Я смотрела на его напряжённое лицо, на крепко сжатые челюсти, на оранжевый огонь, поглотивший даже зрачки, и чувствовала, как меня сжигает точно такой же. Я слышала его голос...точнее, его мысли, где-то глубоко внутри себя, но не могла отозваться. Ни одного слова в ответ. Ни одной связной мысли. Только рваные стоны...только закушенная до крови губа...только ощущение пламени на каждом миллиметре кожи. Вздрагивая от резких толчков, широко открытым ртом глотая воздух, до крови впиваться в его предплечье когтями.

Всхлипнуть, когда выскользнул наружу, и удовлетворенно выдохнуть, ощутив, как его влажные пальцы продолжают ожесточенно ласкать между ног.

Дрожь....она поднимается снизу вверх, цепляя живот, заставляя сжиматься соски, от неё перехватывает в горле и становится трудно дышать. И я тянусь к его рту, чтобы сделать очередной вдох со вкусом этих губ. Уткнувшись головой в его шею, слыша, как хаотично бьется его сердце, как бешено и рвано поднимается и опускается его грудь, не суметь сдержать очередного всхлипа. Цепляться за его руки, подаваясь бедрами навстречу его пальцам, чувствуя, как пламя изнутри рвется наружу, слыша его оглушительный треск...чувствуя, как лижут огненные щупальца кости. Ещё и ещё. Взвиваясь в адском танце. Обвивая моё тело, сковывая руки, дрожащие ноги...Адское пекло. И взрыв. Мощный. Оглушительный. Ослепительный. Впиться в его плечо зубами, чтобы не закричать, расщепляясь на атомы дичайшего наслаждения. Со слезами на глазах вонзаться в его плечи когтями, ощущая, как колотит от бешеного удовольствия тело.

Прижимаясь к нему, чтобы не показать те самые слёзы на глазах, и понимая, что слишком слабая сейчас, слишком открытая для него во всех смыслах, чтобы суметь скрыть их.


***

Бешеный взрыв. Огненные языки пламени взметнулись на дне ее зрачков, прежде чем она запрокинула голову, извиваясь в моих руках и начиная ритмично сокращаться вокруг моего пальца, и у меня по телу пот градом потек, закипая на воспаленной коже, разодранной ее коготками. Уткнулась лицом мне в шею, а я видеть хочу. Глаза ее, губы. За волосы резко к себе и застонал от того, как блестят слезы и дрожат на ресницах. Ошеломленная оргазмом маленькая демоница. Не было у нее никого...и оргазма тоже никогда не было. А если и был, то точно в гордом одиночестве. И меня это адски завело. До исступления.

Сильнее прижимаюсь к ее ноге, стискивая дрожащее тело жадными руками, вдираясь языком в приоткрытый рот Лиат снова. Толчками пальцев собирая ее сокращения и так же потираясь каменной плотью о ее бедро. Вниз и вверх. Представляя, как беру ее, как вхожу в это бронзовое тело под гортанный крик и слезы. Зажал пальцами ее затылок еще сильнее, не давая отстраниться, двигаясь быстрее и быстрее, со свистом выдыхая горящий воздух, не вынимая пальцев из ее тела, глядя застывшим взглядом на острый сосок, бесстыдно и маняще выпирающий рядом со сдернутой в сторону белой материей. Наклонился и обхватил его губами, всасывая в себя, пока самого не взорвало с такой силой, что я зарычал оглушительно громко, снова обрушиваясь на ее рот, чтобы вдохнула этот рев наслаждения, дергаясь в конвульсиях бешеного по своей силе оргазма, выплескиваясь семенем на ее белоснежное платье, гремя цепями и раздирая горло железом ошейника, сильно прижимая ее к себе. Пока не затихли огненные кольца наслаждения, я терзал ее губы. А потом сдернул цепь с ее горла окончательно, жадно целуя отметины и синяки, и отпрянул, глядя в полупьяные глаза своей хозяйки, вытаскивая из нее блестящие пальцы. Облизал, продолжая смотреть.

- Явь всегда намного слаще фантазий, Госпожа-а-а-а...и я всё же доставил тебе наслаждение. Тебе - свободной Высшей. Я - висящий на цепи твой раб.

«А в следующий раз я тебя отымею, и ты сама меня об этом попросишь».


***

Отпрянула от него, резко отворачиваясь, чтобы сделать глубокий вдох, чтобы унять дрожь, которая теперь поднималась изнутри, к горлу. К горлу, которое он целовал так…по-особенному. Так, будто сожалея о тех ожогах, что остались, и я ощущала их…И это было гораздо чувственнее, гораздо эротичнее всего остального. Это заставило в тот момент замереть и смотреть на стену темницы за его спиной, ощущая, как заколотило от наслаждения чувствовать его губы на своей шее…после всего. Разве можно ощущать иллюзию? Не смотреть, а касаться её пальцами, кожей? Задыхаться от того, как осторожно и в то же время алчно касается она сама?

И едва не рассмеяться горько над своей же глупостью, когда она рассыпалась на осколки чёрного хрусталя прямо под ноги. Осколки его слов, окрашенные тоном его самоуверенного превосходства, чисто мужского превосходства. Медленно выдохнув, повернуться к нему лицом, поправляя платье на груди, проворачивая складки ткани в больших серебряных кольцах, удерживающих его на плечах, стараясь не коснуться того места, которое он испачкал своим семенем. Не покраснеть, вспомнив, как всего мгновение назад лихорадочно прижимала его к себе ладонями, испытывая странное чувство триумфа, пока он выплескивался на моё бедро.

Подняла голову к его лицу, отмечая про себя, что с него кто-то словно стёр все следы того бешеного возбуждения и напряжения, что были лишь минуту назад, вернув такую привычную уже усмешку на его губы.

- Доставил, - поднимая руки и поправляя волосы, с которых он безжалостно сорвал заколку, распуская, - как может доставить любой мужчина любой женщине.

Отвернувшись от него, громко позвать Эйнстрема, закидывая волосы вперед, прикрывая ими следы ожогов. Друг, наверняка, почувствует запах секса, плотным покрывалом осевший на стенах его камеры…но сейчас меня это совершенно не заботило. Повернулась к двери, дождавшись, когда Эйнстрем войдет внутрь и, пройдя несколько шагов, резко остановится, широко распахнутыми глазами глядя в мою сторону. Плевать. В его преданности я была уверена на сто процентов. Как и он в том, что ничего, кроме дружбы, я к нему не чувствовала. Эйнстрем перевел взгляд на Ариса, стоявшего сзади меня, и его губы поджались, а во взгляде растекся жидкий азот.

«Как может доставить мне любой другой мужчина, раб, висящий на цепи».

Вместо прощания. Беззвучно, зная, что инкуб, и только он, обязательно услышит.


***

- Ты не можешь отказать мне в этой маленькой просьбе!

Тирана разъярённой кошкой кружила передо мной, недовольно посматривая на бокал с чентьемом в моих руках.

- В конце концов, не так-то часто я что-то прошу у тебя! Всего на одну ночь. Дьявол, Лиат, я заплачу любые деньги.

- Я с готовностью заплачу тебе вдвое больше, если ты перестанешь надоедать мне этим предложением.

Я отпила из бокала, стараясь не скривиться. Слишком крепкий. Но именно то, что мне нужно сейчас. Что-то настолько крепкое, что позволит думать отстранённо, что позволит не сорвать зло на демонице, недовольно сложившей руки на своей высокой груди. Зажмурилась, чтобы прогнать непрошеную картинку, вспыхнувшую в голове. На ней Тирана с откинутой назад головой и закатывающимися глазами, прижимает к обнажённой груди черноволосого мужчину, исступленно посасывающего ярко-алый сосок.

Распахнуть глаза, чтобы не успеть увидеть лицо обернувшегося мужчины. Того, кого она хотела у меня «одолжить». Умоляла снова отдать в её личное пользование. А мне хотелось впиться в её прекрасное лицо ногтями за то, что смела просить об этом. О нём.

- Лиат!

- Тирана?

- Я обещаю, что ЭТОГО парня верну тебе в целости и сохранности.

- Я сказала нет.

Взмахнуть рукой, заставляя её захлопнуть идеально очерченный рот и стиснуть зубы. И очередной непрошенной мыслью: как бы он отнесся к подобному? Ему понравилось бы быть использованным таким способом? Быть использованным ею? Такой красивой и уверенной в том, чего хочет? И внутри тихим голосом – нет. Слишком гордый, чтобы получать удовольствие от подобного унижения. Почему-то не сомневалась, Арис бы с радостью отымел эту демоницу, и не только её, но только по собственной инициативе.

- Ты собираешься отправить его на каменоломню, но не хочешь отдать его в услужение мне даже на ночь, Лиат? Что такого особенного в этом рабе?

- Абсолютно ничего, дорогая. Я собираюсь наказать непослушного раба, а не поощрить за плохое поведение ночью с тобой. И на этом разговор окончен.

Снова пригубить огненного напитка, удовлетворенно закрывая глаза и слушая, как захлопывается дверь моей спальни, ощущая, как опаляет горечь чентьема внутренности. То, что нужно, чтобы не ощущать чувство вины за то, что я собиралась сделать. Да, я собиралась отправить его на каменоломню. Куда угодно, но подальше от себя. Подальше от чувства омерзения к самой себе. Отвращения за то, что позволила ему понять, какой властью надо мной он может обладать. Не к нему. К себе. За то, что на следующее утро снова спустилась в темницу…и смогла остановиться только возле двери и не войти. Не позволить ему унизить себя ещё больше. Да, я освобожу его от боёв и заставлю исчезнуть из поля своего зрения…и из своих мыслей.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ. АРИС

Больше Арису в этом сезоне не пришлось выступать на играх. Он надеялся на последний день, так-так многие ланисты приберегали хороших бойцов именно для закрытия игр. Но его надеждам не суждено было оправдаться. Последний день был ознаменован грандиозным боем «спартанцев с персами». Двое гладиаторов должны были изображать спартанских воинов царя Леонида при Фермопилах, а десять их противников изображали солдат армии персидского царя Ксеркса. В роли спартанцев были нубиец Юба и иудей Давид.

Арис не на шутку испугался за своих друзей. Одолеть такое количество сильных бойцов дело совсем не шуточное. Но Юба сохранял полное спокойствие, а о Давиде и говорить было нечего. Иудея ничто не могло вывести из себя.

– Ты так спокоен, Юба. А я вот за вас волнуюсь. Вы оба можете не вернуться из этого боя.

– И напрасно ты переживаешь, – ответил нубиец. – Спартанское вооружение сходно с вооружением римских легионеров. И сражались спартанцы двойками. Два воина прикрывали друг другу спины. Такая тактика обеспечивает победу. Я хорошо знаком с искусством боя на мечах.

– Но у ваших противников будут длинные сарматские мечи. А это позволит им сохранять солидную дистанцию. И у них отличные защитные доспехи.

– Отличные? – вмешался Давид. – Я бы не назвал их отличными. Это вооружение тяжелой персидской пехоты и дралась такая пехота в основном в сомкнутом строю. Тогда эти доспехи имели смысл. Если тяжелая пехота смыкалась плечом к плечу и выставляла вперед гребенку из копий. Нам же предстоит сражаться совсем в иных условиях.

– Но их так много. Будь их пятеро, я был бы спокоен. Но десять это много даже для таких бойцов как вы.

– А разве ты не выстоял в схватке с тремя капуанцами? – иудей улыбнулся своему другу. – Завтра нам с Юбой идти в бой. Не забудь покормить моих голубей, если со мной что-нибудь случиться.

– Значит, ты все-таки не уверен в победе?

– Арис, наши жизни в руках бога. И если завтра придет мой черед – значит, я умру.

– Вот с этим утверждением Давида и я согласен. Если коварные Мойры – богини судьбы, эти три отвратительные мерзкие старухи, что прядут нити человеческих судеб, решет обрезать нити судеб Юбы и Давида, то ничто их не спасет, – произнес Кирн, подошедший к друзьям сзади.

– А это ты, Кирн? – Арис приветствовал гладиатора. – Но если ты пришел поиздеваться над Давидом, то сейчас не самое лучшее время.

– Поиздеваться? Нет, Арис. Я пришел напутствовать нашего иудея на битву. И больше того, я знаю, кто будут ваши противники.

– Что? – удивились все трое. – Знаешь? Откуда?

– Только что подслушал разговор рутиария Квинта с ланистой Акцианом.

– И кто же? Да говори не томи! – взорвался Арис.

– А ты не шуми так, а то стража нас услышит. Это наши галлы, брит и германец.

Друзья замолчали. Арис понял, что дело приобрело опасный оборот. Германец и брит были весьма опасными соперниками. Их ярость не уступит ярости Юбы.

– Что же это наш ланиста решил угробить своих лучших бойцов? – наконец вымолвил Арис.

– Не забудь покормить моих голубей, Арис, – Давид спокойно стал наполнять свой шлем хлебными крошками. – А сейчас я это сделаю сам. Вон они уже слетелись. Хочешь пойти со мной, Кирн?

– Ты что не боишься? – спросил его грек. – Снова надеешься, что твой бог тебя спасет?

– Спасет? Мой бог спасет мою душу, после смерти. Это самое главное.

– Слушай, Давид, если ты выживешь после этого боя, я буду точно уверен, что у тебя есть амулет или колдовское заклятие. Не зря вас христиан называют врагами рода человеческого и колдунами.

– Эй! – Арис приблизился к греку. – Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты не совался к моему другу со своими приставаниями. Или хочешь познать мощь моего кулака?

– Что? – вскипел Кирн. – Да ты кем почитаешь себя? Героем? Я сам вздую тебя.

– Не гневи бога, Арис, – Давид схватил друга за руку. – Пусть уходит.

Грек с проклятиями удалился, желая иудею сдохнуть на арене как собаке.

– И как ты его терпишь столько времени?

– Христос терпел больше, чем я. Когда его избивали римские солдаты пред казнью, он искренне простил их и сказал «Он не ведают, что творят». Когда его прибивали к кресту, он простил своих палачей. И нам, своим детям он завещал смирение. Наш спаситель завещал нам, что если согрешивший против тебя покается, то прости ему. Больше того, если он покается семь раз и еще семь раз согрешит против тебя, то все равно прости ему.

– Ну, хоть режь меня на куски, Давид. Но я не понимаю твоего бога. Он велит прощать врагам, а боги моего народа велят мстить и убивать врагов. И последнее мне нравиться больше.

– Христос сказал, что протси брата своего и сам прощен будешь.

– А если он ударил тебя по лицу. Ну, вот просто так подошел и ударил? Что тогда делать?

– Простить его.

– Но тогда он станет бить тебя постоянно! – вскричал Арис. – если не ответил один раз, то он станет чувствовать безнаказанность! А за свою честь отказывается сражаться лишь тот, у кого её нет. Это мое мнение, Давид. Но не подумай, что я считаю тебя трусом. Хотя если бы такое произнес не ты, а кто-то другой то я именно так бы и подумал. Что же это за бог, что велит позволять себя унижать, порабощать, терпеть издевательства врагов? Что же это за бог, что позволил смертным себя избивать и казнить? Разве могли смертные казнить Зевса, или Осириса? Или нашего Замолвсиса? Да любого другого бога?

– Ты ничего не понял, Арис. Христиане братья между собой и они все станут вести себя, так как я сказал. И в мире исчезнут несправедливость и войны. Отношения между хозяевами и рабами станут отношениями между людьми, а не между господами и двуногим скотом. Будь наш ланиста и ты христианами, разве послал бы он тебя на убой как скот? Ответь мне, дак! Ты же сам много думаешь о справедливости. Неужели ты не видишь, что моя вера и есть справедливость! Иной просто не может быть на свете.

– Но я не понимаю твоей справедливости, Давид. На небесах есть боги, а на земле их наместники цари. Есть воины, а есть рабы. И по твоим словам получается что все они могут жить в мире? И не нужно будет искусство воинов?

– Именно так! Царство Христа – это царство справедливости!

– Не понимаю я такой справедливости!

– Этого оттого, что глаза твои не открылись истине. Но не станем говорить сегодня об этом, друг.

– И то верно, – поддержал Давида Юба, – ведь столы уже некрыты и можно угоститься вином. А то вдруг завтра мы получим свободу и больше не сможем посидеть за столом обреченных….


…Амфитеатр был полон. Более 15 тысяч людей набились в него и ждали последних кровавых развлечений. Это конечно были не Римские масштабы, когда на трибунах были более 100 тысяч человек, но для Помпей такое количество было весьма значительным.

Состязания молодых гладиаторов толпа воспринимала вяло. Все ждали только последнего боя «спартанцев и персов», когда на арену выйдут любимые бойцы и продемонстрируют настоящее искусство.

И вот эта минута настала. В сверкающих медных спартанских шлемах, украшенных конскими хвостами, и легких пластинчатых бронзовых доспехах на белый песок вышли Юба и Давид. В руках они сжимали круглые щиты и короткие мечи.

Толпа принялась бешено рукоплескать.

Вслед за ними на арене появились и их противники. На них были длинные персидские одежды и панцирные доспехи. Это были куртки из выделанной буйволовой кожи с нашитыми металлическими пластинами. Их головы венчали высокие остроконечные шлемы. Все они были вооружены длинными мечами, кривыми кинжалами и овальными щитами.

– А сейчас! – заорали глашатаи во всех концах цирка. – Сейчас! Пред вами будет разыграно знаменитое сражение при Фермопилах! Двое доблестных воинов спартанского царя Леонида! Это наши знаменитые и славные бойцы Юба! И Давид Великодушный!

Толпа встретила это новым взрывом рукоплесканий и приветственными криками.

– И их противники. Славные воины царя Персии Ксеркса из его лучшего легиона бессмертных! Они сойдется в смертельной схватке и соотношение сил будет таким же как тогда во времена царя Леонида! Один к пяти!

Снова взрыв рукоплесканий.

И вот, наконец, то чего все так долго ждали. Сигнал к началу боя!

Юба с Давидом стали спиной друг к другу и приготовились к нападению. Это была старая спартанская тактика. Их противники, зная с какими бойцами придется иметь дело, не спешили. Он взяли «спартанцев» в кольцо.

«Персами» стал командовать Брит, в прошлом опытный воин, много сражавшийся с римскими легионами, хоть и отказывавший себе в полководческих талантах.

– Никому не лезть вперед без команды! Только по моему приказу. Их мечи кроткие и опасны в случае ближнего боя. Наша задача держать их на расстоянии до времени!

– Мы сделаем как ты сказал нам, – ответили другие персы.

– Но так мы не пробьем их защиту?

– Не скулить! – снова пробасил Брит. – Выполняйте то, что вам говорят и работайте оружием, а не языком, если хотите выжить и пить вечером вино, а не валяться во рву с нечистотами! Смыкаем кольцо!

Кольцо воинов выставивших вперед щиты постепенно смыкалось. Брит хотел одним натиском добиться разделения противников. Он знал, если это получиться, их несложно будет одолеть. А пока они защищают друг другу спины – они опасны.

– Вперед! – скомандовал он и все его «персы» бросились в атаку.

Зазвенели клинки, и первое время в их неистовом вихре зрители не могли разобрать, что происходит в этом клубке человеческих тел. Послышали возгласы боли и яростные крики. Пролилась первая кровь. Но кто же пролил её?

Оказалось, это Давид сумел легко ранить двоих молодых галлов и те выпустили мечи из рук. «Персы» по команде брита быстро отступили.

– Я ранил двоих, – произнес Давид, обращаясь к своему другу. – Легко. Мечи у них в руках теперь не опаснее палки.

– Ты никогда не убиваешь, Давид. А вот я доконал одного.

– Доконал? Что-то невидно. Они все на ногах. Ты не ошибся, Юба?

– Я никогда не ошибаюсь в таком деле, друг. Сейчас он упадет.

В этот момент в подтверждение слов нубийца один из «персов» рухнул на арену. Зрители взорвались бурей аплодисментов и приветственных выкриков.

– Слава Юбе!

– Слава Давиду!

– Да здравствуют «спартанцы»!

– Я говорил, что они все равно победят!

– Им сопутствуют боги!

– И особенно капризная баба Фортуна!

Эти возгласы разозлили «персов». Брит отбросил длинный меч, который мало был пригоден для ближней схватки и обнажил кривой ятаган.

– Вперед! – проревел он своим и «персы» снова бросились в атаку, издавая яростные вопли.

«Спартанцы» отразили удар щитами, но на этот раз не обошлось без ран. Вражеские клинки оставили две отметины на руке Юбы, и одну на ноге Давида.

Это Брит резанул его по бедру. Рана была опасная и на арену полилась кровь иудея.

– Давид, опасно ранет! – взревела толпа.

– «Прессы» побеждают!

– Не каркай, ворона!

– Этих двоих нельзя победить!

– Спартанцы! Спартанцы! Спартанцы!

Германец налетел на Юбу и растолкал галлов, что только болтались под ногами. Он по примеру Брита, тоже стал орудовать кривым ятаганом, и выбил у своего противника щит.

– Умри! – заорал он и сделал яростный выпад. Но его клинок был отведен клинком нубийца в сторону.

– Не сейчас! Мой срок еще не пробил!

– Ты ошибаешься, нубиец. Фортуна уже перерезала нить твоей жизни!

Юба держался хладнокровно и ловко парировал удары. И вот, он сумел улучить момент, когда германец открылся на одно мгновение. Его меч сразу же устремился в просвет и проник между пластинами панциря. Опаснейший противник «спартанцев» был мертв!

Численное преимущество в таких условиях ничего на давало «персам». Они не могли атаковать все сразу эффективно. Другое дело если бы у них были копья. Вот тогда схватка приняла бы совсем иной оборот. Но выдать копья в такой схватке – означало испортить зрителям удовольствие, а этого устроители делать не собирались. Гладиаторские бои – это в основном бои на мечах.

За германцем пал еще один молодой гладиатор, но нубиец его не убил, а только оглушил ударом рукояти меча по голове. Тот замертво рухнул на арену.

– Давид, ты опасно ранен! – сказал он другу. – Кровь заливает ногу.

– Мне трудно передвигаться, но я стану держаться, чтобы не открыть тебе спину.

Иудей сосредоточил все внимание на Брите. Этот вояка умело организовывал молодых галлов. Без него они не будут опасны. Это был его вклад в победу. Он, превозмогая боль, сделал резкое движение в сторону и заставил брита оставить небольшой просвет в своей защите. Этого хватило опытному мечнику, чтобы поразить врага смертоносным стальным жалом. Клинок вошел Бриту в горло. На этот раз иудей убил. Но сделал он это не ради себя, и не ради своей жизни. Давид не хотел, чтобы умер Юба.

Соперники растерялись, увидев смерть своих лучших бойцов, и стали отступать.

– Куда вы, идиоты! – зарычал Давид. – Сражайтесь мужественно и у вас появиться шанс выжить. Толпа не щадит трусов!

Но те не послушали его. Двое молодых «персов» побежали по арене. Толпа яростно завыла.

– Убейте этих трусов!

Давид, сделал еще один шаг вперед и упал. Раненная нога не хотела более служить ему. Один из «персов» резко повернулся и снова бросился в бой. Он решил воспользовался раной Давида и прикончить его. Но иудей даже в этом положении отразил удар меча, чем вызвал новые рукоплескания толпы. Юба тут же пришел на помощь другу и снес голову противнику.

– Не поднимайся, Давид. Я сам их разделаю.

– Я и не смогу этого сделать без твоей помощь, друг. Я попросту не в силах подняться.

Стража при помощи раскаленных прутьев вернула остальных беглецов в битву. Обезумевшие от страха и боли юноши бросились в схватку. Прямо на меч нубийца. Тот убил их всех по одиночке. Его удары были точны и беспощадны. Юба знал, что сохранять жизни этим гладиаторам бесполезно, толпа уже обрекла их смерти.

Через несколько минут в живых остались только двое «персов» которые были без сознания.

Толпа неистовствовала. Это была новая, блестящая победа их кумиров. Сейчас Юба и Давид были могущественнее городского префекта. Нубиец смотрел на толпу и ждал одного слова – Свобода! Пусть же хоть кто-нибудь выкрикнет его и толпа, в этот момент великодушная, дарует её им!

Но ланиста Акциан был наготове. Он знал, что может сделать толпа, и не собирался расставаться с лучшими своими бойцами. По его приказу рабы бросились к иудею и, положив его на носилки, унесли с арены. Момент был упущен и нубиец со словами проклятия последовал за товарищем…


…Вечером того же дня Ариса вызвал к себе Акциан.

– Твоя счастливая звезда сияет как никогда ярко, дакиец.

Дак не понял о чем говорит ланиста. Ведь сегодня в играх он участия не принимал.

– Но сегодня засияла с новой силой совсем не моя звезда, господин. Это звезда Юбы и Давида. Вот кто настоящие герои сегодняшней схватки. Обо мне все уже позабыли и говорят только о них.

– Я и не говорил о звезде гладиаторов. Я совсем о другой звезде, что находиться не под покровительством грозного бога Марса, а той, которой покровительствует богиня Венера. Тебя ждут, – Акциан понимающе улыбнулся. – Вон там за стенами казармы. Я приказал страже тебя выпустить. Бери свой плащ и иди. До утра ты свободен.

Арис с удивлением посмотрел на Акциана.

– Иди за ворота и все увидишь! Иди, любимец Венеры!

Ланиста подтолкнул гладиатора к выходу и тот покинул его комнату….


За воротами Арис увидел совсем незнакомую стройную девушку с белыми длинными волосами.

– Ты ждешь меня, девушка? – спросил он.

– Ты тот, кого называют Арисом-даком? – спросила она.

– Да, я Арис.

– Моя госпожа предала тебе привет и приглашение. Накинь капюшон на голову, и пойдем со мной.

Дак сделал то, что она просила, и последовал за девушкой. Конечно, у него мелькнуло желание с негодованием отвернуть предложение. Дака оскорбил капюшон. Она не хотела, чтобы его узнали! Стеснялась связи и общения с презренным гладиатором!

Но он подавил в себе возмущение. Ведь все же ему оказала внимание римская гражданка, а не простая рабыня или пуэла, как здесь называли шлюх.

Рабыня провела гладиатора окольными путями, по задворкам к небольшому дому, украшенному лепными портиками. У дома не было традиционного раба привратника, прикованного цепью, словно собака к железному кольцу.

– За мной господин, – поманила его рабыня, и они вошли в дом.

У двери в одну из комнат рабыня указала куда идти, и бесшумно удалилась. Арис вошел. Внутри в тусклом свете светильников, на большой кровати лежала женщина в белой тончайшей шерсти тунике. В полумраке были отлично видны её обнаженные плечи, белизна которых оттенялась вьющимися черными волосами.

– Ты пришел, Арис? – тихо спросила она. – Я знала, что ты придешь.

– Это ты Цирцея? В тунике ты выглядишь просто обворожительно. Много лучше чем в грубом плаще.

– А ты еще и любезник к тому же. Не только храбрый воин.

– Я гладиатор, госпожа. Воинами нас римляне редко величают. Мы убойный скот, который умирает на потеху толпе.

– Я так же ненавижу рабство, как и ты, храбрый Арис.

– Ненавидишь? – дак усмехнулся. – Но ты сама имеешь рабов. Разве не так?

– Да у меня есть рабы. И я никогда не носила ошейник, но меня некогда продали грязной и развратной свинье как простую рабыню. Разве это не одно и тоже?

– Ты вышла замуж против воли, госпожа?

– Садись рядом со мной, Арис, – женщина указала ему на место на своем ложе. – Почему ты стоишь?

Он не двинулся с места.

– Ты хочешь отвергнуть изнеженную богачку? Не так ли? – Она тонкими пальчиками опустила тунику со своих грудей. – Ты хочешь проявить строптивость, о которой я так много слышала. Но здесь нет ни рутиариев, ни надсмотрщиков. Принуждать себя ты станешь сам. Но разве ты сумеешь? Хватит у тебя силы воли от меня отказаться?

Арис облизнул пересохшие губы. Кровь бросилась к его лицу, и он шагнул навстречу женщине. Она была права. Отказаться от неё у него не было сил.

– Какое значение сейчас имеет, тот факт, что я свободная гражданка, а ты раб-гладиатор? – горячо шептала она. – Сейчас мы с тобой просто мужчина и женщина достойные друг друга. Разве я не нравлюсь тебе, храбрый Арис?

– Да, – произнес он туго ворочавшимся языком.

– Тогда я на сегодняшнюю ночь принадлежу тебе.

Он привлек женщину к себе и стал покрывать поцелуями её шею и плечи…


….Утром у казармы первым кого Арис встретил, был ни кто иной, как ланиста Акциан.

– Ну, – произнес он. – Не говорил ли я тебе, что твоя Фортуна живет в Помпеях?

– Да, господин, – поклонился ланисте гладиатор.

– Тебя ждет великое будущее, и скоро ты станешь любить эту клетку и престанешь мечтать о свободе.

– Нет, господин.

– Что? – не понял Акциан. – Ты сказал нет?

– Да. Я сказал нет. Я всегда буду стремиться к свободе. Так уж я устроен. Свободу не может заменить никто!

– Ты недооцениваешь той власти, что имеют над нами женщины, дак. Иного они умеют привязать к себе самых строптивых и диких жеребцов. Я много повидал в этой жизни и знаю больше тебя.

– А над тобой, господин, женщины также имели власть? – поинтересовался дак, забыв о приличиях. Хозяину такой вопрос задавать не следовало.

– Со мной? – переспросил ланиста и, не дождавшись ответа, произнес. – Только однажды. Но это было давно. Еще там в иной жизни, когда я был молод. Женщины владеют нам именно в молодости и их сила в красоте. А это пострашнее меча.

– Я не променяю женщину на свободу. Меня ни одна из них не сможет поймать в свои сети достаточно плотно, чтобы я не сумел вырваться, – твердо заявил гладиатор.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда пройдет немного времени. Подумай над тем, что произошло в твоей жизни за последнее время. Разве у тебя на родине ты смог бы провести ночь с подобной женщиной? Она привлекательнее, чем ваша дакийская царица.

Вот против этого Арис не нашел возражений. Цирцея, хотя дак подозревал, что это не настоящее имя женщины, была привлекательнее всех дакиек, которых он видел, вместе взятых….


Занимаясь во дворе школы, Арис в тот день был рассеянным и дрался на учебных мечах из рук вон плохо. Перед его глазами был образ молодой римлянки.

– Арис! – Юба вернул его к действительности. – Ты пропустил удар! И если бы это случилось на арене, и в моих руках был настоящий клинок, то ты был бы уже мертв.

– Да, да, я просто задумался, Юба! Давай попробуем еще раз провести эту атаку.

– Смотри на мой меч внимательно. Я делаю обманное движение в сторону и противник пытается защититься! Вот так!

Нубиец снова повторил свой маневр и снова поразил дака а грудь.

– Да что с тобой сегодня такое, дак? Ты снова ничего не понял.

– Я не могу сосредоточиться на бое, друг. Я боюсь, что наш ланиста был прав, когда говорил со мной сегодня утром.

– А что он тебе такого сказал? – спросил Юба, опуская свой меч.

– Я начинаю поддаваться соблазнам этой жизни, друг. И, может быть, я скоро престану мечтать о свободе? Скажи, разве такое сможет произойти?

Юба тихо засмеялся и ответил другу:

– Ты часто наблюдал в небе птиц, дак? Посмотри на сокола или орла. Могут они постоянно сидеть в клетках без неба? Нет! Эти гордые птицы не потерпят несвободы. Конечно, сокола можно приручить, но постоянно в клетке его держать нельзя. А есть птицы, что любят свои клетки и совсем не стремятся в небо. Они попросту бояться его.

– И что ты хотел этим мне сказать?

– А только то, что ты начал оценивать преимущества своей клетки. Тебя кормят и поят, и ты начинаешь видеть в своем рабстве нечто положительное. Но если ты орел – то жажда свободы пересилит. Ну а если нет, то ты попал в то место где тебе самое место! И тогда благодари свою фортуну за это!

Арис с гневом плюнул себе под ноги и деревянные мечи снова замелькали в воздухе…


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЛИАТ


Арис в течение последующей недели регулярно встречался с римлянкой, и они проводили вместе каждую ночь. Акциан постоянно сам выпускал его за ворота казармы и с улыбкой наблюдал, как трясется все естество дака в предвкушении любовного свидания. Что ни говори, а местные женщины умеют любить, не то что самки варваров. Здесь сумели превратить любовь из грубой похоти в утонченное наслаждение.

Дак никогда и никому не говорил о своих встречах с римской гражданкой в школе, даже своим друзьям. Но слухи об этом вовсю ходили по гладиаторским казармам.

– Расскажи нам о том, насколько горячи объятия римлянки, – часто подшучивал над Арисом Кирн, который сам был охоч до женщин.

– О чем ты говоришь, Кирн? – отвечал ему дак. – С чего ты взял, что я связался со свободной?

– Шила в мешке не утаишь, – усмехнулся грек.

– А, по-моему, шилу подобен твой язык, грек.

– Мой язык? Ты снова ошибся, почтенный Арис. Шилу подобен совсем иной орган, который ты задействуешь каждую ночь.

Грек громко смеялся и как всегда грубо хлопал дака по плечам.

Только Давид и Юба опасались за друга из-за этих слухов. Если такое станет известно по городу, то гладиатора могли ждать серьёзные неприятности. Связь раба со свободной грозила солидными неприятностями для свободной гражданки и смертью рабу.

– Я тебя совсем не осуждаю, друг, – как-то раз тихо произнес нубиец. – Но тебе следует быть очень осторожным. Я и сам некогда пострадал из-за красивой и распутной женщины. Это из-за неё я тогда убил своего центуриона и попал в рабы-гладиаторы. И как видишь уже много лет, остаюсь в этом положении. А виновата в этом женщина!

– О чем ты говоришь, Юба? – прервал его Давид. – Здесь совсем иное. Свяжись он с красивой рабыней, то и разговоров бы не было. Но он нашел себе гражданку, да еще и, говорят, знатную матрону! За это ему грозит побывать в подземных казематах городской тюрьмы. А там шутить не станут.

– Это точно! За связь раба со свободной, здесь наказывают жестоко. Недавно одному рыночному уборщику, за то, что он спал с женой булочника, отрезали гениталии. После этого бедняга два дня пролежал в горячке, а затем умер. Слышал об этом?

Дак поморщился от этих слов будто от зубной боли.

– И знаешь, что заявила жена булочника, когда все открылось? Она сказала, что раб запугал её до смерти и принудил к сожительству. Мол, угрожал убить её мужа, а она так до безумия любит своего благоверного, что готова на все ради его спасения.

– И ей поверили? – спросил дак.

– Конечно. Она же римская гражданка. И её слово весит много больше чем слово раба. Смотри, как бы и твоя гражданка не выкинула нечто подобное.

Но Арис этого опасался меньше всего. Цирцея была чересчур осторожна в вопросах встреч, а без железных доказательств, таких обвинений ему никто не предъявит.

– И разве стоит твоей жизни распутная женщина? – спросил нубиец.

– Распутная? Вот в этом ты ошибашся, друг Юба. Распутницы не умеют любить с такой страстью. Такие наслаждения дарят только влюбленные женщины, – тихо, почти шопотом произнес дак.

– О! Да ты стал утонченным эллином в славном городе Помпеи. Варварская грубость удалилась, уступив место возвышенной философии эроса!

– С ней любой станет таким. Это не женщина, а море любви и нежности…


Летом игр в Помпеях, не было и гладиаторы школы Акциана усиленно готовились к предстоящим. Ланиста старался завоевать имидж лучшей школы в провинции, и это должно было обеспечить ему путь в Рим.

Рутиарии из сил выбивались, сортируя гладиаторов по парам, дабы выделить наиболее сильных бойцов и заставить тех предавать свой опыт молодежи.

В школе появились новые партии гладиаторов, купленных Акцианом в азиатских провинциях. Среди этих рабов был фракиец по имени Келад, высокий, атлетически сложенный воин, взятый в плен римлянами во время очередного восстания во Фракии.

Этот человек обладал строптивым и неуживчивым нравом, за что постоянно подвергался наказаниям. К товарищам по казарме относился с нескрываемым высокомерием, считая их презренными рабами. Арису часто приходилось сражаться с ним в паре, а тот даже с тупым оружием был опасен для своего противника.

Именно из-за этого человека в то утро и задержался в казарме Кирн. Фракиец зацепил грека по пустячному поводу. Тот по неосторожности толкнул его в проходе.

– Эй! – фракиец схватил грека за плечо. – Меня трудно не заметить в проходе.

– Ты подобен такой туше мяса, что это действительно так, варвар, – огрызнулся Кирн.

– Ты забыл, с кем говоришь, раб!

– С таким же рабом, как и я сам. Ты разве лучше меня, фракийская рожа? Ты также как и я не сумел сохранить своей свободы, а ведешь себя так, словно сделан из бедра Юпитера.

Фракиец не стал больше продолжать перепалку и ударил грека по лицу. Тот отлетел от него в сторону и ударился при падении головой о лавку. В этот момент прозвучал звон колокола. Это был сигнал на построение.

Гладиаторы бросились из казармы, ибо знали, что во время дежурства рутиария Квинта опоздание грозит немалыми неприятностями. Никто тогда не обратил внимания на грека. Думали, что он поднимется, потрет ушибленное место и пойдет в строй на перекличку.

Все выстроились во дворе, и Квинт стал произносить имена по списку на деревянной табличке.

– Арис?!

– Здесь!

– Келад?!

– Здесь!

– Кирн?!

В отвеет молчание.

– Кирн?! – снова произнес рутиарий и обвел глазами толпу. – Где Кирн?

– Он в казарме! – ответил за него Арис.

– В казарме? Вот как? А что для него построение уже не является обязательным? Когда это гладиатора-раба Кирна отпустили на свободу? Ты скажешь мне! – рутиарий ткнул металлической палкой в грудь дака.

– Гладиатора Кирна не отпускали на свободу.

– Вот как? – руитарий усмехнулся. – Не отпускали? А если его никто не отпускал, то значит, Кирн сбежал из казармы. Не так ли?

Новый тычок даку в грудь.

– Нет не так, господин. Он находиться в пределах школы, – смело ответил Арис.

– Если гладиатор не вышел на утреннее построение, и у меня нет разрешения от нашего хозяина на его отсутствие, то гладиатор совершил побег. Эй, вы! – Квинт подозвал к себе охранников. – Вытащите эту падаль из казармы, если она еще там. Живо!

Охранники, тоже из вчерашних рабов, вольноотпущенники Акциана, бросились выполнять приказание рутиария. Через несколько минут, они выволокли бесчувственное тело грека и бросили у ног Квинта.

– Принесите воды! – приказал руитарий «черным» рабам, что работали во дворе, убирая нечистоты.

Те быстро бросили метлы и зачерпнули по ведру из деревянного корыта, стоявшего неподалеку. Он выплеснули их на тело грека. Тот пришел в себя и пошевелился.

– Привет тебе, Кирн, – произнес Рутиарий. – Пришел в себя?

– Да, господин, – грек с трудом поднялся на ноги.

– Ты пытался бежать, но был пойман этими двумя воинами. Не говорил ли я тебе, о том, что побег из этой школы невозможен?

– Побег, господин? – удивился Кирн. – Ты, верно, ошибся, почтенный Квинт. Я никуда не бежал. Я был в казарме…

– Вот как? Но тогда почему тебя не было на построении и перекличке?

– Но я был здесь. Ты же сам видел!

– Я видел только то, что ты не явился на перекличку и забил тревогу. Я послал за тобой воинов, и они вернули тебя. А это значит, что ты совершил неудачный побег. Такой же побег, как и шесть гладиаторов полтора года назад. Но их поймали за несколько миль отсюда, а ты не успел далеко уйти.

– Ты ошибаешься, господин! Я никуда не думал бежать из казармы. Я просто упал и ударился головой и потому не мог выйти на перекличку. У меня шишка на затылке. Ты можешь видеть её!

– Я вижу так же и синяк у тебя на роже. Но это ничего не значит. Ты совершил побег.

Рутиарий вдруг ударил Кирна по лицу. Тот упал на землю и тогда Квинт принялся избивать его, не разбирая, куда попадет его палка и какие увечья нанесет гладиатору.

Воины охраны приблизились к рутиарию с намерением защитить его, если остальные гладиаторы бросятся на помощь товарищу. Десяток воинов выставили вперед щиты и приготовили дротики.

Арис рванулся к рутиарию, но Юба задержал его своей рукой.

– Куда? Ты ничем ему не поможешь.

– Но он и не думал бежать.

– Да рутиарию плевать на это. Он сводит с греком счеты. А ты стой на месте и молчи. Не то следующим станешь ты. Наш рутиарий Квинт родился под созвездием Андромеды.

Арис отлично знал, что согласно поверью, под созвездием Андромеды рождались палачи и очень жестокие люди. Юба рассказывал, что эта самая Андромеда была царевной, дочерью эфиопского царя. Её приковали к скале по воле бога морей Посейдона. Царевну должен был пожрать жуткий монстр, морской змей, посланный богом, но она была спасена греческим героем Персеем.

Нет. Он должен сдержаться. Сейчас он действительно ничем не сможет помочь Кирну.

Рутиарий увидев, что тело грека больше не движется окончил экзекуцию.

– Вот вам урок, стадо! Если еще кто-нибудь захочет бежать от Квинта – вот что его ожидает! Уберите этот мусор в казарму.

– Может, стоит вызвать врача? Пусть осмотрит его, – произнес один из охранников школы.

– Какого еще врача? Разве скоту нужен врач? Если выживет – его счастье. А нет – выбросьте его в яму с нечистотами…


….Кирн не умер. На удивление у него даже ничего не было сломано. Но он был весь покрыт синяками и кровоподтеками.

Его положили на ложе, и гладиаторы ушли на занятия. Опаздывать никому не хотелось. Тело грека предостерегало против шуток с Квинтом. Только вечером Давид омыл его водой и достал из своего мешка баночку с мазью.

– Это волшебная мазь. Её рецепт передала мне моя мать Мириам, которая была отличной знахаркой. Она постоянно лечила людей. И римлян в том числе. К ней ходили со всего Иерусалима.

– Волшебная? – спросил Арис. – Значит, ты знаешь заговоры?

– Заговоры? – Давид усмехнулся. – Нет. Но этого и не нужно. Она изготовлена из особых трав и способствует заживлению ушибов и травм. Для резаных ран у меня тоже есть мазь. Кстати, именно при её помощи я быстро излечился от ранения, полученного недавно на арене.

– Он на вид совсем не отличается от покойника, – проговорил нубиец. – Его кожа сейчас напоминает мою по цвету. Хотя он рожден белым, а не черным. Выживет ли?

– Выживет, но при хорошем уходе. У Кирна крепкий организм. И переломов у него нет. Хотя я думал, что он весь переломан, так молотил его этот рутиарий. Бог спас его.

– Чей бог?

– Бог один, – произнес свою обычную фразу Давид.

– Значит твой бог? Но твой бог бы не стал помогать Кирну. Кто еще поносил его больше грека? Кто оскорблял тебя?

– Это не важно. Христос милостив и все простит если покаяться. И у него на Кирна есть свои планы. Поэтому он его и спас.

Грек пришел в себя только через сутки. Увидев у своей постели Давида, он тихо спросил:

– Ты?

– Ничего не говори, Кирн. Я снова омыл твое тело и намазал тебя мазью. Скоро твои ушибы пройдут, и ты снова станешь на ноги, друг.

– Но почему… ты возишься…. со мной? – прошептал раненый.

– Ты был болен, друг, а я от матери унаследовал искусство врачевания. Мой долг помочь ближнему, который нуждается в моей помощи.

– Но я ненавидел тебя. Я постоянно оскрблял тебя.

– Это ничего. Ты был слеп. Но ты прозреешь. Ты был спасен господом от смерти.

– Спасен?

– Тебя избил рутиарий Квинт железной палкой. Все думали, что он переломал тебе все кости. Но у тебя нет ни одного перелома. Только ушибы и синяки.

– Я чувствую боль…

– Это естественно. Но это скоро пройдет. Еще несколько дней и тебе станет легче. Я выхожу тебя. Я могу быть не только отличным врачом, но и отличной сиделкой. А сиделка и врач – отличное сочетание, не так ли?

– Да. Мне повезло с сиделкой….

Слова Давида подтвердились. После нескольких дней лечения гладиатор стал на ноги и сделал несколько шагов по казарме, опираясь на плечо иудея.

В этот момент к ним приблизился фракиец Келад. Он долго мялся и ничего не мог произнести, но, наконец, выдавил из себя:

– Прости меня, друг. Я не хотел подвести тебя под палку этого человека.

– Что там говорить. Я ведь жив и, чрез немного времени снова стану в строй.

– Да, – поддержал Кирна Давид. – Все хорошо, что хорошо кончается. Да не твоя вина в том, что так получилось. Не ты же его избивал.

– Не я, – ответил Келад. – Но я стоял и смотрел. Я испугался вмешаться.

– А чтобы дало твое вмешательство? – с горечью бросил Кирн. – Ничего бы это не дало.

– Я такой же раб, как и вы. Ничуть не лучше. Простите меня, друзья.

Кирн протянул фракийцу руку и тот горячо пожал её. Так началась новая дружба, скрепленная кровью.

Но самое странное произошло после. Кирна словно подменили, и он стал слушать проповеди Давида. Их часто видели вместе, и они оживленно беседовали, забыв обо всем на свете. С этих пор нападки грека на иудея прекратились, и, однажды, Арис увидел, как они оба стоят на коленях и умильно молятся невидимому христианскому богу…


….Другие гладиаторы после инцидента стали много осторожнее и усиленно занимались боевой подготовкой, боясь не угодить грозному рутиарию Квинту.

Но не все простили плачу обиду. Трое собрались в таверне «Борода Агенобарба» по прямому разрешению Акциана и горячо обсуждали дальнейшие планы.

Это были Юба, Арис и фракиец Келад.

– Ну что ты теперь скажешь, Юба? – спросил Арис, разливая велитерское вино по кубкам. – Хорошо быть гладиатором, кумиром толпы?

Нубиец ничего не ответил, а только залпом осушил свой кубок.

– Нужно убить этого Квинта, – предложил фракиец. – Такого прощать нельзя.

– Убить? – нубиец и дак посмотрели на товарища.

– Именно убить. Но по-умному, не в казармах. Можно воспользовавшись тем, что пред играми, ланиста часто станет отпускать нас в город, подстеречь его и прикончить.

– Это крайне опасно. Не каждый день в Помпеях убивают рутиариев. Подозрения сразу же падут на нашу школу, и они станут искать, кто бы это мог сделать и найдут. Разве многих отпускают в город? – возразил Арис. – На тех, кто выходил из казарм и падет первое подозрение.

– Это да, но не совсем так. Могут подумать и на грабителей. Мало ли убивают в городе с целью грабежа?

– Это слишком опасно и мы не станем так рисковать. Какой грабитель нападет на рутиария и тем более на Квинта? Что у него можно отнять? А вот на его меч можно напороться свободно. Грабители таких клиентов не жалуют. Гораздо проще обобрать жирного всадника с кошельком полным сестерциев.

– Арис прав, – поддержал друга Юба. – Убить одного рутиария и получить взамен иного? А окажется ли он лучше? Ты мало в гладиаторах, и не знаешь, что все рутиарии редкие собаки.

– Вот именно. И наши проблемы совсем не в одном рутиарии, хотя я совсем не прочь выпустить Квинту кишки. Мы должны подумать о том, чтобы в будущем ни один рутиарий не посмел тебя ударить.

– И что мы можем сделать для этого? – спросил фракиец.

– Что? – Арис посмотрел на товарищей. – Некогда твой земляк, Келад, знал, что делать. Это был фракиец по имени Спартак.

– Спартак? Ты говоришь Спартак? Я знал человека с этим именем. Он шел с рогатиной на медведя. В одной из схваток медведь оторвал ему правое ухо. Мы с ним побились, однажды, об заклад, кто больше вина выпьет, и, я тогда перепил его! – фракиец снова осушил кубок.

– Да погоди ты, Келад. Этот совсем не тот Спартак, – успокоил товарища Юба. – Этот человек жил много лет назад и давно умер.

– Да? Но для чего тогда ты, Арис его вспомнил?

– Спартак некогда поднял восстание гладиаторов и потряс основы римской империи. Сейчас о нем запрещено говорить под страхом смерти и это еще одно доказательство того, что римляне его бояться даже теперь. Я видел его имя на стене карцера, когда сидел там.

– В нашем карцере Спартак сидеть не мог. Он был рутиарием в школе Лентула Батиата в Капуе, – возразил даку нубиец.

– Ну, может и так. Но это совсем не важно. Значит, кто-то другой написал имя знаменитого фракийца на стене нашего карцера. Дело не в этом. Он сумел поднять гладиаторов на борьбу с ненавистным Римом.

– И что ты предлагаешь? – Юба снова разлил вино по кубкам. – Не пойти ли по следам Спартака?

– А почему бы и нет? – спросил Арис. – Это наш путь к свободе. Или ты еще надеешься получить её от римской толпы?

– Надеялся. Но теперь я думал совсем о другом. Не о восстании конечно, но о побеге.

– О побеге? – в один голос спросили дак и фракиец. – Да разве можно отсюда сбежать?

– А почему нет? – Юба внимательно посмотрел на товарищей.

– Ты, наверное, шутишь? – Арис отмахнулся от друга. – За тот год, что я в Помпеях, из нашей казармы бежало шестеро, и все были пойманы. Они прокляли тот час, когда им пришла мысль о побеге. Наш ланста крут только по отношению к беглецам. Акциан не любит терпеть убытки. Вспомни недавний случай с Кирном.

– Давай закажем еще вина и битков. Меня мучает голод и жажда, – громогласно завил Келад.

– Эй! Хозяин! – Арис подозвал Диокла. – Принеси нам еще амфору велитернского.

– Большую амфору! – грохнул рукой по столу фракиец.

– Будет исполнено, – физиономия Диокла появилась у их стола.

– И путать твоя кухарка приготовит для нас целое блюдо битков. Вот деньги.

Диокл принял плату и медленно удалился. Сегодня посетителей в его таверне было много. И он полчала назад послал за новой порцией мяса к мяснику Флегонту, который уже много лет снабжал его дешевым товаром.

Высокая тощая служанка вынесла им амфору, а спустя несколько минут поставила на стол громадное блюдо с дымящимися битками. Некоторое время гладиаторы отдавали должное стряпне Диокловой кухарки.

– Эта тощая мегера готовит отличные битки, – сообщил фракиец прожевав первую партию.

– Вот только какое мясо она туда кладет? – со смехом спросил нубиец. – Говорят разное.

– А мне плевать на это! На вкус они восхитительны! Наливай вино по фиалам.

Юба разлил велитернское и они дружно выпили.

– Итак, что ты говорил о побеге? – тихим голосом продолжил Арис.

– Я думал об этом. И вот до чего додумался. Мы сумеем сбежать в Нумидию. А оттуда на мою родину в Нубию. Стоит нам только найти корабль и кормчего, который доставит нас туда. А уж в Африке я сумею вас вывести в безопасное место.

– Но Нумидия тоже римская провинция. Разве я не прав? – спросил дак.

– Прав. Но мы с вами из Нумидии двинемся в Египет. В сказочную страну, хоть и тоже римскую провинцию. Там никто не станет нас искать. Не столь мы важные фигуры. Наймем барку и вниз по Нилу отправимся в Напату. А там нас никто не сумеет отыскать.

– Это отличная идея, – фракиец выпил еще вина. – Я не против, увидеть Египет. Об этой стране я слышал.

– А ты не хочешь на родину, Келад? – Юба внимательно посмотрел на фракийского гладиатора.

– Во Фракию? Нет. Я родился в Родопских горах и с детства служил у знатных вождей в роли воина. Сражался с римлянами, участвовал в восстании против их власти и, после поражения повстанцев, был продан к римлянам в рабство.

– Продан? Но кем?

– А собственным князем, которому служил всю жизнь. Вот поэтому-то я и обозлился на весь мир. Он купил ценой нашей свободы жизнь. Вот так.

– А ты Арис? Тебя не тянет на родину? Ведь Дакия еще не покорена римлянами?

– Этот так. Наш гордый царь Арис, мой тезка, пока сумел отстоять нашу свободу. Но вот надолго ли? Римские войска доказали, что они самые сильные в мире. Но я не думаю, что моя помощь так нужна великому царю. Я смогу оказать помощь Дакии именно здесь в Римской империи. Они научили меня сражаться.

– Ты снова о восстании? Но ты не Спартак, Арис. Поднять бунт гладиаторов может быть, мы сумеем, но разве это все? У римлян 40 легионов, более чем 400 тысяч хорошо обученных и дисциплинированных солдат. А что сможешь сделать против них ты с горсткой гладиаторов?

– Это так, но Спартак сумел потрясти основы империи. И если мы поднимем гладиаторов, а за ними и рабов, то империя содрогнется. Вот лучшая помощь моей родине. Да не о полной победе над империей я думаю. Я хочу в отместку римлянам умереть не на арене, а сражаясь с ними. Это мой камень в здание свободы. И постепенно это здание будет воздвигнуто. Да и нет в Помпеях этих 400 тысяч, они раскиданы по всей их необъятной империи.

– Арис, я конечно уважаю тебя, но ты разве полководец? – спросил нибиец. – У тебя есть опыт командования войсками?

– Нет! Я никогда и никем не командовал.

– А Спартак был одним из вождей своего народа, и ему было не в новинку вести людей в бой.

– Ты знаешь это? Тогда расскажи мне о Спартаке. Я хочу все о нем знать!

– Тише, Арис, – Келад положил ладонь даку на плечо. – На нас уже обращают внимание. Не стоит так громко.

– Я почти ничего не знаю о нем. Говорили, только что он был одним из великих фракийских вождей. Его взяли в плен римляне и он попал в римскую пехоту и быстро выслужился в центурионы. И если бы не обстоятельства он бы стал легатом, а то и побольше.

– И ты молчал? Почему раньше ничего не говрил?

– А чтобы ты меньше думал об этом деле, дакиец. Ты разве не слышал, что я сказал? Спартак был не просто отличным бойцом на мечах, но и отличным полководцем. Его с детства приучали командовать людьми. Но тебя нет.

– Погоди, Юба, если ты сказал, что Спартак стал римским центурионом, то как он попал в гладиаторы?

– Когда римляне возобновили войну во Фракии, он прешел на сторону своей родины и сражался с нашими легионерами. Его снова взяли в плен и тогда сделали рабом-гладиатором.

– Вот как! Интересно.

– И ты должен понять, что убежав, мы тоже нанесем удар по римлянам и лишим их удовольствия лицезреть нашу смерть на арене!


…..Арис покинул своих друзей за полночь и пошел в дом, где его ждала Цирцея. Она сказала, что будет ждать его каждую ночь.

«Интересно, скоро ли я надоем этой римлянке? – думал Арис. – Скоро ли она найдет себе иного мужчину? Ведь она знала много разных мужчин до меня. Это чувствуется. И она, без сомнения, знатная женщина, из богатой семьи. И Цирцея, конечно, не её имя. Интересно, суждено ли мне вообще когда-нибудь узнать её настоящее имя? Или она так и останется Цирцеей? Хотя разве есть разница? Как говорит Кирн, стоит наслаждаться жизнью пока мне представилась такя возмождность».

Он проскользнул в дом через черный ход, отперев двери ключом, который предала ему рабыня. В этот раз двери совсем не скрипели. Кто-то заботливо смазал петли маслом. Это говорило о том, что дака здесь ждали.

В конклаве Цирцеи Арис увидел, что женщина спит, и осторожно приблизился к ложу. Она лежала, раскинув руки, и её губы что-то бормотали во сне. Гладиатор осторожно провел рукой по её волосам.

– Это ты, Арис? – женщина сразу же проснулась. – Я жду тебя уже давно.

– Я ведь не свободный человек, а раб. И потому не могу распоряжаться временем по своему усмотрению.

– Для меня ты совсем не раб, любимый. Ты воин подобный героям Эллады.

Гладиатор горько усмехнулся. Он вспомнил Кирна и то, как он, Арис, смотрел, как его истязают. Били его друга, а он стоял и смотрел. Разве этот поступок подобен тем, что свершали герои Эллады Ахиллес, Аякс, Одиссей?

– Нет, Цирцея, – замотал он головой. – Нет. Я совсем не герой. Я раб. Некогда Юба сказал мне, что все кто не сумел сохранить своей свободы – рабы. И он был прав.

– Но тысячи достойных людей были рабами. Баснописец Эзоп был рабом глупого и чванливого человека по имени Ксанкс. Сам герой Геракл, ставший после смерти богом, тоже был рабом.

– Но у него были подвиги, которых у меня нет.

– Как нет, а то, что ты совершил на арене?!

– Это не подвиг. Убивать своих братьев на арене в угоду римской толпе? И это подвиг достойный героев Эллады? Нет. Вот другой гладиатор по имени Спартак, действительно был героем. Он подобно Гераклу смыл с себя скверну рабства. Его деяния останутся в веках. А подвиги на арене это прах под ногами.

– Спартак? Ты знаешь о нем? – удивилась женщина.

– Знаю.

– Разговоры о Спартаке очень опасны, Арис. Имя этого гладиатора, так напугавшего римлян несколько сот лет назад, под запретом. И особенно среди гладиаторов. Его боятся до сих пор. За такие речи можно угодить в городскую тюрьму для рабов. И твой ланиста тебя не защитит. А ты знаешь, что там с тобой могут сделать? Я видела рабов, которых обработали городские палачи.

– Смерть ожидает каждого из нас, как говорит Юба. Ты лучше скажи, что тебе известно о Спартаке? Как он поднял восстание гладиаторов? Как побеждал римлян? Мне очень нужно это знать, дорогая.

– Но ты же говорил, что знаешь о нем…

– Знаю, но очень и очень мало. А мне нужно знать больше.

– Ты меня пугаешь, Арис. Но в моей семье действительно много знают о Спартаке. Но сегодня я не хочу говорить о восставших гладиаторах. Ты я думаю, пришел тоже не за этим. Ведь так? – лукаво спросила она.

– Так, – ответил Арис и привлек женщину к себе.

Больше этой ночью они к политическим темам не возвращались и вообще говорили мало…


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЛИАТ

Квинт на утренней проверке приблизился к тому месту, где стоял Арис.

– А вот наш счастливчик. Кому еще так везет, как нашему даку? – спросил он, гадко ухмыльнувшись. – В Дакии спал на кислой овчине, довольствовался грязными девками, пил прокисшую дрянь вместо вина, а то и простую воду. А здесь живешь, словно римский патриций. А выполняешь ту же работу, что и Дакии – убиваешь.

Арис промолчал.

– Ты снова провел ночь с хорошенькой шлюшкой? – снова спросил рутиарий. – Скажи, какие они в постели свободные римлянки? Пахнут получше чем грязные горянки дакийских гор, не так ли? Ведь ваши дакийки, чем то по запаху напоминают грязных овец, как я слышал?

– Я провел ночь, там, где тебе никогда не побывать с твоей рожей. А ни одна дакийская женщина добровольно с тобой никогда не разделила бы ложе. В этом можешь не сомневаться, Квинт.

– Что? – рубцы на лице рутиаря побагровели, он никак не ожидал подобной отповеди от раба. – Что ты сказал, собачье мясо?

– Только то, что твои удачные годы прошли, Квинт. Ты жалкий слабак, и не годишься для роли любовника и потому тебе только остается, как старой сварливой торговке, обсуждать и смаковать чужие похождения.

– Вот как? – голос рутиария задрожал от ярости. – А скажи-ка мне, раб, с чего это ты стал таким смелым? Неужели ты думаешь, что наш ланиста простит тебе непокорность?

– Я жалею, что не был смелым в тот час, когда ты наказывал Кирна. Тогда я действительно был собачьим мясом, как ты только что выразился. А теперь я скажу тебе все. Ты старый неудачник, Квинт. Ты больше не годишься на роль любовника. Ты более не годишься для роли преподавателя боевых искусств, – Арис знал, какую струнку можно задеть в душе этого негодяя.

– Вот как? Ты такой смелый потому, что думаешь, что Акциан не позволит тебя избить? Не так ли? Но твоё счастливое время тоже пройдет, дак. И тогда… – рутиарий угрожающе поднял палку. – Тогда я расправлюсь с тобой. Узнаешь вкус железной палки в руках свободного римлянина.

– Ты меня пугаешь своей палкой? И думаешь, что я скрываюсь за спиной ланисты? Я сейчас предлагаю тебе не палку, а меч. Скрести свой клинок с моим!

В толпе гладиаторов прошел ропот. Уж не сошел ли с ума этот дак?

– Вызов? От подлого раба? – Квинт буквально задохнулся от подобной наглости. – Ты, раб, смеешь мне такое предлагать?

– Так накажи меня за наглость, рутиарий! Докажи что свободный римлянин лучше раба с мечом в руках!

– Тебя сгноят в городской тюрьме для рабов!

– Если ты боец, то возьми меч и покажи, на что ты способен, – Арис указал в сторону стенда с тупым оружием.

Дело в том, что острое оружие гладиаторы получали лишь на арене. Это была предосторожность, вызванная страхом перед этой братией воинов, соблюдавшаяся со времен Спартака. Тупое оружие было тяжелее острого, и обращаться с ним было сложнее.

Тупым оружием тренировались гладиаторы со стажем. Молодые, только начавшие проходить обучение, как было заведено, тренировались деревянными клинками.

– Значит, ты осмеливаешься бросить вызов свободному римскому гражданину? Так?

– Но ведь это не вызов в прямом смысле слова, Квинт, – бесстрашно ответил Арис. – Мы ведь станем биться тупым оружием. И не до смерти. Это можно будет назвать простой тренировкой. А тренировки гладиаторов сходят в твои обязанности, Квинт.

– А с каких пор это рабы стали диктовать условия тренировок рутиариям? Скажи мне раб.

– Нет, конечно, я не диктую тебе никаких условий, рутиарий. Но ели ты боишься встретиться с подлым рабом в честном поединке, то…

– Заткнись! – по-змеиному зашипел Квинт. – Иди и бери себе меч! Я покажу тебе, что значит римский гражданин в сравнении с варваром-рабом.

Они сошлись здесь же пред строем в яростной схватке. Арис знал, чем ему грозит подобная смелость, но шел на это без страха. Таким поступком он хотел искупить свою недавнюю трусость. Он тогда не помог Кирну, но теперь мог за него отмстить.

Квинт атаковал. Арис легко отразил его удары. Старый рутиарий действительно был слаб против такого бойца как дак. Во-первых, Арис был вдвое моложе своего противника, а во-вторых, прекрасно чувствовал свое оружие.

Он играл с рутиарием, наслаждаясь его злобой и бессилием. Он только отбивал его атаки.

– Мне удивительно, Квинт, как ты мог быть кумиром толпы в амфитеатре? – спросил он, отражая новую атаку. – Ведь ты держишь меч словно палку.

Квинт зарычал и бросился на дака с проклятиями. Он призывал на его голову гнев всех богов и демонов. Но пробить защиту молодого бойца рутиарий так и не смог.

– Эй, вы! – заорал Квинт охранникам. – Схватите раба и к столбу позора его! Живо! Я сам стану его бить!

– Ах, вот ты как! – Арис перешел в нападение и свалил своего противника на землю.

При этом его затупленный клинок оставил не теле Квинта кровавую отметину. Охрана увидев, что это уже вышло за рамки обычной тренировочной схватки, бросилась к Арису.

– Вот она кровь нашего врага! – заорал Арис, потрясая оружием. – Вот она!

При этом остальные гладиаторы ответили на этот призыв столь грозным кличем, что охрана попятилась. Никто не решился на него напасть в такой момент. Это могло привести к бунту. А бунт был крайне невыгоден ланитсе Акциану и он вряд ли одобрит поведение тех, кто это спровоцировал.

– Квинт, – к рутиарию обратился другой преподаватель фехтования по имени Авл. – Успокойся! Ты что не видишь, что происходит? Гладиаторы готовы к бунту. Они могут кинуться на охрану и овладеть оружием. Тогда начнется прямой бунт, и подавить его можно будет только силой оружия. А после подавления все участников должны будут распять.

– Нужно заставить этих скотов повиноваться! – бушевал Квинт. – И мне плевать, как мы это сделаем! Мы свободные римляне и не должны уступать рабам!

– Опомнись! Хозяин Акциан, если кто-то из них умрет, разорвет нас. Скоро игры. Ему нужны эти гладиаторы. Все еще можно уладить миром.

Рядом с Арисом, сжав кулаки, стали Келад, Юба и десяток других бойцов.

– Может быть, пришел наш час? – спросил Келад Ариса.

– Если они полезут на нас – мы примем бой! – решительно заявил нубиец. – Держитесь мужественно и забирайте оружие у этих вояк. Если судьба дарит нам этот шанс, то не стоит его упускать.

– Сейчас они увидят, что значат гладиаторы в открытом сражении! Выходите сюда, братья!

Часть воинов присоединилась в Арису. И это были лучшие силы школы Акциана.

Но схватки так и не произошло. Рутиарии быстро овладели ситуацией и распустили гладиаторов по казармам. Занятия на этот день были отменены, и была объявлена раздача велитернского вина….


….-Что ты наделал, Арис? – спросил Кирн. – Теперь тебя могут даже казнить!

– Я поступил так, как должен был поступить еще тогда, когда Квинт избивал тебя. Но тогда я испугался и поступил как трус. И не нужно говорить, что я бы ничего не добился. Я должен был так поступить, но страх не дал мен этого сделать. Теперь я сделал то, что было нужно. Вот и все.

– Нужно бежать. Не теряя времени, – предложил Юба.

– Верно! Бежать и как можно быстрее, – поддержал нубийца Келад.

– Бежать? Но у нас для этого ничего не готово. Куда мы побежим, Юба? Разве у нас есть место, где мы смогли бы укрыться? Или уже есть корабль, что доставит нас в Африку? Нас схватят и вернут в школу. И тогда уже непременно казнят. А так пострадаю я один. Спасибо вам друзья за вашу преданность. Но если меня не станет, то настоятельно советую вам реализовать возможность побега. Только после тщательной подготовки.

Арис захотел остаться один. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. Скоро должно все решиться.

И дак не ошибся в своих предположениях. Акциан прибыл в казармы через час. Он набросился на Квинта с плетью:

– Ты полный идиот, Квинт! Во всем, что произошло, целиком твоя вина! Ты совсем зарвался!

– Но разве можно распускать этот сброд? – огрызался рутиарий.

– Нет нельзя! Но ты перешел черту. Мне эти люди нужны живыми. Не все, но самые сильные из них. Я покупал этих рабов и тратил средства на их обучение и кутежи не просто так. Я должен вернуть их в десятикратном размере. В стократном размере! А твоя тупость едва не привела к бунту и смерти моих лучших бойцов. Если бы умерли Юба и Арис – я бы убил тебя. Ты хоть знаешь, сколько дадут золота за их участие в играх?

Квинт виновато опустил голову.

– Как ты мог ввязаться в спор с гладиатором? И какого демона ты стал обсуждать его ночные похождения? Разве тебе не известно, что я сам его отпустил? Ты полез на рожон и эта глупость едва не стола мне лучших бойцов. Больше того, мог начаться бунт гладиаторов, и это привело бы к многочисленным жертвам и бедствиям.

Квинт снова не ответил.

– Твое присутствие в этой казарме невозможно после инцидента. Пошел прочь! И не дай бог тебе еще когда-нибудь попасться на моем пути. Старшим рутиарием назначаю Авла.

– Да, господин, – Авл схватил руку Акциана и приложился к ней губами. Он уже давно считал, что Квинту не место на этом посту.

– И приведи ко мне этого дака.

Квинт быстро покинул помещение. Акциана он боялся как огня и знал, что этот человек не станет кидать слов на ветер. Такой и сам всадит нож в горло и рука не дрогнет. Он отлично помнил этого человка еще по Риму, где они встречались. Вот только Акциан не узнал его.

Сильно изменился Квинт с тех времен. А он почти сразу же узнал бывшего преторианца Натала Антония, участника заговора против императора Нерона. Тогда его взяли одним из первых, и именно он выдал всех основных заговорщиков. Хорошо еще, что лично Квинта он не назвал.

Рутиарий помнил тот день в доме Плавтия Лерана. Они сидели втроем он, сам Плавтий и Субрий Флав – трибун преторианской когорты. Латерану отводилась в заговоре ведущая роль – именно он должен был убить Нерона. Они обсуждали детали и неожиданно Квинт почувствовал неладное. Словно что-то кольнуло его в самое сердце.

Он тогда поднялся с ложа, на котром возлежал, и поставил фиал на столик.

– Что с тобой? – спросил его Латеран.

– Мне пора идти! Меня ждут!

– Прямо сейчас? – удивился Субрий Флав.

– Именно сейчас. Но в назначенный час я буду на месте. Вы можете на меня положиться.

Он ушел немедленно, хотя никто и нигде его не ждал. И он ушел вовремя. Через несколько минут в ворота дома постучал центурион с отрядом преторианцев. Квинт именно тогда понял, что заговор раскрыт. И потом он узнал, что предал всех Натал Антоний и сейчас этот человек звался Акцианом.

Он сильно изменился с тех пор. Но в глазах оставался все тот же бешенный огонек и ссориться с ним было опасно.

Ну, а с Арисом, он еще посчитается. Дай срок! Встретятся на узкой дорожке в один прекрасный день….


Арис увидев Авла в сопровождении стражников, сразу заявил, что готов следовать за ними. Его отвели в помещение для рутиариев. Там он увидел ланисту. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Оставьте нас! – бросил Акциан сопровождавшим.

– Но, господин, этот гладиатор… – попробовал возразить Авл.

– Оставьте нас!

– Да, господин! – поклонился новый старший рутиарий и вышел за двери.

Тяжелая дубовая дверь с шумом закрылась, и они остались одни – гладиатор и ланиста.

– Я слишком милостиво с тобой обращаюсь, раб, – начал ланиста. – Ты много возомнил о себе.

– Я в твоей власти, господин. Ты можешь наказать меня, как считаешь нужным.

– Вот как? Я могу распять тебя на кресте или сгноить в городской тюрьме. Но скоро Сатурналии, а они всегда сопровождаются играми. Ты мне нужен. Но я хочу поговорить с тобой еще раз, варвар.

– Я слушаю тебя, господин.

– Ты совершил серьезный проступок, но я не наказал тебя, а выгнал вон рутиария Квинта. Но это не значит, что так я стану поступать всегда. Рутиарий поставлен, для обучения гладиаторов и долг гладиаторов повиноваться ему. Это закон, который нарушать нельзя. Ты понял?

– Да, господин, – Арис кивнул.

– Я рассказал тебе историю своей жизни. Но ты так ничего и не понял. Ты не задумался о том, что такое Фортуна. Сейчас она повернулась к тебе лицом, но бойся пренебрегать её расположением. Эта богиня весьма обидчива. Он не терпит неблагодарности.

– Но разве она повернулась ко мне лицом, господин? Я всего лишь раб. И ты сам напомнил мне об этом.

– В Риме многие кто не носит железного ошейника такие же рабы, как и ты. При императоре Нероне самые знатные патриции валялись в пыли у ног императора и не знали, что их ждет завтра. В двери любого мог постучаться центурион преторианцев и принести послание от императора с таким содержанием: «Цезарь хочет, чтобы ты умер». И если патриций, или сенатор не выполняли это требование добровольно, то им помогали это сделать. Они разве не рабы? Конечно, сейчас при императоре Веспасиане Флавии все изменилось в лучшую сторону, но надолго ли? Кто может поручиться, что после Калигулы и Нерона не появиться подобное чудовище, облаченное в пурпур? У нас был император актер, так почему бы не появиться императору гладиатору? Если Нерон выходил на публику и представал пред толпой подданных в образе мима, то почему бы императору на выйти на арену?

Если бы Акциан знал тогда, что его слова станут пророческими. Спустя немногим более сотни лет, сын императора Марка Аврелия Комод действительно выйдет на арену в качестве гладиатора! Но ни Арису ни Акциану понятно не суждено было об этом узнать.

– Ты можешь стать знаменитым гладиатором, – продолжал Акциан. – У тебя есть все шансы для этого. Но нужно направить свою энергию в правильное русло. Нельзя идти по двум дорогам сразу. А ты ступил на опасную стезю, Арис.

– Что ты имеешь в виду, господин? – Арис опасался, что он знает об его разговорах, о Спартаке и о побеге.

– Ты думаешь, что ты можешь пойти по стопам Спартака и потрясти основы Рима? – усмехнулся ланиста. – Величайшие цари проигрывали войну Риму и теряли свои короны. Митридат, Тигран, Югурта. Величайший и великих полководцев Ганнибал проиграл войну Риму. А кто ты такой? У тебя есть армия, деньги, подданные, города, крепости?

– Нет. Но и у Спартака их не было.

– Верно, говоришь. Не было. Но Спартак свою войну с Римом тоже проиграл. Но и он был полководцем. Он служил в римской армии и видел её преимущества. Затем, когда римские легионы вторглись на его родину во Фракию, он изменил римлянам и перешел на сторону своих. За это его и продали в гладиаторы. Но он побеждал римлян их же тактикой. Он строил свои войска по римскому образцу. А ты знаешь правила войны, Арис? Не отвечай, я знаю, что нет. Ты хороший мечник, но это не значит, что ты полководец. Подумай над моими словами и делай то, что я тебе говорю. Иначе ты окончишь свою жизнь плохо. Очень плохо. И я не пугаю тебя, а только предупреждаю о последствиях.

Арис ничего не ответил ланисте.

– Квинт был редкой свиньей и я не жалею о том, что выставил за ворота, – продолжил Акциан. – Но он свободный римский гражданин. И он может пожаловаться префекту города и даже в Сенат. Тогда я не смогу тебя защитить, и ты предстанешь пред судом.

– Я готов отвечать за свои поступки, господин.

– Ах, вот как? Но ты мой раб и стоил мне денег! Сегодня я спасу тебя. Дам кому нужно взятки и все будет улажено. То есть я снова вложу в тебя деньги. Но это в последний раз! Запомни это! Если еще раз ты посмеешь оскорбить римского гражданина или поспорить с рутиарием – я сам сгною тебя. Тогда ты пожалеешь, что родился на свет. Поверь мне. Акциан не бросает слов на ветер. Ты все понял?

– Да, господин.

– А сегодня за свою дерзость ты отправишься в дом патриция Гая Сильвия Феликса на работы. Он просил меня прислать к нему двух гладиаторов.

– Да, господин. Я должен буду там сражаться?

– Нет. Тебя ждет иная работа. И ты станешь выполнять её как и положено рабу со всем прилежанием.

Арис по знаку ланисты покинул помещение и вышел во двор. Его мучил вопрос, кто же донес Акциану о его разговорах о Спартаке? Неужели Цирцея? Получалось, что более некому. Об этой его связи с римлянкой Акциан был осведомлен отлично, и, очевидно, даже способствовал ей. Что-то слишком часто он отпускает своего раба на свидания. С чего бы ему проявлять такую заботу?


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. АРИС


Знатный помпеянец Гай Сильвий Феликс был одним из самых влиятельных людей в Помпеях. По своему положению Феликс принадлежал к сословию всадников, но его состояние было одним из самых крупных в городе и не уступало патрицианским. Больше того, многие патриции брали у него в долг и теперь зависели от его хорошего настроения.

Он знал Акциана и попросил его предоставить в его распоряжение двух сильных гладиаторов. Он задумал заменить в перистиле тяжелую мраморную статую. Феликс пожаловался ланисте, что не может доверить этого дела своим рабам, которые недавно разбили статую Аполлона, подаренную ему, римским сенатором Гаем Нервою.

Акциан послал двоих – Ариса и Келада. Оба поистине могли быть натурщиками для статуи Геркулеса.

Гладиаторы пошли в город без охраны. При них был только провожатый, тщедушный старик – раб в доме Феликса грек по имени Аристомен.

Когда они проходили возле двухэтажного дома с портиками, что стоял на перекрестке, до Ариса донесся запах свежевыпеченного хлеба. Повеяло чем-то родным, и он повернулся к фракийцу:

– Запах дома, – произнес он.

– Свежевыпеченный хлеб всегда напоминает запах родины, – вмешался в их разговор старый раб. – Этот запах везде одинаков. И каждый, почуяв его, вспоминает свой родной дом.

– А где твой дом, старик? – спросил Келад.

– В Афинах. Там я родился и вырос. Мое имя Аристомен.

– И как же ты попал в рабство?

– Имел глупость участвовать в восстании против римлян. И с тех пор я раб. В подвалах вот таких милых, пахнущих хлебом домов, я крутил день и ночь тяжелые каменные жернова. Мой хозяин булочник в праздники даже шеи своих ослов и мулов увешивал связками румяных и пахучих хлебов, а рабам жалел горстки муки.

– Но ты же работал среди этих хлебов? – удивился фракиец. – Неужели за вами постоянно смотрели надсмотрщики?

Старик криво усмехнулся и ответил:

– Сразу видно, что вы никогда не были на черных работах и доли раба так и не испытали. Римляне умные и знают, как обращаться с двуногим скотом. Мне на шею одевали большую деревянную колодку, которую здесь называют «собакой». И она не давала поднести ко рту ни кусочка. Но когда я стал стар для такой работы, меня перевели в привратники. Таков этот живописный городок под вечно голубым небом римской провинции Кампании, у подножия зеленого Везувия.

– И ты не пробовал бежать? – спросил его Келад.

– Бежать? – старик криво усмехнулся. – Когда я был моложе я жил мыслью о побеге и мести. Я совершал попытки побега четырежды.

– И что? – спросил фракиец.

– Меня ловили и подвергали пыткам. Ты, варвар, никогда не был в городской тюрьме для рабов?

– Нет.

– Вот то-то и оно, что нет. А я был там трижды. Я висел на дыбе, и мои пятки жгли раскаленными углями. Меня ставили на гвозди. Знаешь что это такое? Двое дюжих палачей поднимают тебя под руки и ставят на доску утыканную гвоздями. А иногда и груз уложат тебе на плечи, чтобы лучше чувствовал хозяйскую ласку. Я тогда не выдержал и назвал сообщников. Рабыню, что помогла мне в побеге, притащили в камеру каземата и на моих глазах пытали её раскаленными прутьями, отчего она умерла в страшных мучениях. Хотите, расскажу, куда они эти прутья ей засовывали?

– Нет! – в один голос ответили гладиаторы.

– И после этого я прекратил попытки побега. Если можешь теперь судить меня за это – суди.

– Не собираемся мы тебя судить. Но расскажи, почему ты не сумел сбежать если пробовал много раз? – спросил Арис.

– Я тоже раньше думал, что побег дело совсем не трудное. Италия велика и людей в ней что песку. Я думал – легко смогу раствориться в ней. Но у римлян отличная система поиска рабов и сбежать оказалось совсем не так просто. Я в превый раз разломал камнем свои колодки и бросился в воду. Хотел уйти вниз по реке. Меня поймали тогда на второй день и били палками. Во второй раз я подготовился к побегу более тщательно и даже одежду заготовил в укромном месте. Но закончилось все еще быстрее и меня снова били. Вот после этого второго побега я и попал в славный город Помпеи. И уже зесь сбежав от хозяина хлебопекарни я посетил городскую тюрьму для рабов.

Гладиаторы с сожалением посмотрели на старика, чья жизнь прошла в непосильном тяжелом труде.

– А вот и дом моего господина.

Над входом они увидели надпись, которую Арис прочитал для своего друга, не знавшего грамоты:

– Здесь написано «Гай Сильвий Феликс приветствует дорогих гостей и желает им счастья и долголетия».

– К нам это очевидно совсем не относиться.

– Конечно, нет. Это для господ. А вы только гладиаторы, – произнес старик.

У порога дома, не неровной, изъеденной временем каменной плите, сидел человек с взлохмаченной головой. Цепь от его ноги тянулась к медному кольцу, вделанному в стену дома.

– Это кто же такой? Наказанный раб? – спросил Арис старика.

Тот засмеялся:

– Почему наказанный? Это раб привратник. Такой же как и я. Мы словно собаки по очереди сидим у дома нашего доброго господина. Я отзываюсь на кличку Рекс. А вот он на кличку Карне. Хорошие имена для сторожевых псов, не так ли?

В слова старого раба была горечь, хоть он и смеялся. Он вошел в дом первым и жестом приказал гладиаторам следовать за собой.

Миновав полутемный коридор, называемый вестибулом, гладиаторы ступили в высокую просторную комнату. На стенах разноцветные кусочки мрамора, искусно подобранные художником, изображали море с бегущими по нему кораблями. В том месте, где в комнату входило небо, крыша поддерживалась шестью колонами. Внизу, в пространстве между ними, находился бассейн со стенками, выложенными розовым мрамором. Со дна бассейна тонкими, упругими струйками бил фонтан. Вода от него падала на спину прекрасной статуи, изображавшей обнаженную девушку с чешуйчатым рыбьим хвостом.

– Это атрий, или гостиная в доме моего господина, – сообщил гладиаторам раб.

Арис скользнул взглядом по рисункам на стенах атрия и остановился на фигуре скачущего всадника с дротиком в бедре. Судя по шлему и щиту, это был гладиатор!

– Смотри! – Арис указал Келаду на стену.

– Это гладиатор.

– Не похоже только, чтобы это была сцена из боя в амфитеатре. Он ведь на коне.

И вдруг дак прочитал на стене отчетливое слово «Спартак». Он не поверил своим глазам и снова прочел имя знаменитого вождя рабов. Нет сомнений, этот всадник – тот самый гладиатор из школы Лентула Батиата в Капуе.

– Скажи, старик, а почему это твой хозяин поместил изображение Спартака на стену? Неужели он хранит память о великом предводителе восстания рабов?

Старик обомлел.

– Ты что совсем спятил, собачий корм? Если услышат стражники и надсмотрщики, то тебе всю шкуру спустят за такие слова. Не станут разбирать, что гладиатор школы Акциана.

– Но я только прочел, что вот здесь написано.

– Хотя, пока никого нет, я расскажу тебе об этом рисунке, гладиатор.

– Расскажи.

– Эту сцену изобразили на стене атрия по приказу нашего нынешнего господина.

– А он что сторонник Спартака? – удивился Арис.

– Вот дурень-то. Вон там, немного в стороне, изображен второй всадник. Видишь?

– Ну, вижу.

– Так вот тот второй это Марк Сильвий Феликс прадед нынешнего хозяина. Он служил центурионом в войске Публия Красса, римского полководца подавившего восстание гладиаторов Спартака. Тогда Марк Феликс ранил Спартака дротиком и за это был пожалован золотым венком и возведен во всадническое сословие. Наш хозяин считает, что это его прадед спас от гладиаторов Рим. Вот и приказал изобразить эту сцену на стене своего дома, чтобы все входящие видели, что здесь живет правнук прославленного героя.

– Ах, вот оно что. Но ты-то сам знаешь что-нибудь о восстании Спартака, старик?

– Вас сюда привели не про Спартака расспрашивать, а работать. Видите вон ту статую русалки? Ну, бабы с рыбьим хвостом?

– Да, – ответили гладиаторы.

– Её нужно будет переставить….


…Закончив работу, гладиаторы по приказу хозяина, которого так и не увидели, были накормлены вместе с домашними рабами Феликса. В большой столовой они уселись за длинный стол, заваленный яствами.

– Если вы так едите каждый день, – прошептал Келад старику, – то вас можно только позавидовать.

– Так едят только дворовые рабы и слуги господина. Я же раб черный и такое на мою долю перепадает крайне редко. А эти и вино пьют и едят сладко. Зачем им свобода? Многие у себя на родине с голоду подыхали и благословляют богов за рабский ошейник.

– Выходит есть и рабы довольные своей участью?

– Конечно, есть. Все наши надсмотрщики тоже из рабов. Зачем хозяину тратиться на наем охраны? Когда одни рабы отлично могут охранять других и без всякой платы.

– Странно все это. Это все для меня совсем непонятно. Люди довольные положением рабов. Этак, скоро и благословлять станут за расбтво как за удачный жребий судьбы.

– Не беспокойся – не станут. Таких рабов совсем немного. Основная масса трудиться в поте лица и гибнет на непосильной работе иили умирает на арене как ты.

– Тогда в будущем римлян ждет всеобщее возмущение.

– Именно так, гладиатор. Именно так. Но не стоит говорить об этом во всеуслышанье. Могут донести.

Пока Келад беседовал со старым привратником, Арис смотрел на красивую рабыню, что сидела за другим концом стола. Это была та самая беловолосая рабыня, что провожала его в дом к Цирцее!

– Скажи-ка мне, старик, а кто вон та беловолосая?

– Это? – привратник уже изрядно набрался вином. – Это… служанка госпожи…

– Госпожи? Какой госпожи? – не понял дак.

– Да нашей. Жены…Гая Сильвия Феликса.

– Вот как?

– Но ты не распускай губешки, гладиатор, – старик выпил еще, – это лакомый кусочек совсем не для тебя. Она приглянулась на только всем надсмотрщикам, но и самому господину. Хотя и его жена вдвое моложе него. Но, как известно….чужой кусок слаще. Хотя почему чужой? – привратник икнул. – Она же его рабыня.

– А как имя твоей госпожи?

– Какой еще госпожи? – старик вращал мутными глазами в поисках своего фиала.

Арис протянул его ему наполненным до краев фалернским вином.

– Ты не знаешь имени своей госпожи?

– Я не знаю? Ты сошел с ума… гладиатор. Я все здесь знаю.

– Так скажи, во имя богов, как её имя?

– Юлия. И она происходит из знатной патрицианской семьи, но…денег у её папаши не было. Вот и выдал дочку… за нашего толстяка. Хоть и не Аполлон и не патриций, а мошна-то полная. Вот! – старик снова осушил фиал. – Отличное вино. Настоящее фалернское. Я знаю в нем толк.

«Так моя Цирцея жена этого богача Феликса. Вот оно как. Я стал всего лишь игрушкой в руках знатной римлянки. Чем-то вроде цепной собачонки. И Акциан, может быть, еще и денег с неё взял за то, что она мной пользуется. Ну, нет. Больше я в тот дом ни ногой. Напрасно знатная матрона будет ждать своего Геркулеса. Пусть ищет себе иную забаву. Я больше её прислуживать в постели не стану. Пусть хоть на куски меня режут, но не стану!»

– Что с тобой, Арис? – спросил Келад, увидев, как его друг побледнел.

– Ничего.

– Но ты бледен, словно увидел призрак. И вина не пьешь. Почему? Вино отменное. Получше того, каким нас в последний раз потчевал папаша Диокл. И бесплатно же. Пей!

– Пожалуй, стоит выпить.

– Верно. Гони их прочь, свои тоску и печаль. Сегодня наш день.

Густая струя фарлернского полилась в фиал….


….Нубиец вечером пришел в камеру Ариса.

– Ну, как проспался немного? Келад привел тебя в казармы под руку.

Дак поднялся на своем ложе покрытом козьими шкурами. Голова действительно трещала после жуткого перепоя.

– Да, – произнес он. – Перебрал я сегодня. Но это все от тоски.

– А у меня созрел план действий.

– Насчет побега?

– Именно. Скоро праздники в честь Сатурна и мы с тобой станем драться на арене. После сатурналий будет отличная возможность унести ноги, ибо бдительность стражи в этот момент будет ослаблена.

– Это так, но разве все дело только в бдительности охранников? Когда на утренней проверке узнают, что нас нет на месте, за нами начнут настоящую охоту и перекроют все пути к отступлению.

– Именно так и ловили всех, кто бежал до нас. У них отличная система поиска сбежавших рабов. Но я придумал, как обмануть эту совершенную систему.

– И как же? – Арис заинтересовался сообщение своего друга.

– Дело в том, что все рабы бегут как можно дальше от своей тюрьмы, думая, что это их спасет. Хозяева сразу же бросают на поиски крупные силы, и все идет по заведомо известной схеме. А мы не станем никуда бежать в первые дни, но спрячемся в какой-нибудь лазейке неподалеку от казармы. Здесь то нас точно никто искать не станет.

– Это верно! – кивнул головой дак. – Так может получиться! Клянусь бородой Замолвсиса – может!

– Затем, когда поиски утихнут через недельку другую, мы свободно выйдем и скроемся.

– Они подумают, что мы сбежали и снимут все посты! У тебя золотая голова, Юба.

– Я ведь не даром служил в легионерах. Там мои земляки и не такое придумывали. Но об этом плане пока кроме тебя и меня никто знать не должен.

– Это само собой, друг. Но стоит подумать, где нас спрятаться. Ведь нужно найти надежное место.

– Я уже нашел его.

– Нашел? – удивился дак. – И где же?

– В доме твоей возлюбленной, Арис. Она римяланка и сможет нам помочь. И там нас точно никто не станет искать.

– Неприемлемо. Акциан о ней хорошо знает и станет искать нас именно там.

– Акциан? И верно! Я совсем не подумал, что он у вас выступает в роли сводника. Тогда ты прав. Там будет самое опасное место. Акциану наш побег не выгоден.

– Да и если она подберет нам иное место для тайного убежища, то где гарантия, что она нас не предаст? И вообще с чего ты взял, что она согласиться помогать беглым рабам?

– Если нет, то мы подыщем иное место.

– Где?


ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ. АШ И ШЕЛИ


Наступил четырнадцатый день пред январскими календами.

Именно в этот день начинались сатурналии, которые длились три дня. Это праздник в честь бога земледелия Сатурна, восходивший еще ко временам царя Януса, то есть еще до основания Рима.

Но сам порядок празднования сатурналий был установлен позже двумя консулами – Авлом Семпронием Атратином и Марком Минуцием Авгурионом. Эти они повелели воздвигнуть храм богу Сатурну в 257 году от основания Рима.

С тех далеких времен и начали праздновать сатруналии. Поначалу праздник был чисто сельским, а затем стал общегосударственным. По установившейся традиции в этот день рабам предоставлялся трехдневный отдых, и для них устраивались обильные угощения. Все делалось в память о «золотом веке» Сатурна, когда в мире еще не существовало рабства и все люди были равны, когда на земле было царство Свободы.

Хозяева хорошо знали, что и рабам был необходим праздник, когда они смогли бы расслабиться и почувствовать себя людьми.

Помпеи тоже отмечали веселый праздник Сатурна, и массы рабов в эти дни старались ухватить небольшой кусочек счастья, которое так редко попадалаось в их жизни. Это был праздник для всех рабов, кроме тех, что были гладиаторами. Для гладиаторов начинались напряженные дни, ибо именно в это время устраивались большие игры.

На сей раз, Акциан повез тридцать своих гладиаторов в Капую. Этот город был больше и пышнее чем Помпеи, ибо был столицей провинции Кампанья, самой плодородной и цветущей провинции во всей Италии.

В старые времена, еще до пунических войн и до прихода Ганнибала в Италию, Капуя могла соперничать с Римом. В течение трех столетий она была столицей Союза 12-ти городов. Но затем жители Кампаньи вынуждены были подчиниться Риму и с тех пор в Капцю начали стекаться римские патриции, которых привлекала красота природы и теплая зима.

Но после победы Ганнибала над римлянами при Каннах Капуя совершила ошибку. Город перешёл на сторону Карфагенского полководца, недооценив мощь Рима. Ганнибал был вскоре разбит и римляне жестоко отомстили предателям. Часть жителей города была перебита, часть продана в рабство, а взамен их сюда переселили колонистов из Рима, что стали верными сторонниками Вечного города.

Во времена диктатуры Луция Корнелия Суллы здесь были созданы колонии ветеранов его легионов, и Капуя вернула себе былое могущество.

Сейчас в городе царило необычайное оживление. Граждане города всех возрастов и званий, приезжие заполонили Албанскую улицу, которая тянулась от Флувиальских до Беневентских ворот. Все спешили в цирк. Там начнутся грандиозные игры и ланиста Акциан из Помпеи, по слухам, привез отличных гладиаторов.

Арис выступал в первый день в самом конце. Он без труда одолел своего противника, и, прижав его коленом к земле, приставил меч к его шлему. Толпа подарила гладиатору жизнь. На этот день крови было достаточно.

Амфитеатр наградил дака бурными аплодисментами и приветственными криками. Арис был рад, что ему сегодня не пришлось убивать…


Вечером дак с нубийцем посетили одну из многочисленных винных лавок на окраине Капуи, где в такие дни собирались массы плебеев и рабов. Гладитаторы приклылись плащами и плот но надвинули на глаза капюшоны не желая быть узнанными в толпе.

В этот день все только и обсуждали бои на арене.

– Ланиста из Помпей Акциан привез неплохих бойцов! – произнес кто-то в дальнем конце зала.

– Но им не сравниться с капуанцами! Здесь школы гладиаторов много лучше.

– Ну не скажи! Я был на последних играх в Помпеях и видел там отличных бойцов. Они еще в Риме себя покажут! Не все конечно, а некоторые. Есть у них нубиец Юба – один стоит сотни.

– Я слышал о нубийце. Но никогда не видел его в деле.

Пастухи Кампании одетые в накиждки из козтих шкур с обветренными и загорелими лицами спорили до хрипоты с рабами из окрестнх сельских эргастериев.

Арис и Юба сели в самом дальнем и темном углу. Они потребовали вина и сели за стол. Вокруг стоял шум и гомон. Люди уже изрядно набрались, и каждый громко обсуждал сови проблемы.

– Здесь слишком ного наруду, Юба.

– Сейчас везде так. Праздники и в город сьехалось много народа. А говорить здесь можно свободно. Все заняты своими проблемами и никто не слушает о чем болтают за другими столами.

– Рабы словно совсем посходили с ума.

– Дурман свободы дарован им на краткое время вот они и опянели. Их можно понять. Но не кажется ли тебе, что для нас Сатурналии удобное время для реализации наших планов?

– Бежать во время игр? – удивился Арис.

– Не во время игр, а после них. Но до возврашения нашего обратно в Помпеи.

– Но ты же сам предлагал план побега! И этот план весьма хорош. Здесь его воплотить не удасться.

– План можно изменить.

– Но у нас нет денег, Юба. А без денег мы не сможет удачно сбежать. Где мы найдем корабль, если нам нечем заплатить?

– А если мы не станем платить, а попросту захватим корабль?

– Впятером? Я, ты, Давид, Кирн и Келад? Этого мало для захвата триеры, так мы сможем захватить только мелкое рыбацкое суденышко. А управлять им кто будет? Ведь среди нас не моряков.

– А мы захватим сдуно с командой. Да и почему ты решил, что нас будет всего пятеро? Среди наших людей можно будет найти не менее 30 человек кто согласиться с нами бежать! Разве это не легче, чем поднять восстание гладиаторов?

– Ты, прав. Это легче. Но дело этио опасное и мы сильно рискуем. Акциана так просто не проведешь. Думаешь, что он так просто с нами растанеться? У этого человека собачий нюх.

– А я кое-что снова придумал. Мы сумеем выиграть у него день или даже два. А за это время мы сможем уйти далеко….

Договорить ему не дали двое пьяных рабов. Худые с заскорузлыми руками в лохмотьях – они выгледил жалко.

– Вы кто такие? – пяным голосом, растягитвая слова, произнес один из них.

– Добрые люди не скрывают лиц во время Сатурналий, – поддержал его другой.

– Ты бы проваливал отсюда подобру, добрый человек, – грозно произнес Арис. – А то я могу рассердиться. А мне бы не хотелось сегодня сворачивать твою шею.

– Я уйду, но прежде ты покажешь мне свое лицо! – задорно произнес раб. – А насчет шеи не торопись. Я в своей жизни выпускл кишки и не таким как ты.

– А что ты хочешь увидеть в моем лице? – снова с просил дак. – неужели оно заменит тебе новый фиал вина?

– Ты похож на фискала! Все вынюхиваешь, и потом доносишь? И даже в такие дни!

А мы с товаришем не любим фискалов!

Толпа вокруг услышав слово «фискал» обернулась к ним.

– Фискал? Кто произнес слово фискал?

– Где фискал?

– Да вон там два типа в дальнем углу ведут себя подозрительно.

Юба и Арис поняв, что дело приобретает для них нехороший оборот, поднялись со своих мест.

– Так покажите нам свои лица!

– Капюшоны прочь!

Нубиец сдернул свой и гневно схватил раба за плечи.

– Ты хотел видеть мои глаза?! Смотри!!!

– Да это же гладиатор из Помпеи! Я его знаю. Это Юба!

Арис снял свой капюшон и оторвал руки своего друга от раба.

– Оставь его, друг. Он не знал с кем говорит. Пусть уходит, – произнес дак.

– А это Арис! Он сегодня выступал на аране!

– И отлично выступал! Привет тебе мужественный гладиатор!

На этом инцидент был исчерпан, и многие захотели выпить вместе с даком и долгое время произносли заздравные речи….


…На следующий день зрелища были еще более грандиозными. Гладиаторы вышли приветствовать публику. Стройная колона в сверкающих на солнце шлемах, с пышными страусовыми перьями, чеканя шаг двигалась вдоль трибун.

– Io, bona Saturnflia! Io, bona Saturnflia!

Арис шел в первых рядах. Сегодня ему предстоит выступать в числе первых. Толпа его уже запомнила и встречала аплодисментами. Он был известен под именем Дак.

Десять капуанцев против десяти воспитанников помпеянской гладиаторской школы. Ланиста Акциан получил за участие своих 30 бойцов в играх 100 тысяч сестерциев. Но он рассчитывал, что получит много больше в будушем, поэтому волновался за своих бойцов. Особенно за Ариса. Ему они были нужы живыми и не свободными. А по правилам игр ланиста мог забрать своих бойцов обратно, только если они не погбли и народ не даровал им свободу.

Капуцанцы были неплохими бойцами и сразу же взяли верх над противниками. Трое галлов из молодых гладиаторов Акциана сразу же пали под мечами противников. Арис никогда бы не выставил их для участия в боях. Слишком сырыми были эти бойцы. А могли бы стать отличными гладиаторами в будущем.

– Бейте их! Рубите! – орали местные зрители, поддерживая своих бойцов.

– Покажите на что способны, бойцы капуанской школы!

– Отличное начало!

– Куда помпеянцам до наших бойцов!

Арис взял руководство боем на себя. Товарищи беспрекословно ему подчинились. Он взмахнул мечом и закричал:

– Всем сплотиться! Спиной к спине! Выставляйте щиты!

Сам он бросился в бой, чтобы дать своим товарищам эту возможность. Первого капуанца он уложил обманным движением. Клинок его пронзил горло противника. Юба отлично обучил его этому приему.

Затем последовало отражение удара меча щитом и новая атака! Окровавленный клинок, пробив бронзовый нагрудник, с хрустом вошел в тело очередной жертвы. Противник пал на песок, обливаясь кровью. Эти двое уже не выживут.

Теперь можно и отступить. Враги прегрупировывались для новой атаки. Дак укрылся среди своих товарищей и произнес:

– Теперь наши шансы практически равны.

Искусство дакийца восхитило зрителей, и они выразили своё восхищение, даже те, кто ставил против помпеянцев.

– Отлично, Дак!

– Молодец!

– Покажи нам еще несколько красивых ударов!

– Убей этих разленившихся мулов, что разучились держать мечи!

– Новый ланиста воспитал отличного бойца!

– Лев из Дакии!

Капуцанцы сплотились и стали действовать осторожно. Теперь они не бросались в бой очертя головы, думая поразить толпу своим высоким искусством и сорвать венки популярности.

Но это уже не могло им помочь. Арис, поняв, что враг колеблется решил действовать незамедлительно.

Он бросился вперед! Вон там, среди воинов врага он увидел самое слабое звено! Этот воин не устоит пред его напором!

Дак ударил его щитом и тот упал на песок. Строй врага был разорван, и можно было атаковать следующего! Меч дака поразал противника ударом в шею. Фонтан горячей крови обдал дака и перья на его шлеме из белых стали красными!

Новая атака и новый труп! Товарищи Ариса даже ничего не успели предпринять и топтались на месте, когда их предводитель убивал врагов. Через несколько минут он убил еще троих и весь цирк гудел от рукоплесканий. Многие зрители вскочили со своих мест и стоя смотрели на арену.

Арис закричал:

– Чего стоите?! В бой! Довершите нашу победу!

Помпеянцы, по его сигналу, пошли в атаку и быстро добили своих противников. Победа была полная.

– Io, bona Saturnflia! Io, bona Saturnflia!

– Лев из Дакии! Лев из Дакии!

И снова крики, гул, аплодисменты. От этого у Ариса шумело в ушах, и немного кружилась голова. Напряжение боя его измотало, если учесть тот факт, что именно он прикончил большинство противников.

Рев диких зверей из вивария, разъяренных запахом человеческого пота и крови примешивался к этой какофонии звуков. Львы и леопарды яростно рвались из своих клеток. Но что была их ярость в сравнении с яростью зрителей, наслаждавшихся кровавой потехой.

Арис вернулся в камеру и прислушался к реву толпы. Они встречали новых бойцов.

Дак зашагал по камере и едва не опрокинул Кирна. Грек сидел на полу и бормотал себе под нос молитву, слегка покачиваясь, как это делал Давид.

– Ты не так хорошо сегодня сражался, Кирн. Из общения с Давидом ты взял не самое лучшее. Дрался бы как он, и никто из наших, бы не погиб.

– Все в руках господа, – бормотал грек. – На все его воля.

Арис внимательно посмотрел на товарища. Неужели Давид действительно окончательно перетянул этого грека в свою веру? Если так, то в его вере действительно нечто есть. Хотя сам Арис никогда её не примет.

– Насколько я знаю не твой бог, а именно я спас нас сегодня.

– Ты? – Кирн поднял голову. – Бог решает, сколько нам жить. Просто наш час еще не пришел. Но сейчас я молюсь за Давида и за Юбу. Пусть они оба останутся живы.

– За них можешь не беспокоиться. Никто не сможет им противостоять из капуанцев.

– Поэтому рапорядители игр и приняли иное решение. Они станут сражаться друг с другом.

– Что? – не поверил дак. – Что ты сказал? Кто станет сражаться друг с другом?

– А ты что не читал объявлений на сегодняшний день?

– Нет.

– Юба и Давид составили пятую пару.

– Я не видел ни того, ни другого сегодня. Я не мог узнать. Что же будет?!

– Нужно молиться, чтобы они выжили. Этим я и занимаюсь.

«Великий Замолвсис! – обратился дак к богу своих отцов. – Замолвсис! Помоги моим друзьям. Пусть они останутся живы! Я принесу тебе богатые жертвы. Дай только нам вырваться из этих душных казарм, где нас принуждают убивать друг друга!»

Но узнал он об исходе боя только на следующее утро…


….Юба и Давид действительно вынуждены были сойтись в поединке. На этом настояли устроители игр и заставили Акциана пойти на это. Тот получил свои деньги и должен был выполнять условия контракта.

Давид метался по арене подобно барсу. Он уже дважды загонял Юбу в угол и не убивал его, в последнее мгновение отводя меч. Сам нубиец никак не ожидал такого от иудея. Никто в казармах Акциана даже и не подозревал, какой боец там находиться. Знай об этом ланиста – давно бы вывез Давида в Рим.

Давид показал свое настоящее умение только сейчас. И у него были веские причины для такого поступка. Он уже все для себя решил.

Гладиаторы мокрые от пота переместились к самой трибуне, где сидели отцы города. Меч иудея оставил еще несколько отметин на щите нубийца.

– Ты в порядке, Юба? – спросил он друга.

– Даже не ранен. Но ты должен убить меня, Давид. Хватит этой потехи для удовольствия толпы. Рано или поздно этим все должно кончиться! Эх, не так я надеялся, все произойдет!

– Нет, Юба. Я не стану тебя убивать!

– Пойми, что симпатии толпы целиком на твоей стороне и меня эти люди не пощадят. Пусть я умру от твоего меча быстро. Неужели ты надеешься на милость этих?

– Нет. Но я хочу, чтобы ты жил.

– Но…

– Живи, Юба! И пусть будет милостив к тебе Христос.

В тот момент, когда зрители, не отрываясь, следили за мечом иудея и ждали скорой гибели нубийца, Давид отскочил в сторону и пронзил себя мечом. Его тело рухнуло на арену и после нескольких конвульсивных движений затихло.

Трибуны замерли. Подобного в Капуе никто не видывал. Гладиаторы, конечно, нередко кончали самоубийством. Одному совсем недавно удалось свести счеты с жизнью, когда его везли в повозке к амфитеатру. Он притворился спящим, и его голова опускалась все ниже и ниже, пока он не просунул её между спицами колеса. Двое гладиаторов, во время игр в Риме повесились на веревках, сплетенных из одежд. Но это были просто трусы. А иудей показал себя настоящим бойцом и героем. Он проявил величайшее искусство и небывалую храбрость.

Давид закололся, чтобы бросить вызов этой толпе, чтобы лишить её захватывающего зрелища, чтобы выказать ей свое презрение. И толпа это поняла. Раздался целый врыв ярости и оскорбительных выкриков.

Толпа гудела как злобный и растревоженный пчелиный рой. Казалось еще немного и людское море вырвется сквозь ограждения и разорвет Юбу на части, словно нубиец был виновен в том, что избежал смерти.

– Толпа так разбушевалась, что придется ей отдать твоего бойца, Акциан.

– Что? – ланиста гневно посмотрел на Гая Вереса, распорядителя игр. – Я и так потерял своего раба. Одного из лучших. Нубийца нужно увести с арены.

– Ты разве не видишь, что кричит толпа?

– Да мне плевать на толпу! Я взял за иудея слишком мало. Этот боец не для такого жалкого амфитеатра как ваш, а для Рима. И больше я не собираюсь терпеть убытки! Ты слышишь? А ваша толпа для меня ничего не стоит!

– Тебе плевать, но не мне. Да и уплачено тебе сполна по нашему договору. Я, конечно, понимаю, что ты хочешь и денежки забрать, и своих бойцов увести целыми. Но это сейчас невозможно. Толпа в цирке всесильна. Да еще во время праздника сатурналий.

– Я бы вывел на арену солдат! Пусть они наведут порядок!

– Ты сошел с ума, Акциан. Вывести солдат? Да в амфитеатре сидят не рабы а римские граждане. Ты забыл? Спровоцировать драку в такой день? Воистину золото затмило твой разум! Тем более что это повредит моей репутации среди граждан. А я ведь собираюсь выставить свою кандидатуру в городской совет на следующих выборах.

Гай Верес сам вышел на арену, и поднял руки, требуя тишины. Когда шум прекратился, он произнес:

– Успокойтесь, граждане! Успокойтесь! Перестаньте кричать и выслушайте меня! Уже готовиться новый боец для сражения с нубийцем! Это наш знаменитый гладиатор Студиоз! Встречайте Студиоза!

Толпа встретила это заявление с ликованием.

– Слава Студиозу!

– Студиоз!

– Студиоз!

– Убей его!

– Убей этого труса!

– Покажи на что способны гладиаторы нашей школы!

Фракиец Студиоз был лучшим бойцом капуанской школы неоднократно побеждавшим в самом Риме. Его приберегали только на третий день игр, но ситуация заставила Вереса изменить планы. Бунт в цирке грозил большими неприятностями. Тем более, что толпа уже изрядно приняла солидную порцию велитернского вина.

Студиоз был сильным бойцом, но с нубийцем не шел ни в какое сравнение. Юба хорошо, несмотря на усталость, отражал его удары, и сражение длилось довольно долго. Гладиаторы метались по арене около получаса, пока не пали оба сразив друг друга мечами в один и тот же момент.

Акциан увидев это, рвал свои седые волосы. Потерять таких первоклассных бойцов в один день! Проклятая толпа! Столько усилий и все напрасно. А ведь он ездил за этими бойцами так далеко. Столько отбирал и искал. Теперь у него остался один Арис…


….Арис узнав о гибели своих друзей, ходил в течение нескольких часов как в воду опущенный. Затем он отправился к ланисте с требованием выпустить его на арену. Но Акциан понял, что нужно даку. Гладиатор решил покончить с собой.

Акциан наотрез отказался принимать у себя и говорить с Арисом. Больше того, ланста отказался выпускать дака на арену, и, предал ему через слугу кошелек к двумя сотнями сестерциев и позволение провести ночь в городе.

– Господин предал тебе повеление развеяться в городе. Походи по славному городу Капуе. Здесь есть на что потратить время и деньги, – проговорил раб, вручая гладиатору кошелек.

Арис молча сунул его в свою тунику и ничего не сказав ушел из казарм.

«Они мертвы! – роились мысли в его голове. – Мои друзья пали на арене! Хотел бы я теперь спросить у Юбы, что он чувствует после такой „почетной гибели“. Толпа была сегодня разочарована и им и Давидом. Ради чего все это? Ведь мы могли бежать из проклятой Италии! Но Юба даже не успел рассказать мне о своем плане побега! О! Как бы я хотел теперь выйти на арену! Я бы показал этой грязной и развратной толпе поединок на мечах!»

В этот момент он почувствовал, как кто-то толкнул его в плечо. Он посмотрел на этого невежу и увидел что пред ним римский легионер в доспехах и алом плаще.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. АРИС


Акциан строго посмотрел на Ариса и сказал:

– Я сделал все, чтобы спасти твоих друзей, но это было не в моих силах. Я прекрасно понимаю твои чувства. Однако, постарайся не делать больше глупостей.

– Не делать больше? – дак посмотрел на Акциана.

– Именно! Я знаю о том, что ты убил римского квирита. Этот человек легионер Марцел Месино. Так его звали.

– Ты знаешь, господин? – удивился Гладиатор. – Но как ты можешь это знать? Ведь там никого не было!

– У стен бывают глаза, Арис.

– У стен?

– И никогда больше не повторяй подобных подвигов. Я простил тебя и не донес властям, хотя это был мой долг как римского квирита.

– Мои друзья погибли, господин! Этим сказано все! Их больше нет!

– Я также переживаю по этому поводу. Для меня они оба были настоящим кладом. Я искал тройку гладиаторов по всем провинциям римской империи! И теперь Юбы и Давида нет. Где мне искать им замену? Снова отправляться в путь? С кем я поеду в Рим? Да и кому я нужен в Риме без них? У меня остался ты один, и я хочу сберечь твою жизнь!

– Мне тоже грозит смерть на арене, господин. Как всем нам – гладиаторам.

– Но пока у тебя нет более злого врага, чем ты сам. И я сберегу тебя от тебя самого. Наделаешь глупостей и твоя жизнь закончиться. А я не хочу этого.

– Я не сошел с ума, господин. И умирать пока не желаю.

– Надеюсь на это. Сегодня вы с Келадом и Кирном можете побывать в городе.

– Да, господин, – покорно склонил голову дак.

Он поднялся по лестнице и сел на каменных ступенях у самой вершины здания. Здесь они часто сидели с Давидом и говорили. Здесь иудей учил его читать и писать.

Арис стал смотреть на Везувий. Ему казалось, что эта гора чем-то похожа на вершины родных Карпат, где он родился. В раннем детстве, когда ему было лет девять-десять, он бродил там с пастушеской дудкой и котомкой за плечами.

Он вспоминал луга, покрытые сочными травами и пестрыми цветами, гомон птиц, жужжание пчел и стрекотание кузнечиков – звуки и голоса утраченной свободы.

«А ведь и Спартак родился в таких же вот горах только во Фракии, – мелькнула мысль в его голове. – И был рабом-гладиатором, как и я. И с этой же горы на Везувии началась его борьба за свободу».

Образ великого фракийца стал вырисовываться полнее и определеннее. Среди учителей фехтования в школе Акциана тоже было немало бывших рабов. Это были настоящие цепные псы, преданные хозяину. Чтобы выслужиться и получать подачки и деньги, они притесняют своих вчерашних товарищей по несчастью.

«Спартак был другим! Он получил деревянный меч свободы, и ему больше не угрожала смерть на арене. Но он заботился не о себе. Он хотел завоевать свободу для всех!»

Вечером, перед походом в город, Арис зашел в казармы за своими друзьями. Кирн и Келад сидели в тесном кругу тридцати гладиаторов и о чем-то оживленно спорили.

Дак подошел ближе и понял, что говорят о нем и его умерших товарищах.

– Они были друзьями. Но Давид был самым сильным бойцом, – доказывал Келад. – Но он скрывал свои умения. Его бог запрещал ему это. Такой, не мог бы возглавить борьбу.

– Давид, поклонялся истинному богу. И через него на меня сошла его благодать. Мои глаза открылись, – убеждал гладиаторов Кирн.

– Вы говорите слишком громко, забыв об осторожности, – произнес Арис.

Ему уступили место и он сел в центре.

– Все боги плохи, если они поощряют рабство. Я просил бога моего народа Замолвсиса помочь моим друзьям. Кирн просил своего Христа. Почему они не помогли нам? Умерли такие мужественные и благородные люди. Разве это справедливо?

– Нет, – ответили многие.

– И я так думаю. Я хочу поведать вам историю фракийца по имени Спартак. Он сотню лет назад поднял неподалеку отсюда восстание рабов и гладиаторов. Они боролись за свободу, но проиграли войну с Римом.

– А разве Рим можно победить? – послышался голос осторожного галла.

– Если не бороться с Римом, то нельзя. Но мы должны бороться. Нам все равно предназначена смерть на арене. Но разве не лучше повернуть свои мечи против римлян, что сделали нас рабами и которые презирают нас, называя мясом для амфитеатра?

– Но что же нам делать?

– Да, скажи Арис, что?

– Я расскажу вам, что сделал Спартак и его соратники.

Арис стал рассказывать о восстании мужественного фракийца. Конечно, он знал о нем мало, но его воображение дополнило, то чего он знать не мог. Гладиаторы слушали его с горящими глазами, особенно когда он говорил о победах войска гладиаторов над прославленными римскими полководцами.

– Разгромив войска консулов, Спартак захватил в плен около 10 тысяч римских легионеров. И он заставил их сражаться на потеху гладиаторам, – завершил свой рассказ Арис.

– Вот это да.

– Вот так молодец.

– И я бы сражался за свободу! – решительно заявил молодой галл.

– Ты? – презрительно ухмыльнулся Келад. – Да ты ведь обмарался во время учебной схватки, сосунок.

– За свободу бы я стал драться! – глаза галла сверкали гневом.

– Братья мои, – заговорил Кирн, – слова Ариса верны, но не до конца. Римляне враги, но не меч принесет нам спасение, а терпение и любовь к ближнему.

– Что? Ты хочешь сказать, что я должен любить римлян? – спросил Келад.

– Не дано нам судить. Это дело бога, а не наше. Христос скоро вернется на землю и воздаст каждому по заслугам и по делам его. Чаша божьего гнева выльется на Рим и испепелит его.

– Но римляне судят нас! Они решают судьбу моей родины! Им разве это можно? Нет! Нам предстоит решить судьба Рима! Пусть не сейчас, пусть мы погибнем в этой борьбе, но именно такие как мы похороним его! – горячо говорил Келад. – Я готов умереть хоть сейчас, но не на арене. Я хочу вспороть пару римских животов до этого.

– Почему же пару? – спросил его Арис. – Их много и каждый из нас должен убить не менее десятка римлян в бою. Но пока не болтайте сильно языками попусту. Не навлекайте на свои головы беду. А то нас всех вывесят на крестах, и мы ничего своей смертью не докажем. Нет! Умереть нужно так, чтобы имя твое жило после тебя, как живет имя Спартака, и звало других к свободе. Тогда со смертью ваша борьба не кончиться и снова загорится костер от тлеющих угольев и снова поднимется знамя большого восстания. Терпите до времени.

В этот час дака добровольно признали старшим, и все кто его слушал, покорно склонили головы. Так началось основание союза угнетенных.

– Ты сейчас идешь в город, Арис? – спросил дака Келад.

– Не только я. Ты, Келад, можешь пойти со мной и ты Кирн также.

– Вот это подарок? С чего это вдруг? – удивился фракиец. – Наш ланитса расщедрился. И мы сможем посидеть в таверне у папаши Диокла?

– Сможем. Деньги у меня есть. Вот возьми пока десять сестерциев, а затем я стану платить за всех, – Арис передал Келаду десять серебряных монет.

Тот принял деньги и крякнул в предвкушении хорошей выпивки.

– Ну что Кирн, сегодня судьба благоволит к нам. Надолго ли? – фракиец хлопнул грека по плечу.

– Ждите меня у храма Афродиты, – произнес Арис. – Я присоединюсь к вам там. Но сейчас мне нужно побыть одному.


…Толпа текла беспрерывным потоком, увлекая Ариса вперед. Со всех сторон его жали и теснили. Но он совершенно не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Его занимали совсем иные мысли. Гладиатор думал о том, что сказал своим товарищам по несчастью. Его мучил вопрос достоин ли он стоять во главе такого дела? Не подведет ли он многих под позорную казнь?

А если их восстание будет быстро подавлено и римляне подвергнут его соратников страшным пыткам и казням? Его самого пытки и смерть мало страшили. Больше он боялся того, что умрет раньше чем сумеет что-то сделать для торжества дела свободы.

Громкий и пронзительный вопль жреца Беллоны (Беллона – римская богиня войны, сестра бога Марса) вернул его к действительности и Арис понял, что идет совсем в другую сторону. Таверна находиться не там.

Он быстро растолкав своими сильными руками толпу базарных нищих свернул в первый же проулок. Там продавцы протертого гороха старались переорать друг друга расхваливая свой товар. Но гладиатор только отмахнулся от них. Но на него сразу же налетел продавец колбас с громадным лотком и произнес:

– Верно, гони их прочь. Покупай мои колбасы, гладиатор. Это лучший товар что тебе могут предложить в этом грязном углу для отбросов общества.

– Нет, – мотнул головой дак. – Я пришел сюда не за колбасами и не за грохом.

– Тебе нужна девка? Я сразу это понял! – не оставал от него бойкий торговец. – Я отведу тебя в один дом, где есть такие девки, что пальчики оближешь и придешь туда еще не один раз. Хозяин заведения мой родственник. Идем.

– Отстань! Мне не нужна никакая девка. Я иду по своим делам.

– Но тогда что тебе нужно? Мальчика? У моего родственника есть и парочка юношей, купленных им совсем недавно. Юноши с северных бегеров Понта Эвксинского с белыми волосами и белой кожей.

– Слушай! – дак резко повернулся к торговцу. – Я терпелив, но…

– Я римский гражданин! – без тени страха перед громадным воином заявил тщедушный торговец. – Не смеешь трогать меня, раб!

Гладиатор махнул рукой и ушел прочь.

«Нищета и рвань, а как гордиться своим гражданством словно произошел из бедра Юпитера» – думал дак и вышел на дорогу которая приведет его к таверне папаши Диокла.

Он проходил по улицам довольно долго. Когда стало темнеть то в узких проходах между домами бедноты в Помпеях стало просторнее. Народ расходился по своим жилищам.

«Эк меня угораздило попасть сюда именно сегодня. Друзья уже давно ждут меня»

И вправду гладиаторы Кирн и Келад давно стояли у храма Афродиты и ждали Ариса.

– Почему так долго? – спросил его фракиец. – Мы стоим здесь уже столько времени.

– Я задумался и забрел совершенно в иную часть города.

– Я проголодался как волк в моих родных лесах и готов сожрать целого быка. Идем скорее в таверну.

В таверне Диокла гладиаторы сели за дальний стол и попросили вина и битков. В «Бороде Агенобарба» в тот день было много разного народа. В основном завсегдатаи. И говорили все о прошедших играх. Многие жители Помпей посетили Капую во время сатурналий.

При появлении Ариса многие приветствовали его восторженными криками.

– Сам Арис!

– Где?

– Вон среди тех троих, что только что вошли.

– Это тот самый, что так отлично сражался с капуанцами? Я выиграл благодаря ему сто монет! Слава Арису!

– Слава Арису!

– Слава!

Гладиатор не желал привлекать к своей особе внимание и сдержанно поклонился на приветствия. Диокл принес им целую амфору и сказал, что это подарок от заведения.

– С чего это ты так расщедрился, Диокл? – не поверил щедрости торговца Арис.

– Это моя дань твоему искусству и мужеству, храбрый Арис! Сейчас тебе так же принесут и битки, копченный окорок и кровяную колбасу.

Дак поблагодарил хозяина и жестом велел Кирну наполнить фиалы.

– Ты будешь пить, Кирн? – спросил Келад.

– А почему нет? – удивился грек. – Моя вера не запрещает пить вино. Христос…

– Тихо! – Арис приложил палец к губам. – Не стоит так громко заявлять о своем пристрастии к этой вере. Христианство запрещено законом римской империи. Забыл об императорских эдиктах? Или хочешь закончить свою жизнь на кресте?

– Это наивысшая часть – умереть так же как умер Иисус. Но я не достоин её и вряд ли мне будет даровано такое право.

– Как все вы христиане стремитесь пострадать за свою веру. Тошно слушать, – огрызнулся Келад. – Если так охота подохнуть, то возьми меч вспори себе живот.

– Не стану я делать такого. Это грех! Самому прерывать свою жизнь – великий грех. Всему свое время. Никто не знает, как и когда кончаться его дни. Только господь определяет сроки.

– Вот с этим и я согласен, – Келад осушил свой фиал. – Против этого никто не возразит. Вот только кто такой этот господь бог? Наш фракийский великий бог Сабазий? Или вот Арисов Замолвсис?

– С тобой трудно говорить, фракиец. Ты же все равно меня не желаешь слышать. Хотя я и сам совсем недавно не хотел слушать слова истины. Я стану молиться, чтобы господь просветил тебя.

– Говорите потише. Нас могут и подслушивать. Да и не для того чтобы обсудить вопросы религии мы сюда пришли. Я хочу спросить тебя, Келад, у тебя ведь есть подружки среди местных девиц?

– Есть. И не одна и не две. Вот как! – на лице фракийца сияла гордость. – А что тебе до них, брат Арис? Тебе понадобилась девка? У меня есть на примете пара хорошеньких тел.

– Нужно будет подумать об оружии. В случае восстания нам понадобиться хорошие мечи, чтобы мы могли вступить в схватку со стражниками, пока не захватим склады с оружием. В казармах, как ты знаешь, боевого оружия нет.

– Это можно. Я могу договориться о покупке нескольких клинков, но как мы переправим их в казарму, Арис? Ты же знаешь, что у ворот стража и наши вещи постоянно проверяют.

– Я думал об этом. Но пока ничего дельного в мою голову не пришло.

– Твоя голова многого стоит, Арис. И ты обязательно найдешь выход.

– Не стоит, наедятся только на меня. Я ведь могу погибнуть, и на мое место станет кто-то другой. Вы сами достойные борцы за дело свободы. Ты Келад легко можешь занять мое место. А ты, Кирн….Ведь и ты с нами, Кирн?

– С вами. Хоть и не считаю, что этот ход правильный. Но я ваш друг, а Христос велел хранить верность дружбе.

– Мы должны все подготовить до новых игр. Я более не хочу сражаться со своими братьями на потеху толпе. Но никто не должен догадаться о наших планах и потому, вам стоит молчать и повиноваться ланисте и рутиариям. Никаких дерзостей и никаких грубостей. Вам ясно?

– Да, – кивнули гладиаторы. – Мы станем слушаться только тебя, как нашего вождя!

– В случае моей гибели, место вождя займет Келад. Мы пойдем не таким путем, как предлагал Юба. Мы не просто сбежим. Мы поднимем мечи против наших поработителей, и тогда они содрогнутся от нашей мести.

– Для восстания необходимы люди и условия. Но нас пока только трое, – сказал Кирн.

– Пока да. Но завтра будет больше! – Келад яростно взмахнул рукой. – Арис прав. Мы поднимем восстание. В казармах много гладиаторов что готовы пойти с нами. Сколько их сегодня слушали Ариса?

– Пусть мы навербуем еще сотню или две сторонников, но разве этого достаточно для большого восстания? Нас могут быстро смять легионеры и восстание закончиться, даже не начавшись.

– Все время ты скулишь, грек. С тобой так муторно, – возразил фракиец. – И то тебе не так, это не этак.

– А здесь Кирн прав, Келад, И ты напрасно его обвиняешь. Подготовка восстания дело важное. И это дело совсем не одного дня.

– Да стоит нам взяться за оружие и убить пару римлян, как восстанут сотни и тысячи.

– Э нет, – покачал головой Арис. – Так наше дело сделать нельзя. Такие бунты в римской империи случаются ежедневно, но в большое восстание не перерастают. И кончается это пыточными застенками и рядами крестов. Я не хочу вести братьев на казнь. На смерть во имя свободы – да! Но не на казнь!

– Так что же нам делать? Говори, Арис.

– Будем готовить восстание постепенно. И не только в гладиаторских казармах. Стоит установить связь с рабами по городу Помпеи и пригородам. В этом нам поможет наш с тобой знакомый, Келад. Завтра нам нужно встретиться с рабом по имени Аристомен.

– С тем из дома Сильвия Феликса, где мы ворочали статую? – спросил Келад.

– Именно того самого раба.

– Но зачем он нам? Это старик со свихнувшимися мозгами.

– Этот человек нам пригодиться…..


В стороне сидел маленький тщедушный человечек с сизым сморщенным лицом пропойцы. Он казался пьяным и постоянно трясущимися руками подливал в свой фиал вино.

На него никто не обращал внимания. И напрасно. Он кое-что сумел уловить из разговора гладиаторов, когда они говорили слишком громко.

«Заговор! Клянусь Юпитером! Они готовят заговор, – роились мысли в голове пьяницы. – Вернее я присутствую при рождении заговора. Эти гладиаторы хотят поднять мятеж в Помпеях! И я знаю об этом. И стоит вопрос, что мне делать с этим знанием? Идти сейчас к городскому префекту? Помпедий Руф слишком подозрителен, но ему необходимы доказательства. А разве у меня они есть? Нет! Поэтому идти сейчас глупо. Префект не поверит мне, да и заговора то пока еще нет. Бежать к ланисте Акциану? Он человек щедрый. Но за те сведения, что я могу ему сообщить сейчас – он много не даст. Стоит повременить и шпионить за ними в будущем. А когда заговор созреет и они приготовятся к своему удару – вот тогда я преподнесу его властям. И не раньше».

Но услышать много человек не сумел. Слишком в таверне шумели: горланили пьяные песни, недавно пришедшие бывшие легионеры. Визжали шлюхи которых пьяные клиенты щипали за мягкие места. Слышались ссоры в среде воровского отребья.

«И чего они так орут, – про себя проклинал посетителей соглядатай. – Ничего не могу услышать. Завтра стоит придумать нечто похитрее, чтобы оказаться ближе к этим людям. А если она завтра не придут? Ничего! Я тогда просто выпью и приду послезавтра».


ГЛАВА 13. АРИС


Затрещало ломаемое дерево, щёлкнул бич, раздалось грозное рычание льва. Пожилой римлянин по имени Акциан проснулся от этого звука, и его рука инстинктивно легла на рукоять меча.

Но нет, оружие на этот раз не понадобиться. Ладонь соскользнула с холодной инкрустированной стали. Это сломалась одна из телег, что перевозила животных!

Акциан давно боялся этого и мысленно обругал Зевса, что постоянно устраивал всякие пакости в его первом торговом предприятии. Вчера бежали два раба, убив охранника, а позавчера умерла красивая нубийка, стоившая ему пятьсот сестерциев. И вот новая неприятность.

Когда же это кончится? Ведь предсказания были благоприятными, и жрецы-гадатели наперебой сулили ему большую удачу и многочисленные выгоды. Разве он не выполнил все их многочисленные требования и не принес капризному царю богов богатые жертвы? Так что же ему еще нужно?!

Акциан выскочил из своего крытого возка.

– Чтоб вас Аид пожрал, свиньи дубоголовые! – накинулся он на рабов. – Если со львом что-нибудь случиться, я сам сдеру с вас ваши вонючие шкуры! Хватит с меня убытков после смерти чернокожей рабыни. Или вы думаете, что я гонюсь не за прибылью, а за убытками?

– Господин, – пробормотал старый раб по имени Ку, исполнявший при Акциане обязанности управляющего. – Я давно говорил вам, что в этой телеге льва перевозить нельзя. Но вы отказались купить новую.

Акциан знал об этом. Но разве его вина, что чёртов торговец заломил такую цену. Да за такие деньги нового льва можно было купить.

– Посмотри, не повреждено ли животное.

– Со львом все в порядке, господин. Его только порядком тряхнуло и все.

– Быстро перегрузите животное в повозку.

– В повозку? – не понял Ку. – Но у нас нет другой повозки.

– Да в повозку. Одного из рабов. Вон та образина едет в отдельной повозке словно сенатор. Запихни его в повозку с теми гладиаторами.

– Будет исполнено, господин, – поклонился Ку. – Но вы сами приказали везти того раба…

– О гнев богов, Ку! А сейчас я отдал иной приказ!

– Да, господин, – склонил голову раб.

Ку уже много лет пробыл в состоянии раба и знал, что спорить с хозяином дело не самое лучшее. А он сумел добиться и в рабстве неплохой жизни, и занимал положение которому могли позавидовать и многие свободные…..


Грязный всклокоченный раб, молча вцепившись сильными руками в деревянную решетку, наблюдал за происшествием. Это был дак, недавно захваченный в плен легионерами, во время одной из пограничных стычек. Рим пока не завоевал окончательно эту страну, там продолжалась война, которая была основным поставщиком живого товара для империи.

Акциан приобрел его недорого, ибо этот человек отличался редкой строптивостью и был склонен к бунту. А кому нужен такой раб – будь он потомком самого Геракла? Купить такого – деньги на ветер выбросить.

Но Акциан в прошлом сам был солдатом и знал толк в живом товаре. Этот сможет стать хорошим гладиатором в самом недалеком будущем. Раб был отлично сложен, обладал развитой мускулатурой и бычьей шеей. Больше того он хорошо владел топором и мечом, как рассказывал его бывший владелец, думая набить цену. И даже если это не так, то Акциан знал, что он будет владеть оружием не хуже самого Марса. Сама природа создала его воином. Ничего, посидит без пищи и воды, зарастет паршами и обломается. Рим ломал и не таких молодчиков.

Раб ехал в отдельной клетке без навеса под лучами палящего солнца, и угощали его пока только ударами бича, отчего тот лязгал зубами словно хищник и страшно выл, выражая свою ярость.

Дак с детства был воином и к ударам и тумакам привык. Ещё отец, приучая сына к оружию, частенько награждал мальчишку тумаками. Затем это делали десятники царского войска. Так, что настоящей свободы Арис по сути не знал никогда. Но свое теперешнее положение он находил совсем неприемлемым. Его душил ошейник раба и вид ненавистных римлян, что гордо шагали рядом с его повозкой.

Нет! Он не станет рабом. Он вырвется на свободу и вернется к своему ремеслу воина и станет убивать римлян. Три дня назад его клетка сильно прыгнула на ухабе, и ряд прутьев треснул. Этого никто из надсмотрщиков не заметил и теперь дак мог, при желании, выломать их.

Арис решил, что лучшего времени ему не найти. Пришло время для побега, и сейчас это можно было сделать, никого не убивая и не теряя время. Он рванул деревянную решетку, и клетка оказалась открытой.

Вокруг сгущались сумерки, и пленник надеялся, что его никто не заметит в такой суматохе. Он одним прыжком оказался на земле и бросился бежать к видневшемуся неподалеку леску. Там можно затеряться в густой зелени и уйти от преследователей.

Но сегодня был не его день. А может быть верхние боги просто не желали возвращения Ариса к родным пенатам? Может быть, они готовили ему иную судьбу?

Один из охранников увидел выпрыгнувшего раба и метнул в него свой щит. Тот подсек дака, больно резанув его по ногам. Тело раба кубарем покатилось по траве.

– Схватите его! – послышались возгласы за его спиной. – Этого пса так и не обломали голодом! Он по-прежнему норовит укусить и лягнуть хозяина!

– Я бы отсек ему руку, чтобы знал, как бегать, – выкрикнул беззубый надсмотрщик по имени Бал.

Тяжелые сандалии этого варвара стали врезаться в тело Ариса. Бить этот слюнявый подлец умел. Он давно присматривал за рабами. Говорили, что он начал свою карьеру еще на Лаврийских рудниках и прославился редкой жестокостью, чем и вызвал неудовольствие прежнего хозяина. Слишком многих он забил тогда до смерти. А рабов на рудники покупали не для того чтобы убивать. Их, конечно, никто не жалел. Жестокость в обращении с двуногим скотом была характерна для того времени. Войны давали тысячи молодых и здоровых рабов и стоили они не столь дорого. Но и расходовать живой товар просто так хозяева не желали. Потому злобный надсмотрщик и был выброшен с рудников и стал слоняться без работы, пока не попал на глаза Акциану, с которым они познакомились в дрянной таверне для подонков в Афинах, где подавали кислое вино.

– Эй, Бал! – Акциан рукоятью плети тронул надсмотрщика за плечо. – Этот раб куплен не для того, чтобы его покалечить.

– Ты все ещё веришь, что он станет гладиатором? – из беззубого рта летела слюна.

– Не просто верю, а уверен в этом. Этот дак принесет мне много денег. И потому я не желаю, чтобы его калечили. Он мне нужен на арене.

– Разве это настоящий воин? – Бал снова пнул дака. – Дай ему оружие, и я покажу тебе, что это не так.

– Да? – Акциана предвидел хорошее зрелище. – И ты станешь против него один? Да? На вид этот дакиец – настоящий Геракл. С него можно лепить статую этого полубога.

– Один. Дай ему меч, – Бал обнажил свое оружие, короткий меч с широким лезвием. – А если хочешь, то и щит. А мне щит не потребуется.

– Дать ему меч! – громко приказал Акциан. – Пусть Бал позабавиться.

Один из воинов протянул Арису оружие. Тот недоверчиво посмотрел на оружие. Неужели они дают ему настоящий меч? Дак мало понимал речь римлян и потому совсем не понял, что от него хотят.

Он уже видел такое оружие, но сам им никогда не сражался. Это был короткий римский меч, который называли «гладиус», и именно от названия этого меча и произошло название гладиатор.

– Бери меч, дак, – на греческом обратился к воину Акциан. – Ты ведь знаешь греческий? Я вижу, что знаешь. И только прикидываешься дикарем. Ты же хотел отмстить, не так ли? Теперь у тебя будет возможность выпустить Балу кишки.

– Я могу сражаться? – не поверил Арис.

– Ведь ты утверждаешь, что ты воин?

– Я воин, – кивнул дак.

– Вот и покажи себя, как воин. Если одолеешь этого человека, то я дам тебе свободу.

– Не обманешь?

– Я игрок. А игрок всегда делает ставки. А ты?

– Я готов сражаться.

Арис принял оружие и поднялся на ноги. Его противник несколько раз крутанул своим клинком, и лезвие со свистом рассекло воздух – звук приятный для каждого настоящего солдата.

Дак бросился на своего врага, но тот легко уклонился от удара и словно танцуя, ушел в сторону. В толпе раздались смешки, и Акциан одобрительно крякнул.

Пришло время для боя, и теперь клинки скрестились по настоящему. Арис перовел ещё одну атаку, но клинок Бала легко парировал его удары. Дак стал беситься – еще бы – он не мог одолеть противника, что был вдвое легче него. Больше того, он понимал, что его противник только обороняется и сам не атакует – играет, показывая свое умение.

Дак натолкнулся на железную стену, пробить которую было невозможно.

– Хватит играть с варваром, Бал, – произнес Акциан по-гречески, – Заканчивай поединок. Но не убивай раба. Он нужен мне живым и невредимым.

– Я разве не доказал тебе, что это не воин? – Бал выбил меч из рук своего противника и оставил ему метку на груди. – Вот тебе на память, раб, от свободного человека и воина!

– Этот раб станет хорошим воином. Конечно, у него пока нет твоего умения обращаться с мечом, но это дело наживное. Я купил несколько рабов, для продажи в гладиаторские казармы, но теперь я не стану их продавать.

– Как не станешь? – удивился Бал.

– Я организую свою школу гладиаторов.

– Ты? – Бал засмеялся. – И когда это к тебе в башку пришла столь гениальная мысль, Акциан?

– А вот только что. Продав этих парней за несколько тысяч сестерциев, я удвою свое состояние, а сделав из них бойцов, я получу сотни тысяч. Нет, никто не скажет, что у меня не золотая голова.

– Но ты не сможешь стать ланистой. Это дело требует умения и практики.

– Смогу если ты мне поможешь. Идем в мою повозку, Бал. Нужно многое обсудить, касаемое моей новой идеи. А этого, бросить к остальным в повозку. Ты слышал, Ку?

– Но там больше нет места, господин.

– Ничего. Пусть постесняться. Всего одним человеком больше. Не развалиться же из-за этого повозка и лошади не сдохнут. Ценный товар заслуживает хорошего обращения. Он поедет вон в той повозке! Я сказал!

– Да, господин! – Ку подтолкнул дака к повозке, и жестом указал идти вперед.

Подскочили два охранника и стали махать палками. Ариса, обескураженного поражением, грубо затолкали в повозку, где ехали три раба. Будущих гладиаторов везли в повозках, а не гнали как скот, просто привязав к жердям. Они стоили много дороже, и изнурять их было совсем неприбыльным делом. Этот товар должен был выглядеть презентабельно.

– Ты плохо держишь меч, дак, – произнес чернокожий нубиец на греческом языке, когда тот сел в пустом углу повозки.

– Я привык к топору, – ответил дак на том же языке. – И всегда сражался топором. А вот к мечу меня так и не смогли приучить. Это еще пытался сделать мой отец. Но я так и не сумел освоить это оружие как надо. Да и мечи у римлян не такие как у нас.

– Меня зовут Юба, – представился нубиец. – Я родом из Нубии из города Напаты. Эта земля ещё называется страна Куш и располагается ниже Египта.

– Ты воин? – Арис сразу же оценил мощную фигуру чернокожего, его плечи и мускулистые руки.

– С детства меня приучали быть именно воином. Отец говорил, что это принесет мне счастье.

– Ты служил в Египте?

– Вначале, но затем судьба забросила меня в бывшее нуимидийское царство. Я долго служил воином нумидийского легиона империи, пока меня не продали в рабство. Но ты так и не сказал кто ты, и как твое имя?

– А меня зовут Арис, и я был воином царя Дакии. Но попал в плен во время вылазки и тоже был продан в рабство. Ведь нас пока римляне не покорили. А кто продал тебя, Юба? Ведь ты служил в римской армии, если я правильно понял.

– Я был продан в рабство за преступление. Я убил в поединке своего сотника. По римски – центуриона.

– Убил? Своего начальника? – не поверил дак. – А разве такое возможно?

– Мы с ним повздорили, и он назвал меня плохим словом. Мы обнажили мечи, и я его заколол как свинью. Правда, перед этим мы изрядно набрались вином.

– Назвал плохим словом? И ты убил его за это? Да мой десятник никогда не назвал меня иначе, чем свиньёй и ублюдком, а сотник награждал колотушками и зуботычинами.

– Ну, у нас обычаи немного другие. Нумидийский 28-й легион состоит сплошь из вольнонаемных солдат-профессионалов из разных концов мира. Были у нас и египтяне, и нумидийцы, и германцы, и бриты. Наши начальники хоть и беспощадны в поддержании дисциплины, но это только во время службы. Да и девку одну мы с сотником не поделили. Она предпочитала меня ему. Я выпустил ему кишки, и был осужден. Меня купил один купец и решил продать в гладиаторы. Я сражался на аренах в азиатских провинциях, пока меня не купил Акциан, – коротко сообщил свою историю нубиец. – Пришлось мне помахать мечом в своей жизни.

– А что это такое? Гладиаторы? – спросил дак.

– А ты никогда о них не слышал? Вот чудак. Верно, они говорили – варвар. Ты станешь сражаться.

– Что? – не поверил Арис. – Я стану воином римской пехоты?

– Нет. Сражаться на арене цирка. Ну, это такое место, где воины сражаются для потехи зрителей. Вот как ты только что. Только в цирках зрителей много больше.

– Мы станем убивать друг друга для потехи праздной и развратной толпы, – мрачно отозвался из своего угла стройный черноволосый юноша. – Трудно себе представить судьбу горше, чем выпала нам.

– Это Давид, – представил юношу Юба. – Он иудей.

– И ты тоже воин? – спросил Арис.

– Да. Я сражался против римлян во время восстания, когда мы хотели сбросить власть ненавистного Рима. Меня схватили на стенах Иерусалима вместе с другими сильными иудеями и продали в гладиаторы. Я тоже дрался на азиатских аренах несколько лет.

– Вот как? – Арис слышал о том, как войска римского императора Веспасиана Флавия захватили в 71 году Иерусалим после упорной и кровопролитной войны. – Ты участвовал в той войне? У нас один раб рассказывал об осаде Иерусалима.

– Мы были уверены, что отстоим нашу свободу, но римляне сломали нас, – горячо стал говорить Давид. – Тысячи моих братьев были убиты. Кровь лилась рекой. Я видел ужасы, которые трудно себе представить. Они бы убили всех, но им нужны рабы и рабыни. Тысячи пленников! За раба не давали даже нескольких сестерциев. Человек стоил много дешевле козла.

– Подешевели рабы с тех пор! – отозвался со смешком третий товарищ Ариса. Это был человек лет тридцати с удлиненным лицом черными волосами и широкой грудью. – Много этих вояк тогда продавали практически за бесценок. Я сам видел пленных иудеев на рынках. Тогда я не был еще рабом и был свободным человеком.

Давид ничего не ответил и только его глаза грозно сверкнули.

– Это грек Кирн, – представил его Юба. – Тоже был воином. Но он из другого теста. Не из того, что Давид.

– Конечно из другого. Я ведь не такой дурак, как этот иудей. Ты еще не слышал, дак, какими проповедями он нас здесь потчует ежедневно. Без таких людей было бы скучно жить на этом свете. Я даже забываю о том, что меня везут в клетке словно животное и смеюсь словно в театре во время представления комедии Аристофана, когда он говорит.

Давид снова игнорировал слова Кирна.

– А как ты попал в рабы, Кирн? – спросил Арис.

– Я решил попробовать себя в новой ремесле, но боги не сопутствовали мне. Я не получил от Зевса и его брата Посейдона удачи.

Юба засмеялся:

– Кирн стал пиратом и стал грабить торговые корабли. Но римляне схватили его и посадили на цепь. Грозный пенитель морей бог Посейдон не любит эту братию.

– Посейдон любит всех кто сумеет ему угодить. Я знавал одного удачливого пирата, звали его Пифодор и был он уроженцем острова Родос, и он жил очень красиво. Пил и ел что хотел. Брал от жизни все удовольствия. Именно этот человек и посоветовал избрать такой путь. Он говорил, что в этой жизни только и можно жить пирату! Пират это тот, кто свободен и не обязан кланяться жирным богачам! И я подумал, что хватит мне служить за жалкие три драхмы в неделю и получать пинки от начальников. Я нанялся на пиратский корабль и вышел в море.

– Решил собирать урожай там, где не сеял, – подытожил Юба.

– В моей стране с грабителями разбираются много круче, – сказал Арис. – Ворам рубят конечности.

– Варварство, – махнул рукой Кирн. – Римляне не такие идиоты, чтобы рубить ворам руки. Кто же тогда станет работать на рудниках, в рыбозасолочных сараях и эргастериях? Они умеют выжать из раба все соки.

– Воин никогда не станет рабом, – уверенно заявил Арис.

– Да? А что же ты стал рабом? Ведь на твоей шее я вижу рабский ошейник с клеймом хозяина. Или ты не воин? – ехидно спросил Кирн дака.

– Я не раб! Я снова стану носить меч. Многие мужчины из моего племени попали в рабство и возвращались к свободе.

– Э нет, дак. Тут ты не прав, – ответил Арису нубиец. – Те, кто не желает быть рабом, гибнут, но не теряют своей свободы.

– Но что я мог сделать? Меня взяли из засады! Навалились и скрутили.

– Что бы ты мог сделать? Многое. Ты мог броситься на стражу и погибнуть воином. Однако, ты предпочел судьбу раба. Вот и будь рабом.

– А ты разве не раб? – вскипел Арис. – И на твоей шее я виду железный ошейник с клеймом!

– И я раб, – спокойно ответил Юба. – Все кто не сумел сберечь своей свободы – рабы. Мало кто способен среди людей на самопожертвование ради свободы. Все человеки цепляются за жизнь.

– Жизнь на этой земле мало что стоит, – произнес Давид.

– Началось, – хихикнул Кирн. – Сейчас иудейский пес снова просветит нас. Что же ты, Давид, не вскроешь себе вены, раз так мало ценишь жизнь?

– Это грех перед господом. Мы пришли в этот мир по его воле и по его воле должны уйти. Но в награду за праведность господь наградит нас в ином мире.

Арис внимательно посмотрел на иудея.

– А в каких богов ты веришь? – спросил он Давида.

– Бог один, – ответил тот.

– Один? – удивился дак. – Мой народ верит во многих богов. Да и не уследить одному богу за всем. Конечно, есть среди небожителей и главный бог. Я почитал как главного – грозного бога Замолвсиса.

– Если бы ты знал, в какого бога он верит, дак, то умер бы от смеха, – грек пришел в отличное настроение. – Их бог – это сын плотника из Назарета. Этот человек принадлежит к секте отверженных. Даже сами его земляки иудеи ненавидят их.

– Твои глаза еще не открылись, грек. Ты слеп, – обратился к Кирну Давид. – Христианство станет в будущем господствовать во всем мире. Это единственно правильная религия. Наш бог Иисус Христос – истинный бог. Все остальные – ложные боги. Да и не боги они, но демоны. Вы приносите своим идолам жертвы и хотите купить их расположение. Но истинный бог нуждается только в чистоте ваших душ и помыслов. Вот что должно быть положено на его алтарь.

– Как? – изумился Арис. – Да разве можно заслужить милость богов, не принося им жертвы? Да и разве может бог быть сыном плотника? Боги стоят над земными царями.

– Верное мнение, варвар. Ты оказался много умнее, иудея, – поддержал дака грек.

– Спор о богах самый бесполезный спор, – произнес Юба. – В богов можно верить, а можно и не верить. Как можно доказать чья вера правильная, а чья нет? Самих-то богов никто не видел.

– Как не видел? – возмутился дак. – А молнии Замолвсиса? Ты разве никогда не видел молнии, нубиец?

– Видел, но не видел Замолвсиса что их пускает! Кирн расскажет тебе что это дело рук Зевса, Давид – что это его бог мечет небесные стрелы. А как доказать мне кто из вас прав?

– Странные вещи ты говоришь, Юба. Как доказать? Я никогда на своей родине не думал, что вера в существование богов нуждается в доказательствах.

– А откуда, ты варвар, знаешь греческий язык? – спросил Ариса Кирн.

– Выучил от одного раба, что был у моего отца. Это был грек по имени Охромен. Он был одноруким и хромым. Помогал отцу пасти скот и чинить сети. Я много раз с ним беседовал, и он рассказывал мне и моим братьям интересные сказки.

– Чудны пути, которыми ведут человеков богини судьбы – мойры. Варвар говорящий по-гречески едет в Рим! И можеть быть станет великим бойцом на арене. Вот компания подобралась! Иудей, дак, нубиец, грек.

Кирн засмеялся и задумчиво уставился на небо. Он больше не слушал того, о чем продолжали разговор его товарищи по несчастью. Он вспомнил последний бой и то, как он попал в плен к римлянам.

Римский военачальник приказал казнить каждого второго из экипажа их триеры. Многие тогда обмарались со страху увидев, как казнили их триерха. Его сварили в кипящем масле, медленно опуская в булькающий котел на веревках. Он до сих пор слышал раздирающие уши вопли несчастного и запах горелой плоти.

Затем деятник начал отсчет среди остальных пиратов. Каждый второй выходил из строя и просчался с жизнью. Кирну повезло – он был продан в рабство. В тот момент это показалось ему небывалым счастьем и милостью богов.

– Кирн! – голос Ариса вернул его к действительности. – Ты разве заснул?

– Нет. Я просто погрузился в воспоминания и не слышал твоего вопроса. О чем ты хотел узнать, дак?

– Ты долго пробыл среди пиратов? Я много слышал о морских разбойниках, но встречать их пока не доводилось.

– Совсем не долго. Поэтому ничего не могу сказать тебе о жизни настоящего пирата. Хотя мне говорили, что живут они весело и вино пьют полной мерой, и девок берут каких захотят.

– Ну, хватит болтать. Уже и ночь опустила на нашу повозку свое покрывало, – Юба прервал разговор. – Нам стоит немного поспать. Завтра еще будет время наговориться.

Рабы умолкли, и больше никто не произнес ни слова. Из угла, где сидел Кирн, вскоре послышалось мерное сопение. Грек уснул, отдавшись Морфею* (*Морфей – бог сновидений в греческой мифологии), и тоже самое, вскоре сделал и нубиец Юба. Теперь ночную тишину нарушал только мерный скрип деревянных колес повозки и отдаленная перебранка надсмотрщиков.

Арис только в этот час смирился со своей участью и подумал, что может быть он, своей строптивостью мешает осуществлению воли высших богов? Может быть, это они пожелали, чтобы он попал в плен к римлянам и стал гладиатором? Не просто же так тот беззубый воин так легко вырвал у него из рук оружие. На все воля всемогущей Судьбы…


ГЛАВА ЧЕТВРНАДЦАТАЯ. АРИС И ЛИАТ


Дни путешествия сменялись, и караван Акциана быстро приближался к цели. Теперь Ариса совсем не мучила тоска, как тогда когда его везли одного. Он стал находить удовольствие в беседах со своими новыми товарищами. У этих людей было, что порассказать так мало повидавшему в своей жизни даку. Он престал проявлять непокорность и превратился в одного из самых покладистых пассажиров гладиаторской повозки.

Акциан был нимало удивлен такой переменой произошедшей в рабе за столь короткое время. Поначалу он даже думал, что Арис задумал нечто недоброе и затаился специально. Но случайно подслушанный им разговор рабов убедил его в обратном.

– Нас везут в Помпеи, а не в Рим, – заявил Юба.

– Значит, мы не увидим Вечный город? – искренне был огорчен Кирн. – Я давно хотел увидеть Рим. Говорят, что Афины ни в какое сравнение не идут с Римом.

– Верно, кто не видел Рим, тот не видел ничего.

– Увидишь и Рим. После того как нас понатаскают, и мы станем выступать на арене, – ответил ему Юба. – Но только нужно быть лучшим, чтобы попасть туда. Я знаю, что значит быть знаменитым гладиатором.

– Знаешь? – удивился грек. – Хоть ты и был гладиатором, но в глубокой провинции, а не в Италии. Когда же ты успел стать знаменитым?

– Я ведь долгое время жил в крупных городах римской империи. А гладиаторы у римлян в большом почёте.

– В большом почёте? – вмешался в разговор Давид. – Я бы совсем так не сказал. К ним относятся как к людям третьего сорта. Даже больше – их совсем не считают людьми.

– Вот здесь ты совсем не прав, Давид. О чем говорят римские граждане в банях, на рынках, в гостях, на собраниях? О гладиаторах! На кого они ставят деньги в надежде приобрести большее? На гладиаторов! Кого боготворит толпа? Кого она носит на руках после удачного боя? Гладиаторов!

– Воинов любят везде. В Дакии все настоящие мужчины – воины! – поддержал Арис нубийца.

– Да что ты все время со своей Дакией! Гладиаторы не простые воины, дак. Это кумиры толпы. Гладиаторов воспевают известнейшие поэты Рима. Сцены гладиаторских боев можно видеть на горшках, амфорах, блюдах, чашках. Я по таким картинкам многое узнал о жизни римских гладиаторов. Но для тебя, дак, это пока непонятно. Ты никогда не видел крупных городов.

– Но я жил в городе…

– Это в Дакии? – усмехнулся нубиец. – Все ваши города ни в какие сравнение не могут идти даже с провинциальным римским городом. Но ничего. Скоро ты увидишь все своими глазами. И быть в таком городе кумиром толпы – не так плохо. В Помпеях, в которые мы едем, десять лет назад произошла стычка между гражданами из-за гладиаторов. Мне об этом раскрывал один старый солдат из италиков, что служил в моем легионе в Африке. Он был тому свидетелем.

– И что же там такого произошло? – спросил грек. – Что за стычка?

– Сторонники нескольких гладиаторов устроили в амфитеатре драку.

– Из-за гладиаторов? – с сомнением в голосе спросил Давид.

– Именно из-за гладиаторов. В этой драке погибло несколько десятков человек, и император в течение 10 лет запретил специальным указом устраивать гладиаторские бои в Помпеях. И вот только три месяца назад кончился срок этого запрета. А помпеянцы страстные любители этих развлечений. Вот почему, наш Акциан следует в Помпеи. Он носом чувствует выгоду.

– Думаешь, будут большие игры? – спросил грек.

– Множество больших игр. Но нам пока врядли суждено в них участвовать. Хотя наше время еще придет. Город Помпеи очень древний и получил название от «помпы» с которой Геракл праздновал победу над противником.

– Значит, в этом городе был сам Геракл? – дак чтил имя этого легендарного героя-бога.

– Да. Соседний с Помпеями городок даже назван в честь Геракла Геракланиум.

– Я рад, что увижу этот город. Город, в котором был великий герой. Я ведь у себя дома много раз слушал истории об этом сыне бога и смертной женщины. Особенно о том как он прикончил чудовище со многими головами. Сейчас не могу вспомнить как оно называлось.

– Гидра, – подсказал грек. – Взамен каждой отрубленной головы у неё выростало по две новых.

Арис попытался представить себе город, в котором побывал сам Геракл и у него возник образ грандиозной крепости с высокими башнями и стенами.

– А я бы хотел видеть Рим, – снова произнес грек. – Я много слышал об этом городе. Больше его нет во всем мире. Так говорили знающие люди.

– Ты его сможешь увидеть, только став победителем. А чтобы побеждать на арене, нужно научиться убивать.

– Для воина это вполне привычная работа, – заявил Арис. – Нас этим не удившь.

– Но ведь тебе придется убивать не врагов, как на войне. А тех, кто живет рядом с тобой. Может быть даже своего друга.

– Поэтому лучше гладиатору не заводить друзей, – сделал вывод Кирн. – Ты, Юба, знаешь, что такое убивать друзей?

– Друзей? – задумчиво произнес чернокожий воин. – Не могу сказать, что в Азии в провинциях римской империи у меня было много друзей среди рабов-гладиаторов. Меня часто возили с места на место, и почти нигде я не уживался среди рабов.

– И ты до сих пор жив? – спросил грек.

– Как видишь. Хотя шрамов на моем теле достаточно. Можеть быть я жив до сих пор только благодаря моей ненависти.

Арис много раз убивал в своей жизни. И никогда не терзался муками по этому поводу. Он всегда делал это в бою, и его противник был с оружием в руках. Теперь же он представил, что ему придется убить кого-либо вот из этих людей, к которым он не испытывал вражды.

Акциан, что держался в стороне от повозки, при этих словах улыбнулся. А ему давно следовало бы поместить этого дака к другим гладиаторам. Их болтовня лучшее лекарство от бунта. Ничего он теперь не затевает. Ему даже начинает нравиться новая жизнь, хоть и с ошейником раба. Этот нубиец настоящий клад. Не зря все-таки поломалась повозка, в которой везли льва. Все-таки не зря он принес Зевсу-Юпитеру богатые жертвы…


…Караван Акциана проходил мимо многих сотен городов и селений. Не даром говорится, что все пути ведут в Рим. Да и чем был бы Вечный город без своих дорог? Дороги Рима – живые артерии, что связывали империю воедино.

Кто только не спешил в Рим в жажде славы, почестей и наслаждений. Бродячие мимы, врачи, мошенники, нищие, ремесленники, купцы. Юба говорил, что население Вечного города давно превратилось в пестрое лоскутное одеяло, и настоящие римляне давно растворились в безбрежном море иноплеменников. Там можно было встретить представителей самых различных народов. По его улицам бродили чернокожие африканцы, смуглые низкорослые египтяне, беловолосые и рыжеголовые люди с севера – бриты, галлы, германцы, курчавобородые и смуглые жители междуречья Тигра и Евфрата, индусы с берегов Инда, греки из Эллады, иудеи, финикийцы, сирийцы, иберийцы, черноволосые скифы с северных берегов Понта Эвксинского, пшеничточубые аланы, носатые кавказцы – дандарии, синды, меоты, гениохи и многие другие. Все и не перечислишь.

Рим запечатлел в своей памяти славные и грозные имена Гая Мария, Луция Корнелия Суллы, Марка Красса, Помпея Великого, Гая Юлия Цезаря, Марка Антония, красавицы Клеопатры, Марка Тулия Цицерона. Может быть, и в этой скромной повозке к Риму приближались будущие герои?

Акциан тоже мечтал о Риме, но понимал, что его время посетить Вечный город еще придет. Пока он поедет в Помпеи. Оттуда начнется его восхождение к вершинам богатства, а может быть и к вершинам власти. Однажды он уже покорял Рим и пытался подняться по этой скользкой от крови лестнице, но совершил ошибку и сорвался вниз. Теперь стоило быть очень осторожным.

Купец выгодно распродал свой живой товар и продолжал путь только с одними гладиаторами. Это позволило дать расчет большинству стражников, что нанялись к проезжему сирийскому работорговцу.

Караван держался вдали от больших городов, видеть которые, можно было лишь издали, поэтому Арису пока не удалось насладиться вблизи зрелищем настоящего города. Когда они достигли Помпей, это положение не изменилось. Гладиаторская казарма находилась в Помпеях близ Стабиевых ворот, у самого въезда в город, поэтому дак не сумел проехать через шумные улицы с величественными фасадами храмов и домов знати, которые так хорошо описывал Юба.

К концу этого долгого путешествия Арис стал понимать резкий язык римлян. Первое слово, которое он усвоил еще там, где его взяли в плен, было слово «сервус», и означало оно «раб». Теперь его словарный запас обогатился несколькими сотнями слов, главными из которых были «аква» и «панис» – «вода» и «хлеб».

– Вот мы и приблизились к славному городу Помпеи, дак! – Юба указал на город вдали.

Арис посмотрел на город, утопавший в полосах тумана, и его сердце защемило. Неужели это его новая родина? Неужели он больше не увидит Дакии и умрет где-нибудь здесь на арене цирка? Но вместе с этим чувством где-то в глубине его души таилось восхищение и преклонение пред той новой жизнью, что ждала его впереди. Здесь не было той суровой простоты его родины и не было её строгих племенных законов.

Дакия, насколько Арис сумел сравнить за долгие дни пути, жила совсем по-другому и не знала развлечений. Там был только труд и безрадостные серые будни, а здесь в Италии, он заметил, что люди умеют и хотят веселиться и наслаждаться жизнью.

Но в тот же момент как Арис подумал об этом, на него дохнуло совсем другим запахом римской жизни. Как раз в это время они поравнялись с партией рабов-кандальников, которых пять стражников, в покрытых пылью доспехах, гнали из города на работы.

Арис уставился на этих людей с ужасом. Он впервые видел так близко настоящих рабов, изможденных непосильным трудом и побоями. Ведь в караване Акциана таких не было. Он предлагал для продажи свежих рабов, еще не испытавших тяжелой участи двуногого скота.

Лязг цепей и стоны сливались в один протяжный и заунывный звук. Это был голос рабства.

– Что смотришь, дак? – спросил его грек. – Не видал настоящих рабов?

– Эти люди страшно худы. Словно скелеты и восставшие из могил покойники.

– Поработаешь ты в сельском эргастерии и станешь таким же вот за два года. Я знаю, что такое настоящее рабство. Так что нам с тобой еще повезло.

– Но как люди, в прошлом может быть свободные, могли дойти до такого? Разве смерть хуже такой жизни?

– Человек всегда живет надеждой, – сказал нубиец. – И надежда умирает последней.

– На что же могут еще надеяться эти живые трупы? – спросил дак.

– Кто знает?

В этот момент один из рабов споткнулся и упал на дорогу. Дак видел, что он пытается подняться, но ноги его не слушались. Раздалась грязная ругань, и к рабу подскочил надсмотрщик, что на ломаном греческом языке стал орать:

– Встать! Собака! Отдыхаль здесь? Да?

Он принялся колотить упавшего древком своего копья.

– Встать!

Но раб больше не двигался. Его лицо уткнулось в пыльную дорогу.

– Не поднимай его, а прикончи! Толку от него все равно уже нет! – посоветовал другой стражник, равнодушно проследовав мимо.

Воин снова заругался, и пригвоздил острием копья раба к дороге. Раздался отвратительный хруст позвоночника. Арис вздронул при этом звуке.

– Ты словно девица, – усмехнулся Кирн. – Видел бы ты рабов на рудниках в Афинах, то подобное не вызвало бы у тебя удивления.

– У нас в Дакии тоже были рабы, но подобного обращения с ними я не видел, – четно признался он. – Там они также не свободны и пасут скот с нашими мужчинами, работают по дому, удирают стойла, носят воду. Но никогда они не умирали вот так.

– Рим, как и Греция высасывает из раба все. Там и изобрели жестокие рабовладельческие законы, дак. Наш Кирн хоть и грек, но сам стал говорящим орудием, – усмехнулся наивности дака нубиец. – Здесь тысячи рабов кончают свою жизнь вот так, как только что тот, на дороге. Это совсем не случайность.

Повозки остановилась у широких ворот вделанных в высокую серую каменную стену. За стеной располагались здания казарм для гладиаторов. По сигналу Акциана обитые медными листами ворота со скрипом отворились и рабов вогнали внутрь. Они увидели место, в котором им предстояло жить до конца дней своих.

Строения были добротными, но достаточно унылыми. Узкие окна напоминали бойницы, и были убраны заржавленными решетками. По серым стенам в некоторых местах смело поднимались вверх змейки зеленого плюща, что был единственным живым и красочным пятном на окружающем серо-унылом фоне.

Во дворе упражнялись несколько пар гладиаторов под руководством двух рутиариев. Гулко стучали деревянные мечи и раздавались бранные окрики:

– Сильнее бей, тетеря сонная! Разве это удар?

– Верно! Четче выпад! Заставляй своего соперника открыться!

Акциан прекратил поединок и приказал всем молчать. Двор казармы затих словно по мановению волшебно палочки.

– Уберите всех лишних со двора! Гладиаторов в казармы! Я стану говорить с новичками!

Рутиарии быстро исполнили приказ нового хозяина. Они до этого никогда не сталкивались с Акцианом, но много слышали о нем от агентов, через которых он осуществил покупку школы.

– Что за сброд мне достался под видом бойцов, – громко произнес он. – Я не удивляюсь теперь, почему эта школа приносила только убытки своему прежнему хозяину. Рутиарий!

Один из преподавателей фехтования подбежал к новому хозяину. Это был невысокого роста коренастый человек с лысой головой и уродливыми шрамами на руке.

– Что это здесь происходило? Бой? – с усмешкой спросил новый хозяин школы.

– Тренировка, господин! – ответил тот.

– Тренировка? Этот ты назвал тренировкой боя? Ты кем был раньше, до того как стать рутиарием?

– Солдатом преторианской когорты, господин! – четко ответил тот.

– Преторианец? И это ты называешь полноценной тренировкой?

– Но старый хозяин покупал в гладиаторы совсем никудышный товар, господин. Что можно сделать с такими? Мечи держат словно палки!

– Я знал, что так и будет. И потому привез с собой настоящий товар! Это прирожденные бойцы. Эй, вы! – он повернулся к вновь прибывшим рабам. – Строиться! Вот здесь! В ряд!

Гладиаторы исполнили приказ.

– Вот эти ворота, – Акциан указал на вход в казарму, – отделяют вас от города Помпеи. Это казармы гладиаторов. Здесь вы будете обучаться искусству боя! Отныне ваша удача в ваших руках. Ибо выйти отсюда вы сможете только на арену цирка! А, снискав лавры победителя, сможете получить относительную свободу и получать увольнения в город. Не научитесь сражаться хорошо – вас ждет смерть. А мне выгодно чтобы вы жили. И жили как можно дольше, увеличивая мое достояние своим мужеством и искусством. Так, что наши цели совпадают. Вы принесете мне победы – я вам сытную пищу, сладкое вино и красивых девок. Ваша обязанность слушаться рутиариев и беспрекословно выполнять все их команды. За леность и строптивость вас ждет наказание. За побег или бунт – смерть. Это ясно?

Двадцать пять рабов угрюмо молчали. Для них начиналась совсем новая жизнь, о начале которой призывно возвестили заскрипевшие ворота…


Арис помылся в бане и ему коротко остригли волосы. Он получил серую накидку, которая пахла старым сукном, как и у других гладиаторов школы Акциана.

Молодой дак выглядел настоящим Гераклом, высокий, плечистый с толстой шеей, грудь двумя мощными выступами выпячивалась вперед. Теперь он совсем не походил на дикого варвара, а напоминал цивилизованного грека.

Затем их отвели в трапезную, где они получили по глиняной чашке с пшенной кашей и по лепешке. Арис посмотрел на товарищей и сам сделал как они, свернул лепешку совком и стал выгребать ей кашу. Затем, разделавшись с кашей, он быстро проглотил лепешку.

После приема пищи и получасового отдыха прозвучала команда:

– Всем строиться во дворе! Даром жрать кашу никому не дано хозяином нашим и богами Рима! Сейчас на вас посмотрят рутиарии и распределят по группам!

Гладиаторам дали деревянные мечи и разбили по парам, заставив сражаться.

Лысый рутиарий бывший некогда преторианцем взял в руки деревянный меч.

– Берите оружие, – он указал на вываленную на землю груду таких же клинков. – И по одному нападайте на меня. А вы, будете ставить краской знаки у них на хламидах!

Последние слова относились к двум рабам принесшими ведра с краской.

– Вот ты будешь первым! – рутиарий обратился к нубийцу. – В тебе чернокожий, я могу сразу узнать опытного солдата римской пехоты. В каком легионе служил?

– В нумидийском, господин!

– 28-й? Отличный легион. Я знаю, что там умеют сражаться. За что же ты попал в гладиаторы?

– За убийство!

– Вот как? И кого же ты убил, нубиец?

– Своего центуриона. Мечом выпустил ему кишки.

– Посмотрим, что ты за боец! В позицию!

Они схватились и несколько минут сражались с переменным успехом. Преторианец несколько раз пытался задеть нубийца ударами сбоку, но тот ловко отражал их.

– Отличная выучка нубиец! Но почему ты сам не атакуешь? Так совсем нельзя понять на что ты способен по настощему. Атакуй!

Юба пошел в атаку, и она были отбита рутиарием с большим трудом. Тот опустил меч.

– Красная метка! Следующий!

Иудей Давид также проявил редкостное умение драться на мечах и даже сумел дважды задеть рутиария, что считалось чистой победой в учебной схватке.

– Если у вас в Иудее все такие бойцы, то нашим легионам там проходилось нелегко. Мои друзья были тогда в войсках Веспасиана. Мне не пришлось! Я уже стал рутиарием! Красная метка!

Еще троим опытным бойцам, хорошо державшим в руке меч, поставили на груди красные метки.

Затем последовали 11 зеленых меток. Эти гладиаторы были зачислены в разряд средних бойцов, с которыми нужно было работать.

И, наконец, слабые в смысле умения фехтования, получили синие метки на груди. Арис попал в последнюю категорию, ибо умением фехтовать, пока не блистал.

– Настоящий Геркулес, но не боец! – громко отметил рутиарий.

– Пока не боец, – поправил его Акциан, появившийся в этот момент во дворе казармы. – Но станет им. Он прирожденный воин.

– Однако быть воином мало, чтобы стать отличным гладиатором, господин. Гладиатор сражается, дабы показать всю красоту боя на мечах и потому их искусство должно быть совершенным. Воины этим не занимаются.

– Вот увидишь, как дак себя покажет в будущем. Пусть тренируется до седьмого пота.

– Ты отобрал отличных бойцов, господин и некоторых мы сможем выставить на арену в ближайшее время. С такими работать одно удовольствие.

– А что ты предложишь делать с теми, кто достался мне от старого хозяина школы?

– Гнать их со двора! Продай этих неучей в сельские эргастерии. Пусть солят рыбу или работают на полях. Воинов из них не получиться. Это я тебе говорю как профессионал! Я полюбил искусство боя на мечах с 11 лет и с тех пор непрерывно совершенствуюсь в нем.

– Сделаю как ты советуешь. Как твое имя, рутиарий?

– Марцелин, господин.

– Я вижу в тебе отличного бойца и главное, что ты умеешь разбираться в воинах. Прости, что нагрубил тебе в первую минуту нашей встречи.

– Пустяки, господин. Могу ли я обжаться на своего хозяина?

– Я хочу дать тебе важное поручение. Не согласишься ли ты отбирать для меня хороших рабов? Мне нужны еще бойцы!

– Отбирать? Здесь в Помпеях?

– Нет, Марцелин. Не в Помпеях, а в других городах и в Риме!

– В Риме? Ты не шутишь, господин?

– Нет. Я совершенно серьезно! Я дам тебе тысячу сестерциев на текущие личные расходы. Мне знакомы соблазны большого города!

– Но на хороших бойцов также потребуются хорошие деньги, господин. Этот товар нигде нельзя купить задешево.

– Я и не стану просить тебя покупать дешево. Хоть и деньги транжирить не дам. Мне нужен хороший товар за умеренную цену. Поэтому отбирать нужно таких, что пока еще не бойцы, но станут ими в будущем.

– Я смогу делать такую работу, господин. Но и в эту школу тебе предстоит вложить немало. Прошлый хозяин совсем не следовал ничьим советам, и потому прибыли школа совсем не приносила. По императорскому закону гладиаторские бои здесь были запрещены в течение десяти лет. Я говорил ему, что в момент снятия запрета он сумеет получить немало, если раскошелиться на хороший товар. Но он покупал только отбросы, а не воинов.

– Я стану поступать по-другому. Мне нужно попасть в Рим, – Акциан похлопал Марцелина по плечу….


Потекли дни учения. С упоением Арис тренировался, предавался борьбе, бою на деревянных мечах и тупых копьях. Он только теперь понял, что раньше в Дакии его совсем мало чему научили, и он абсолютно не понимал что такое боевое искусство. Какими жалкими и смешными казались теперь ему потуги отца, старавшегося его чему-то научить. Он был больше пастухом, чем воином. И потому виновен в неудачах был совсем не юноша, а только тот, кто его учил.

Арис хотел превзойти всех и быть первым. Он рвался вперед, и его раздражали препятствия. Он преодолевал их с яростью всей его страстной натуры. Никогда не ленился и занимался всегда до упаду.

Так прошло несколько месяцев. Акциана по праву стали называть ланистой, то есть владельцем школы гладиаторов. У этой школы даже появилось несколько филиалов в городках поменьше. Ими руководил его ставленник беззубый Бал. Марцелин же успешно приобрел для ланисты на рынках Рима два десятка отличных рабов-германцев.

В общем дела школы шли хорошо и Акциан готовился принять участие в играх и с триумфом заявить о себе…


Сегодня Дак сражался Юбой во дворе, тренируясь парировать удары. Нубиец был опытным бойцом и отлично дрался на любых видах оружия. Да и на арене был совсем не новичком. Поэтому молодой гладиатор любил тренироваться именно с ним. Больше того, ему нравилось слушать Юбу, у которого всегда был наготове целый каскад интересных историй.

– Ты стал хорошо обращаться мечом, Арис. Хотя твердости тебе ещё не хватает. Клинок должен стать частью твоей руки. Только тогда, когда ты станешь чувствовать его острие – ты станешь настоящим мечником.

– Я готов тренироваться еще больше. Мне кажется, что боги специально сделали меня рабом-гладиатором, дабы я стал настоящим воином.

– Но не торопись слишком. Всему свое время. И не стоит благодарить богов заранее. Олимпийцы капризны и любят разочаровывать смертных.

– А если это сделали не олимпийцы? – улыбнулся Арис.

– А кто? Твой Великий Замолвсис?

– Может и он, а может и таинственный бог Давида!

В этот момент кто-то сильно толкнул Ариса сзади. Это был новый рутиарий Квинт, недавно нанятый Акцианом для воспитания новичков. И этот преподаватель фехтования почему-то сразу же невзлюбил Ариса. В прошлом этот человек тоже раб-гладиатор, несмотря на то, что родился римским гражданином. Его продали в рабство за какое-то преступление, и он попал на арену. За несколько лет он стал одним из самых популярных гладиаторов Помпеи, и его имя было не последним, из-за кого тогда шла драка, приведшая к запрещению игр на 10 лет.

Говорили, что Квинта тогда хотели казнить по приказу императора Веспасиана Флавия. Но гладиатор имел могущественных покровителей среди сенаторов в Риме. Они и спасли его от позорной казни на кресте и даже освободили от рабского ошейника.

Теперь он решил вернуться в Рим, и кратчайший путь туда был вместе с ланистой Акцианом. Он слышал, что этот новоявленный содержатель школы, взялся за дело рьяно и стал готовить многообещающих бойцов.

Друзья рекомендовали Акциану Квинта как самого способного воспитателя гладиаторов знавшего их быт и жизнь. Плюс брал за свои услуги он совсем недорого.

– Ты! – Квинт ткнул кнутом Ариса в грудь. – Бросай меч и пойдешь со мной чистить нужники.

– Но я делал это только вчера.

– Что делать, если нужник снова переполнили. Бери свой скребок, и будешь черпать «золото», – рутиарий мерзко захохотал.

– Но почему я должен это делать каждый день? Я ведь не раб-уборщик!

– Ты раб, господина Акциана. И ты будешь делать, то, что тебе прикажут. И сейчас ты пойдешь чистить нужники.

– Послушай, Квинт, – вмешался Юба. – С чего это ты напал на парня? Ведь для чистки нужников есть отдельные рабы. А наша задача – изучать искусство боя. Этим мы и принесем прибыль нашему хозяину. Арис сможет стать отличным бойцом и ему нужно заниматься на мечах!

– Ты много позволяешь себя, нубиец. Не стоит тебе встревать в чужие дела. Ты еще раб и не смеешь перечить мне! Я римский гражданин! Моя задача не только воспитывать бойцов, но прививать им покорность. Этот раб не понял, куда он попал и постоянно проявляет непочтение.

– Непочтение? – удивился Юба словам рутиария. – Но Арис один из самых старательных учеников школы! Никто кроме него так не стремиться отдавать себя тренировкам. Он работает до седьмого пота!

– Я знаю о гладиаторах многое, нубиец. Этот дак лезет не туда, куда ему следует лезть. И я покажу ему, где его настоящее место, еще до того, как он сдохнет на арене цирка. Я знаю, что он учиться писать у этой гниды Давида. Грамотным захотел стать? Так?

Арис действительно в редкие свободные минуты отдавался познанию тайны букв и хотел научиться писать и читать! Он делал это с не меньшим рвением, чем то, с которым постигал искусство боя.

– Да разве это преступление? – спросил дак и рутиария.

– Тебя купил господин Акциан совсем не для этого, раб! Твоя задача угодить римскому народу и подохнуть так, чтобы зрители наградили тебя аплодисментами!

– Да разве умение писать и читать помешает мне в этом? – в голосе дака прозвучал вызов.

– Хочешь стать грамотным? Так? – вскипел рутиарий.

– Хочу! – яростно ответил Арис.

– Вот я покажу тебе грамоту, – Квинт замахнулся кнутом, думая пугануть раба.

Арис резко схватил рутиария за руку.

– Ах, ты сучье мясо! Да я тебя сгною! Отпусти!

– Арис! – Юба схватил его за плечо. – Опомнись! Что ты делаешь?!

Дак вырвал кнут, переломил его пополам и бросил к ногам рутиария…


Дико ныла спина исполосованная розгами, которыми Ариса наказали по приказу рутиария Квинта. Он заставил себя подняться с неудобного деревянного ложа.

Стены подземелья, где он находился уже два дня, были позеленевшими от сырости. Все они чуть ли не до потолка были испещрены надписями. Целые жизни вместились в кривые строчки и отдельные слова. Все это писали узники сидевшие здесь до него много лет назад.

Что они хотели доверить этим стенам? Кто они были? Воины, как Арис, попавшие в плен, или преступники, осужденные к смерти на арене цирка?

Арис с трудом стал разбирать буквы письма, которым вечерами учил его иудей Давид. Вот это греческие письмена, а вот латинские. Но в этих он совсем не силен.

«Эти люди начертали свои имена и послания к таким как я, – думал дак. – Стоит почитать».

«Ешьте хлеб из ячменя, – гласила одна из надписей, – и прозвище станет…ячменник…».

Дальше было неразборчиво.

Арис улыбнулся прочитанному. Гладиаторов кормили хлебом из ячменя, считавшимся более сытным и полезным для здоровья. Отсюда и произошло их шутливое и презрительное название «ячменники».

«Я трижды побеждал на арене, – гласила другая надпись, – но сегодня я удил надсмотрщика. Я поднялся на открытый бунт. Я не простой раб…»

Это была практически его история. Но вот только он не убил Квинта и даже не ударил его. Хотя мог бы. Когда-то он совсем не был таким осторожным. Неужели он стал бояться за свою жизнь? Нет! Арис решительно покачал головой, отгоняя от себя эти мысли. Он совсем не трус! Ведь если бы это произошло раньше, он мог бы убить римлянина за такое обращение. Ну, во всяком случае, попытался бы это сделать. А сейчас он смолчал. Пересилил себя и смолчал. Но совсем не из трусости и страха за жизнь. Ему еще многое хотелось познать и понять.

«Свобода! Сладкое слово, что пьянит раба не хуже вина! Не умирать на потеху толпе, а сражаться за свободу…» – гласила новая надпись. Её буквы были глубоко врезаны в стену.

Клеон, Дамасий, Гатта, Сир, Монтан, Спартак. Эти имена совсем ничего не говорили Арису. Он не знал этих людей и ничего не слышал о них. Они навсегда ушли в прошлое. И он уйдет точно так же, может быть даже не оставив имени на стене. Хотя, что это даст, если он начертит слово «Арис» рядом с этими каракулями?

Последняя надпись запала даку в душу. Не умирать на арене, а бороться за свободу. Это совсем не походило на то, что твердил нубиец Юба, говоривший о гладиаторах, как о баловнях судьбы и кумирах толпы в римских цирках. Побеждать на арене и завоевать любовь развратных римлян! Это могло дать свободу. Народ в цирке был всесильным. Даже императоры должны были считаться с ним. И народ мог дарить эту волю полюбившимся бойцам. Тем вручался деревянный меч – символ новой жизни без рабского ошейника. Это же говорил и Акциан.

А вот этот на стене призывал к иному. К чему же? Не умирать в цирке, а сражаться за свободу с теми, кто посылал его на арену. А это значит сражаться с той самой толпой. Ведь эта толпа очень любит кровавую потеху!

Что-то здесь не стыковалось. Слова Акциана и Юбы звали его к мужеству и победам в цирке. Это благородно и почетно для мужчины и воина умереть красиво в бою с мечом в руке. И этого дак не отрицал. Разве хорошо ходить по земле немощным стариком, измученным болезнями, с безобразным и дряблым телом? Нет! Он мог сто раз решительно ответить на этот вопрос. Но получается, если взглянуть на это с другой стороны, что они завали его к покорности тем, кто его поработил. Правильно ли это?

А если умереть, бросившись на своих поработителей? Это также будет красивая смерть! Но кто оценит её? Что он докажет этой смертью? Не назовут ли его товарищи по казарме такой подвиг глупостью?

Да и на кого ему кинуться? На Квинта? Но что даст смерть простого рутиария – одного из тысяч подобных жестоких наставников? На Акциана? Но дак совсем не испытывал ненависти к этому мужественному человеку. Больше того он уважал его и даже преклонялся перед ним…


– Арис! – в слуховом окошке показалась голова Кирна и вывела дака из задумчивости.

– Это ты, Кирн?

– Я. Квинт сильно зол на тебя. Я слышал его разговор с одним из надсмотрщиков. Он требует, чтобы ты просидел в карцере еще неделю и получил пятьдесят плетей у столба позора.

– Но меня уже отхлестали розгами.

– Квинт говорит, что этого мало. Розги, по его словам, существуют для воспитания детей. А для таких как ты, это снова он говорил, нужны плети с таволгой.

– А это еще что за таволга?

– Не знаешь? Крайне неприятная вещь. Прутья с шипами. Когда такая штука врезается в кожу, то выдирает целые клочья.

– Но я ведь ничего не сделал этой свинье. Только кнут его сломал. А нужно было зубы выбить.

– Тогда бы это назвали бунтом и тебя бы насмерть засекли.

– А что же Акциан? Ему то это невыгодно чтобы меня выводили из строя надолго!

– Ему да. Но он бывает в казармах все реже и реже. Квинт и его компания здесь всесильны. Что ему будет, если кто-нибудь из нас подохнет? Да почти ничего. Тебе еду приносят?

– Кусок хлеба в день. Хлеб и вода. Вот и вся моя еда!

– Я принес тебе бобов, – грек бросил в камеру узелок.

– Спасибо, друг. Но не стой здесь долго, а то ещё заметит эта свинья, Квинт.

– До встречи, брат.

На следующее утро за Арисом пришли два надсмотрщика.

– Выходи, – один из них грубо толкнул гладиатора.

– Что? Мой срок закончился? – спросил дак, вскакивая с лежанки.

– Да. Теперь пришло время угощения, – мерзко загоготал другой.

– Твою спину сейчас немного погладят таволгой.

Уже все было готово для экзекуции. На средине двора в землю был вкопан толстый гладкий столб. К нему привязывали в наказание тех, кто был недостаточно расторопен во время тренировки или дерзок с учителями фехтования. Рядом со столбом позора стояли деревянные козлы, которые вынесли, для того, чтобы растянуть на них тело для порки.

И только за тем Ариса привяжут к столбу. После порки знаменитой таволгой.

Все гладиаторы школы были собраны во дворе. Квинт позаботился о публичности наказания.

– За дерзость и наглость этот раб получит сполна! Я приговариваю его к 50 ударам плетью с вплетенными прутьями таволги! Это урок всем рабам! Ваша главная задача – подчиняться! Инициативу вы можете проявлять только на арене, дабы спасти свои никчемные жизни! – громко провозгласил рутиарий. – За неповиновение – наказание! За злостное неповиновение – смерть! Вы еще не поняли кто вы такие?! Вы варвары, захваченные в плен непобедимыми легионами Рима! Вы дерзнули поднять оружие против священного города, за которого стоят боги!

Толпа гладиаторов угрюмо молчала. Жестокость рутиариев, зачастую вчерашних рабов, была обычным делом в гладиаторских школах. И потому такие речи ни у кого не вызывали удивления.

– Вам сохранили жизни только для того, чтобы вы до конца своих дней развлекали граждан великого Рима и умерли для удовольствия римлян! Это ваш долг и это ваша судьба! Кто не хочет понять этой истины получит смерть! Пусть наказание этого раба станет для всех хорошим уроком!

Квинт жестом указал палачам на Ариса, и они уже кинулись к нему, но в этот момент в ворота в сопровождении охраны вошел сам ланитса Акциан, хозяин школы гладиаторов.

– Что это здесь происходит, Квинт?

– Публичное наказание, господин.

– Дака? – Акциан жестом приказал освободить гладиатора. – И что же он такого совершил, что заслужил таволгу?

– Этот раб дерзок и склонен к бунту. Такого опасно держать в казармах, господин.

– Но таволга надолго выведет его из строя, Квинт. Мне гладиаторы необходимы для того чтобы приносить мне деньги.

– Это так, господин. Но покорность – главный закон в гладиаторских школах!

– Покорность нужна! Но сейчас, все наказания отменяются, Квинт. У нас есть заказы! Пришла пора проверить, на что способны твои воспитанники. Это и для тебя проверка, как для рутиария. Конечно это совсем не большие игры, но тоже можно неплохо заработать.

– Наши гладиаторы покажут себя в лучшем виде. У нас есть ряд отличных бойцов.

– Смотри не опозорь школу ланисты Акциана пред школой капуанцев. Они привезут ряд хороших бойцов.

– Капуанцы? – Квинт презрительно ухмыльнулся. – Разве эти могут быть достойными соперниками?

– Но многие утверждают, что капуанцы недурно владеют мечом. Не стоит недооценивать противника, Квинт. Это зачастую плохо заканчивается.

– Я знаю школу в Капуе очень хорошо. Щенки! Двойным выпадом они не владеют. Только и похвальбы, что они из школы, где был рутиарием сам Спартак. Попомни мои слова, господин, они нам проиграют.

– Хорошо если так! Тогда мы приблизимся к Риму на один большой шаг!

– Да, господин, – Квинт поклонился и приказал слугам убрать козлы для экзекуции.

– Заставь всех работать! Чего они стоят? – ланиста проследовал в дом рутиариев.

– Будет исполнено! – рутиарий еще раз поклонился и повернулся к гладиаторам. – Всем тренироваться! Разбиться по парам, как я вас распределял вчера! Кто будет плохо работать – получит таволгу! Работать!

Все гладиаторы вернулись к своему привычному занятию. Тренировка теперь проводились с удвоенным рвением. Квинт решил доказать свои таланты Акциану и подтвердить мнение, что именно он лучший рутиарий в этом городе…


Иудей Давид был одним из лучших учеников школы Акциана, несмотря на свою худощавую фигуру. Он владел любым оружием в совершенстве, и в бою словно танцевал, появляясь то тут то там. Из всех учебных схваток он выходил победителем. По школе даже прошел слушок, что иудей владеет каким-то секретным заговором или амулетом. Его вещи уже несколько раз обыскивали в его отсутствие в поисках этого волшебного талисмана, но никто ничего не нашел.

Каждый вечер Давид кормил голубей, набрав в свой деревянный учебный шлем целые пригоршни хлебных крошек, которые он всегда запасал для птиц.

– Зачем тебе это, Давид? – спросил Арис. – Мало ли у нас своих проблем? Ведь мы не на родине.

– Эти птицы не знают родины, друг.

– Ты не прав, брат. У каждой живой твари есть родина. И они, как и мы, люди, её любят. И всегда туда возвращаются. Но на них нет цепей и ошейников и они свободны лететь куда вздумается.

– Может ты и прав насчет родины. Но все твари угодны богу.

В этот момент, один из питомцев Давида сбросил на голову дака нечто не сосем приятное. Давид, увидев это, мягко улыбнулся. Голуби слетались к иудею со всей казармы и настолько привыкли, что садились на голову и плечи. Он давно не обращал внимания на их экскременты.

– Как тебе такое может нравиться, – дак с отвращение очистил себе волосы.

– Все твари живые угодны господу, – повторил он. – Хотя он и не нуждается в их крови.

– Я не совсем понимаю твоего бога, брат. С нашими все гораздо проще. Вот ты недавно говорил, что твой бог въехал в Иерусалим на простом осле.

– Это так. И что же?

– Но почему бог, если он бог, ехал на простом осле? И почему он дал себя распять простым смертным? Наши боги могущественны, и среди них самый великий Замолвсис. И они могут поразить любого смертного молнией. Они могут обратить в бегство целые армии.

– А ты видел хоть раз, как боги делали это? – с усмешкой спросил Давид. – Ты видел бога в земном сражении со смертными?

– Нет. В последнее время они редко лезут в дела людей.

– Богу совсем и не нужно лезть в дела людей, Арис. Царство божие на небе, а не на земле. Запомни это!

– Это так, и наши боги живут далеко в небесах! Но заслужить на лучшее будущее там может только смелый и решительный человек. Воин, который убивал врагов получит там почет и уважение.

Давид ничего не ответил даку и только молча про себя улыбнулся.

– Ты, говорят, скоро, попадешь на арену. Одним из первым. Ты смерти не боишься, Давид?

– Нет. Смерть всего лишь начало новой жизни. Жизни вечной и светлой. И её не стоит бояться.

– Но ты говорил, что вам, христианам, нельзя убивать. Как же ты станешь это делать?

Иудей снова загадочно улыбнулся и промолчал.

В этот момент к ним подошел Кирн.

– Снова Давид рассказывает о своём боге. Вот пропустил я потеху. Ты, иудей, делаешь нашу жизнь здесь совсем не такой тоскливой.

Давид никогда не отвечал на насмешки и издевательства. Он словно был одет в непроницаемую броню и никогда не отвечал греку. Даже когда Кирн намалевал на стене их общей казармы иудейского бога в виде длинноухого осла, пригвожденного к кресту.

Вот и сейчас он чтобы не сказать резкого слова греку стал бормотать себе под нос слова молитвы. Кирна это всегда начинало бесить.

– Что ты за человек, Давид? – спросил он, уже без смеха. – Разве можно жить так? Бабы тебе не нужны, что нам приводят. Почему? Ты не мечтаешь ни о чем, что нужно каждому молодому и здоровому мужчине!

– А ты разве хочешь меня понять, Кирн? Я ведь много раз говорил тебе. Я много раз отвечал на твои вопросы. Но ты не хотел и не хочешь слышать мои слова.

– Да то, что ты говорил сплошная дрянь. Любому мужику баба нужна! Что твой бог баб запретил? А размножаться то как? Без баб, да? Да без баб род человеческий бы вымер начисто! Разве не так?

– Господь благословил любовь между мужчиной и женщиной. И я никогда не отрицал и не стану отрицать этого. Но любовь – освященную узами брака, чистую. А эта любовь, о которой говоришь ты, порочная любовь. Похоть.

– А разве нам дают возможность завести жен? Кто освятит нас браком? Ты?

– Я ведь не судья тебе, Кирн. Я не смею судить тебя, ибо сам грешен. Судить право господа, а не моё. Поэтому я живу, так, как мне позволяет моя совесть. А ты так, как позволяет тебе твоя.

– Если мы попадем с тобой в одну пару, когда-нибудь, я выпушу тебе кишки, иудей.

– На все воля господа, – спокойно ответил Давид.

Грек плюнул ему под ноги и удалился. Давид никогда не углублялся в разговоры о женщинах. И как только гладиаторы начинали хвастаться друг перед другом своими похождениями, иудей краснел, как девушка, и немедленно уходил. Этот случай с Кирном был редкостью, когда он ввязался в подобную полемику…


На следующий день три пары гладиаторов были отобраны для боев на вилле одного знатного патриция приехавшего из Рима. Это были Кирн, Юба, Давид и трое «стариков», что были в школе еще до прибытия Ариса, и которых не продали в деревенские эргастерии.

Сам Арис был еще в числе новичков, и считалось, что он мало обучен искусству боя. Хотя он сам себя новичком не признавал и вполне мог сражаться, но у ланисты Акциана были насчет дака свои планы.

Поэтому он остался ждать своих друзей в казарме. Еще у себя на родине Арис слышал греческую легенду о знаменитом мореходе царе острова Итака Одиссее. О том, как этот Одиссей попал в пещеру людоеда и дал ему вина, после чего чудовище обещало в виде милости съесть его последним. Тяжело было итакийскому царю видеть, как гибнут его друзья. Вот и он, Арис, сейчас подобен легендарному греческому герою. Ему предстояло ждать.

Но ведь Одиссей не только ждал. Он сумел обмануть людоеда и спас уцелевших друзей. Может ли он Арис бездействовать?

И снова пред его глазами возникла надпись: «Не умирать на потеху толпе, а сражаться за свободу…»


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Арис. Лиат


- Нет! – инкуб плотоядно улыбнулся, добавляя, - Моя принцесса.

- Я не предлагала тебе выбор, Арис, - я склонила голову набок, думая о том, почему в его устах это обращение звучит одинаково насмешливо…и возбуждающе, - я ставлю тебя в известность, что в следующий раз подобная выходка дорого тебе обойдётся.

Мы снова спорили с ним. Сейчас о том, что демону не сносить головы, если он позволит себе еще раз проявить своеобразную, как он дал понять, заботу обо мне и оставить меня вне поле боя. А до этого – о том, стоит ли освобождать всех гладиаторов на время устранения повреждений или только их несносного предводителя. И я всё же уступила его доводам, приказав выпустить бойцов из подвала. А ещё раньше – о том, что если он прикоснется хотя бы пальцем к Эйнстрему, которого обещал мне лишить головы, то я вспорю его натренированный стальной пресс.

- Насколько дорого? – он медленно шагнул ко мне, глядя прямо в глаза, и я невольно затаила дыхание от этой близости, - Золото? Драгоценности? Шелка?

Наклонил голову ко мне, обдавая горячим дыханием, демонстративно и шумно вдыхая запах моих волос.

- Плётка? Подвал? – приподнимаясь на цыпочки и обнажая клыки, по которым провожу языком, чтобы услышать, как он резко втянул в себя воздух.

- Я покажу тебе, как можно правильно использовать плётку и подвал, Лиат, - почти касаясь моих губ своими, так близко, что невольно хватаюсь за его запястья пальцами.

- Правильно?

Молча кивнул, притягивая меня к себе рывком.

- Тебе понравится. Обещаю.

За секунду до того, чтобы наброситься с поцелуем, вжимая меня в свое тело. Застонала, чувствуя, как закружилась голова от пьянящего вкуса его губ, когда подгибаются колени, и только его руки удерживают от падения.

И тут же разозлиться на себя и на него. Как всегда, вывернул наш разговор в другое русло, и вот уже весь мир исчез, и остались только мы с ним.


      Не разрывая поцелуя, высвободила свои руки и с силой оттолкнула Ариса. Не сумев удержать ухмылку, когда он непонимающе нахмурился. Мне нельзя оставаться с ним наедине надолго. Я уже понятия не имела, какими чарами опутывал меня этот инкуб…но была готова покоряться им снова и снова.


      Выхватила из-за пояса меч и вскинула руку, отставляя левую ногу назад и немного приседая. А он сложил руки на груди, растягивая губы в улыбку.

- Принцесса решила показать, что умеет обращаться с острыми предметами? Не боишься порезаться, девочка?

Вздернул бровь…а я прищурилась, думая о том, что даже, если рассеку эту чертову бровь мечом, заносчивый наглец навряд ли признает, что это вышло не случайно.

- Не больше, чем неустрашимый гладиатор. Ну же, инкуб, покажи мне, что способен на большее, чем колоть словами. Докажи, что твой меч так же остер, как язык.

Сказала и тут же запнулась, увидев, как мерзавец ещё шире улыбнулся.

- Ну что ты…Госпожа, мой меч не умеет и половины того, что умеет мой язык. Впрочем, тебе ли не знать?

- Сволочь.

Кажется, произнесла это вслух, потому что он насмешливо склонил голову и развел руки в стороны, протянув издевательское:

- К вашим услугам, Госпожааа.


***

Резкий выпад вперёд и поворот через правое плечо, пригибаясь, чтобы уйти от пронзающего удара меча. Ещё один разворот и взмах рукой, но Арис легко отражает удар, подаваясь вперед всем корпусом и отталкивая меня назад. Лязг мечей привлекает внимание солдат, и вот уже несколько воинов собираются рядом с бараком, в котором поселили гладиаторов.

Поворот на пятках и прыжок в сторону…чтобы наткнуться на острие меча прямо возле своего горла и насмешливую улыбку инкуба. Этот подонок даже не вспотел.

«Осторожнее, принцесса. Иногда в бою с мужчиной можно порезаться.»

Мысленно. Чтобы не услышали солдаты. Демонстрируя, что не желает унизить.

«Поверь, инкуб, этот меч перерезал слишком много мужских шей, чтобы я не знала, насколько острым он может быть.»

«А потом его продали тебе?»

«Ублюдок!»

«Он самый.»

Как можно желать отхлестать мужчину по щекам и одновременно до исступления целовать его наглые губы? Я понятия не имела, но чувствовала именно это рядом с ним. Его дерзость, отсутствие раболепного взгляда, смелость…я не знаю, почему все эти качества не отталкивали от него, а, наоборот, толкали к нему. Толкали в его объятия с единственным желанием сгореть дотла в этом пекле его тяжелого взгляда.

Арис отступил, давая возможность начать новую атаку. Для всех остальных мы просто разминались или же спускали пар после тяжелого нападения эльфов. Я же постоянно вздрагивала от тех обещаний, которые этот бесстыжий посылал мне молча, нагло прорываясь в мои мысли. Когда каждое слово будто прикосновение обжигающих пальцев к коже. Когда перед глазами всплывают воспоминания, от которых становится тяжело и больно дышать.

Всё же наблюдать за таким сильным бойцом и сражаться с ним самой – совершенно разные вещи. К тому времени, когда я выдохлась, Арис всё ещё был полон сил, всем своим видом показывая, что лишь игрался.

«Никогда, Лиат…Никогда я не признаю, что место женщины на поле битвы.»

Удерживая меня спиной к своей груди приставленным к животу мечом.

«У меня для тебя гораздо более интересные занятия, Кареглазая.»

«Меня не интересует твое мнение, Арис. Просто запомни: в следующий раз, даже если ты спасёшь весь Мендемай, тебе не спастись от наказания за своеволие».


***

Эльфы напали ранним утром следующего дня. Когда солнце только поднялось на небосклон, лениво освещая разрушенные стены Цитадели. Напали, понимая, что после перенесенной осады мы практически неспособны дать отпор. Они ошиблись. На нашей стороне всё же были лучшие воины-гладиаторы, обученные ими же, и часть отряда, присланного правителем в ответ на мою просьбу.


      Это был наш первый раз, когда мы сражались с Арисом бок о бок. Это был первый раз, когда я невольно останавливалась во время боя, ища глазами его высокую фигуру, яростно махавшую мечом. Несмотря на мою уверенность в его умении и силе, я то и дело ловила себя на том, что панически, впервые панически боюсь вдруг обернуться и не увидеть его среди стоящих на ногах воинов, и в тот же момент ощутить, как из моих рук выбили меч, а по запястью течет кровь. И вдруг услышать свист хрустального лезвия в воздухе, и понимание, что подхватить оружие с земли не успею, режет по нервам. Доли секунд и я уже за спиной инкуба, который принял удар меча одного из остроухих бойцов на себя. Арис отрезал голову эльфу, и та покатилась к моим ногам, а я все еще ощущала его цепкую хватку, когда зашвырнул меня себе за спину, закрывая собой от смертельного удара. Обернулся ко мне и начал заваливаться назад, сжимая окровавленными пальцами лезвие меча торчащего из его груди…пытается вырвать и, ломая напополам все еще смотрит мне в глаза, и я слышу у себя в голове:

«Я был прав – тебе нечего здесь делать, принцесса!».

Я услышала лишь собственный крик. Его имя своим срывающимся голосом.


***

Меня перевязали мои ребята. Рана от меча оказалась очень глубокой, острие ушло глубоко под ребро и сломалось там. Осколок вытащили спустя время, и проклятый хрусталь успел заразить плоть гниением и разложением. Гребаный чентьем не заглушал едкие приступы боли, когда регенерация сталкивалась с ядом остроухих мразей, и вновь нарастающая плоть опять стремительно сгнивала, заставляя буквально грызть собственные губы до мяса, чтобы не стонать, как девочка. Когда я приду в себя и доберусь до этих ублюдков, я засуну хрусталь в их задницы и заткну пробками от чентьема. Тва-а-а-ари подлые.

Несколько раз заходил лекарь Лиат, проверял состояние раны. Сказал, что мой организм достаточно силен, и через несколько часов восстановление наберет обороты. Он вырезал сгнившее мясо наживую и сунул мне в руки флягу.

- Самая лучшая анестезия, смертник, это чентьем и женщина. Я не сутенер и привести тебе шлюху не могу, но у меня большой запас этого зелья. Зайду проверить тебя утром.

- Спасибо...Стой... а она? Как она?

Когда меня уносили обратно за стену цитадели, Лиат еще оставалась снаружи с другими солдатами и гладиаторами. И, помимо лихорадки от ран, меня трясло также от понимания, что упрямая сучка дерется там наравне с мужиками и может пострадать. Все ее полководцы – проклятые слабаки и гребаные трусы, которые не могут ей возразить и драться сами. Как бы хорошо ни размахивала мечом принцесса Мендемая, она женщина, и ей не место на ристалище. Куда смотрит ее долбаный папаша и …и наша мать? Или не справились с моей огненной сестренкой? Ничего – я справлюсь. Только я имею право резать и рвать ее плоть. Никому другому я этого права не давал и ей не позволю. Надо будет, я завтра устрою мятеж, и Лиат будет сама сидеть на цепи, пока мы не надерем задницы остроухим.

- Кто она?

- Ли...моя Госпожа.

Лекарь удивленно вздернул косматую бровь.

- Тебе-то что, презренный?! С каких пор раб начал спрашивать о хозяевах?

- Отвечай, - дернулся вперед и схватил его за локоть, придерживая рану рукой и чувствуя, как на лбу от усилия выступил холодный пот, а перед глазами запрыгали черные мушки. Черт! Я слаб как младенец. Даже лекаря остановить не могу.

- Жива и здорова. Так, пару царапин. Бой давно окончен. Ты уже несколько часов лежишь без сознания, инкуб. Думай о своих ранах, а не о том, что тебя не касается и за что тебе могут вырвать язык.

Мои пальцы разжались, и я закрыл отяжелевшие веки. Проклятье, эта боль выворачивала меня наизнанку и мешала мне думать...ОНА мерещилась мне. Вспышкообразными картинками, где сестра в своем белом одеянии склоняется ко мне или размахивает мечом у меня перед носом и смеется, когда я позволяю ей выигрывать...И в моем бреду я не ненавижу ее, в моем бреду мне с ней хорошо. До безумия хорошо. Я любуюсь каждым ее движением, каждым взмахом длинных бархатных ресниц с загнутыми концами и появляющимся на щеках персиковым румянцем, любуюсь мягкими локонами, выбившимися из прически ей на плечи. Она убирает их от глаз и улыбается. МНЕ, БЛ**Ь. Она улыбается мне...в моем бреду мы совсем другие. А потом резкий приступ агонии стирает ее образ и заставляет распахнуть глаза, хватая воздух широко открытым ртом и запрещая себе орать. Я снова жду, когда пытка выбьет меня из сознания, и я увижу её...


***

Я слушала доклад Ахерона о потерянных бойцах и о раненых, об убитых врагах и о захваченном в плен остроухом, распятом внизу в подвале, чтобы он не сумел покончить с собой раньше назначенного нами ему срока. Откуда-то сбоку тихий шёпот его помощника, чертящего на карте место, куда нам удалось отбросить эльфов с предложением оставить там наших людей, воспользовавшись помощью Аша, выславшего своих воинов по моей просьбе. Молча киваю глядя на карту, разложенную на длинном узком столе, и не видя ничего. Абсолютно ничего. Ни единого обозначения, на которые, наверняка, тыкает пальцем воин, периодически вскидывая голову и ожидая моей реакции.

Едва не застонала вслух от злости на себя. Потому что мне сейчас этот совет, этот отчёт казался пустой тратой времени. Сейчас, когда буквально за мгновения до того, как Ахерон с помощником вошли в залу, из неё вышел лекарь, известивший о состоянии моих людей. А если быть честной с самой собой, то о тяжелом ранении одного конкретного гладиатора.

И в то же время я не могла выгнать их прочь и броситься в бараки, ведь речь шла о безопасности всей Цитадели.

Отсчитывая про себя секунды, облегченно выдохнуть, когда Ахерон сложил карту и, коротко кивнув и чеканя шаг, вышел вместе с другим солдатом из залы.

Закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Не хотела, чтобы инкуб увидел мое волнение. Но перед взглядом его безжизненное тело, повисшее на плечах одного из гладиаторов. Тогда, во время битвы, я подбежала к ним, чувствуя, как заледенело от самого настоящего ужаса сердце.

- Живой?

Одним словом, потому что показалось, произнесу хотя бы еще одно, и дрожь в голосе выдаст с головой. Не должна так реагировать на ранение или смерть обычного раба. Ведь не должна? А меня заколотило в диком страхе те мгновения, которые поднимался с колен светловолосый парень, закидывая себе на плечо безвольно свисающую руку Ариса.

- Живой. Подпорчен слегка.

Не глядя мне в глаза. Сквозь зубы. Словно делая одолжение своим ответом. А мне вдруг стало все равно. В голове забилось радостное "живой" барабанной дробью. И вдох следующий сделать оказалось так легко, когда больше не разрывало лёгкие ужасом.

- В бараки отведи. Скажи, Госпожа приказала лучшее лечение оказать. Не возвращайся, пока лекарь не подойдет к нему. Молох, - повернувшись к демону, стоявшему в нескольких шагах от нас, - проконтролируешь.

И после взлететь на спину взмыленного и жаждущего крови Астарота, чувствуя, как снова запела в крови жажда смерти. Теперь уже с удвоенной силой.


***

Я шла по разрушенным улочкам Цитадели, стараясь не смотреть по сторонам. Завтра. Завтра я буду думать о том, каким образом и как долго мы будем восстанавливать здесь каждый угол. Завтра я отправлю людей за такими редкими в наших местах деревом и камнями, которыми мы отстроим разрушенные бараки и дома.

Завтра я обещаю себе вернуться на свой трон, в свою самую высокую комнату в Цитадели, откуда снова стану её правителем. Но только после того, как увижу его. После того, как смогу убедиться, что он тоже будет в этом моём "завтра". Потом...потом я подумаю о том, почему настолько важным оказалось именно это. Сейчас я хотела не просто отблагодарить его за победу. Сейчас мне нужно было увидеть его. Нужно было. Мне. Сейчас.

Молодой демон поспешно поклонился, сгибая тонкую спину в поклоне. Да, таких рабов, как Арис, нужно охранять, даже когда они тяжело ранены и находятся в полусознательном состоянии.

- Иди на обед.

Отпустила его, делая глубокий вдох и заходя в полутемное помещение, где на низкой широкой скамье, устланной ветошью, лежал инкуб.

Остановилась в дверях, не решаясь войти и глядя, как тяжело поднимается его грудь. Медленно опускается, и при каждом вздохе мужчина кривится так, будто даже дыхание причиняет ему страшную боль.

Подошла тихо и опустилась на колени перед скамьей. Пальцы закололо от желания коснуться его бледного лица, глаз, обеспокоенно мечущихся под веками, будто он видит какой-то сон. Затаила дыхание, прислушиваясь к его эмоциям, едва не задохнувшись от волны боли, которая кружилась в нем, витала лихими ветрами, заставляя мужчину то стискивать кулаки, то материться еле слышно, не размыкая губ.

Положила ладонь прямо под ранением, туда, где сконцентрировалась вся его агония, пустившая жирные извивающиеся щупальца по всему сильному телу. Такой я видела его боль, зарыв глаза. Объёмной, склизкой, липкой, похожей на безглазого монстра из кошмаров.

Медленно и осторожно раскрываться, представляя, как перетекает она оттуда черной с вкраплениями бордового энергией, плотной волной мрачного света в мои пальцы, поднимаясь вверх по ним, к запястью, к локтю, чтобы ударить всей своей массой прямо в центр грудной клетки. Зажмурилась, впиваясь когтями в деревянную поверхность его лежанки и позволяя поглотить себя ей, прислушиваясь к дыханию инкуба, которое, показалось, стало гораздо легче.


***

Она стихла, эта тварь, выгрызающая мне внутренности. Отпустила свои когти-лезвия из моего тела, и от облегчения пот потек по вискам, а тяжелые веки дрогнули в попытке раскрыться. Какое-то время я давал себе прислушаться к ощущению свободы. Это была именно свобода, когда я мог дышать полной грудью и ощущать, как быстро в мое тело возвращается сила, которую отнимала изматывающая агония... Но открывать глаза не хотелось...потому что я ощущал рядом ядовитый запах моей огненной сестренки. Он обволакивал меня со всех сторон, давая бреду стать намного реальней, и я понимаю, что готов валяться здесь грудой мяса еще сутки, лишь бы бредить ею так явно. Без войны и без ненависти, к которой так привык.

Но помимо запаха я начал ощущать и присутствие, и прикосновение горячей ладони к груди...слишком явственно. Слишком отчетливо. И я распахнул глаза, чтобы со свистом втянуть воздух, встретившись с ее взглядом. Наверное, когда хрусталь распорол мне грудину, это не было столь неожиданным, как осознание, что она действительно рядом.

Стоит на коленях у моего лежака, прижимает руку к моей ране и смотрит на меня...дьявол...разве она должна так на меня смотреть? Разве она УМЕЕТ? А в ответ тонкие огненные паутины трепещут в темно-карих глазах, завиваются в спирали и вспыхивают взрывами в черных зрачках. И это выражение отчаянной решимости и страдания. Из-за меня? Эта надменная гордячка, которой я принадлежу целиком и полностью, спустилась ко мне в барак и стоит на коленях у моего лежака? Она периодически вздрагивала, хмуря тонкие брови и тяжело дыша, словно от напряжения.

Пока я не понял, что здесь сейчас происходит - она забирает мою боль. Вот почему когтистая алчная тварь разжала свои лапы на моей груди. Вот эта маленькая хрупкая девочка с огромными глазами и тонкими руками вливала в себя поток моей агонии и мужественно терпела ее, покрываясь каплями пота. А потом словно плетью по дрожащим нервам - она пришла ко мне и стоит передо мной на коленях. Сама пришла. Не как хозяйка. Ради меня пришла.

Я резко схватил Лиат за запястье и оторвал ее руку от своей груди, а потом резко наклонил за затылок к своим губам, обескураженный, не почувствовав сопротивления.

- Поцелуй меня, принцесса Мендемая, самая лучшая анестезия – это твои губы на моих губах. И хватит забирать то, что принадлежит мне.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Арис. Лиат


Сначала его взгляд, ошарашенный, удивленный...живой. Взгляд, от которого внутри вспыхнула какая-то сумасшедшая радость, на мгновение приглушившая адскую боль, разрывавшую изнутри под рёбрами. А потом она вдруг исчезала, будто её вырвали из меня с мясом, и Арис резко притянул меня к себе. Словно заворожённая, смотреть на его шевелящиеся губы, слушая тихий голос и чувствуя, как обжигают запястье его пальцы.

Не смогла сдержать улыбку облегчения, наклоняясь к нему и ощущая, как его приказ, а этот чертов инкуб, кажется, не умел разговаривать по-другому...как его приказ вспарывает вены, наполняя их таким привычным с ним ядом. Ядом предвкушения. Ядом желания следовать за ним. Нет. К нему.

Языком по его губам, закрывая глаза от удовольствия, пальцами свободной руки очерчивая линию его скул. Вздрогнуть, когда вкус его поцелуя вспыхнул внутри эйфорией.

- А ты хочешь анестезию, инкуб?

Чувствуя его напряжение. Смотрит сосредоточенно, словно ожидает дальнейших действий. Пока волна боли не исказила его черты.

И снова в его губы, застонав и углубляя поцелуй, проникая в его рот языком, чтобы сплестись с ним воедино, отдавая своё дыхание.


Пальцами вниз, к его ране, вытягивая из нее потоки боли, не полностью, но облегчая ее.

- Хочу разделить её с тобой, - отстранившись, чтобы задохнуться, увидев тёмные языки пламени, поглотившие его взгляд


***

Меня пронизало адской дрожью от понимания, что я не ошибся – она, действительно, пришла ко мне. Не как хозяйка, не как принцесса этого пекла, а просто как женщина. И она в этот момент была больше, чем женщина, для меня. От вкуса ее губ в мозгах взорвался адреналин, не просто заглушая боль, а пожирая ее языками совсем иного пламени. Целует меня. Опять сама. Неумело, но со всей страстью, которую я ощущаю каждой порой своего тела, каждой наэлектризованной молекулой в этом закипающем кислороде. И нет ничего охренительней понимания, что никто не целовал. Никто никогда не касался этих надменных губ, кривящихся в саркастической усмешке, а теперь распахнутых для вторжения моего языка. Чертов лекарь был прав: это не просто анестезия, взрыв наркотика в венах прямой инъекцией в сердце.

Ощутил, как потянула ладонью боль, и сильнее сжал ее затылок, отрываясь от сочного рта и сатанея от тех слов, что она прошептала. Искренних. Мать вашу, я точно знал, что искренних! Мое призвание – распространять ложь и так же остро чувствовать ее от других, а здесь самая кристальная искренность. Привстал на лежаке, подхватывая ее под руки и поднимая к себе, на колени, так, что стройные сильные ноги оказались по обе стороны от моих бедер. Сильно сжал за талию, глядя в глаза и ощущая, как болезненно прострелило возбуждением в паху и дернулся член, распрямляясь и наливаясь кровью.

Перед глазами ее вздымающаяся и опадающая грудь, прикрытая тонкой материей и выпирающая над кожаным корсетом с грубой шнуровкой. Ноздри затрепетали от предвкушения. Я хотел увидеть ее грудь прямо сейчас. Сдернул материю вниз, обнажая два полушария с мгновенно затвердевшими сосками, и судорожно сглотнул, глядя на них. Бл****ь, как же она прекрасна!

- Никогда не видел ни черта более совершенного, чем твоя грудь, Кареглазая.

Жадно набросился на ее сосок, сжимая второй двумя пальцами, слегка оттягивая вперед и одновременно с этим придавливая ее промежностью к вздыбленному члену. Зарычал, трепеща языком на твердой вершинке и захватывая ее зубами. Лихорадочно задирая подол ее юбки еще выше, проводя кончиками пальцев по ягодицам, стискивая их и чуть приподнимая Лиат, чтобы проникнуть сзади под ткань трусиков и взвыть, вбивая язык ей в рот, от ощущения горячих и мокрых шелковых складочек под подушками пальцев. Лишь кончиком скользнуть в дырочку и сильнее втянуть в себя сосок, внезапно проникая на всю длину, двигая ее пятерней за поясницу и не вытаскивая палец той же руки из ее лона, скользнув в тесноту ее плоти еще глубже. Назад и вперед, заставляя тереться промежностью о мой член и с рычанием терзая ее грудь, облизывая и посасывая острые соски и чувствуя, как трясет всего от бешеного желания ворваться в нее членом.

Выскользнул из тесной глубины и нашел между складками твердый узелок, слегка подразнил пальцем и снова жадно вбился внутрь, притягивая к себе.

- Я подарю тебе самую сладкую боль, Лиааат, обещаю.


***

Распахнула глаза, хватая открытым ртом воздух...и вбирая в себя его дыхание. Отдавая на откуп его жадным губам своим. Растворяясь в требовательных толчках его языка. Всхлипнуть в эти порочные губы, чувствуя, как заколотило мелкой дрожью от пальцев, бесцеремонно ворвавшихся под подол платья. Ошеломительное ощущение соединения с ним. Когда каждый толчок до мурашек. До непрошеных слёз из глаз.

Сильнее впиться пальцами в края скамьи, когда от трения о его возбужденный член внутри вспыхивает самый настоящий огонь. Танцует, извивается в дикой пляске, заставляя двигаться навстречу его ладони, кусая губы, чтобы не застонать в полутьме барака.

Подставляя изнывающие, свернувшиеся в тугие комочки соски его губам. И всё же так сладко, облегченно стонать, когда накрывает их жарким ртом, то лаская языком, то терзая зубами. Запрокинув голову, инстинктивно извиваться на его бедрах, требовательно рыча, когда выскальзывал из меня. И тут же задохнуться, ощутив, как растирает плоть, умело, настойчиво, заставляя до крови впиваться ногтями в ладони. Мастерски подводя к той самой грани, к которой уже не раз подводил.

Склониться над его лицом...с ума сойти, какой же он красивый! Нет, даже не красивый. Весь он – воплощение порока в его самом чувственном виде. И этот взгляд, полный похоти, вспыхивающий языками голодного пламени, и губы, искривлённые в самоуверенной и в то же время напряженной ухмылке...оскалившиеся ровно настолько, чтобы были видны белоснежные острые клыки. И я вскрикнула от возбуждения, чувствуя, что хочу ощутить, как они вонзаются в мою плоть.

И снова его голос...его обещание. Жаркое, вкусное...да, мне вкусно видеть, как срываются с его губ эти обещания. Потому что теперь я знаю, что он может их воплотить в жизнь. Потому что я чувствую, как подталкивает меня беспощадно к своему огню. Не предлагая сделать даже вздоха, подталкивает к самому краю. Закрыть глаза, когда жадные языки огня касаются моей кожи, опаляя ее, вызывая желание не отстраниться, а сделать шаг вперед, сгореть дотла.

Приподнимать бёдра, запрокинув голову и насаживаясь на его пальцы до тех пор, пока пламя не взметнется вверх, к самому небу, пронзая облака, чтобы обрушиться огненной лавой. Жадной и шипящей. Обрушиться, накрывая с головой, заставив подавиться собственным громким криком, ломая ногти о дерево скамьи. Обрушиться, разорвавшись громким фейерверком перед глазами. Опаляя его искрами обнаженную огнем кожу, продолжающую коротить от каждого толчка.

Сжимать его пальцы целую вечность, растворяясь в отголосках наслаждения. Прижаться губами к зовущему рту, зарываясь пальцами в волосы и отдавая весь тот огонь, что сейчас пожирал меня, чтобы отстраниться и прошептать, продолжая чувствовать его глубоко в себе.

- Научи меня отдавать эту боль, инкуб, - снова приникая к его губам, - я хочу подарить тебе такую же.


***

Я жадно пожирал это выражение ее лица, совершенно безумное, без капли контроля, и в то же время искаженное словно страданием лицо. Самое охренительное, что я видел в своей жизни. Она быстро учится, моя маленькая огненная девочка. На самом деле огненная, горит от каждого касания, от каждого толчка пальцев, и я рычу с каждым этим толчком, глядя в ее пьяные глаза, и на то, как они закатываются, когда я растираю ее острый клитор все быстрее и быстрее, тяжело дыша вместе с ней, срываясь все сильнее от ее легких подрагиваний, пока вдруг резко не стиснула меня изнутри и не закричала, изгибаясь в моих руках, заставляя самого неосознанно двигать бедрами, словно совершая толчки дергающимся членом, который разрывает от адского желания войти в нее. Вот сейчас, когда стискивает меня длинными спазмами и извивается на моих пальцах.

Дерзкая и по-настоящему открытая, я вижу в ее глазах ослепительный костер ответной похоти. И к дьяволу все, что я думал раньше. Я обезумел от этой дикой жажды попробовать ее на вкус. Войти в нее так глубоко, чтобы зашлась в криках.

- Нееет, огненная девочка...сейчас моя очередь дарить...и мы, правда, начнем с боли. С очень сладкой боли...когда ты впустишь меня в себя.

Расстегивая штаны, продолжая целовать ее губы и говорить, не давая передумать, обволакивая и дразня ее мозг голосом. Придерживая под ягодицы и глядя в безумные карие глаза, удерживая одной рукой член, а другой ее за поясницу. Головкой по мокрым складкам вверх-вниз у самого входа, проталкиваясь внутрь, и я не делаю толчков, я опускаю на себя ее. Сантиметр за сантиметром. Обливаясь потом от напряжения, удерживая контроль на стальных цепях, и меня скручивает от каждого тугого скольжения стенок её узкого лона по моему возбужденному до предела члену.

- Смотри мне в глаза, Лиат...смотри, как ты пылаешь в моих зрачках ... смотри, как я вхожу в тебя вместе с болью. И я разделяю ее с тобой. Вот сейчас она тебя сожрет...прими меня и ее.

Рывком усадил на себя и впился в бедра, не давая пошевелиться, замирая вместе с ней. От дичайшего триумфа разорвало, как ударом, грудную клетку - первый...Да, я догадывался и был почти уверен, но ведь всегда есть крупица сомнений, особенно когда ее плебей чуть ли не спит у ног своей хозяйки. Лиат МНЕ сделала этот подарок. Реально сделала, мать вашу!

И тут же накрыл ее дрожащие губы губами, чувствуя, как впилась в мои плечи ногтями. Бл**ь, там не просто узко, там невозможно двинуться, и из глаз сыплются искры от безумного желания начать долбиться в эту тесноту со всей дури. Все еще удерживая за поясницу, приподнял и, не выходя из нее, осторожно уложил на лежак, удерживая на весу стройные, дрожащие бедра обеими руками, не отрывая рта от её губ, соленые...от слез.

- Королевский подарок, - зашептал ей в губы, - я бы сдох за него еще тысячи раз.

Первый медленный толчок, яростно вылизывая ее рот и язык, отдавая ей хриплый стон изнеможения. И еще один рывок, и там настолько узко, что мне хочется орать от наслаждения. Я чувствую, как пульсируют мои натянутые вены с беснующимися в них адреналином и похотью.

Поглаживать ее дрожащие ноги, подхватывая их снизу под колени и поднимая выше, удерживая локтями и опираясь ладонями в лежак. И уже первый глубокий толчок, от которого оскалился и сам задрожал, сдерживаясь, чтобы не начать врываться на бешеной скорости...дьявол...не могу больше.

- Не могу, - шепчу ей в рот, - слышишь, не могу сдерживаться...хочу тебя…адски хочу тебя, Кареглазая.

Ускорил толчки. Глубоко и мощно, чувствуя, как постепенно отпускает ее панический спазм, как начинает несмело двигаться подо мной, и меня от каждого ее движения ведет так, что я уже не сдерживаю криков.

Возбуждение зашкаливает с такой силой, что меня сейчас разорвет. Я чувствую ее изнутри каждой вздувшейся веной и пульсирующей головкой...ускоряясь, все быстрее и быстрее, вгрызаясь в ее сладкие губы, скользя телом по ее телу, не переставая сжимать упругие ягодицы обеими руками и врезаясь все безжалостней.

Перехватил обезумевший взгляд и ворвался в ее сознание, как и в ее тело. Дразня утонченно и нагло, заставляя наслаждение усиливаться волнообразно в ее теле, подводя ее к оргазму. Это и есть особенность моей расы. Я могу заставить ее кончать, когда хочу и сколько хочу. Я могу убить наслаждением, когда оно уже не приносит радость, а вызывает резкую режущую боль во всем теле и нервных окончаниях...Но сейчас мне хотелось видеть, как ее выгибает подо мной, как закатываются глаза и распахивается широко в стонах чувственный рот. Я забыл о мести…она заставила забыть…Я упивался ею, как оголодавший безумец. Первый оргазм Лиат отдала мне сама... а этот я хочу дать ей в награду за то, что подарила мне себя. Хочу...да, я дико хочу, чтобы ей было хорошо со мной. Впервые для меня это важно.

- Кричи...Кареглазая. Кричи, Лиат. Эта боль любит пожирать крики...давай! Смотри мне в глаза и кричи.


***

Открыться ему. Казаться себе невозможно обнажённой с ним. Сейчас, несмотря на то, что он не впервые ласкал меня...Но впервые впускать его не только в свое тело, но и в сознание, позволяя властвовать там, рисовать картины, которые сводят с ума, которые заставляют дрожать от страха, да, страха подпустить настолько близко...в себя во всех смыслах, и в то же время от предвкушения. Выдыхая через раз, не смея отвернуться от его взгляда, которым держит, которым ласкает так же откровенно, как и пальцами.

Вонзаясь ногтями в его плоть от резкой боли, пронзившей тело, заставившей распахнуть глаза и зашипеть. И глядя в его, затянутые оранжевым огнем, в котором вспыхнула...нежность? изумление? я не понимаю. Я только смотрю, чувствуя, как пронзает снова тело, уже осознанием, что с ним...что слилась с ним, соединилась тем способом, о котором думала всё это время. Думала так же впервые и только с ним. Который казался настолько правильным именно с этим мужчиной с глазами штормового неба с отблесками пламени на нём. Не рабом, не моим бойцом, а мужчиной. Единственным, с кем вообще допускала мысль о подобной близости. А сейчас эта мысль стала объёмной, вырвалась из грёз, которые мучили на протяжении всего этого времени, превратившись в сладкую истому осознания – его. Ему принадлежу. Как больше никому не смогу принадлежать. А он мне. Принадлежит так, как больше никто и никогда не будет.

Стиснув зубы, пока медленно, осторожно меняет положения наших тел... и эта осторожность дается ему с трудом, я вижу.

И слиться с ним снова, теперь уже в поцелуе, отдавая ему вкус своих слез. Настолько правильно ощущать его над собой. Не смея и не желая отвернуться. Его сильное тело медленными толчками во мне. Смешивая боль с наслаждением, с исступленным желанием получить всё, что обещает его взгляд.

И эти его слова...Подарок? Нет, необходимость. Как глоток воздуха, необходимость отдаться только ему. Что бы ни ждало нас завтра,


ощущать его в себе глубоко, ощущать, как сжимаются мышцы и начинает выгибать тело от удовольствия, порывами ветра взвивающегося внутри.


Лихорадочно отвечая на жадные поцелуи, вонзаясь зубами в мягкие губы, зарыться пальцами в его волосы, прижимая к себе темную голову, всхлипывая от нарастающего внутри урагана.

Закручивается вихрем, собирая воедино каждую клетку, вырываясь сбивчивым дыханием в его рот. И стонами. Громкими стонами удовольствия, пока он намеренно четко продолжает рисовать в моем сознании картины, играя моими ощущениями. Делая более чувствительным каждый глубокий толчок, жадно вырывая из моих губ крики. Смотреть в его лицо сквозь расплывающиеся слёзы, ощущая, как дрожит каждый нерв...словно струна. на грани между мелодией и смертью...когда разрывает беспощадным порывом ветра, с громким звуком, отдающимся в ушах собственным криком. Подхватывает в эпицентр вихря, вскидывая к самому небу, под оглушительный стон порванной струны.


***

Даааааа! Вот так, даааа!

И черта с два я знал, сказал ли это вслух или думаю воспаленным и раздразненным до точки невозврата мозгом. Сжала меня изнутри так сильно, что я закричал ей в унисон. Громко...оглушительно громко в ее широко открытый в надсадном стоне рот. Расслабилась и вот теперь она отдалась мне полностью, и я со стоном, мучительным и хриплым, полностью вышел из нее и ворвался снова. Все быстрее и быстрее по ее вязкой влаге с ядовитым запахом возбуждения и оргазма. Течет для меня так сильно, что все тело подбрасывает от понимания, насколько она отзывчивая, насколько хотела меня.

И порывисто положить ее ногу к себе на плечо, удерживая под коленом, чтобы врываться еще глубже и быстрее, не отпуская взгляд влажных, широко распахнутых глаз, а затем с нарастающей дикой похотью глядя, как скачет в такт моим толчкам ее маленькая грудь, как просятся соски ко мне в рот. Я жадно обхватил один из них губами, втянул в себя, дразня языком, и меня накрыло. Сорвало с такой силой, что я услышал собственный рев. Звериный. Со звоном стекол в окнах. Выстреливая первой струей сумасшествия внутри ее тела, выдыхая рык ей в рот и содрогаясь всем телом в такт извергающегося семени.

Заклеймил изнутри...глубоко… так глубоко, что еще долго буду каплями вытекать из этого роскошного тела. Моя! Даже если потом кто-то другой...я первый, и она навсегда останется моей. От мыслей о других вместе с дрожью кайфа в вены словно впрыснули серную кислоту. Убью, если ляжет еще под кого-то. Но сейчас мне хотелось убивать ее только одним и самым примитивным способом.

- Лиаааат, - потянул стоном ее имя, - языком раздвигая губы и проникая ей в рот, содрогаясь в последних спазмах адского удовольствия.

И плевать, что за стенами Цитадели нас ждут проклятые остроухие твари и впереди у нас еще несколько боев, и что я на самой низшей ступени иерархии. Сейчас она лежит подо мной, а значит, принадлежит мне. Я собирался иметь ее до утра, пока не протрубит горн. Я все еще не насытился... я только попробовал, и черт меня раздери, если я теперь не буду подыхать без вкуса ее губ на моих губах.


ГЛАВА СЕМНАДЦТАЯ. Арис. Лиат


Мы отстраивали цитадель. Ту ее часть, которая сгорела после первого нападения эльфов. Камни таскали не только рабы и гладиаторы, но и воины Лиат. Она отдала приказ всем трудиться на возведении новых бараков и стены. Никто не посмел возразить, и меня впервые в жизни захлестнуло уважение именно к ней. Восхищение с какой-то гордостью, что я полюбил (да, я уже знал название этой странной одержимости, которая выворачивала меня наизнанку лишь при мысли о ней, знал и боялся этого слова так же, как когда-то в детстве разлуки с матерью. Я боялся опять любить, потому что это не просто больно, это как подписать себе приговор на самую мучительную даже для Ада агонию…полюбить не высокомерную презренную и пустоголовую суку, а самую настоящую королеву, достойную носить свою корону и управлять своими собратьями. Королеву, которая могла бы отменить рабство в Мендемае и переписать все законы. И сейчас, когда она заставила солдат наравне с рабами таскать камни и возводить стены, я понял, что она совсем не похожа на своего предателя-отца, который вначале дал рабам надежду, а потом, вернув себе трон, снова заковал их в цепи. Я начал видеть ее рядом с собой. Я больше не хотел у нее отобрать. Я хотел с ней делить. Знал, что это утопия, и все же мечтал об этом, дожидаясь ее легких шагов по песку за моим бараком. Да, меня поселили отдельно от всех...потому что моя хозяйка приходила ко мне по ночам, чтобы поговорить со мной о политике в Мендемае и о том, кто должен быть сверху: хозяева или их рабы. Обычно мы приходили к консенсусу, когда она сладко выстанывала подо мной мое имя, и только от мысли об этом у меня сейчас до боли распирало яйца. Я хотел ее как одержимый двадцать четыре часа в сутки.


***

Меня сковали на ночь, и я, дождавшись, когда стихнут голоса в бараках и угомонятся надсмотрщики, лег на жесткий лежак, закрывая глаза и мысленно призывая ее к себе.

"Мне нужна моя доза кайфа, Кареглазая. Твой раб изнемогает от ломки. Я изголодался по твоему запаху...у меня сводит скулы, когда я представляю, как пахнут твои губы...нижние губы, и как я хочу почувствовать языком их вкус..."


***

Чёртов искуситель. Слышать его мысли в своей голове - нечто невероятно сокровенное, с которым не сравнятся даже самые жаркие и похотливые сцены. Впрочем, разве хотя бы одно слово этого несносного озабоченного гордеца имело лишь одно дно? Нееет. Оно было оснащено двойным, тройным смыслом, наполненным подводными камнями, и стоило тронуть нечаянно хотя бы самый маленький из камушков, как ты падаешь и летишь вниз. В бездну его извращенной фантазии. И я сама становилась с ним такой же. Я, откровенно презиравшая своих солдат, подруг и рабов за неспособность противостоять зову тела, превращалась в обычную похотливую самку, сходившую с ума от одних только картинок, которыми он щедро мучил меня днями напролёт.

Ведь он так редко звал меня вот так, открыто. О, он предпочитал изводить меня на протяжении всего дня нашими воспоминаниями, в которых брал меня самыми разными способами, заставляя изнывать от желания получить всё то, что обещал мне беззвучно. Изводить, чтобы набрасывалась на него голодной кошкой, едва только войдя в барак. С тихим смехом отстранял меня от себя, чтобы сначала осмотреть тяжёлым взглядом, и лишь потом, наконец, взять. Иногда доводил до самой крайней точки и тут же останавливался, чтобы услышать, как молю его о продолжении. И чистым удовольствием было мучить нас обоих, как можно дольше затягивая с мольбами. Чувствуя, как начинает колотить от нетерпения уже его самого...чтобы потом сдаваться с хриплыми стонами его бешеной страсти.


И только потом, после того, как мы не насыщались, нет...мне казалось, Арисом невозможно насытиться, так же, как воздухом. Но всё же слегка успокоив адский голод, терзавший нас обоих, мы с ним разговаривали.


Чаще всего он слушал обо мне, иногда стискивая челюсти так сильно, что мне мерещился скрип его зубов. Как правило, о рассказах о моём отце или матери. И я душила в себе желание задать вопросы, выяснить, почему его улыбка в такие моменты не гасла, нет, но превращалась в восковую маску, натянутую на его идеальные губы. Душила, давая ему время, понимая, что ему, лишенному некогда своей семьи, проданному в рабство гладиатору, потребуется немалая доля доверия, прежде чем открыться. Даже мне.

Иногда, правда, мне казалось, что, если немного, совсем немного надавить, задать нужные вопросы, Арис мог бы рассказать мне свою историю. Но я...я трусила, наверное. Боялась, что попытка может оказаться неудачной и оттолкнёт его от меня. Привыкшая гореть в одном с ним пламени, я боялась замёрзнуть в его холоде.

Сегодня я приготовила для него сюрприз, правда, не зная, как он воспримет его.

"Тебе нужна доза кайфа, гладиатор? Тогда приди и возьми её. Прямо сейчас.

Пока я выбираю трусики".

Стоя перед зеркалом, мысленно отправить ему картинку того, как натягиваю платье на обнажённое тело.

"О, и у меня к тебе просьба, инкуб. Постарайся не убить твоего стражника. Что бы они ни сделал"


***

Маленькая ведьма. Они рождаются что ли с этим пониманием, как довести мужчину до исступления?

"Он останется жив, только если мне будет обещана награда...и ты оставишь свои разноцветные кружевные трусики там, где они обычно лежат, и будешь одета лишь в свой запах под твоей одеждой".


***

Словно разрядом электричества ударило от этих его слов. В горле моментально пересохло, и я потянулась к бокалу с водой, продолжая транслировать Арису отражение зеркала.

"Награда, инкуб? Я позволю тебе переодеть меня в твой запах и обещаю носить его до тех пор, пока ты не решишь обновить его. Согласен?"


***

"Не согласен. Потому что тогда тебе придется либо поселиться в бараке, либо оставить меня в своих покоях".

И в эту секунду стража отперла дверь.

- На выход.

Кивнул один из ее псов и я, ухмыльнувшись, подчинился. Меня сжирало самое обыкновенное мужское любопытство - ведь она впервые звала меня к себе.

"Он все еще жив, Кареглазая. Пока. Но ты можешь удлинить его жизнь на пару минут, если проведешь ладонью по своей груди...под туникой и сожмешь твердый сосок ногтями до боли...так, чтоб я это видел".


***

С ума сойти. Выгнулась, когда тело пронзило очередной волной тока. В низу живота словно пламя вспыхнуло, и я невольно сжала ноги. Всего лишь одно предложение, а меня уже ведёт.

Распахнула глаза, сосредотачиваясь и глядя в зеркало, послушно проводя ладонью по груди...но теперь дополняя картину.


"Тебе нравится то, что ты видишь, инкуб?"

Сжала сосок пальцами, прикусывая губу, и представляя Ариса позади себя. Так близко, что показалось, ощущаю его дыхание на своих волосах.

"Мне - нет."

Закрыв глаза и посылая ему свой вариант, дорисовывая в своем воображении его сильную ладонь, обхватывающую мою и стискивающую мою грудь.

Там, в моем воображении я откидываю голову на его грудь, расставляя ноги и закидывая свои руки за его шею.

"Как тебе этот кадр, гладиатор?"

Его рука скользит вниз между моих ног, задирая платье, а взгляд вспыхивает моим любимым оранжевым огнем.

"Поторопись, инкуб, иначе всё самое интересное достанется тебе воображаемому".

Закрыть глаза, медленно выдыхая и закрываясь от него, справляясь с желанием снова восстановить связь. Одним глотком осушить бокал и спуститься вниз, накинув поверх платья длинный темный плащ с капюшоном, закрывающим лицо.


***

***

Я обожал ее дразнить и обожал, когда она дразнила меня. Со всем моим аномально огромным опытом с женщинами у меня никогда не было такой, как она... и у меня никогда не было так, как с ней. По-настоящему. Когда хочу не только тело, а в мозги ее забраться и оставить там клеймо с моим именем. С нашими именами. У меня не было никого настолько близкого мне и в то же время... я понимал, какая все это чушь. Мысли о близости. Мы близки ровно до тех пор, пока она не будет в полной безопасности...и не выпустит меня опять на ринг. Так говорил разум, а я душил его и выдирал ему голосовые связки, чтоб заткнулся.


Страж привел меня к правой части цитадели, и я замер на секунды, увидев Лиат снаружи в длинном плаще с капюшоном, а потом пошел ей навстречу быстрым шагом, чувствуя, как страж попытался натянуть цепь, и, дернув, потащил его за собой.

- Мое воображение получило слишком мало...или ты передумала меня награждать, Кареглазая?

Раздраженно дернул цепь, когда стражник снова попытался ее натянуть, и тот проехался на брюхе по песку, а я нагло обхватил пятерней лицо Лиат и впился ртом в ее губы. Вот тааак. Да. Вот он глоток кислорода.


***

Сумасшедший! Псих. Самый настоящий самоуверенный псих. И я исступленно отвечаю на поцелуй этого безумного, приподнимаясь на цыпочки и прижимаясь к его груди. Настоящиииий. Не выдуманный образ в моей голове, а самый настоящий сплав мощи и стати. И этот запах...его запах. Жадно вдыхать его полной грудью, чувствуя, как начинаю сходить с ума сама от этой близости к Арису. Я могу предвкушать днями напролёт нашу встречу, но ни одно мое ожидание и на десятую долю не приблизится к реальности. Когда, кажется, выкручивает даже вены от наслаждения быть его прямо здесь и сейчас. От потребности раствориться в нём. Да, впервые полностью потерять себя в ком-то. Потребности настолько сильной, что начинают дрожать пальцы от прикосновения к его коже.

- Мой инкуб, - прикусывая зубами его язык и тут же застонав, когда обхватил меня одной рукой за талию, сильнее впечатывая в себя.

- Мой..., - не в силах отстраниться повторить ему прямо в губы, - моооой....

Кажется, целая вечность прошла с самого утра, когда выскользнула тенью из его барака после страстной ночи.

Звук сзади Ариса. Раздражает. Вклинивается в наш с ним мир. Откинуть капюшон, не обращая внимания на изумленный выдох стражника. Наверняка, у него были свои догадки насчет нашей ночной встречи с пленным рабом, скорее, демона удивило то, что я всё же открылась. Плевать. Сейчас я не хотела тратить ни минуты из нашего с Арисом времени. Времени, которого всегда было катастрофически мало, сколько бы я ни находилась рядом с ним. Обхватить ладонью звенья цепи, дергая их на себя.

- Свободен!

Позволяя вспыхнуть предостерегающе взгляду. Мои воины всё же знали, что о некоторых вещах себе дороже трепаться. Впрочем, совсем скоро они заговорят об этом открыто. Когда пленный гладиатор, не просто перестанет участвовать в боях, но и получит свободу.

И не дожидаясь, когда утихнет звук торопливых шагов, повернуться к Арису, слизывая с губ вкус его поцелуя.

- Ты так давно у меня...в гостях, инкуб. Настало время тебе продемонстрировать мои владения.

Приподнявшись, чтобы рывком поцеловать его шею и тут же отступить, доставая из кармана плаща ключи от его цепей.


***

Пока она вскрывала замок на моих запястьях, я медленно покрывался каплями пота от напряжения. Со мной такого еще не было, меня никогда не освобождали вот так просто, и я смотрел на нее, нахмурив брови и чувствуя, как начинаю дрожать, впитывая ее сумасшедший взгляд и этот в восторге приоткрытый рот.

- Что ты придумала, моя принцесса? Ты понимаешь, что освобождаешь огонь и обуздать его теперь будет невероятно сложно... а вдруг и вовсе невозможно?


А сам сплел пальцы с ее пальцами сбросившими цепь в песок.


***

Я чувствовала его напряжение, я ощущала запах недоверия, взвившийся между нами...и мне хотелось засмеяться. Конечно, я понимала каждое свое действие. Арис был абсолютно прав. Стоит выпустить это пламя из костра, стоит позволить ему учуять опасность или усомниться в моих намерениях, и оно сожгло бы всё вокруг дотла, не оставив и камня на песках Мендемая. Мой огненный зверь, которого мало было просто приручить. Ему нужно было дать уверенность в том, кто из нас здесь сильнее, не позволив увидеть даже отблеска страха. И в то же время продолжать его вести за собой. Даже если я сама шла только к нему.

- Я хочу дать этому огню глоток свободы, мой инкуб.

Прильнула в очередном поцелуе к его губам, снова и снова спрашивая себя, смогу ли когда-либо насытиться ими.

- Я хочу вместе с этим огнём взмыть к самому небу и там позволить ему сжечь себя. Дотла.


Мягко потянула его за собой, направляясь к выходу из Цитадели.

Туда, откуда виднелся тёмный силуэт испещрённой черными пятнами луны, проливавший тусклый свет на холодные пески.

Свобода. Сегодня для меня она заключалась в его пальцах, сжимавших мои.


***

Я стиснул ее пальцы своими, а в голове дикостью пульсировало.

"Мой...мой...мой".

Как все же по-разному звучало «ее раб» и просто «ее». И ведь это гребаная правда – я принадлежал ей. И если раньше она имела все права на мое тело, то теперь я добровольно отдавал ей права на мою душу и на мое сердце.

- Хочешь к небу? Хочешь гореть там дотла? Тебе говорили, что инкубы еще и исполняют желания?

Я не делал этого давно...очень давно. С тех пор, как меня больше не смогли заставить делать это насильно, после того, когда они раскрылись впервые. Демоны не все могут парить в небе. Многие веками не знают, как это сделать и как раскрыть крылья. Как выпустить эту мощь на свободу. Это далеко не только физиологический процесс, это так же серьезная работа мысли. Умение отдать им приказ и быть согласным испытать ту дичайшую боль от их появления.

Чем старше демон, тем лучше он контролирует процесс появления и тем лучше летает...Мои крылья раскрылись во время первого боя. Это спасло мне жизнь. Потом мне ставили блокаторы на спину, чтоб я не мог их спрятать и дрался с ними, потому что крылатый инкуб-гладиатор – это редкость. Железные скобы вбивали прямо в ребра и лопатки, и заливали наживую сталью, фиксируя крылья раскрытыми.

Однажды в бою их разрубили мечом и сломали. Я истекал кровью, из-за фиксации регенерация не наступала. Я был слишком ценным мясом, чтоб мне позволили умереть. Лекарь содрал с меня блокаторы, и я спрятал обрубки под кожу, немея от дикой боли. Мне повезло – мои хозяева решили, что теперь я остался без крыльев. Но я знал, что они восстановились…Проверил как-то и спрятал навсегда. Они принадлежали мне. Они доказывали то, что я из высших, а не обычный плебей, которыми кишели гладиаторские клетки.

А сейчас мне впервые захотелось выпустить их добровольно.


Сдернул с себя рубашку и уже через секунду оскалился от приступа адской боли и стиснул ее пальцы еще сильнее, чувствуя, как хрустят кости и лопается кожа на спине, как течет по ней кровь из разодранных ран и как показываются на волю жесткие черные перья. Она смотрела на меня, замерев с широко распахнутыми глазами, в которых застыло мое отражение с распрямленными крыльями. Пальцы, сжимающие мои запястья, дрожали. И я понимал, что она практически не видела этого чуда. Но еще больше я был уверен, что на ее спине, под тонкой фарфоровой кожей прячутся точно такие же. Когда-нибудь я научу ее ими управлять.

- Закрой глаза, Кареглазая.

И, увидев, как послушно закрылись ее веки, взмыл вверх, рассекая крыльями воздух, подхватывая ее под талию, прижимая к себе и направляясь подальше от Цитадели, туда, где ослепительно яркие, круглые звезды-планеты освещают красный песок, и воздух искрится от мелкой ледяной пыли. Холодные ночи Мендемая такие же смертоносные, как изнуряюще жаркие дни.

- Открывай...я покажу тебе космос, Лиат...Держись за мои плечи и обхвати меня ногами.

И игнорируя ее широко распахнувшиеся в удивлении глаза, жадно впился ртом в губы, толкаясь в них языком, раскрывая сладкую глубину и скользя в нее змеем, сплетаясь с ее языком.


***

Страх. Неожиданный. Необъяснимый. Когда черты его лица исказило страдание. На мгновение даже показалось, что кто-то выстрелил в него ядовитой стрелой. Такие пронзали тело, запуская в него яд, настолько мощный, что даже демоны погибали в страшных муках. На носках молниеносно разворачиваться в стороны, но не увидеть никого…а после остолбенеть от шока…от самого настоящего потрясения, изумленно глядя, как впорхнули за его спиной огромный чёрный крылья. Прекрасные. Сказочно прекрасные в свой мощи. Сильнее стиснула его ладонь, не сумев подавить вздох восхищения, чувствуя, как закололо кончики пальцев от желания прикоснуться к великолепию, подрагивавшему на ветру.

Переключить своё внимание на него, чтобы снова молча подчиниться его словам. Иногда мне становилось не по себе от осознания его власти над собой. Какая разница, сколько людей считают меня его хозяйкой, когда я беспрекословно выполняю его приказы наедине, там, где нет места фальши и церемониям? Разве имеет значение, что это моё клеймо выжжено на его плече, если он поставил своё прямо в моем сердце?

Снова подчиниться, потому что это стало так же естественно, как стискивать его пальцы своими, как вдыхать запах его волос и закатывать глаза от удовольствия, когда он шумно вдыхает аромат моего тела.


Подчиниться, зная, что, уступая ему власть, получу то единственное, чего хотела до дикой дрожи. Его.

А потом закричать от неожиданности, потому что захватило дух, когда Арис взлетел. Взлетел! С ума сойти! Я даже не догадывалась, что он умеет летать. Мой инкуб скрыл это, иначе его бы продавали втридорога. До сих пор я видела так мало демонов, умеющих летать. Говорили, что практически все они произошли от самого Руаха, моего деда, и его бастардов, за редким исключением.


Холодный воздух пьянит, кружа голову, заставляя тихо смеяться, уткнувшись в его горячую мускулистую грудь лицом. Сильнее впилась в его плечи, при этом ни капли не сомневаясь в том, что не сбросит вниз. И ведь я верила, что дело было далеко не в свойствах моего клейма.

И потом его голос, обдающий холодным паром моё лицо, и я обхватываю его торс ногами, прижимаясь сильнее, чувствуя, как начинает привычно обжигать кожу близость к нему.

Отдавая на откуп ему свои губы, лихорадочно отвечать на поцелуй, сливаясь в едином танце с его языком своим, прижимаясь ближе, в сотый раз отчаянно желая проникнуть туда, под его кожу, войти в него глубоко, застряв где-нибудь под рёбрами, чтобы биться в унисон с его сердцем.

Через несколько бесконечных мгновений оторваться от его губ, чтобы, прикрыв ладонью рот, ахнуть от вида, раскинувшегося под нами.

- Как красивоооо…

Пытаясь разглядеть далеко позади и внизу стены Цитадели. И громко рассмеяться, высоко подняв руки вверх, уверенная, что удержит, что не позволит упасть. Ощущение, что если только он захочет, если только я попрошу его, то мы с легкостью долетим до самой луны.

Посмотрела в его лицо, чувствуя, как его внимательный тяжелый взгляд с новой силой разжигает взметнувшийся вслед за нами огонь.

- Хочу раствориться в твоем Космосе, Арис.

Снова обхватывая его плечи руками, прижимаясь потяжелевшей от возбуждения грудью.

Языком по его сильной шее с пульсирующей веной, потираясь промежностью о напряжённый живот.

- Хочу в одном прыжке с тобой. В космос и к самому дну пропасти.


***

Жадно наблюдать за ней, за ее восторгом, за ее смехом и блестящими глазами. Ее лихорадочное возбуждение передается мне, особенно когда льнет всем телом и трется об меня, извивается, сжимая мои бедра стройными длинными ногами, и я удерживаю нас в воздухе равномерными взмахами крыльев. Их шелест смешивается с нашим дыханием и ее хриплым шепотом. Ее губы жгут кожу ядовитыми поцелуями, и я понимаю, что хочу взять ее здесь и прямо сейчас. Посреди звезд, посреди нашей личной свободы, вдали от проклятого мира, где мы оба скованны по рукам и ногам навечно запретами. Впилась в мои плечи пальцами, а я обхватил ее ягодицы и выдохнул сквозь сжатые зубы со свистом горячий воздух

- на ней не было трусиков...как я и требовал. Прижал ее к себе еще теснее, удерживая ладонью за затылок, а второй взял ее за запястье и потянул к своему паху, прижимая тонкие пальцы к вздыбленному члену:

- Расстегни и прими меня в себе, Кареглазая. Я хочу показать тебе, что значит летать по-настоящему.

Кончиками пальцев по позвоночнику и когтями раздирая ее платье на спине.

- Голая...я держу...ты танцуешь на мне звездный танец, пока мы оба не взорвемся сверхновой.

Сдернул плащ и платье и бросил вниз, любуясь своей ослепительно красивой демоницей, ее развевающимися на ветру волосами и голой грудью с торчащими сосками. Провел по ним ногтями, сильно царапая обе вершинки.

- Давай, девочка, смелее...лети со мной в бездну.


***

Голая. Как он сказал. Изнывающая от возбуждения, от жажды ощутить его в себе. Глубоко в себе. Там, где бьется его имя неровными аккордами. Непослушными, трясущимися пальцами бороться с завязками его брюк, едва не взвыв от злости, когда не удалось развязать их с первого раза. И его довольный тихий смешок у моего уха. Бросила на него уничтожающий взгляд. Знает, видит, насколько меня ведёт от потребности наконец слиться с ним одним целым. Смакует моё состояние.  Твёрдый. Такой твёрдый, горячий. Обхватить его ладонью, застонав, когда член дернулся в мою руку. Большим пальцем провести по головке, цепляя выступившую каплю смазки. И глядя в его глаза, медленно поднести ко рту палец, чтобы обхватить губами, направляя член в себя.


И застонать от его терпкого вкуса. Застонать в миллиметрах от его губ, чтобы через секунду закричать громко, когда в отместку жёстко посадил меня на всю свою длину.

- Арииииис…

Откидывая голову назад, растворяясь в ощущении наполненности, сжимая его внутренними мышцами.

И тут же закинуть руки на его шею, зарываясь пальцами в мягкие волосы, прижимаясь к нему, чтобы почувствовать, как вторгается в мой рот, как беспощадно набрасывается на язык, впиваясь пальцами в бедра.

Начинать наш полёт вверх, чтобы камнем ринуться вниз вниз. Сначала медленно поднимаясь и опускаясь, хватая открытым ртом ледяной воздух. А мы словно в вакууме с ним. В прозрачном стеклянном вакууме с ползущими по краям языками оранжевого пламени. Они лижут кожу, то согревая, то обжигая так, что хочется закричать от боли.

Набирать скорость, ритмично двигая бёдрами и впитывая в себя эйфорию от власти над ним. Впервые он мне отдал контроль в постели.


Всегда вёл только он. Всегда он выбирал темп и глубину толчков, всегда только брал сам.

Танцевать...Он хотел, чтобы я танцевала, и я извиваюсь в дикой пляске, сильно сжимая его изнутри. Вперед-назад, вонзаясь когтями в его затылок.


Отрываясь от остро-сладких губ только для того, чтобы сделать очередной вдох.

Влево и вправо круговыми движениями, чувствуя, как пылает кожа от его затянутого огнем тяжелого взгляда.  И снова насаживаться на его член в оголтелой, бешеной скачке, ощущая, как в низу живота всё сильнее бьёт искрами наслаждение. Потираясь воспаленными сосками о его грудь, чувствовать, как перехватывает в горле и становится тяжело дышать. Опускаясь и поднимаясь в хаотичном ритме, в голодном ритме, закатывая глаза и всхлипывая от удовольствия. Пока искры не вспыхивают пламенем, пока не впиваются огненными шипами изнутри, обжигая, выкручивая наизнанку от наслаждения. Заставляя закричать, вонзаясь пальцами ему в грудь и лихорадочно стискивая его лоном.


***

Смотреть и держать нас обоих над черными облаками, не сводя с нее обезумевшего голодного взгляда. Никогда я не видел ничего более восхитительного и пошло-прекрасного, чем голая Лиат на мне, а позади нее темно-синее небо с россыпью огненных точек. Зашипел, когда схватила ладонью член и направила в себя. Дерзкая маленькая ведьма. Сексуальная до умопомрачения и горячая, как тысячи огней и вулканов. Извивающаяся в диком примитивном танце на моем ноющем от возбуждения члене, да так, что от дикого трения с трудом сдерживаюсь, чтобы не кончить прямо сейчас. Ее упругая грудь скачет в такт движениям, и соски трутся о мой торс, когда она наклоняется вперед. Бедра выписывают рваные круги и плоский живот волнообразно дрожит с каждым погружением моего члена внутрь её горячего тела.

Озверевшая, с разметавшимися волосами и широко открытым ртом, с закатывающимися глазами. И я взмахиваю крыльями резче и сильнее, не сводя с нее дикого взгляда, оскалившись от бешеного желания вдалбливаться в ее тело, и ментально я это и делаю – там, в ее голове я резко насаживаю Лиат на себя быстрее и быстрее. И она вторит моим толчкам такими же быстрыми движениями, скачет на мне, как обезумевшая, с громкими хриплыми стонами, пока не выгибается назад, закатив глаза и впиваясь ногтями мне в грудь, и я ощущаю первый спазм ее оргазма. Переворачиваясь в воздухе так, что теперь она оказывается подо мной, и камнем вниз, сложив крылья за спиной, пока ее тело содрогается в сладких конвульсиях экстаза, я долблюсь в него вопреки всем законам природы, на дикой скорости падая вниз и рыча от похоти и бешеного желания разорвать ее изнутри на кусочки. К нежности примешивается адское желание пронизать насквозь, чтоб кричала подо мной и чувствовала, как я разрываю ее изнутри.

И в миллиметре от земли расправить крылья, не давая нам упасть, опуская ее на сорванную в небе одежду, разворачивая спиной к себе, ставя на четвереньки, прижимая за затылок к земле, и врезаясь в нее сзади со звериным воем, ощущая, как лопается изнутри моя кожа огненными трещинами, и все скручивается в смерч, а потом раздирает на части ослепительным адски мощным оргазмом.

Изливаюсь в нее, вцепившись в шелковистые волосы, намотанные на запястья и впиваясь в матовое бедро когтями, оставляя на нем глубокие кровавые полосы, а потом рухнуть сверху, укрывая нас крыльями и зарываясь лицом в ее шею, в пульсирующую жилку на ней.

- Как тебе полет, Кареглазая? Ты помнишь, сколько звезд взорвалось, когда мы падали?

И поцелуями по ее шее вверх, к скулам и к искусанным губам. Я не помню…я видел только одну, обжигал о ее тело руки и взрывался сам…


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Арис


Я много думал…Так много, что казалось, расколется череп от этих мыслей. И все они только о ней. О моей сводной сестре с огненными глазами и дьявольским взглядом, от которого дымится кожа и адреналин, бурлящий в крови, разъедает вены. Я искал в себе крупицы ненависти к ней и не находил больше ни одной. Все они рассыпались в пыль от каждой ее улыбки, подаренной мне. Ни одна женщина не смотрела на меня, как она. Ни одна из них не умела так прикасаться ко мне. С каким-то невероятно искренним восторгом. Ее приводила в трепет каждая ласка, которой она так щедро одаривала меня. Я не привык, чтобы меня трогали настолько часто и настолько нежно. Женщины, которых я брал, оставляли на мне следы укусов и борозды от своих когтей или плетей. Последний раз с любовью ко мне прикасалась моя мать. А теперь это делала ее дочь. И я с дрожью наблюдал за выражением ее ослепительно красивого лица, когда кончики тонких пальцев пробегали по моей груди, по напряженным мышцам, которые тут же расслаблялись, чтобы напрячься снова от адского желания еще больших прикосновений. Она покрывала поцелуями мое тело с такой жадностью, что мне хотелось выть от триумфа и понимания – я ей нужен. Я - никто и ничто. Без гроша за душой. А она опускается передо мной на колени и поднимает ко мне пылающее страстью лицо, целуя мои руки, которые только что алчно ласкали ее лоно и пропахли ее ароматом.

И я понимал, что ничем не заслужил все это чудо, все это аномально неправильное счастье, ей нет никакой выгоды от связи со мной, кроме позора и риска, что кто-то узнает и разнесет весть по всему Мендемаю. И тогда ее ждет прилюдная казнь. Жуткая и позорная, когда тело девушки оскверняется целым отрядом солдат, виновной выжигают на щеке или на лбу клеймо в виде круга с треугольником внутри – это означает, что она обязана покорно принадлежать каждому, кто ее захочет. Хуже шлюхи, хуже рабыни, и несчастную может унизить, избить или вовсе убить любой, кто пожелает, а потом, если сильно повезет, кто-то возьмет ее в содержанки и поставит внутри треугольника свои инициалы тем самым делая ее своей собственностью, но лучше вонзить себе хрусталь прямо в сердце.

Здесь свои идиотские законы – демоница должна оставаться девственной до замужества и в то же время может предаваться самому жуткому разврату, будучи уже замужем, если муж готов закрывать на это глаза. А так как браки в нашем пекле заключались в основном по политическим соображениям, физическая верность обоих супругов не имела ни малейшего значения. Впрочем, если муж желал, он мог наказать таким же образом и свою неверную жену. В Мендемае царил патриархат. Женщина не имеет свободы слова, пока ее мужчина эту свободу не дал.

Лиат рисковала сейчас всем, что у нее есть, и именно это сводило с ума. Понимание, что ей нужен именно я. Раб. Ее вещь. Она не могла скрывать свои эмоции, горела как тысячи свечей в каменоломнях под землей, пылала и источала прекраснейший аромат влюбленной женщины. Я чуял его за версту, как дикий зверь. Я реагировал на него лихорадкой похоти и отчаянного желания ощутить его на своих пальцах и волосах. Иногда я сам сдерживал ее. Осаждал, чтоб никто не заметил этого голодного блеска в наших глазах. Чтоб держала себя в руках при слугах и рабах, а особенно при воинах.

«- Думай тише, моя принцесса. Мне кажется тебя слышат все демонические расы. И даже смертные.»

Перекидывая камень из ладони в ладонь, отшвыривая в сторону и глядя на нее из-под приспущенных век, заслоняя лицо рукой от палящего солнца. Пришла днем. Не дождалась ночи, моя девочка. Ослепительно красивая в одном из своих шикарных нарядов, который, скорее, подошел бы для званого вечера в замке ее отца, чем для посещения полуразрушенных бараков с осевшей копотью на стенах, ступая маленькими ступнями по грязи с пеплом, смешанными с красным песком.

«Думаю, как хочу, инкуб. Я сама хозяйка себе и своим мыслям.»

И этот вздернутый подбородок, заставляющий ухмыльнуться в ответ.

«С каких пор к рабам на стройке приходят в одеяниях для приемов?»

«Я. Сама. Себе. Хозяйка.»

Провоцирует. Всегда дерзко и нагло провоцирует и ждет реакции… и она следует немедленно – рывок вперед, цепь на ее шее, и вот она уже прижата грудью к каменной стене полуразрушенного барака, тяжело дышит в предвкушении, пока я приспускаю штаны, чтобы взять ее сзади, закатывая глаза и рыча ей в затылок.

- Когда ты подо мной, Ли-а-а-ат, я твой хозяин. Слышишь? Я!

Затягивая цепь на горле сильнее и долбясь в нее со всей дури, чтобы ломала когти о камни, содрогаясь от каждого мощного толчка, и остановиться перед тем, как ее накроет, чтобы прохрипеть ей в ухо:

- Скажи: «Ты – мой хозяин». Скажи это! Ну же! Скажи!

И она хрипит от удушья, но не говорит, маленькая стерва. Пока я сам не выдерживаю и не срываюсь в дикую пляску, в сумасшедший ритм, от которого покрываются кипящим потом наши тела, и только тогда она прерывисто шепчет, задыхаясь:

- Ты мой…мой…хозяин – и содрогается на этих словах от наслаждения.

А потом она долго целует меня в губы, слизывает своим острым язычком пот с моего лица. Сжимает тонкими пальцами цепь на моих запястьях.

- Скоро я смогу их снять с тебя…скоро…верь мне, Арис. Мой… ты мой.

И я впервые в своей жизни верил. Да. Ей. Дочери моего заклятого врага и предательницы-матери. Той, что купила меня, как вещь на рынке. Я верил, глядя ей в глаза, верил, когда она поднималась на носочки и осыпала поцелуями мое лицо, когда гладила каждый мой шрам и точно знала, сколько их на моем теле. Когда своими тонкими пальчиками вылечивала, стирала их с кожного покрова и радовалась как ребенок, когда у нее получалось. И видел ее теперь совсем другой. Нежной малышкой. Которая вынуждена жить по жестоким правилам этого мира. У нее нет иного выбора, иначе ее сожрут наши собратья и костей не оставят. Она единственная наследница Мендемая и, если не заставить тварей из высших семей себя бояться, ей здесь не выжить. Случись что с ее отцом, маленькую принцессу раздерут на ошметки в попытках занять ее место.

Она оставалась у меня до утра в моем бараке. На том самом лежаке, где я взял ее впервые, а потом вручную застирывал простыни, чтоб никто не заметил пятна крови в тех местах, где им быть не положено. Она спала голая на выцветшем матрасе, склонив голову мне на грудь, оплетая меня руками и ногами, а я не понимал, какого хрена здесь происходит и как так получилось, что принцесса Мендемая лежит в моих объятиях и сладко сопит, уткнувшись носом мне в шею после того, как я уморил ее своей бешеной ненасытностью. Как втягивает запах моего пота и грязи и в наслаждении закатывает глаза.

«Мне не хочется после тебя принимать ванну, мне хочется пахнуть тобой, Арииис, пахнуть каждой порой своего тела».

И я разрывался от мыслей о нас и о том, что будет дальше. Нет, я не отказался от мести ее отцу и своей матери, но я больше не хотел мстить через нее. Не хотел использовать в битве против Аша. Теперь мне это казалось недостойным. И в то же время понимал, что вместе нам с ней никогда не быть. Даже если Лиат меня освободит, я пойду войной на тех, кого она любит, и ничто меня не остановит, даже она. И здесь дело не только в личной мести, у меня были свои цели, свои амбиции и свои планы на этот мир, и я не собирался их менять. Впрочем, когда моя сестра узнает, кто я такой на самом деле, вряд ли все это продлится и дальше. Между нами рухнет тот мост из лжи, который появился сейчас, и мы оба окажемся по разные стороны той гнилостной ямы, которую вырыли ее родители, сделав наши чувства утопией без будущего.

И в эти секунды я ненавидел себя за то, что позволил себе потонуть в ней, позволил пламени ее глаз сжечь мое сердце в пепел, и теперь только мысль о том, что нас расшвыряет в противоположные стороны баррикад, заставляла меня леденеть от панической ярости. По всем законам Мендемая я мог жениться на ней. Даже несмотря на то, что на моя сестра. Я - высший демон, как и она. Я ей ровня. А в семьях высших приветствуются такие браки. И все, о чем я сейчас думал, сделать ее своей, а потом устроить здесь апокалипсис и отнять все, что принадлежит мне по праву и… и разделить с ней. Бросить к ее ногам трон, завоеванную свободу и воткнуть меч возле ее маленьких ступней. Но я слишком хорошо узнал эту дьяволицу, чтобы не понимать – она не простит мне смерти своего отца. Она не простит мне этой победы. И я бы на ее месте тоже не простил. Значит, у нас есть какие-то считанные дни для стеклянного счастья, которое я очень скоро раздавлю в крошево.

Гладил ее по темным волосам, зарываясь в них пальцами на затылке, притягивая Лиат к себе и плавился, превращаясь в горящую магму от ее близости.

- Дашь мне свободу, а дальше что? – Вкрадчиво. Продолжая смотреть в темные глаза, где отражалось мое бледное от страсти лицо, - Ты ж понимаешь, что Я тебе свободы уже не дам никогда?

- Мне не нужна свобода от тебя, Арис. Я хочу, чтоб ты был свободен для меня…Мать давала мне книги смертных… и я…я сейчас слышу у себя в голове лишь одну цитату: «Но глупо думать, в самом деле, что буду глупой также я.


И брошу вас, когда есть средство возвысить вас из низкой доли.


Ведь не в величии наслаждение…»

- А в том чтобы душа могла осуществить свою надежду…*1

Проводя кончиками пальцев по ее мягким губам, и проклятая тварь-надежда начала вгрызаться под кожу тонкой паутиной с зазубринами, как на колючей проволоке. Обвивается вокруг сердца слоями. А вдруг она все же выберет меня…вдруг все это настоящее…

- Гладиаторы умеют читать и знают наизусть классику смертных?

- Гладиаторы не всегда являются рабами с рождения, Кареглазая.

И впиться в ее губы…чтобы не открыться ей прямо сейчас. И ведь раскрылся позже. Не смог лгать и дальше. Раскрыл все, кроме имени. И когда в ее глазах заблестели слезы, а обнаженное тело прильнуло ко мне в порыве утешить, я думал о том, что, когда она узнает всю правду, в ее глазах заблестят слезы ненависти ко мне. Проклятье, из всех женщин Ада я выбрал именно ту, что никогда не сможет стать моей.


***

Мы так и не дождались приезда ее отца. Я знал, что она ждет. Знал, потому что Лиат не скрывала от меня свои мысли. В ее глазах я сильно поднялся, как воин, после нашей победы над остроухими. Она обсуждала со мной стратегические планы и приводила меня на военный совет. После того раза, когда сняла кандалы, Лиат часто уводила меня по ночам за пределы Цитадели. И я понимал, что в этот момент могу бежать…что вот он – шанс заставить ее срезать клеймо и потом распороть ей горло от уха до уха ее же маленьким кинжалом. И я не мог. Потому что она мне доверяла. Потому что за каменными стенами я переставал быть Арисом – вождем мятежников, а становился просто обезумевшим от страсти мужчиной.

Через несколько недель мы отстроили бараки и двинулись в путь сами. После того, как Молох и один из гладиаторов привели пленного эльфа. Лиат сама его допрашивала, с особым пристрастием. Я слышал вопли ублюдка у себя в бараке, высокочастотные голоса горных тварей слышны за километры. Так они связываются друг с другом. Этой ночью она не пришла ко мне. Я ждал до самого раннего утра, а потом увидел, как войско собирается в поход. Они выстраивались на плацу в шеренги, а позади них вывозили повозки с клетками для рабов. Я нахмурился – значит, Лиат больше не собирается давать нам оружие и не собирается дать нам лошадей. Хотя мы обсуждали эту поездку не раз, и она говорила, что доверяет нам даже свою жизнь после всего. что случилось в последние недели. Что гладиаторы будут сопровождать отряд, как воины, а не в клетках. Но, видимо, ее планы изменились, и я ждал, что она придет ко мне, чтобы рассказать. Придет хотя бы перед самым отъездом. Но она не пришла, и я метался по клетке, не понимая, что происходит, пока не оскалился, почуяв приближение ее плебея. Прислала своего верного цербера. Вместо себя, мать вашу. Эйнстрем был одет в военные латы и шлем, на его поясе висел меч и за спиной виднелся колчан со стрелами. Он сам отпер дверь и презрительно кивнул мне на нее.

- На выход, раб.

Я даже бровью не повел.

- Пусть сама придет и скажет, что мы поедем в повозках.

- Кто ты такой, чтоб госпожа перед тобой отчитывалась?

- Всего лишь тот, кто спас ей дважды жизнь, когда ее телохранитель где-то ошивался. Струсил, а? Где ты прятался, Эйни? Я не припомню тебя на поле боя.

Я увидел, как его пальцы сжали шипованную плеть. Все же получил приказ не бить, иначе уже исполосовал бы меня с преогромнейшим наслаждением. Хорошо это или плохо, я еще не понял.

- На выход, я сказал. Если не хочешь остаться в Цитадели в одной из темниц без единой живой души. Вместе с гниющими мертвецами.

Я расхохотался и совершенно неожиданно для него нанес удар хрустальной цепью по лицу и тут же выхватил плеть и стеганул ею изо всех сил.

Эйнстрем взвыл, выдергивая меч из ножен.

- Даже так? Будем драться, плебей?

- Я отсеку твою наглую башку и скажу, что ты напал на меня.

- И это будет совершеннейшей правдой. На телохранителя самой принцессы Мендемая напал скованный по рукам и ногам гладиатор, тот так испугался, что наложил в штаны и выхватил меч. Страшно, а, Эйнстрем?

- Ублюдок! Гребаный жалкий ублюдок! Думаешь, высоко поднялся? Запомни, чем выше летишь, тем больнее падать!

Сунул меч в ножны и как-то странно ухмыльнулся. А у меня от этой ухмылки мороз прошел по коже – трусливая псина знает что-то, чего не знаю я. И мне это не нравилось. Совсем не нравилось. Я протянул ему плеть и, когда он сделал шаг ко мне, я резко взмахнул ею так, чтобы шипованный конец закрутился вокруг его шеи и дернул к себе, тут же отобрал меч и приставил к его горлу, захватив Эйнстрема сзади.

- Одно движение, и твоя голова превратится в мяч для церберов.

«Принцесса, а Принцесса? Где же ты, моя сладкая девочка? Мы играем в какую-то игру? Если да, то мне она не нравится и, если ты не прекратишь играть в нее сейчас, я отрежу голову твоему плебею, который дергается в моих руках и скулит, как жалкая собачонка».

Она появилась через несколько минут. В военном снаряжении, готовая к путешествию верхом. Ослепительно красивая в блестящих высоких сапогах, серебряных латах, повторяющих ее тонкий стан и с высоко собранными волосами.

- Отпусти его, и мы поговорим.

Прищурился, глядя ей в глаза и чувствуя, как меня успокаивает одно ее присутствие рядом. Успокаивает и злит, потому что пришлось заставить прийти.

- Обещаю.

И я ослабил хватку. А потом отшвырнул Эйнстрема в сторону, а следом – его меч и плеть.

- Твоя охрана самая надежная, знаешь?

Она ничего не сказала своему телохранителю, лишь кивнула на дверь и тот, бросив на меня взгляд полный дикой ненависти, поспешил оставить нас наедине.

- Значит, опять в клетку, да, моя Госпожааа?

Подошла ко мне и обхватила мое лицо ладонями.

- Мы едем навстречу моему отцу, и я еще не готова открыться перед ним о нас с тобой.

- И поэтому ты не пришла ко мне сегодня ночью, девочка?

Заставил посмотреть себе в глаза. Пристально вглядываясь в ее темные огненные бездны.

- Мне нужно было подумать, и я хотела это сделать в одиночестве, - и тут же прильнула ко мне всем телом, - не усложняй. Мне и так не просто. Сделай это ради меня, Арис. Просто сделай и все.

И я молча кивнул ей, жадно приникая к ее губам, быстро и голодно беря ее прямо перед дорогой, заставив вцепиться в решетку пальцами, затянутыми в перчатки, и прогнуться, впуская меня в свое тело, не обращая внимания на отстраненность, в примитивном желании получить физическое подтверждение ее слов. Чувствуя, что что-то не так и не понимая, что именно. Когда приник к ее дрожащим губам в последнем поцелуе, в карих глазах блеснули слезы.

- Почему ты плачешь, Кареглазая? Я причинил тебе боль?

Пожала плечами, застегивая пряжку широкого ремня и собирая растрепанные волосы обратно в хвост.

- Наверное, потому что истосковалась по тебе.

Я слишком хотел в это верить, чтобы усомниться в ее искренности именно сейчас, после бурного оргазма и со вкусом ее слез на губах. Жалкий конченый влюбленный идиот забыл, с кем имеет дело.


***


Мы пробирались по путанным тропинкам, ведущим нас в сторону Тартароса и никак не Огнемая. Это сбивало с толку. Я ни черта не понимал. У меня вскипели мозги, и не было ни одного варианта ее стратегии. Я не мог понять, почему мы скачем прямо в лапы эльфов. Разве Аш пошел войной на остроухих?

Но Лиат больше не подошла ко мне и не дала ни одного объяснения, нас тащили позади всего отряда скованных по рукам и ногам, и я видел в глазах своих собратьев искреннее недоумение. Они поникли духом…Глупцы. Все мы глупцы, понятия не имели, куда нас везут, и еще на что-то надеялись.

Кто слегка воспарил в небо, обратно в клетку уже не хочет, а нас засунули и захлопнули дверцу на замок. Мы все еще поглядывали на ключ снаружи, думая, что его повернут, чтобы выпустить нас…и даже не предполагая, что его сломают и вышвырнут к такой-то матери.

- Слово высшей суки и гроша ломаного не стоит.

- Язык прикуси! Еще раз сукой назовешь, я его отгрызу и сожру на ужин.

- Чем она опутала тебя, Ар, она тебя околдовала телом своим и дыркой золотой? Или обещала, чего? Может, ты теперь на сторону хозяев станешь?

Я дернулся в его сторону, оскалившись, и он оскалился мне в ответ.

- На какую бы я сторону ни стал, это будет правильная сторона, которая спасет твою шкуру.

Я смотрел на нее издалека, как восседает на своем черном Астароте. Как колыхаются длинные волосы и бьют о его круп по бокам, сплетаясь с белоснежной гривой. Ни разу не обернулась на повозки. Ни одного гребаного раза. И у меня по коже ползли первые паутины сомнений. Я чувствовал каким-то сотым чувством – все не так. Она не такая со мной. После того огня, в котором жгла меня дотла, холод ледяной, и самое омерзительное - она пытается его скрыть…

Остроухих первыми почувствовали церберы, которых везли в одной из повозок рядом с нами. Они принюхивались, задрав жуткие морды, а потом начали рычать утробным рокотом, предупреждая о приближении врага. Вначале я подскочил, громыхая цепями и впиваясь пальцами в прутья клетки, чувствуя, как от напряжения наливаются все мышцы на теле. Неужели твари нас окружили? Кто-то заманил Лиат в ловушку? Глупая девочка не посоветовалась со мной и приняла решения самостоятельно. Я всматривался вдаль, видя, как поблескивают на тусклом заходящем солнце латы и копья эльфов, выстроенных на возвышении. А наш отряд не сбавил ход…они словно не чувствуют или не видят, что идут прямо на ушастых уродов, вооружённых до зубов и готовых к нападению. Но что-то удерживало меня от того, чтобы воззвать к ней мысленно, ворваться в ее сознание…что-то очень темное расползающееся внутри черным пятном с холодными щупальцами. Никто из воинов не вытащил меч, никто не остановился. А ведь эльфов видно уже достаточно хорошо. Они двинулись к нам навстречу, и мне показалось, что у меня от затылка до самого копчика начала слезать струпьями кожа – на копьях остроухих тварей красовались голубые горные цветы и белые ленты. И, прожив с ними почти всю свою сознательную жизнь, я прекрасно знал, что это означает – перед нами свадебная процессия. Они не идут на нас боем – они нас встречают. И среди них сам племянник Балместа – Барат.

Я сдавливал прутья клетки все сильнее и сильнее, глядя как пришпорила своего коня Лиат, направив его вперед навстречу отряду эльфов. Она скакала медленно, удерживая шлем под рукой, выпрямив спину, а у меня внутри шел мой персональный отчет до взрыва и падения вонючих стремительно разложившихся кусков моего сердца, но уже не в бездну, а в персональный ад. И будь я проклят, если не утяну ее туда за собой. Потому что я все понял. Да, я еще не верил, да я ждал до последнего, что она сейчас вытащит меч и снесет голову белобрысого ушастого ублюдка с плеч. Только безголосый разум открывал беззвучно рот и хохотал голыми окровавленными беззубыми деснами. Хохотал надо мной. Он знал, что будет дальше. Знал, что она спешится, знал, что склонит голову, позволяя Барату надеть на нее венок. Знал, мать ее. Сука…гребаная лживая, проклятая сукааа. Блядь! Как так? Как я не учуял эту вонь фальши, как я, идиот не понял, что меня обвели, как младенца? Как сосунка. И, корчась в агонии, понимал – это не все. Только начало. Когда увидел, как приближается к нам Эйнстрем, пощелкивая плетью, вместе с тремя эльфами. Он, прежде всего, поравнялся с моей клеткой и, поджав губы, с наслаждением смотрел мне в лицо, а потом повернулся к одному из эльфов.

- Это Арис, тот раб, которого так хотел получить ваш господин. Моя повелительница решила не брать за него и копейки – свадебный подарок жениху в знак нашего уважения и перемирия между нашими расами. Все остальные будут отданы за символическую цену.

Все это время он смотрел мне в глаза, и я чувствовал, как заледенело все тело, покрылось инеем изнутри и пошло трещинами. Я распадаюсь в ледяное крошево, и мне кажется, даже мое дыхание стало азотом.

Не заорал и даже не застонал, а молча продолжал смотреть на нее, чтобы запомнить, как выглядит предательство. Одно из самых вероломных, что мне доводилось когда-либо видеть в своей жизни. Одно из самых прекрасных. Настолько прекрасных, что я не мог и помыслить, что под этой ослепительной оболочкой кишат черви. Гнилая…гнилая, лживая тварь. Я буду закапывать тебя живьем. Ты уже мертвая, Лиат.

Эйнстрем отпер клетку и дернул меня за цепь, вытаскивая наружу. Я оскалился на остроухих, и те от неожиданности отпрянули назад.

- Пусть ваша хозяйка снимет с него клеймо. Сейчас. И держите это животное покрепче.

Сказал один из эльфов в светло голубом одеянии с распущенными по плечам волосами.

- Эльфийская девочка испугалась, что я сорвусь с цепи и порву ей зад? Не бойся, маленькая, меня не привлекают белобрысые мрази с маленькими тухлыми яйцами.

Меня тут же ударили плетью, но я не почувствовал. Я вообще потерял эту способность – чувствовать. Я так думал. Я даже в это верил. Четверо эльфов набросили мне на шею петлю с четырьмя цепями, за который меня тянул вперед каждый из них. Когда попытались поставить перед ней на колени, я тряхнул всех четверых, сбрасывая с цепей, глядя наливающимися кровью глазами ей в глаза. Они попытались еще раз, но я даже не пошевелился, не сводя с нее взгляда, которым транслировал ее смерть. Тогда меня ударили мечом под коленями, распоров плоть и заставляя упасть. Я не издал ни звука, продолжая смотреть на Лиат и видя, как она слегка подрагивает и как быстро вздымается и опускается ее грудь. Предавать не так просто, девочка. Предавать страшно. Потому что за каждое предательство придётся расплачиваться, и свой приговор ты ясно читаешь в моих глазах. Я приведу его в исполнение, можешь не сомневаться.

На мне разорвали рубаху, и в руке моей бывшей хозяйки блеснуло лезвие кинжала. Пока она срезала с меня огненный цветок, последние ошметки моей любви к ней корчились, замерзая и рассыпаясь в пыль…в ледяной пепел. От холода можно так же сгореть, как и от огня. И я весь истлел, агонизируя от боли и насмехаясь над собственным ничтожеством. Несколько раз ее рука дрогнула, хотя вздрагивать должен был я. Лживая…такая лживая. Еще вчера выводила на мне шрамы и радовалась, что их теперь меньше. Волна льда прямо в грудную клетку и новые трещины до мяса, до костей. Сука-а-а.

Проклятая дрянь сама не поняла, что только что подарила мне то, что обещала – свободу от ее клейма и возможность убить тварь в любую секунду. Она даже не представляет, что сейчас выпустила на волю и как скоро каждый, кто стоит с ней рядом или за ее спиной, будет сжимать руками свой вспоротый живот и смотреть, как я вскрываю грудные клетки их собратьям. Принцесса не выдержала мой взгляд и отвернулась, а я поднялся с песка, чувствуя, как кровь течет по руке и капает на раскаленный песок ледяными каплями, и я слышу их шипение. Медленно повернул голову и посмотрел на своих собратьев, отстукивая пальцами по ноге ритм смерти…как на ринге, когда мы дрались все вместе, и я увидел, как коротко кивнул каждый из них. Восстание уже началось…только никто об этом не знает. А когда поймут, мы зальем дворец Барата кровью.


_____________

Вега Лопе – «Собака на сене»


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Лиат


Больно. Венок из цветов сдавливает голову, подобно орудию пытки. Наверное, это красивая традиция, а мне кажется, что на меня водрузили обруч с вонзающимися в кожу шипами, и я даже чувствую, как стекает струйками кровь по вискам, по лбу, заливает глаза. Вскидываю взгляд на бледное лицо эльфа, с довольной улыбкой смотрящего на меня, и не понимаю, как он не видит, что я истекаю кровью? Как он не чувствует, как пропитались ею нежные голубые цветочки? Мне кажется, изящные бутоны должны уже свернуться и опасть черными лепестками.

Барат склонил голову вбок, подставляя локоть и нисколько не скрывая выражение триумфа на своём лице. Эльфийский ублюдок, смакуй свою победу надо мной, пока можешь…если бы ты знал, какие муки Ада предстоит тебе терпеть теперь всю твою жизнь. Бесконечно.


***

Рутиарий Квинт в третий раз пересчитал золотые монеты, полученные от Акциана. Отобранные им бойцы отлично выступили на вилле римского патриция Кальвия Пизона, и тот был восхищен искусством провинциальных гладиаторов.

Ланиста получил сумму вдвое большую, чем та, что была обещана первоначально и щедро одарил своего рутиария.

«Я сегодня отлично подзаработал, – думал Квинт. – И это всего лишь начало. В будущем я получу много больше и снова попаду в Рим. Тогда некие господа сенаторы будут вынуждены вспомнить о существовании Квинта. А то сохранили мне жизнь и думают, что мы квиты? Нет, господа, не будет по вашему! Я сделал для вас в свое время много больше. Если бы не я, Нерон тогда снял бы ваши головы с плеч за укрывательство христиан. Ведь обещали, что по гроб своей жизни не забудут этой услуги».

Перед глазами рутиария встали те далекие и страшные события, когда император Нерон устроил гонения на христиан, обвинив их в поджоге Рима. Горящие кресты с дико кричавшими людьми и запах горелой человеческой плоти, преследовали его в страшных снах и по сей день.

Об этом периоде его жизни здесь в Помпеях никто не знал. Он тогда был моложе удачно начал делать карьеру при императорском дворе. При Нероне можно было легко подняться на самые высокие ступени. Достаточно было одного уместно сказанного слова об актерском даровании императора.

Но во время гонений на христиан он сплоховал. Выдай он тогда тех знатных господ префекту претория Тигеллину, то, без всякого сомнения, получил бы четверть их состояния. Но они кое-что о нем знали, и риск был слишком велик.

Воспоминания завели Квинта еще дальше – в 62 год. Он тогда поддался уговорам и вступил в ряды заговорщиков. Обычно он в таких делах никогда не ошибался и четко чувствовал собственную выгоду. Император Нерон в тот год приказал отравить свою жену Октавию, любимицу римлян. По Риму поползли нехорошие слухи и на стенах храмов появились злобные надписи против него. Среди патрициев возник заговор.

Заговорщики прочили в императоры после убийства Нерона известного оратора Гая Кальпурния Пизона и ему Квинту пообещали должность центуриона в преторианской гвардии и золото. Проклятый соблазнитель Публий Клодий Тразея тогда говорил ему:

«Не теряйся, и хватай свою судьбу за волосы! Одно удачное дело и ты получишь многое и сразу! Пизон умеет быть благодарным в отличие от Нерона. Что ты сможешь получить у Агенобарба* (*Агенобарб – прозвище императора Нерона)? Ничего!»

Вот он и не растерялся. Дал втянуть себя в заговор по самые уши. Еще бы! Среди заговорщиков был никто иной, как сам воспитатель Нерона философ Сенека – сказочный богач. Он много раз жил его щедрыми подачками. Но через несколько лет, когда заговор окреп и упрочился, в 65 году их предали! И покатились головы и полетели смертные приговоры. Погибли Пизон, Сенека, поэт Марк Аней Лукан, Петроний и другие.

Он ждал и своего ареста и казни, но никто не назвал его имени. А Вестин, хотя и ненавидел заговорщиков, и знал лично о нем многое, но также никому ничего не сказал. И Квинт стал ему обязан.

«А может быть, стоило тогда рискнуть? – в тысячный раз спрашивал он сам себя. – Плюнул бы тогда на все приличия и отбросил бы условности! Может тогда, и не было бы всех этих долгих лет неудач и лишений?»

Стук в двери перевал его раздумья.

– Да! – громко произнес он и добавил – Войди!

Ржавые несмазанные петли надрывно скрипнули, и в комнату вошел седой старик с широкой густой бородой и блестящей лысиной. На его широких крепких плечах был серый хитон, и вся фигура пришедшего, говорила о его принадлежности к военному сословию. Ноги он расставлял широко как моряк, привыкший стоять на шаткой палубе корабля больше чем на твердой земле.

– Я прибыл по твоему зову, Квинт! И буду весьма огорчен, если твое дело не стоило того, чтобы я отрывался от основного промысла.

– Приветную тебя, Тимагор! И ты зря сразу же стал ворчать, едва преступив порог. Разве я когда-нибудь отрывал тебя от дел понапрасну?

– Всегда мне у тебя перепадали несколько сот сестерциев. А они никогда не были лишними в кошельке бедного моряка.

– Несколько сот? Ты шутишь, Тимагор? Меньше тысячи ты никогда не брал за свои услуги. Так что не прибедняйся. Заходи и садись за стол. Там есть вино и на амфоре ты увидишь клеймо хиоских виноделов.

– Вот как? – старик быстро сел на деревянный стул и его руки потянулись к амфоре. – Смотри ты! Клеймо настоящее! Не подделка! Я давно не пил ничего кроме кислой дряни, что досталась мне в виде добычи на одном купеческом корабле. Сами боги захотели наказать меня, когда подсунули эту кислятину под видом добычи.

Клеймо было сломано, и густая ароматная влага полилась в фиалы.

– За хорошим вином и беседа лучше клеиться! – продолжил Тимагор. – Садись радом и говори, что тебе нужно.

Квинт сел рядом и взял своё вино.

– Итак? – спросил старик, осушив фиал и налив себе новый.

– Дело моё опасное, но плачу я за него хорошие деньги. Четыре тысячи сестерциев.

– Четыре? Отлично! Деньги мне сейчас очень нужны. Мою посудину солидно потрепали императорские боевые триеры. И почему это Флавии так не любят пиратов? Непременно хотят искоренить все пиратство на Средиземном море. А зачем?

– Вы препятствуете торговле и процветанию империи. Так говорит божественный император, – Квинт отхлебнул из своего фиала. – Римские Всадники (купеческое сословие) требуют нормального прохода для своих торговых судов. Так тебя прихватили охотники за пиратами?

– Да! Но я сумел вырваться из их лап. Если бы не этот проклятый Марк Метел!

– Что? – Квинт с удивлением посмотрел на старого моряка. – Тебя прижал сам Марк Метел? И ты сумел уйти от него?

– Глупый вопрос, Квинт. Если бы не сумел, то разве мы с тобой сейчас разговаривали бы?

– Верно! Но они тебя потрепали? Сколько негодяев из твоей команды остались в живых?

– Всего шесть человек. И не такие уж они и негодяи. Все мои лучшие люди отправились на корм рыбам, и не представляю, как стану работать дальше. Ты не сможешь мне порекомендовать нескольких моряков? Ну, тех, у кого проблемы с законом?

– У меня есть кое-кто на примете. Беглые рабы с сельских эргастериев Сильвия Феликса. Раньше они были пиратами и были проданы в рабство за морской разбой. Я приютил их в старом схроне для беглых рабов, и хотел было передать городскому префекту, но вспомнил о тебе.

– Вот как? Это просто находка для меня. И сколько их?

– Одиннадцать человек.

– Отлично! Это как раз восполнит мою команду. А что там насчет четырех тысяч?

– Чтобы получить их, тебе нужно похитить одного человека.

– Похитить? И за этот пустяк ты дашь мне четыре тысячи сестерциев? С чего это такая щедрость? Ты хочешь похитить римского сенатора?

– Нет! Всего лишь гладиатора!

– Что? – старик едва не выронил из рук фиал. – За паршивого гладиатора целых четыре тысячи? Ты решил посмеяться над стариком?

– Совсем нет. Если ты похитишь этого гладиатора и увезешь его далеко от Италии, то я дам тебе 4 тысячи. В дальних краях, например в Египте, ты продашь его в рабство. Деньги за раба можешь взять себе.

– Он мешает тебе?

– Я хочу, чтобы его не было в Помпеях и вообще в Италии! А зачем это мне нужно – не твое дело. Я плачу деньги – чтобы ты сделал, так как я хочу.

– Но не проще ли попросту убить его здесь и закопать подальше от города? Его костей не найдут даже собаки. Зачем гонять корабль к самому Египту, если ты более не хочешь его видеть?

– Нет! – решительно возразил Квинт. – Если бы я хотел просто его убить, то сделал бы эту работу при помощи местных наемных убийц за 500 сестерциев и не платил бы тебе 4 тысячи. Я хочу, чтобы он стал черным рабом и страдал! Долго! Я хочу, чтобы он молил о смерти, и она не приходила к нему.

– Чем же это простой гладиатор мог так насолить рутиарию? Впрочем, это не мое дело. Когда я получу деньги?

– Как только гладиатор окажется в трюме твоего корабля.

– Тогда вели их приготовить. За мной дело не станет…


Рутиарий в этот день совсем не придирался к Арису. И даку это показалось странным. Он шепнул Давиду, с которым занимался в паре, несколько слов:

– Что-то эта свинья Квинт придумал нехорошее.

– С чего ты взял?

– Слишком уж он сегодня любезен и не орет как обычно. На меня же вообще внимания не обращает. Да и во сне я сегодня видел черного быка! А это совсем не к добру.

– Не разговаривать! – Квинт увидел, что бойцы шепчутся. – Плетей захотели?

Но, произнеся это, он сразу же отошел в сторону и больше не придирался к воинам. Сразу было видно, что он сделал свое замечание больше для проформы.

– Видел? – снова спросил Арис иудея.

– Да! Ты прав здесь что-то не так. Посмотрим, что он задумал.

И они принялись с удвоенной силой отрабатывать удары. Деревянные клинки гулко стучали вокруг них, сопровождаемые выкриками бойцов, сопением и стонами.

В конце дня, когда гладиаторы закончили тренировки, рутиарий Квинт окрикнул дака:

– Арис!

Тот подошел к рутиарию и слегка поклонился:

– Да, господин?

– За воротами лежит небольшой кусок розового мрамора, привезенный хозяином Акцианом для кодекса гладиатора. Принеси его и положи под столбом наказания. Я прикажу отворить ворота и выпустить тебя. Но смотри не урони мрамор.

– Исполню, господин!

– Эй! На воротах! Пропустите гладиатора!

Арис двинулся исполнять приказание рутиария. Давид испугался за друга и хотел последовать за ним, но другие рутиарии задержали его и с криками заставили отправиться в казарму.

– Нечего шататься по двору! Соблюдать распорядок!

– Живо в казарму!

Пришлось подчиниться. В казарме Давид догнал Юбу и все ему рассказал. Нубиец с удивлением выслушал рассказ иудея и пожал плечами:

– И что уже случилось непоправимое? Что стало с Арисом?

– Пока ничего, но он ушел за ворота.

– Но если я все правильно понял, то он сейчас вернется, не так ли?

– Вроде так, – согласился Давид. – Но предчувствие у меня не совсем хорошее. А что если Квинт задумал от него избавиться?

– Акциан сильно ценит дака и рутиарий не решиться на такой поступок.

– Но кто сможет бросить обвинение в глаза Квинту? Доказательств не будет. Пырнут ножом под ребра, и поминай как звали! Но мы в этой ситуации ему никак не сможем помочь. Вот в чем беда.

– В том-то и дело, что не можем. Хотя стоит подумать. Ладно, пока подождем дака в казарме во время ужина. А там если что-нибудь действительно случиться – решим что делать. Не стоило Арису тогда задевать рутиария. Он мстительный человек и раздражать такого опасно.

– Ты же знаешь характер дака. Он строптив как норовистая лошадь.

– Но все же он раб, а не свободный гражданин…


Арис пришел в себя и увидел над головой синее безоблачное небо и змеевидные флаги на высоких мачтах, что бессильно висели при полном штиле.

«Что это? – подумал гладиатор. – Как это я здесь оказался? Уже не надумал ли великий Замолвсис вызволить меня из рабства?»

Он пошевелился и обнаружил, что связан по рукам и ногам. Его голова дико болела в области затылка.

Рядом с ним прозвучал зычный голос:

– Он очнулся, триерарх! Пришел в себя голубчик. Я уже и не думал, что он выживет после моего удара. Живуч этот дакийский Геркулес!

Арис немного повернулся и увидел рядом жилистого загорелого мужчину средних лет, коротко стриженного со шрамом на лбу. Дак сразу понял, что на месте этого шрама ранее было выжжено слово «сервус», что переводиться как «раб». Так римляне метили тех, кто был склонен к побегам. На мужчине была только грязная набедренная повязка и широкий потертый кожаный пояс с ножнами для короткого меча.

– Где я? – спросил у него гладиатор.

– На корабле «Веселая матрона», дак. Ты теперь собственность нашего триерарха. Вот он сейчас приблизиться и ты сможешь лицезреть своего нового господина.

Подошел бородатый старик с красной блестящей лысиной и внимательно всмотрелся в самые глаза связанного воина.

– Вот ты какой, дак Арис! Я представлял тебя по иному. Хотя Квинт предупреждал, что ты настоящий Геракл.

– Квинт? – словно молния мелькнула в голове дака. Он вспомнил о том, как рутиарий послал его за куском розового мрамора и как, выйдя за ворота казарм, он получил ужасающей силы удар по своему затылку, после которого потерял сознание.

– Квинт, Квинт! Чем-то ты сильно насолил ему, гладиатор.

– Он редкая сволочь, твой Квинт! – яростно выкрикнул Арис. – Жаль, что я тогда не раскроил его голову!

– Согласен, – спокойно и безучастно произнес триерарх. – Сволочь и подонок. Но он заплатил мне за тебя четыре тысячи сестерциев. И пополнил мою команду новыми матросами. А этот как раз то, что мне сейчас больше всего нужно.

– Тебе заплатили за мое похищение?

– Именно так, гладиатор. И здесь нет ничего личного, а только деловой интерес. Мы с Квинтом партнеры и иногда оказываем друг другу услуги.

– Значит, меня ждет смерть? – спросил воин.

– Нет, Квинт просил продать тебя в рабство где-нибудь подальше от Италии. Например, в Египте. Тебе нравиться Египет, дак?

– Не бывал.

– Тогда у тебя есть шанс туда съездить. В этой стране много чего можно посмотреть и есть чему подивиться.

– Но я поеду туда не для осмотра достопримечательностей, не так ли?

– Нет. Ты должен стать там черным рабом и будешь строить плотины, каналы, дамбы. Работа тяжелая и долго на такой никто не выживет. Но лично я вражды к тебе никакой не испытываю и продавать тебя не хочу. У меня к тебе есть иное предложение. Но для этого приглашаю тебя в мою каюту.

– Связанного?

– Нет, – усмехнулся старик. – Если ты дашь слово вести себя хорошо, то путы с тебя снимут.

– Даю слово! – решительно проговорил дак. – Клянусь богом отца моего Замолвсисом!

– Эй! Развязать воина и доставить ко мне! – триерарх резко повернулся и зашагал прочь….


В каюте триерарха под самым потолком висела, раскачиваясь, медная лампа, заправленная земляным маслом. Тимагор сидел на своем ложе и потягивал хиосское вино.

Арис расположился напротив него прямо на полу на овечьей шкуре и также пил отличное старое вино. Гладиатор ждал, когда заговорит хозяин каюты, но тот молча изучал своего нового собеседника.

Допив свой фиал, старик отставил его в сторону и, наконец, произнес:

– Я получил деньги, чтобы продать тебя в Египте, но ты отличный воин. А мне как раз нужна новая команда. Не хочешь ли наняться ко мне, дак?

– Ты пират, господин?

– Именно так, воин. Я старый пират и зовут меня Тимагор. И я предлагаю тебе также стать пиратом. Это гораздо лучше, чем быть гладиатором или черным рабом.

– Грабить чужие корабли?

– Именно так. Грабить корабли, команды убивать, а ценности брать себе. Или тебе жалко толстобрюхих римских всадников и торгашей?

– Нет. Не жалко. Но грабитель из меня не получиться, господин. Я воин. Вернее был им до моего пленения.

– А воины те же грабители, что и пираты! Никакой разницы! – ответил старик. – Одно дело делают. Цель любой войны – грабеж!

– Любой? Нет, господин! – решительно возразил гладиатор. – Мы даки воюем с римлянами за свою свободу. За право нашего народа жить в своей стране так, как нам хочется.

– Вот как! – Тимагор засмеялся и жестом приказал гладиатору снова наполнить фиалы. – А разве ты был свободен у себя дома в Дакии? Ты ведь делал то, что прикажут, воевал с теми, кто неугоден твоим правителям и жрецам. Разве это свобода? А вот я предлагаю тебе истинную свободу! Только пират может насладиться этой капризной дамой по полной мере! Мы берем, то что хотим и даже больше чем хотим. Мы никогда и никому не кланяемся. Мы сами себе хозяева.

– Но так ли это? Разве у вас нет начальников, кто забирает себе львиную часть добычи?

– Есть, но и рядовым участникам рейда многое перепадает. У нас есть понятие справедливости, что давно погибло в твоей империи. Я с молодости искал эту капризную женщину по имени Справедливость и пришел к выводу, что каждый понимает её по-своему. Есть справедливость римского сенатора или всадника, а есть справедливость гладиатора или раба. И они совершенно разные. У каждого из них есть своя правда. Ты не согласен?

– А если подумать о справедливости для всех? – спросил Арис. – Если построить такое общество, где всем будет хорошо?

– Всем? – Тимагор прищурился и отхлебнул из своего фиала. – Так не бывает. Вот я, став пиратом, в честном бою беру на свой меч корабли и рискую своей жизнью. И добыча для меня справедливая плата за риск. Мои люди оплачивают её своей кровью. А для купца, которого мы грабим, это произвол. И он требует от властей прекратить несправедливость! Он утверждает, что мы мешаем торговле между государствами и забираем прибыль у самого божественного императора! Как нам прийти к общему понятию слова справедливость?

– Справедливое общество будет избавлено от пиратов и грабителей.

– О! – пират засмеялся. – Да ты философ! Читал когда-нибудь Евгемера или Ямбула?

– Нет. Я только учусь читать. А кто эти достойные люди Евгемер и Ямбул?

– Они написали книги о счастливых людях панхейцах. На неком острове было основано Солнечное царство, где не было ни господ, ни рабов. А все люди были друг другу братьями. Там все люди делились на группы жрецов, ремесленников, земледельцев и воинов. И там жили по справедливости!

– А где такой остров находиться? – с жадностью спросил дак. – Ты знаешь, где это, господин?

Старый пират снова засмеялся.

– Ты глуп, дак! Такого острова нет в действительности! Это выдумка пустобреха-философа. Не могу люди жить так, как это написано у Евгемера. Это невозможно! Понимаешь? Невозможно!

– Почему? Справедливость в самой природе человека и потому многие так стремиться к ней! – решительно возразил Арис. – Боги стоят за справедливость! Наш Замолвсис! И бог Давида! Некий Христос также говорит о справедливости!

– Христианин? Принадлежность к запрещенной секте крайне опасна. Но я слышал, они стойко переносят все и остаются верны своему богу даже пред лицом смерти! Может быть, в их религии что-то есть? Иначе, зачем идти на смерть? Но все это напрасно! Нет! Все это берд! Никаких богов вообще нет!

– Нет? – еще больше удивился Арис словам старого пирата. – Но кто же тогда создал все это? Что нас окружает! Кто всем управляет? Кто?

– Разум! – горячо произнес старик. – Разум и только разум! Бог – это внутренний голос, что удерживает нас от дурных поступков. Он внутри нас и больше нигде!

– Но почему тогда ты поступаешь не так, как велит тебе твой разум?

– Я давно перестал верить в Справедливость, дак! Я возненавидел богачей, что жируют на наших трудностях! И я решил брать то, что захочу! И никому больше не кланяться! Никому! Теперь они меня бояться, а не я их! Разве справедливо, что ты станешь проливать кровь на арене на потеху толпе, а твой ланиста станет класть деньги в карман? А я предлагаю тебе меч! Ты станешь честно сражаться за себя, и будешь брать то, что добудешь в честном бою. Разве это не справедливость?

– А если я откажусь? Ну, не приму твоего предложения? Что тогда?

– Тогда я продам тебя в Египте, как мне и было велено. И выбор у тебя невелик, Арис. Выбирай – свобода или рабство! Не каждому рабу предоставляют такой выбор….


Давид не находил себе места и не мог спасть. Гладиатор метался по своей камере подобно раненному хищнику.

Он видел, как рутиарий Квинт поднял панику, по поводу того, что посланный им за ворота казарм гладиатор сбежал. В этот день их всех заперли по камерам на замки, чего не делали в школе уже довольно давно.

Теперь он ничего не сможет сделать для помощи своему другу. А ведь Арис говорил, что с Квинтом что-то не так, и он задумал пакость против него! А он не придал словам друга должного внимания. Хотя какой толк в этом внимании? Разве мог он что-либо изменить?

Он опустился на колени и стал истово молиться своему Христу о спасении жизни товарища…


Акциан примчался в казарму среди ночи и поднял всех рутиариев и охрану. Те прибыли к ланисте заспанные и едва одетые.

– Вы спите? Отдыхаете? – произнес он. – Это в тот момент, когда сбежал мой гладиатор, и я потерял свои деньги? А за что я вам плачу столько? За то, что вы жрете мой хлеб и жиреете от безделья?

– Но господин, – попробовал оправдаться Квинт. – Я уже уведомил префекта и послал раба…

– Уведомил?! – прервал его Акциан. – Да мне плевать, кого и когда ты уведомил! Мне нужен мой гладиатор здесь живым и невредимым! И вы все сейчас вооружитесь и пойдете искать его! Кто-то хочет мне возразить?

Глаза ланисты бешено сверкали и внимательно смотрели на подчиненных. Те покорно опустили глаза, поняв, что с хозяином школы в такой момент лучше не спорить.

– Идите! И обыщите все! Все закоулки в Помпеях! Он не мог далеко уйти. А ты, Квинт, пока задержись.

Рутиарий покорно поклонился и отошел в сторону, пропуская остальных, что покидали посещение. Когда они остались вдвоем, Акуиан строго спросил:

– И как ты мог это допустить? Зачем ты послал именно его за ворота?! Почему его? В казармах столько рабов для черных работ! Зачем был нужен для переноски тяжестей гладиатор? Да еще Арис? Объясни!

– Господин, твои упреки несправедливы, – спокойно ответил Квинт. – Ты сам вчера отдал приказ установить кусок розового мрамора во дворе казарм. И повелел обращаться с этим куском осторожно и не повредить его. Разве не так?

– Так! Ну и что же? Причем здесь Арис? Я не помню, чтобы отдавал приказ именно ему доверить переноску этого проклятого куска мрамора!

– Это так! Но дак настоящий Геракл по телосложению и для него такое задание не составляло никакого труда. Вот я и велел ему это сделать. Кто же мог знать, что он воспользуется случаем и сбежит.

– Когда ты обнаружил, что он исчез?

– Сразу же! Через небольшой промежуток времени, показавшийся мне достаточным для выполнения возложенной на него миссии, я сам лично с охраной бросился за ворота и увидел, что кусок мрамора на месте, а гладиатора там нет. И куда он исчез – никто не видел! Словно пропал по волшебству. Стража сразу же была послана на поиски и они обшарили здесь каждый закоулок. Двое рабов были посланы с новостями к городскому префекту и к тебе.

– Выходы из города перекрыты?

– Да. Всюду дежурят наши рабы. Я приказал сразу же как только что-то станет известно слать гонца ко мне. Потому рабы дежурят парами.

– Результат? – спросил Акциан.

– Пока никакого. Он город не покидал.

– Что же могло произойти? – сам себя спросил ланиста. – Он не проявлял никакой склонности к побегу уже давно. Что же случилось? Я ничего не понимаю!

– Я также, господин. Я в последнее время не имел с ним никаких конфликтов и по вашему приказу вообще старался не встречаться с ним лицом к лицу. Но понятно, что свалить все на меня легче всего.

– Продолжайте поиски, – прервал словоохотливость рутиария Акциан. – Люди к побережью посланы?

– Нет, но если он не покидал города и в окрестностях его не видели, то как он мог пробиться к побережью? Да и ни один судовладелец не возьмет его к себе, разве что в качестве раба-гребца. Но какой ему прок менять судьбу гладиатора на судьбу кандальника?

– Пошли людей к побережью и пусть возьмут под контроль все подозрительные суда. Особенно те, кого подозревают в пиратстве. Если что заметят, то разрешаю действовать силой. Но раба не калечить! Привести мне целым и невредимым. Арис мне будет нужен. Помни это!

– Пираты? Ты шутишь, господин, – Квинт притворно изумился. – Но в наших краях действует Марк Метел! Он обещал божественному цезарю очистить побережье…

– Я все сказал, Квинт. Иди и ищи!

– Да, господин! – рутиарий поклонился Акциану и отправился выполнять его повеления.

– А я пока побеседую с дружками нашего дака. Уж они-то наверняка что-то знают о его планах. Эй! Там! Нубийца Юбу, иудея Давида и грека Кирна ко мне! Немедленно!

Правда, я и тогда не поверила. Я обвинила Эйнстрема в том, что он лжёт, что это именно он натаскал сюда оружие и хочет подставить Ариса. И тогда он предложил мне прочитать себя. Влезть в его мозги так, как влезают в мозги низших демонов и низших рас. Так, как поступают только с предателями, недостойными доверия. Он предложил, глядя мне прямо в глаза, готовый к адской боли, которая обрушится на его сознание, как только я сорву с него защитные покровы.

И я всё же сделала это. Только не с ним, а с гладиатором. Срывала слой за слой энергетические стены, защищавшие воспоминания, жадно читая их, просматривая кадр за кадром. Чтобы ощутить, как покрывается льдом сердце, исступлённо забившееся о рёбра, когда в воспоминаниях бойца появилось лицо Ариса. Как всё медленнее и тише становится его стук, неспособный пробить ледяную бронь, окутавшую грудную клетку, когда в ушах раздается спокойный и уверенный голос моего инкуба, в деталях расписывающий план восстания рабов.


***

Любимых предавать тяжело. Любимых предавать страшно. Любимых предавать безумно больно, потому что каждый удар лезвия приходится не только на его, но и на твое тело. Любимых предавать – это как умирать вместе с ними. И вместо них. Так пусть наша с тобой смерть станет поводом для жизни сотен тысяч тех, кто зависел от этой казни.


КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ


на главную | моя полка | | Арис. Ярость Непокорных |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 68
Средний рейтинг 4.2 из 5



Оцените эту книгу