Book: Нэпал — верный друг. Пес, подаривший надежду



Нэпал — верный друг. Пес, подаривший надежду

Дэмиен Льюис, Джейсон Морган

Нэпал — верный друг. Пес, подаривший надежду

Роман

Нэпал — верный друг. Пес, подаривший надежду

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2017

ISBN 978-617-12-3116-0 (FB2)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства.

Переведено по изданию: Lewis D., Morgan J. A Dog Called Hope: The Wounded Warrior and the Dog Who Dared to Love Him / Damien Lewis, Jason Morgan. — London: Quercus, 2017. — 400 p.

Публикуется с разрешения The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd и The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского Ирины Серебряковой

Фотографии любезно предоставлены Джейсоном Морганом


Электронная версия создана по изданию:


Льюис Д., Морган Дж.

Л91 Нэпал — верный друг. Пес, подаривший надежду: роман / Дэмиен Льюис, Джейсон Морган; пер. с англ. И. Серебряковой. — Харьков: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»; Белгород: ООО «Книжный клуб „Клуб семейного досуга“», 2017. — 352 с.

ISBN 978-617-12-2541-1 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3852-2 (Россия)

ISBN 978-1-78429-716-9 (англ.)

УДК 821.111

ББК 84(4Вел)

© Jason Morgan and Omega Ventures Limited, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

© ООО «Книжный клуб „Клуб семейного досуга“», г. Белгород, 2017

Посвящается Нэпалу

Джейсон Морган с 1989 года служил в ВВС США. Он получил специальность военного метеоролога. Военные метеорологи — маленькое элитное спецподразделение в составе войск особого назначения ВВС. В июне 1999 года Джейсона, временно прикрепленного к АПСН (Сто шестидесятому авиационному полку специального назначения, известному также как «Ночные охотники»), перебросили в Южную Америку для участия в борьбе с наркодилерами.

Во время одной из операций произошел несчастный случай, после которого Джейсон два месяца находился в коме. К счастью, он очнулся, но нижняя половина его тела осталась парализованной. Вскоре после этого распался брак Джейсона, и с тех пор он воспитывает троих сыновей практически один — при участии своей собаки, предоставленной организацией «Собаки-помощники: новые возможности».

Дэмиен Льюис написал более десяти документальных книг и триллеров, которые стали мировыми бестселлерами. Среди его книг — бестселлер номер один по версии «Sunday Times» — «Zero Six Bravo», а также «Judy: A Dog in a Million». Он собрал десятки тысяч фунтов стерлингов на благотворительные нужды, связанные с военной службой. Несколько его книг легли в основу художественных фильмов.

Предисловие

В основе этой книги лежат сохранившиеся у меня воспоминания о роковых событиях, которые произошли более десяти лет назад. Моя история начинается в джунглях Южной Америки. Из-за полученных мною травм большинство воспоминаний о происшедшем были вытеснены из памяти. Они лишь иногда являлись ко мне во снах. И только впоследствии — спустя долгие месяцы и даже годы — воспоминания вернулись, хотя и частично, и память снова начала кровоточить.

Я видел официальные отчеты военных. Там сказано, что мои травмы — результат автомобильной аварии. Так и было. Но судя по моим воспоминаниям, это далеко не все. Не лгут ли мне мои видения? Я считаю, что нет. В воспоминаниях я вижу все именно так, и это кажется убедительным мне, моим побратимам и другим бойцам, уцелевшим после того задания. Возможно, я никогда не узнаю всей правды, но меня это больше не тревожит. В конце концов, все сводится к одному итогу: травмы, паралич и жизнь в инвалидной коляске. Жизнь, которую мне пришлось начать заново. Я смирился с тем, что никогда не узнаю, что же тогда произошло.

Нас отправили в джунгли Южной Америки, для того чтобы обучать эквадорские спецподразделения, которые боролись с людьми, торговавшими наркотиками в их стране и в соседних. Можете мне поверить, местным спецподразделениям нужно было многое освоить — их нельзя было даже сравнивать с натовскими воздушными десантниками. И эквадорцы учились не за партами. Отнюдь нет. Чтобы обучать их, мы должны были вместе с ними участвовать в настоящих операциях. В ходе одной из них я и получил свои травмы.

После этого мое ощущение пространства и времени навсегда осталось искаженным, это я точно знаю. Поэтому все, что изложено на этих страницах, сопровождается одним примечанием: «Я рассказываю о событиях так, как о них помню».

И последнее. Из любви и уважения к своей семье я не стал углубляться в причины, по которым развелся с матерью моих троих детей. Я уверен, что читатели меня поймут.

Джейсон Морган, Мак-Кинни, Техас, весна 2015 года

Слова благодарности

Мы хотим выразить благодарность нашему литературному агенту Аннабель Мерулло и агентству «Peters Frazer Dunlop», которое помогло нам воплотить в жизнь свой замысел. Кроме того, спасибо Люку Спиду, сотруднику агентства «Curtis Brown», за то, что он показал Саре Филмс один из ранних вариантов рукописи.

Мы хотели бы поблагодарить команду нашего британского издательства Quercus: Ричарда Милнера, Шарлотту Фрай, Бена Брока, Фиону Мерфи и других, а также Джоша Аяленда за неизменную поддержку и неоценимую помощь во время подготовки книги к изданию. Спасибо также американскому издательству «Atria» и его сотрудникам.

Мы выражаем особую благодарность организации «Семьи ветеранов-инвалидов» за финансирование участия семьи Морган в Марафоне морской пехоты и помощь в организации потрясающего отдыха в «Диснейуорлде» для них. Благодарим также организацию «HALO-Свобода», которая спустя столько лет после той роковой спецоперации в Эквадоре впервые сделала возможным прыжок с парашютом для Джейсона Моргана. Огромное спасибо Джиму Зигфриду — если бы не он, мы бы не смогли рассказать о первых годах жизни Нэпала. Спасибо Грегу Хардести за профессиональную помощь во время работы над книгой и Тин Робертс за расшифровку интервью. И конечно же, мы благодарим Джона Либонати за то, что он помог нам рассказать его историю.

И наконец, спасибо нашим семьям — женам, детям, сестрам, братьям, родителям — за то, что они всем сердцем поддерживали нас во время работы над этой книгой.

Джейсон Морган и Дэмиен Льюис, ноябрь 2015 года

Пролог. Снова на борту

Меня зовут Джейсон Марк Морган. Или просто Черт. Почему Черт? Об этом потом. Но некоторые части этой истории я не смогу рассказать — меня там просто не было. Я передам слово другим.

В остальных случаях я постоянно буду здесь, с вами, до самого конца повествования.

Мы подъезжаем к ожидающему нас самолету.

Едва-едва рассвело.

Свежий зимний день. Солнце светит уже по- весеннему. На моей армейского стиля рубашке красуются нашивки ВВС США и войск специального назначения.

Пол, инструктор, который будет прыгать со мной в тандеме, держится рядом. Это высокий, мускулистый, в темных очках и с коротко остриженными волосами парень, суровый с виду, но вскоре я понимаю, что у него золотое сердце. Мы приближаемся к самолету, и Пол наклоняется к моему уху. Ему приходится кричать, чтобы перекрыть рев турбин.

— Когда парашют раскроется, сделаем несколько крутых кувырков? Падать будем очень быстро. Большая скорость — меньше времени в воздухе. Ты как?

— Конечно, за, — улыбаюсь я. — Звучит заманчиво! Давай так и сделаем.

Он тоже улыбается. Его очки поблескивают в свете ясного зимнего дня.

— Хорошо! Заметано, приятель!

Пол и другие ребята помогают мне забраться в самолет и пристегивают ремнями. Уже сейчас кровь бросается мне в голову. Из-за большого количества адреналина стук моего сердца напоминает пулеметную очередь. Когда готовишься к главному рывку — свободному падению, — ощущения всегда именно такие.

Самолет взлетает, и мы начинаем подниматься на высоту примерно десять тысяч футов. Путь на крышу мира долог. Шум моторов такой сильный, что особо не поговоришь. Все мы полностью сосредоточены. Мысли направлены только на прыжок.

По правде говоря, из-за этого прыжка я особо не переживаю. Внизу нет джунглей, кишащих невменяемыми убийцами, готовыми открыть огонь, едва мы выпрыгнем из самолета. И сегодня мы, по крайней мере, не скрываемся под покровом ночи, и лица у нас не вымазаны черным. Меня научили сливаться с темнотой. Чувствовать себя с ней единым целым. Считать ночь союзницей. Меня научили ценить то, чего остальные боятся, потому что это помогало мне перехитрить, превзойти и повергнуть врага.

Сегодня, во время этого прыжка, ничего такого не нужно.

Мы поднимаемся на необходимую высоту, и наш инструктор делает знак рукой: два раза показывает растопыренную пятерню. Осталось десять минут до того, как мы выпрыгнем в открытый люк.

Ко мне приближается Пол. Он усаживает меня так, чтобы пристегнуть к своему снаряжению. Я оказываюсь к нему спиной. Мы будем лететь в свободном падении под одним парашютом. Это и называется тандемный прыжок.

Во время прыжка с парашютом есть два наиболее опасных момента — это когда покидаешь самолет и — главное — приземляешься. Как говорил мой армейский инструктор, «тебя убивает не прыжок, а удар о землю».

Мы с Полом останавливаемся возле открытого люка. Снаружи — пустота, в которой беснуется и воет ветер. Мой напарник медленно пододвигает меня к люку, пока я не оказываюсь на самом краю. Напоследок Пол связывает мне ноги ремнями особым образом, чтобы я не сломал их во время приземления.

Я выглядываю в резко очерченный треугольник люка. Снаружи — ревущий вихрь. Ветер обдувает мой шлем и пытается сорвать с меня очки.

Пол показывает инструктору поднятый большой палец.

— Мы готовы!

Я смотрю на световой сигнал сбоку от люка. Он начинает мигать красным — «Приготовиться!»

Опустив голову, я собираюсь с силами для прыжка в пустоту. Краешком глаза я вижу, что красный огонек сменяется зеленым.

Инструктор опускает ладонь рубящим жестом:

— ПОШЕЛ! ПОШЕЛ! ПОШЕЛ! ПОШЕЛ! ПОШЕЛ!

Я прижимаю руки к телу, чтобы ни за что не зацепиться, и Пол бросается вперед, выталкивая меня. Миг — и мы летим.

Мы падаем в пустоту, словно единое целое. Нас захватывает воздушный поток и безжалостно кружит в своем вихре, прежде чем вышвырнуть в свободное падение.

Я раскидываю руки в стороны, чтобы держать равновесие в воздухе. Пол у меня за спиной делает то же самое. Так начинаются восемь тысяч футов смертельного полета на скорости триста миль в час, и я — как всегда — чувствую сильнейший всплеск адреналина.

Пол раскрывает парашют на высоте трех тысяч футов. Это как удар о кирпичную стену. Мир сразу меняется: после ревущего вихря свободного падения — полная тишина и покой. Мы летим под вздыбленным шелковым пологом величиной с парус яхты.

Пол похлопывает меня по плечу:

— Как насчет разворотов? По-настоящему крутых? Покружимся?

— Да! — кричу я в ответ. — Я сейчас на все согласен. Давай!

Пол тянет вниз левую стропу управления, поддергивает вверх правую, и мы устремляемся вниз по спирали. Под действием центробежной силы мои ноги сгибаются почти под прямым углом. Мы, наверное, испытываем трехкратную перегрузку — как летчики-истребители во время тренировок.

Сущее безумие — и мне это нравится.

Но земля слишком близко, и мы вот-вот встретимся с ней. Пол разворачивается в последний раз, уходя в штопор, и тут я чувствую, что ремни, которыми были связаны мои ноги, разошлись.

— Ремни порвались! — кричу я. — Ремни на ногах!

Я хватаюсь за штаны и пытаюсь как можно сильнее сжать бедра, но больше ничего сделать не могу — мы вот-вот коснемся земли. Пол всецело занят приземлением.

«Тебя убивает не прыжок, а удар о землю».

Мы ударяемся о землю. Бац!

Само собой разумеется, Пол — настоящий профессионал. Этот удар он полностью принимает на себя. Несмотря на то что ремни порвались, с моими ногами, кажется, все в порядке — по крайней мере, никаких повреждений я не вижу.

Пол встает, и мы пытаемся поклониться — насколько это возможно, учитывая то, что я привязан к нему. Люди, окружившие нас со всех сторон, просто с ума сходят. Я на седьмом небе. Все поздравляют меня, но я ищу глазами лишь одного зрителя…

Я высматриваю его в толпе, примерно на уровне человеческих коленей. И наконец замечаю. Я нахожу то, что искал: сияющую черную мордочку, высовывающуюся из-за чьих-то ног. А в следующий миг он летит, чтобы приветствовать меня.

Мой лучший друг. Мой пес.

Он чувствует все оттенки моего настроения и не может — просто не может — быть в разлуке со мной. Когда я в зоне видимости, все в порядке. Но на высоте десяти тысяч футов меня не смог рассмотреть даже обладающий острейшим зрением чертовски симпатичный черный лабрадор.

Пес несется ко мне. Я здороваюсь, глажу его и говорю, что он хороший мальчик и я очень рад его видеть. Если бы он мог говорить — а мне иногда, честное слово, кажется, что он умеет это делать, — он сказал бы мне сейчас то же самое: что я хороший и он рад снова меня видеть.

Я читаю это в его полных любви глазах.

Подходит помощник с коляской-внедорожником на гусеничном ходу — она может ездить по любой поверхности, в том числе по заросшим травой участкам, таким как на этом аэродроме. Пол расстегивает скреплявшие нас ремни и помогает мне сесть в коляску. Я опускаю ноги на подставки, но не успеваю тронуться с места, потому что вмешивается мой пес. Он ставит передние лапы мне на колени и поздравляет меня особенным способом — мокрым собачьим поцелуем от всей души. Собака чувствует, как много значит для меня этот прыжок — это пик достижений, о которых я мечтал с тех пор, как «несчастный случай» приковал меня к креслу на колесах.

Я смотрю в полные доверия прекрасные янтарные глаза моего пса.

— Мы сделали это, малыш! Мы сделали это!

И он мне отвечает. В глазах Нэпала сияет огонь, а у меня в голове как будто звучат его слова: «Да, пап. Мы это сделали. Я с тобой, значит, нам под силу все!»

И знаете, что я вам скажу? Он чертовски прав.

Для таких особенных моментов простого собачьего поцелуя мало. Мой пес тянется выше, кладет лапы мне на плечи и долго-долго обнимает меня, уткнувшись в щеку седеющей мордочкой. Толпа неистовствует. Они кричат, приветствуя нас, кое-кто даже готов расплакаться.

Продемонстрировав свое волшебство, Нэпал занимает отведенное ему место. Я трогаюсь в путь, и он идет рядом с коляской. Но, проезжая по мокрой от росы траве, я замечаю, что мой пес движется без привычной живости и плавности.

Когда мы возвращаемся в номер отеля, Нэпал выглядит совершенно измученным. Он валится на пол, и мне едва удается заставить его поесть. Последние несколько дней этого праздника, устроенного для ветеранов-инвалидов, были очень напряженными. Возможно, Нэпал просто устал. Однако я все равно беспокоюсь за моего лучшего друга, за моего пса. Пару недель назад я уже возил его в ветеринарную клинику (у него никак не проходил кашель), где Нэпал прошел полное обследование. Но я обещаю себе снова отвезти его на осмотр, если до возвращения домой ему не станет лучше.

Я вычесываю и глажу Нэпала, и он погружается в глубокий сон. У него подергиваются лапы, он тихонько взлаивает, гоняясь во сне за белками. Мой пес отдыхает, а я мысленно возвращаюсь к тому дню, когда в прошлый раз прыгнул с парашютом.

С тех пор прошло почти десять лет. Тогда я был совершенно другим человеком.



Глава первая

Воздух смягчала высокая влажность, но все равно чувствовалась удушающая жара.

Ожидая, пока прогреются гигантские турбины самолета C-130 «Геркулес», я смотрел на своих боевых товарищей, выстроившихся в колонну на этой опаленной тропическим солнцем взлетно-посадочной полосе. Все американцы, как и я, были одеты в форму без опознавательных знаков. Во время таких операций ничто не должно выдавать твое подразделение или звание — мало ли как обернется дело. Если попадешь в плен, лучше не иметь при себе ничего, что позволит догадаться: ты не просто солдат.

Как и другие парни, я провел полную ревизию: сорвал нашивки и обыскал карманы, чтобы ненароком не прихватить с собой документы и семейные фотографии — ничего такого, что выдавало бы мое гражданство или место службы.

Даже фотографию жены и трех сынишек ни в коем случае нельзя было брать с собой.

Когда речь шла о такой войне и таком противнике, эти меры предосторожности следовало строго соблюдать. Дело было в Эквадоре. Мы обучали местные отряды специального назначения, которые боролись с Революционными вооруженными силами Колумбии. Это опасная группировка повстанцев. Чтобы финансировать свои операции, они похищают людей, требуя выкуп, незаконно добывают полезные ископаемые, а главное — торгуют наркотиками.

РВСК сплели паутину наркотрафика, тянущуюся из южноамериканских джунглей далеко на север, до самых США, и на восток, охватывая Европу на том берегу Атлантического океана. При доходе примерно триста миллионов долларов в год и десятках тысяч вооруженных сторонников РВСК стали хорошо оснащенной, закаленной в боях силой, не сковывающей себя никакими правилами ведения войны. Эти люди известны своей жестокостью. Никому не посоветовал бы иметь с ними дело.

Я посмотрел на часы. До взлета оставалось двадцать минут. Я окинул взглядом своих сослуживцев по Авиационному полку специального назначения, Уилла и Трэвиса. Спокойные и раскованные, они закатали рукава и обнажили шею, расстегнув верхние пуговицы. Ни дать ни взять — настроились на учебный прыжок где-то над Флоридой, а не на операцию в джунглях, кишащих опаснейшими в мире наркобандитами. Дело было в конце девяностых. Авиационный полк специального назначения, известный также как Сто шестидесятый полк, или «Ночные охотники», уже терял людей в этом регионе. Мы ввязались в чертовски опасное дело. Но для Уилла и Трэвиса просто настал очередной день, когда они могут заняться любимым делом. И, по правде говоря, так начинал относиться к этому и я.

Раньше я служил в войсках особого назначения ВВС, поэтому в Авиационный полк меня взяли далеко не сразу — эти армейские подразделения всегда отчаянно соревновались между собой, не давая спуску друг другу. Никто не жаловался. Это жестокое соперничество держит обе военные силы в тонусе. Но я провел в Авиационном полку много месяцев и уже начинал чувствовать себя здесь своим.

В Эквадор мы прибыли для того, чтобы обучать местных военных — Девятую бригаду особого назначения, более известную как «ПАТРИА» (по-испански это означает «Отечество»). Эти парни боролись с РВСК и пытались положить конец торговле наркотиками. Но следовало понимать, что, если бы нам самим приходилось отсиживаться в тылу, мы бы не имели возможности выполнять свою работу. Мы могли по-настоящему научить чему-то этих ребят, лишь выходя с ними на операции в полевых условиях. Эквадорцы выстроились на взлетно-посадочной полосе вместе с нами. Их форму никто не назвал бы лишенной опознавательных знаков. На левом рукаве у каждого был значок отряда «ПАТРИА» — череп с двумя клинками. Меж пустых глазниц извивалась кобра. Местные рассуждали так: попав в плен к РВСК, они в любом случае погибнут страшной смертью — тогда зачем хитрить и скрывать свое подразделение?

Вооруженные силы и торговавшие наркотиками повстанцы издавна отчаянно враждовали, и ни одна из сторон не склонна была проявлять милосердие. Нам предстояло лететь на север, в далекую Центральную Кордильеру, где не действовали никакие законы. Это покрытое джунглями ответвление горного хребта, змеясь, простирается до соседней Колумбии. Судя по данным разведки, РВСК использовали реки для того, чтобы переправлять наркотики из глубин дождевого леса во внешний мир, а конечным пунктом назначения, скорее всего, были Соединенные Штаты Америки. Ребята из «ПАТРИИ» планировали установить наблюдение за одной из этих рек, блокировать там торговлю наркотиками и захватить пленных, у которых можно будет собрать дополнительные сведения, необходимые для того, чтобы разорвать паутину наркотрафика. Наша роль заключалась в том, чтобы тренировать их для более успешного выполнения этих задач, и мы верили в это от всей души. Мы сражались на стороне добра с настоящим врагом, и ребята из «ПАТРИИ» — хотя им не хватало опыта и навыков, а может быть, именно поэтому, — стали нам близки. Они были идеальными учениками, прямо как губки, готовые впитать все, что мы могли им дать. И, видит Бог, они должны были многому научиться.

Позади я услышал пронзительный вой: от пусковых двигателей «Геркулеса» разогнались турбины. Постепенно раскрутились массивные крючковатые лопасти. Авиабензин горел буйно и ярко в горячем влажном воздухе. Когда я собирался подниматься на борт, Джин хлопнул по моей ладони пятерней.

— Кажется, мы готовы! Нам пора, Черт!

Ребята из Авиационного полка дали мне это прозвище, потому что я почти никогда не ругался и уж тем более не говорил плохо о родителях или начальстве. Так уж меня воспитали. Самым грубым словом в моем лексиконе было «черт», отсюда и кличка. Но это не помешало мне стать своим в Сто шестидесятом. Незадолго до того командир подразделения отвел меня в сторону и сказал, что если я участвую в операциях Авиационного полка специального назначения, то должен носить эмблему «Ночных охотников» вместе со своим значком войск особого назначения. Значок «Ночных охотников» обычно был у меня на правом плече, значок войск особого назначения ВВС — на левом нагрудном кармане. Носить два значка было непривычно, и я чувствовал, что это огромная честь.

Мы поднялись на борт. Я надел шлем и затянул ремешок под подбородком, устраиваясь на складном матерчатом сиденье. «Геркулес» взлетел, а потом зарокотал на небольшой высоте, над самыми вершинами деревьев — так низко ни один радар его бы не засек. Самолет, летящий на малой высоте, сложно сбить с земли, потому что он проносится и исчезает из виду за несколько секунд.

Я сидел в хвосте самолета, возле большой кучи рюкзаков, на которые была накинута сетка, чтобы они не рассыпались. Сквозь приоткрытый люк я видел, как внизу проносятся джунгли. Казалось, вершины деревьев так близко, что можно протянуть руку и коснуться их.

Пилот, конечно же, знал свое дело. Если бы наш самолет еще хоть немного снизился, верхние ветви деревьев попали бы в лопасти винтов. Мы летели над зеленым ковром. Нечего было и думать перекинуться хотя бы словечком — все заглушали рев турбин и шум ветра. Изредка лесной покров расступался, давая место реке, узкой тропе или деревне посреди джунглей. Однако на девяносто девять процентов местность была дикая.

Как и во время предыдущих полетов, которым я уже потерял счет, на мне лежала особая ответственность. Мне оставалось лишь надеяться и молиться о том, чтобы и на этот раз я справился. Глядя вниз на джунгли, я вспоминал, как я, метеоролог, попал в элитное военное подразделение. Меня призвали из крошечного малоизвестного подразделения — Десятой эскадрильи метеорологической службы Авиационных сил особого назначения. В то время там было семьдесят два бойца, и только шестьдесят из них умели прыгать с парашютом, могли участвовать в спецоперациях и выполнять задания, такие как то, что мне сейчас предстояло.

Военные метеорологи делают примерно то, о чем вы и подумали: составляют прогноз погоды на те дни, когда запланированы военные операции. Таким образом, во время каждого задания мы должны быть в первых рядах, прогнозируя погоду на объекте. А также в небе над объектом, если это воздушная операция. Мы определяем, будет ли она успешной.

Обучаться в Авиационной метеорологической школе тяжелее, чем на других военных курсах. Это не просто предсказание «частичной облачности», чтобы людям было удобнее планировать пикники. Нужно определить, какие облачные образования будут присутствовать и на какой высоте, какова будет видимость для самолета, летящего сквозь эти облака, и когда именно разразится гроза. Мы изучали, как зародыш градины увеличивается, обрастая концентрическими кругами, похожими на кольца пня, и какая именно сила заставляет град сыпаться из тучи, словно попкорн, и обрушиваться на землю темной завесой льда. Мы изучали климат локаций и предсказывали, когда может начаться буря и что она с собой принесет. Мы учились читать погоду в небе, чтобы иметь возможность быстро принимать решения внизу, на земле.

Решения, от которых зависит исход операции.

Когда я поступил в метеорологическую школу, у нас в группе было шестнадцать человек, и только трое из первоначального состава полностью прошли курс. Для перехода к следующей теме нужно было каждый раз сдавать экзамен по пройденному материалу, получая не ниже чем восемьдесят баллов из ста. Обучение в метеорологической школе длилось год и заняло тысячу пятьсот аудиторных часов.

Военные метеорологи должны пройти отбор дважды: в военной авиации и метеорологической школе. Когда мне это удалось, для меня это было настоящим достижением. Мое первое назначение в составе Десятой эскадрильи метеорологической службы: Форт-Брэгг в Северной Каролине. Меня прикрепили к третьей воздушно-десантной группе войск особого назначения. Все было хорошо… Лишь одно омрачало жизнь: меня не удовлетворяла моя работа — инструктирование пилотов в том, что касалось погодных условий. Я продержался там около двух лет, а потом узнал, что Авиационный полк специального назначения набирает добровольцев. Когда парней забрасывают в тыл к врагу, как это делают в АПСН, жизненно важно, чтобы они знали, каких погодных условий ожидать. В военные метеорологи можно попасть только из авиации. АПСН — элитнейшее, образцовое подразделение, и мой командир лично спрашивал меня, хочу ли я там служить.

Я обсудил это с женой, Карлой. Она всегда поддерживала меня, но на этот раз попросила отказаться от своей мечты. Мы оба знали, как опасны операции АПСН. Карлу терзали плохие предчувствия. Ей казалось, что, если я переведусь в Авиационный полк специального назначения, случится нечто ужасное.

Но командир настаивал на том, что я им нужен, и я, конечно же, хотел у них служить. Я в установленном порядке перевелся из Форт-Брэгга в Хантер Арми Эйрфилд, где была расположена штаб-квартира третьего батальона «Ночных охотников». Перевез туда семью. У нас с Карлой было трое мальчиков, и ни одному из них тогда не исполнилось и четырех лет. Конечно, было шумно и хлопотно. Мы купили скромный одноэтажный дом, со всех сторон окруженный верандой, чтобы мальчишкам было где носиться.

В Хантере меня познакомили со «Скифом». Это подземное помещение со сверхсекретным доступом, защищенное множеством прочных дверей с кодовыми замками. «Скиф» был мозговым центром АПСН. Именно отсюда мне предстояло изучать влияние погодных условий на военные операции, которые проводились по всему миру. Я с головой погрузился в новую работу, стараясь доказать, что я ничем не хуже любого военного. Я всегда присутствовал на тренировочных полетах. Иначе было нельзя. Увиливание от полетов обрекло бы меня на стандартные издевки: «Хлюпики из метеослужбы только штаны просиживать умеют». А еще меня, как и многих мужчин в моем роду, вдохновляли трудности.

Я научился чувствовать себя своим среди военных летчиков.

Несмотря на предостережения Карлы, у меня все шло просто прекрасно. Я был настоящим волшебником, когда дело касалось обработки метеорологических сводок. Мне удавалось творить чудеса, когда я анализировал статистические данные, чтобы спрогнозировать, как буря повлияет на видимость и связь, и посоветовать, как использовать скорость ветра на разной высоте, чтобы все парашютисты приземлились одновременно. Я изучал данные о волнах и течениях, чтобы можно было сбрасывать десантников в воду: мне было известно, что наши ребята не смогут плыть против течения, скорость которого больше чем миля в час. Если планировалась высадка на берег, мне нужно было знать время прилива и отлива, чтобы иметь возможность посоветовать наиболее подходящий момент для десантирования.

А еще в сыром воздухе звук разносится быстрее, чем в сухом, и в том случае, если операция проходила в условиях высокой влажности, я должен был предупреждать наших ребят, что враг может услышать их приближение с гораздо более далекого расстояния.

Я старался пользоваться преимуществами, которые давала погода, и в то же время предупреждал, если она могла помешать. После долгого дождя реки иногда разливались настолько, что пересекать их становилось небезопасно и план по отступлению с позиции становился невыполнимым. Если это были снайперы, я должен был рассчитать, как повлияет ветер на траекторию пули. Для ночных операций я должен был предвидеть, насколько ярко будет светить луна. Например, в полнолуние может быть темно, если луна будет скрыта за тучами. Или же может быть слишком светло: тогда люди отбрасывают тени и мы в нашем укрытии становимся уязвимыми.

Если я понимал, что из-за погодных условий выполнение задания находится под угрозой, я сообщал об этом командованию. За четыре-шесть часов до начала операции я, метеоролог, должен был дать подтверждение.

И сегодня, в Эквадоре, все было как всегда. Я уже несколько недель изучал местные погодные условия. Место проведения операции находилось прямо в экваториальной ложбине, коридоре ураганов, которые бушуют вдоль экватора. В том, что касается погоды, это очень беспокойный район. Я уже отправил двух военных метеорологов на сто километров к востоку от нашей цели: они были нашими глазами и ушами и должны были предупреждать об изменениях, идущих с востока. Эти специалисты обязаны были передавать основные данные: скорость и направление ветра, температуру воздуха, виды и высоту облаков, точку росы. Точка росы — это такая температура, при которой воздух максимально насыщен влагой, и тогда образуется туман или дождь, влияя на видимость. Посланные мной метеорологи предупредили бы нас о появлении кучевых облаков, которые часто проливаются обильными тропическими ливнями.

Полагаясь в основном на их данные, я дал этой операции зеленый свет, но сам продолжал отслеживать погодные условия. Мой рюкзак был полон рабочих инструментов. Больше всего места занимал ноутбук — с его помощью я мог просмотреть собственные данные или загрузить информацию из «Скифа».

Мы летели в гористую местность, везя с собой двенадцать бойцов, а также дорогостоящее оборудование. Над Центральной Кордильерой каждый день бывали грозы. Попав в нисходящий поток воздуха, самолет мог упасть. Или израненные парашютисты могли оказаться на открытой местности.

Вот почему на мне лежала особая ответственность за эту операцию. К тому времени парни из АПСН уже привыкли полагаться на мои решения. Недавно мы были на учениях в Кентукки. Я находился на земле с передовыми отрядами АПСН, готовясь дать сигнал к высадке десанта. Но местность терзали торнадо, и мне уже начало казаться, что мы не сможем выполнить задание. А потом открылось узкое «погодное окно» и я дал сигнал вылетать. Перед этим мы пометили зону высадки, так что парашютисты точно знали, куда им приземляться. Мы были на полпути к месту высадки, и тут небо разверзлось. Пошел сильный град. Мы были уже почти у цели, и если бы я не отменил прыжок, парашютистов выбросило бы прямо в адский камнепад.

Градины барабанили по крыше самолета, а я чувствовал на себе взгляды ребят из АПСН. Я знал, что они думают: «Как, черт возьми, он мог так ошибиться?» И, должен признаться, меня это сильно раздражало. Но я полагался на свой инстинкт, который говорил, что погода улучшится и парашютисты все-таки смогут совершить прыжок.

Град, конечно же, прекратился, мы сбросили парашютистов, и едва последний из них успел коснуться земли, как просвет снова закрылся. Успех был обусловлен правильной оценкой ситуации, везением и точным (до секунд) планированием. На обратном пути парни сказали, что я сделал нечто невероятное.

— Вот это да! Теперь мы поверим любым твоим словам.

— Мы тебя раскусили! Признайся, ты бог?

Но я знал, что я не бог. И сейчас, во время этого вылета, как всегда, молился, чтобы мой прогноз оказался правильным.

У меня с собой был дешевый маленький фотоаппарат, и я попросил своего друга Трэвиса щелкнуть меня у открытого люка. Рука лежит на автомате М4, взгляд устремлен на зеленый полог джунглей. Это было летом 1999-го. Я был тогда молодым, полным энтузиазма и чувствовал себя непобедимым, готовым сразиться с целым миром.



Вскоре после того, как был сделан этот снимок, мы высыпали из «Геркулеса» — маленькие, словно спички, фигурки, повисшие в пустоте.

Это был прыжок с малой высоты — техника элитных подразделений, которая позволяет быстро и незаметно приблизиться к цели.

Мы приземлились на большой поляне, поросшей густой и высокой, до пояса, травой. Уже давно настало утро, и на открытом воздухе было душно, как в печке. Буквально через несколько секунд одежда насквозь промокла от пота и прилипла к телу. Но главным было другое: РВСК не сделали ни единого выстрела и вообще никак не показали, что заметили наше присутствие. Мы только что перебросили свои элитные силы прямо в тыл врага. И погода нас не подвела — большое достижение для меня лично.

Я сложил свой шелковый камуфляжный парашют, чувствуя себя непобедимым. Можно даже сказать, неуязвимым. Я любил свою работу. Меня приводили в восторг интеллектуальные сложности, а еще нравились физические испытания и кайф от того, что участвуешь в заданиях АПСН. Я был в расцвете лет, в лучшей форме, чем когда-либо.

Мы сложили парашюты и спрятали их, чтобы потом вернуться за ними. А затем начался долгий переход к цели — быстрой, бурной реке, которая, шумя и пенясь, вилась сквозь джунгли. Если данные нашей разведки были верны, наркоторговцы спускались по течению в открытых лодках, полных вооруженных людей и тюков с наркотиками. Мы должны были просто лежать в густых кустах, оставаясь незамеченными, и ждать. Долгие месяцы после той операции это было моим последним отчетливым воспоминанием: я продираюсь через густые душные джунгли. Следующее, что я запомнил, — военный госпиталь, где я боролся за жизнь, не имея ни малейшего понятия о том, как я там оказался.

Глава вторая

Сжимая руль своего мини-фургона «Крайслер», Джим Зигфрид медленно едет по Оушен-роуд. Весна в Калифорнии — прекрасная пора, особенно возле Тихого океана. К тому же этот день обещает быть особенным.

Джим опускает стекло и откидывается на спинку кресла, наслаждаясь теплым соленым воздухом и обдумывая, что принесут ему ближайшие несколько часов. И как они изменят его жизнь на ближайшие два года.

Щенки. Что насчет щенков?

Джим всегда любил собак, особенно щенков. А тот, за которым он едет сейчас, обещал превратиться в настоящее чудо. Нэпал. Полное имя — Нэпал Второй. Нэпал Второй, сын Теренса, а тот, вне всякого сомнения, был самой прекрасной собакой, которую Джиму посчастливилось вырастить.

Он начал воспитывать Теренса, когда тот был еще совсем щенком, и обучал его до полутора лет. Джим работал волонтером в организации «Собаки-помощники: новые возможности». СПНВ — это некоммерческая организация, которая предоставляет собак-компаньонов и помощников инвалидам и ветеранам войск США.

Вырастить собаку для СПНВ стоило недешево: по расчетам Джима, Теренс обошелся ему в несколько тысяч долларов — счета от ветеринара и тому подобное. И лишь оказавшись на первом «выпуске» СПНВ, Джим начал по-настоящему понимать, что все эти расходы и усилия действительно того стоят. Раньше он думал, что причины, по которым он воспитывает щенка для СПНВ, очевидны: собака — это преданный компаньон. Но для этого можно было бы завести и собственного питомца, и тогда не пришлось бы отрывать собаку от сердца, возвращая ее в СПНВ после прекрасных, наполненных любовью месяцев. Только во время первого «выпуска» Джим понял, зачем все это нужно.

Он смотрел, как маленькому мальчику-аутисту с церебральным параличом вручают первую в его жизни собаку-помощника. На сцене зала для торжественных церемоний Джим видел собаку и ее нового хозяина. Отныне им всегда предстояло быть вместе. Джим смотрел, как мальчик берется за поводок. И заметил на лице ребенка улыбку.

Но дело было не только в этом.

Джим увидел не просто улыбку.

Казалось, мальчик ожил.

Его лицо изменилось, засияв, словно по волшебству. Как будто мальчик встретил ангела. Именно в этом свете Джим увидел собак-помощников: они — четвероногие ангелы. Да, у мальчика изменились выражение лица и жесты. Эта чистая, простая, вновь обретенная радость жизни, осознание, что у него появился друг, который никогда его не оставит, что бы ни случилось, меняла жизнь мальчика и присутствующих. Это произвело огромное впечатление на Джима. «Вот для чего я вырастил эту собаку. Не для себя, а чтобы помочь тому, кому эта собака должна стать спутником на всю жизнь». Когда этот больной ребенок получил собаку, ему на плечо словно опустился ангел. Что может быть лучше, чем помочь кому-то обрести ангела-хранителя?

Выращивать Теренса было такой радостью (хотя, конечно же, расставание с ним причинило Джиму самую настоящую боль), что он тут же попросил у СПНВ еще одного щенка на воспитание. Но у Джима было особое условие: он попросил, чтобы ему дали первого из отпрысков Теренса. И вот сегодня Джим сворачивает на восток, на Семьдесят шестое шоссе, направляясь на базу СПНВ, расположенную в городе Оушенсайд, чтобы забрать восьминедельный комочек веселья и озорства по кличке Нэпал.

Джим воспитывал Теренса, надеясь сделать из него собаку-помощника для СПНВ. Но судьба распорядилась иначе. Требования были настолько высоки, что лишь тридцать четыре процента щенков, набранных для программы интенсивного обучения СПНВ, успешно ее заканчивали. Остальные отсеивались, не пройдя испытаний, и их отдавали в семьи как обычных домашних собак.

Основная причина отсева — невнимательность. Представьте себе: вы тот самый мальчик с аутизмом и церебральным параличом и находитесь в парке с псом-сопровождающим. А он замечает стаю уток и кидается за ними вдогонку, распугивая их. Обычное поведение для собаки, не правда ли? Конечно. Вот только эта рассеянность — неспособность собаки сконцентрироваться на сто процентов на человеке, которому она должна помогать, — недопустима для хорошего пса-помощника.

Собаки СПНВ должны уметь «отключать» все вокруг себя — в том числе и кряканье уток, — чтобы сосредоточиться исключительно на человеке, которому должны помогать. Лишь такая собака способна пройти испытание.

Еще одна причина, по которой собаки не доходят до выпуска, стара как мир. Это еда. Собака, для которой пища важнее всего, все время хочет есть, и именно такие собаки очень часто отсеиваются.

Когда Джим возвращал Теренса в СПНВ, он понятия не имел, получится ли что-нибудь у этого юного пса. Мужчина знал, с чем придется столкнуться его питомцу. Инструкторам СПНВ предстояло подвергнуть Теренса многонедельным суровым испытаниям. Например, человек прятался, а потом выскакивал из укрытия, стараясь напугать пса, который должен был как можно скорее прийти в себя и вернуться к выполнению своего задания. На тренировочную площадку бросали игрушечную белку на веревочке, проверяя, сумеет ли Теренс побороть естественное для собаки искушение погнаться за этой увлекательной штуковиной. Псу показывали кошек, чтобы убедиться: он не станет гнаться за ними. А еще были кролики и множество других домашних животных, перед которыми собаки обычно не могут устоять.

Спустя три недели после того, как Джим отдал юного пса в СПНВ, позвонил один из кинологов и сказал:

— У нас есть новости.

Джим подумал, что ему звонят, чтобы объявить о провале Теренса.

— Когда мне за ним приехать? — спросил он, опережая события.

— Нет-нет, новости хорошие, — засмеялся кинолог. — Теренса отправят в Санта-Розу. Он будет псом- производителем в СПНВ.

Его сочли лучшим из лучших — собакой, предназначенной для того, чтобы давать потомство. Те немногие животные, которые удовлетворяют всем требованиям СПНВ, становятся участниками селекционной программы этой организации. Полученных в результате щенков отдают воспитателям по всей стране.

Нэпал, сын Теренса, первый в помете, конечно же, будет просто невероятным псом. Женщину, которая присматривает за Теренсом, зовут Гейл Кин. Она волонтер, выращивающий щенков для СПНВ. Ее отец — Биль Кин, автор знаменитого комикса «Семейный цирк». Он написал с дочери одного из персонажей, Дотти. Гейл живет в красивом округе Напа, и Джим понимает, что у Теренса лучший в мире дом.

Несколько дней назад Гейл прислала Джиму фотографию щенков Теренса и Алексы Второй. На снимке запечатлены лоснящиеся, черные как смоль шарики — мохнатые воплощения озорства. Их четверо. Они сидят рядком на клетчатом одеяле, опираясь на лапки, которые по-щенячьи неуклюже разъезжаются. Крайний слева — Нельсон, брат Нэпала. Он склонил голову вправо, его взгляд полон исследовательского интереса. Справа сидят Ная и Нелла, сестры Нэпала. Одна явно обещает стать милой проказницей, а у другой — самой маленькой в помете — во взгляде какое-то беспокойство.

Второй слева — Нэпал.

В нем есть кое-что особенное: он один из всех сидит совершенно прямо, высоко подняв голову и глядя перед собой, в камеру, необыкновенными глазами, в которых уже сейчас читается поразительная проникновенность.

Даже в возрасте восьми недель Нэпал так и светился любовью, преданностью и желанием служить. Во всяком случае, об этом говорил Джиму его внешний вид.

Во взгляде щенка читалось: «Я здесь ради тебя. Я рядом и готов распахнуть перед тобой свое сердце».

Джим съезжает с Семьдесят шестого шоссе, едет до поворота на Мишн-авеню, направляет свой «крайслер» налево, на подъездную дорогу «Ранчо дель Оро» и останавливается на стоянке. Вот он и возле центра СПНВ в Оушенсайде. Само здание находится всего в нескольких кварталах от позолоченных солнцем волн Тихого океана. Перед Джимом широкий вход с колоннами, а где-то за стенами с белой лепниной и роскошными пальмовыми деревьями его ждет новый питомец.

Джим паркуется и нажимает на рычаг подлокотника. Фиксаторы отпускают кресло, и теперь мужчина может развернуть его к выходу из фургона. Он открывает боковую дверцу и нажимает кнопку. Что-то пронзительно взвизгивает. Сбоку из фургончика выезжает наклонная платформа и опускается все ниже, пока не касается земли. Джим тянется к какому-то раскладному приспособлению в грузовом отсеке фургона, отсоединяет его и устанавливает боком к своему сиденью. Мужчина подтягивается на руках, пересаживается в инвалидную коляску, стоящую рядом, и выезжает из мини-фургона по наклонной платформе. Заперев «крайслер», Джим разворачивает коляску к фасаду СПНВ и готовится к встрече.

Джиму Зигфриду сорок четыре года. В инвалидную коляску он попал в девятнадцать лет, после несчастного случая. Это не помешало ему заниматься в жизни тем, чем он хотел, и, что самое важное, не остановило в стремлении помогать людям. По правде говоря, вполне возможно, что именно собственный опыт наделил Джима способностью сочувствовать людям с ограниченными возможностями.

Джим точно знает, каково им.

Вот уже больше двадцати лет он не перестает помогать людям. Сегодня — первая страница в очередной главе его жизни. Но сначала главное: даже Джиму, у которого такой богатый опыт в выращивании щенков, приходится вместе с новичками выслушать суровые наставления. Мужчина направляется в одно из учебных помещений, где старший кинолог — теперь он курирует учебную программу для щенков — готовится кратко изложить их многочисленные обязанности.

— Есть то, что делать можно. И то, чего делать нельзя, — начинает кинолог. — Помнить об этом должны вы, а не ваши собаки. Вы отвечаете за них. За их питание, за выполнение предписаний ветеринара и соблюдение режима дня. Вы будете обучать собак, пока им не исполнится восемнадцать месяцев, а потом должны отдать их нам. Что можно и чего нельзя, вы узнаете, посещая по месту жительства курсы по уходу за щенками. Занятия будут проходить каждые две недели. Для тех из вас, кто уже выращивал щенков, есть несколько новых правил, поэтому уделите немного времени ознакомлению с ними. Правило первое…

Лектор показывает пакет с кормом «Eukanuba».

— Мы рекомендуем этот корм для собак. В нем содержится все, что им нужно. Идеальная формула для собачьего здоровья. Поэтому в качестве поставщика мы выбрали именно этого производителя. Возможно, вам придется кормить своих питомцев чем-то другим, но перед тем как вернуть собак нам, пожалуйста, переведите их снова на «Eukanuba»…

К концу лекции Джим изнывает от любопытства. Ему не терпится встретиться с новым питомцем. Воспитателей выводят на красивый, девственно-чистый газон. Перед Джимом прыгают четыре комочка лоснящейся шерсти, заключенные в переносной манеж. Ветеринары СПНВ отлучили их от матери, искупали и тщательно подготовили к тому, чтобы отдать сегодня инструкторам.

Щенки очень похожи друг на друга. И почти одинаково обворожительны.

Иными словами, они выглядят безупречно.

Джим рассматривает четырех щенков, пытаясь угадать, кто из них Нэпал. Один тут же отводит взгляд. Он сидит с несчастным, вымученно покорным видом, пока другой жует его ухо. У Нэпала брат и две сестрички. Джим предполагает, что ухо жует одна из девочек. И каким-то образом догадывается, что щенок с завораживающим взглядом, щенок, которого невозможно не полюбить, — Нэпал.

Стандартная конструкция инвалидной коляски не позволяет легко ездить по траве. Тонкие колесики, предназначенные для езды по твердой поверхности, вязнут в земле. Джим терпеливо ждет в своей коляске, протянув к Нэпалу руку. Щенок ковыляет вперед. Его лапы слишком длинные и неуклюжие для такого крошечного очаровательного шарика. Джим наклоняется и треплет щенка там, где, как ему кажется, собаке должно быть особенно приятно — по бархатистым складочкам кожи сразу за ушами. Взгляды человека и пса встречаются.

— Твой папа будет очень тобой гордиться. Очень-очень. Ты это знаешь?

У Нэпала подергивается голенький прутик хвоста. Щенок смотрит на своего нового друга снизу вверх, и перед этим взглядом невозможно устоять.

Джим поражен. Ему кажется, что этот взгляд прекрасно ему знаком, ведь Нэпал невероятно похож на своего отца. И внешностью, и характером, и повадками этот крохотный щенок — точная копия Теренса.

«Ничего себе! Да их почти невозможно отличить!»

Попрощавшись с собравшимися, Джим ведет своего нового питомца на парковку, думая, что следующие шестнадцать месяцев будут повторением того чудесного времени, когда он растил Теренса. Ему не терпится приступить к своим обязанностям.

Приблизившись к пассажирской двери «крайслера», Джим открывает ее и, шепотом успокаивая Нэпала, берет его на руки и сажает в специальный дорожный контейнер. Контейнер привязан к сиденью, так что можно не опасаться, что со щенком что-нибудь случится по дороге в его новый дом (это на тридцать миль южнее того места, где они сейчас находятся).

Затем Джим подъезжает к боковым дверям, выдвигает платформу и сильными руками направляет коляску вверх. Оказавшись в салоне машины, он приподнимается на руках и пересаживается на водительское сиденье.

Это автомобиль с ручным управлением, поэтому многие действия — торможение, добавление скорости, переключение передачи — должны были бы выполняться ногами, но в данном случае для этого есть кнопки, расположенные на руле. Джим складывает коляску и закрепляет ее внутри салона, а потом, ободряюще взглянув на щенка, выезжает с парковки и возвращается на дорогу «Ранчо дель Оро». По пути домой мужчина испытывает огромное счастье: он получил на воспитание нового Теренса. Но вряд ли Джим понимает, что привяжется к этой собаке гораздо больше, чем к предыдущим своим воспитанникам.

Глава третья

В Хизердейле, пригороде Далласа, штат Техас, было восемь утра, и звонок раздался как гром среди ясного неба.

Патти Морган готовилась к обычному рабочему дню, когда в ее пятикомнатном доме задребезжал телефон. Патти решила, что в такое время суток могут звонить лишь с работы. Она сняла трубку. Дело совсем не касалось работы. Звонил командир ее сына.

— Мэм, я должен сообщить вам, что ваш сын пострадал в ДТП. Он был на задании в Южной Америке и получил очень серьезные травмы.

Патти в ужасе поднесла руку к губам.

— О господи… Господи… Нет.

Они с Майком, ее мужем, даже не знали, что их сын на службе. За много лет они привыкли к тому, что Джейсон пропадает в каких-то загадочных местах, но никогда не могли бы сказать, идет ли речь о боевых операциях. По очевидным соображениям безопасности Джейсон не склонен был посвящать их в это.

— Мэм, послушайте, пожалуйста, — произнес голос в трубке, — у него очень серьезные травмы. Предположительно, есть угроза для жизни. Сейчас он в Кито, в Эквадоре, но мы делаем все возможное, чтобы отправить его домой. Мэм, мы будем держать вас в курсе.

Последних слов Патти не услышала — она с ужасом начала осознавать, насколько все серьезно. Когда звонивший повесил трубку, женщина сделала единственное, что пришло в голову: набрала номер мужа.

— Джейсон попал в аварию, — выпалила она, едва он поднял трубку. — Мне сказали, что состояние у него тяжелое и даже возможна угроза для жизни. Майк, что делать?

Майк находился в центре Далласа. Там был офис совместного предприятия — агентства недвижимости, принадлежавшего ему и его компаньону, Джиму Лейку-старшему. Майку никогда бы и в голову не пришло, что с его сыном может случиться нечто подобное. Дело было еще до 11 сентября, мир был более спокойным, и Америка не участвовала ни в каких крупных конфликтах.

— Где он сейчас?

В голосе Майка слышался характерный для Техаса грубоватый акцент.

— Сказали, что в каком-то Кито, в Эквадоре.

— Ладно. Я еду домой. А потом в Кито, где бы, черт возьми, ни находилось это место. Так поступил бы любой отец.

Патти позвонила Джули, сестре-близняшке Джейсона. Они родились с разницей в несколько минут, и связь между ними была очень сильна. Патти повторила дочери то, что рассказала мужу, и Джули подтвердила ее худшие опасения.

— Ох, мама… Знаешь, я этой ночью почти не спала. У меня было очень-очень плохое предчувствие. Как будто должно случиться что-то страшное. Я до утра ворочалась в постели.

Джули сказала, что уйдет с работы пораньше и поедет прямо домой.

Узнав, что дочь сегодня не спала из-за плохих предчувствий, Патти испугалась еще сильнее.

Сама Патти в тот момент не могла знать, что именно произошло с Джейсоном, но если Джули почувствовала неладное, на это были причины. Патти окончательно растерялась. Ее мир разваливался на куски. Ей сказали, что Джейсон получил серьезные травмы, но больше она ничего не знала. Сын был где-то далеко от дома, в чужой стране, о которой никто из них понятия не имел. На Патти накатывала тревога, и, начав молиться, женщина почувствовала полнейшее бессилие.

Что ей делать? Сидеть у телефона в надежде услышать звонок? У Патти тоже было собственное дело — частная медицинская практика. Она лечила расстройства речи, в основном у людей с инвалидностью. Патти быстро приняла решение: заехать на работу и сказать, что какое-то время ее не будет. Затем нужно обзвонить пациентов и их тоже предупредить. По крайней мере, это поможет ей хоть чем-то занять свои мысли.

Когда Патти все уладила и вернулась домой, Майк был уже там. Он собирал вещи и заказывал билет на самолет, летевший в Кито, столицу Эквадора.

Майк обвил руками свою миниатюрную белокурую жену, крепко прижимая ее к себе.

— Дорогая, я понимаю, что это огромное потрясение. Эта неизвестность… Но там ведь наш сын. И я знаю — просто знаю и все, — что должен быть рядом с ним. Я нужен ему.

Не успел Майк договорить, как зазвонил телефон. Взяв трубку, мужчина попытался придать голосу непоколебимую уверенность, хотя это было последнее, что он на самом деле чувствовал.

— Майк Морган слушает.

— Мистер Морган, это полковник Фанк, командир Десятой эскадрильи метеорологической службы. Насколько я понимаю, жена уже рассказала вам о несчастном случае с вашим сыном. Проблема в том, что есть определенные обстоятельства, которые не позволяют нам в данный момент отправить его домой. Но я хочу сообщить вам, что генерал Питер Шумахер, старший по спецоперациям, держит это дело под личным контролем. Мы ищем самолет, на который можно погрузить БИТ.

БИТ — это блок интенсивной терапии. Фанк говорил о самолете, способном перевозить оборудование для поддержания жизни. Майк знал об этом по собственному опыту военной службы.

— Полковник, я хочу сообщить вам, что сам служил в авиации, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже. — И понимаю, как это сложно. Я собрал вещи и готов вылететь в Кито, чтобы быть рядом с сыном.

— Мистер Морган, оставайтесь на месте. Мы готовим вашего сына к эвакуации. Его хотят оперировать в Эквадоре, но мы этого не допустим, нужно сначала вывезти его из этой страны. С ним военные. Поверьте мне, мы позаботимся о вашем сыне. Мы привезем его домой. У нас два врача, три медсестры и полковник. У меня будет два экипажа, так что мы сможем без остановок долететь до Кито, заправиться там и вернуться на базу «Келли Филд», а уж оттуда рукой подать до медицинского центра «Уилфорд Холл». Мы отправляемся за вашим сыном, и никто не сможет поставить наши действия под сомнение и воспрепятствовать нам. Так что просто ждите. Мы делаем все возможное и невозможное, чтобы вернуть вашего сына домой.

Поблагодарив полковника, Майк повесил трубку. Он успел сообразить, что если все же полетит в Эквадор, то эвакуационный самолет, пожалуй, обгонит его. Возможно, он даже разминется с сыном в небе, а это только лишняя потеря времени. Так что разумнее всего было не суетиться и ждать.

Проблема заключалась в том, что Майк с женой, и Джули, и еще Джон, старший брат Джейсона, которому Патти тоже позвонила, должны были чем-то заполнить время. Чем же они могли заняться, ожидая хоть каких-то новостей?

Им позвонили посреди бессонной ночи.

Джейсона удалось взять на борт, и посадка на авиабазе «Келли» была назначена на шесть часов утра. Его везли самолетом без опознавательных знаков и сразу после посадки должны были доставить в «Уилфорд Холл», в отделение интенсивной терапии. Таким образом, у Майка, Патти и Джули оставалось шесть часов на то, чтобы доехать из Далласа на восток Сан-Антонио, в «Келли». Триста миль по I-35. Если выехать прямо сейчас, они как раз успеют.

К счастью, жене и детям Джейсона выделили отдельный самолет, который доставит их в больницу, так что там должны были собраться все, в ком нуждался раненый.

Джули взяла с собой маленького сына, Коннора. Морганы побросали в чемоданы кое-какие вещи, уложили спящего Коннора во внедорожник, погрузили багаж и выехали в ночь. В пути все были напряжены и молчаливы. Состояние Джейсона военные описали как «тяжелое, с множеством внутренних повреждений». По правде говоря, семья даже не знала, застанет ли его живым.

Теперь ими начала овладевать паника. Склонившись над рулем внедорожника, Майк — рослый, грубоватый, усатый, чистокровный техасец — думал о том, что у него есть козырь в рукаве. Когда он служил в авиации, его база располагалась в Лэкленде, совсем рядом с «Келли». Майк решил срезать путь. На внедорожнике можно проехать в Лэкленд, а оттуда рукой подать до взлетно-посадочной полосы «Келли». Это означало, что они смогут встретить Джейсона сразу после приземления.

И действительно, когда Майк въехал на своем большом внедорожнике в Лэкленд, Патти заметила, как над взлетно-посадочной полосой снижается белый джет «Гольфстрим» без опознавательных знаков. Майк притормозил возле ограды, и сквозь проволочную сетку они смотрели на то, как самолет садится. Навстречу ему выехали две военные машины скорой помощи. Трем наблюдателям оставалось лишь гадать, действительно ли Джейсон прилетел на этом самолете. Они смотрели, как машины скорой помощи приближаются к джету. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем из самолета вынули кого-то подсоединенного к кислородному аппарату, но Майку наконец удалось различить двое носилок с людьми. Носилки погрузили в разные машины скорой помощи. Семья Морган была слишком далеко, чтобы увидеть, кто лежал на носилках.

Когда под вой сирен и вспышки мигалок машины скорой помощи тронулись в путь, Майк завел двигатель и отправился следом за ними. Ему удалось подъехать на массивном, неуклюжем внедорожнике к входу в медицинский центр «Уилфорд Холл». В то время там остановились две машины скорой помощи.

Никто из членов семьи Морган не был готов к тому, что им предстояло увидеть.

Майк, Патти и Джули выскочили из автомобиля как раз в тот момент, когда из первой скорой помощи выгружали носилки. К ним был привязан человек, залитый кровью. На его шею была наложена шина, от головы расходился пучок дыхательных трубок.

Человек был совершенно неподвижен; слышно было зловещее хлюпанье и пыхтение дыхательной машины — казалось, только она и поддерживает работу его легких.

На носилках лежал Джейсон.

Патти чуть не упала в обморок. Одна из ее школьных подруг однажды была подключена к аппарату искусственного дыхания. Его называли железными легкими. Вид машины, поддерживавшей дыхание Джейсона, вызвал у Патти очень яркие воспоминания. Оказалось, что ее сын в гораздо более тяжелом состоянии, чем она думала. Женщина была больше не в силах сдерживать тревогу и панику. Ей стало очень плохо.

Когда медики с носилками побежали в отделение интенсивной терапии, Майк закричал:

— Джейсон! ДЖЕЙ-СОН!

Но ответа не последовало.

— Джейсон! — отчаянно крикнула Патти, задыхаясь.

И каким-то образом ей удалось докричаться до него.

Не веря своим глазам, члены семьи Морган увидели, как распростертый на носилках человек поднял палец, пытаясь ответить. А потом носилки исчезли за двустворчатыми дверями.

Шевеление пальца было едва ли не единственным доказательством того, что Джейсон еще жив.

Майка, Патти и Джули провели в приемное отделение интенсивной терапии. «Уилфорд Холл» — военное учреждение, но его персонал носит такие же белые халаты и головные уборы, как и медики в обычной больнице. Майк вцепился в одного из сотрудников центра и заявил, что должен увидеть сына.

— Простите, сэр, но в данный момент это невозможно. Как только мы его осмотрим и его состояние стабилизируется, вы сможете войти к нему в палату. Но не сейчас. Угощайтесь кофе. Можете перекусить и…

— Перекусить?! — взорвался Майк. — Это последнее, о чем сейчас думает моя чертова голова!

Обычно Майку всегда хотелось есть, когда он нервничал. «Жую, чтобы успокоиться», — говорил он. У Патти все было наоборот: во время стресса она теряла аппетит. Но сейчас Майк не мог переварить даже мысль о еде. Он чувствовал себя отупевшим. Эмоционально оглушенным. Он мог сосредоточиться лишь на одном: на своем сыне.

Минуты ожидания переросли в часы. Майк и Патти выбились из сил еще до приезда в госпиталь. Им предстоял долгий день в начале долгого-долгого лета.

А тем временем Карла, их невестка, отправлялась в трудный путь: ей нужно было добраться до госпиталя с тремя маленькими сыновьями. Военные выделили жене и детям Джейсона жилье прямо на военной базе. Майк пытался помочь Карле организовать поездку, но ей, конечно, будет нелегко добираться с тремя детишками, старшему из которых не было и четырех лет.

Морганы ждали два, четыре часа, а им так ничего и не говорили. Они видели только, как Джейсона вынесли из машины скорой помощи. И лишь чудо — движение его пальца — позволяло верить в то, что он еще жив. Это была настоящая пытка. Но на каждый вопрос Майк получал один и тот же ответ: у Джейсона очень много травм, поэтому для стабилизации его состояния предстоит проделать невероятно большую работу.

Наконец к Морганам вышел главный хирург. Он собрал Майка, Патти и Джули в холле, примыкавшем к приемному отделению интенсивной терапии, и сказал:

— Мистер и миссис Морган, ваш сын серьезно пострадал. У него сломан позвоночник и повреждена нервная система. Коллапс одного легкого, а другое функционирует лишь частично. Пробита селезенка. Травм столько, что мы даже не знаем, все ли из них обнаружены. Возможно, поврежден мозг.

— Но… Когда мы сможем увидеть Джейсона? — выдохнула Патти.

— Не сейчас, — покачал головой хирург. — Как я уже сказал, ваш сын получил очень серьезные травмы. Мы пытаемся стабилизировать его состояние и продолжаем обследование. Нам нужно сделать еще несколько рентгеноскопий, ультразвуковых исследований и анализов.

— Как сильно пострадал его позвоночник? — прошептала Патти.

Глядя в пол, хирург сказал:

— Мне очень жаль, но ваш сын никогда больше не сможет ходить.

Патти сдавленно вскрикнула. Она не упала лишь потому, что Майк подхватил ее. Эмоции, сдерживаемые последние несколько часов, вырвались наружу. Будучи специалистом по расстройствам речи, Патти по многу часов работала с людьми, парализованными из-за травм спины, поэтому знала, какое будущее может ожидать ее сына.

— У него сломан позвоночник, и перелом полный, — продолжал хирург, но Патти уже не слышала его слов. — Разорваны нервы спинного мозга. Неполный перелом означал бы, что ниже поврежденной зоны человек еще сохраняет некоторую подвижность. А при полном переломе… Боюсь, ваш сын никогда не сможет ходить. Кроме того, как я уже говорил, возможно, есть и другие травмы, которых мы еще не обнаружили…

Майк зарылся лицом в волосы жены. Такого он не мог себе представить даже в минуты самого черного отчаяния.

— Пока мы занимаемся лишь травмами, которые угрожают жизни вашего сына, — продолжал хирург. — Это главное: помочь ему выжить.

— Можно хотя бы войти к нему? — в двадцатый раз спросил Майк.

— Пока нет, — покачал головой хирург. — Как только появится такая возможность, мы вас пригласим.

Казалось, ожидание будет вечным.

Наконец родственников впустили к Джейсону. Они вошли в палату интенсивной терапии, словно в тумане, и увидели тело, утыканное бесчисленными трубочками и капельницами и окруженное какими-то аппаратами. Конечно, теперь и речи не могло быть о том, чтобы Джейсон поднял палец.

— Он в коме, и мы боимся, что поврежден его мозг, — начал объяснять кто-то из медиков. — Нам не удается установить с ним контакт. Мы задавали ему вопросы, он молчит, пожимали руку — никакого ответного движения…

Всю ночь Майк, Патти и Джули урывками дремали в приемной. На рассвете они вышли на улицу посоветоваться. Ранним утром солнце уже грело вовсю, но не могло разогнать холод в их сердцах. Это был день черного отчаяния.

Патти уже пришла в себя и знала, что нужно делать. Она должна была оставаться рядом с Джейсоном, сколько бы времени это ни заняло. Тогда она приняла одно из самых сложных решений в своей жизни; впрочем, в свете происшедшего оно было простым и очевидным. Патти решила оставить работу и передать своих пациентов другим специалистам.

Ее пациентами были дети и взрослые, страдавшие серьезными нарушениями. И Патти любила свою работу. Она сотрудничала с психологами, медсестрами, терапевтами и физиотерапевтами. Но сейчас она нужна Джейсону. Патти собиралась быть с ним, пока он не поправится настолько, чтобы можно было забрать его домой. Это означало, что ей придется отказаться от собственного дела, которому она отдала сорок лет жизни. Патти рассказала Майку, что у нее на душе.

Это решение было еще более сложным, чем может показаться на первый взгляд. В тот период у родителей Джейсона не было других доходов, кроме заработка Патти. С 1987 года, когда рухнул техасский рынок недвижимости, Майк и Джим Лейк-старший вкладывали все заработанные деньги в бизнес, а это означало, что они не могли взять себе ни цента. Однако Майк, ни секунды не колеблясь, одобрил решение Патти. Они понятия не имели, как будут жить дальше — просто знали, что поступить нужно именно так.

После мучительной бессонной ночи, когда Джейсон, искореженный, переломанный, лежал в коме, Майку позвонил его компаньон. Джим Лейк-старший тоже был в больнице — ему должны были сделать операцию по пересадке сердца. Но до него дошли слухи о несчастье, случившемся с Джейсоном, и он решил позвонить.

— Майк, я просто хотел тебе сказать, что мы в офисе обо всем позаботимся, — произнес Джим, задыхаясь. — Оставайся с сыном сколько потребуется, пока все не уладится. Его жизнь сейчас важнее всего. Удели ему время и не торопись возвращаться. Это приказ!

Майк чуть не расплакался. Кем был Джим, чтобы ему приказывать? Но именно в тот момент их семье был нужен такой верный друг.

Глава четвертая

Джим Зигфрид подъезжает на своем «крайслере» к многоквартирному жилому комплексу: сто сорок четыре почти одинаковые квартиры с видом на холмистый пейзаж. Местность тут абсолютно не городская. Холмы, зеленые массивы и дорожки парка «Сикамор-каньон». «Я живу в лесной чаще на краю света», — говорит порой Джим. И он точно знает, что Нэпалу здесь очень понравится.

Двор у Джима несколько отличается от соседних: он занимает площадь двенадцать на двенадцать метров и почти полностью забетонирован. Здесь много пологих спусков. Они нужны для того, чтобы легче было передвигаться. Выбравшись из фургона, Джим не смог бы попасть в дом, если бы там была обычная лестница: в инвалидной коляске по ступенькам не проедешь.

Все по порядку. Сначала главное. Джим показывает Нэпалу его новый дом. Места здесь не так уж много, поэтому любопытный комочек быстро успевает все осмотреть. По оценкам Джима, много места Нэпалу не понадобится. Джим живет один. Или, во всяком случае, жил один. Теперь все изменилось. Теперь их двое: Джим Зигфрид и Нэпал Второй. Но мужчина не забывает о том, что этого третьего щенка, взятого на воспитание в СПНВ (перед Теренсом была еще одна собака), ему придется выращивать целиком и полностью самому.

Познакомив Нэпала с домом, Джим показывает собаке место для питья и приема пищи — прямо возле черного хода. Именно там он кормил и поил двух предыдущих собак. Других домашних любимцев у Зигфрида нет. (Хотя, конечно, и Нэпала нельзя назвать домашним любимцем.) Тут просто нет места, чтобы разместить кудахчущий, чирикающий, пищащий, мяукающий и лающий зверинец. Да и вообще — за порогом полно койотов, кроликов и рысей.

Джим на коляске подъезжает к кладовой и берет пакет с кормом «Eukanuba». Поставив пакет на колени, мужчина приближается к кухонному шкафчику, выдвигает ящик, достает ножницы и разрезает упаковку, из которой доносится насыщенный мясной запах сухого корма.

Джим смотрит на Нэпала.

— Ну что, малыш, перекусим?

Он похлопывает по упаковке у себя на коленях.

— «Eukanuba». «Eu-ka-nu-ba». Понял? Еда для Нэпала.

Мужчина показывает на себя.

— А я — Большой Джим. Я ни в коем случае не буду это есть. Правило номер один для тебя: ни в коем случае не есть человеческую еду. Ни в коем случае. Никогда. Это один из главных запретов. Понял?

Нэпал сидит перед Джимом и невероятно внимательно смотрит на него своими большими глазами. Вид у щенка такой, что устоять перед ним просто невозможно. Он слегка шевелит ушами, словно говоря: «Послушай, Большой Брат, повтори мне это».

— Ни в коем случае не есть человеческую еду, — повторяет Джим.

Он достает из холодильника пачку сосисок.

— Ничего такого не есть, понятно? Человеческая еда под большим запретом.

Джиму кажется, что Нэпал кивнул в знак согласия: «Да. Я понял. Не волнуйся. „Eu-ka-nu-ba“ вполне подойдет». Черт возьми, у мужчины такое чувство, будто он знаком с этой собакой всю жизнь!

Если пес нарушит правило о человеческой еде, СПНВ откажется от него. Собака, пропадающая целый день у холодильника и выпрашивающая объедки со стола, ни за что не сможет пройти испытания.

Джим насыпает немного сухого корма в металлическую мисочку. Маленькие круглые гранулы ритмично ударяются о дно. На миске, оставшейся в наследство от Теренса, нет ни пятнышка. Джим старательно вымыл и вычистил ее утром. Он будет мыть и дезинфицировать ее после каждого приема пищи, чтобы Нэпал не подхватил никакой инфекции. Человек не захотел бы есть из грязной тарелки, и от воспитателей щенков требуют, чтобы собаки усвоили то же самое. Джим зорко, словно сокол, наблюдает за тем, как Нэпал обнюхивает свой первый обед. Это лакмусовая бумажка: если собаке грустно и неуютно в новом доме, она не станет есть. Джим видит, что Нэпал берет в свою маленькую пасть одну хрустящую гранулу и разгрызает ее, мотая крошечной головенкой… А потом глотает.

После того как щенка отлучили от матери, его кормят только «Eukanuba», поэтому вкус и запах корма ассоциируются у него с жизнью, любовью и домом. А еще — с определенным временем. Насколько можно судить, в данный момент у Нэпала все в порядке.

Впервые за его недолгую жизнь щенка разлучили с братом и сестрами. Он один в незнакомом месте, с каким-то парнем, который ездит в кресле на колесиках. Однако похоже, что Нэпала все это не смущает.

Закончив есть, щенок получает первую награду — низкокалорийное лакомство для собак «Charlee Bear». Ключевое слово — «низкокалорийное». У Джима в кармане всегда есть горсть «Bear Crunch». Дело в том, что воспитывать собаку для СПНВ можно только с помощью положительного подкрепления. Хвалишь ее особенным голосом, специально для этого предназначенным, и даешь угощение.

Когда дело касается щенка для СПНВ, обучение начинается с того момента, когда ты его взял, и продолжается семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. В день Джим может давать Нэпалу дюжину или больше порций лакомства. Каждый «Charlee Bear» — словно молочный коктейль для собаки. Разница в том, что он содержит всего три калории. Джим может давать их Нэпалу, совершенно не беспокоясь, что пес потолстеет. Быть сопровождающей собакой — тяжелая работа, и животные должны быть в идеальной форме.

Джим берет «Bear Crunch» и протягивает Нэпалу.

— Хороший пес. Хороший мальчик. Возьми, это тебе.

Щенок колеблется всего лишь долю секунды. У Джима на руках перчатки без пальцев «Valeo Meshback». Обычно их используют для фитнеса и силовых упражнений. Каждый раз, когда Джиму нужно куда-нибудь переместиться — если он не за рулем, — ему приходится хвататься за ободки колес своей коляски и напрягать руки. Перчатки нужны для того, чтобы на коже не появились волдыри.

Нэпал обнюхивает перчатку. Он явно не привык к тому, чтобы люди носили такое на руках. Но перед запахом «Bear Crunch» невозможно устоять. Щенок протягивает переднюю левую лапку, цепляется крохотным коготком за ткань перчатки, чтобы рука Джима не двигалась, и, склонив голову набок, хватает лакомство.

Джим смеется. Ощущение такое, будто он только что пожал лапу своей новой собаке. Несомненно, это самый милый щенок из всех, что когда-либо переступали порог его дома. Джим протягивает руку, чтобы почесать у Нэпала за ушками, но пес осторожно поворачивается так, чтобы подставить именно то место, которое нужно гладить и ласкать — прямо под нижней челюстью.

Джим снова смеется.

— Ага, я понял. Тебе приятно, когда гладят здесь, да, малыш?

Нэпал не отвечает и не двигается. В зубах у него «Bear Crunch», его гладят под нижней челюстью — он сейчас на седьмом небе от счастья.

С угощением покончено, и Джим решает, что самое время привести щенка в порядок. Выкатившись из кухни, он берет инструмент для вычесывания собак. Это щетка с металлическими зубцами, расположенными под прямым углом, насаженная на твердую пластмассовую рукоятку. Джим протягивает ее Нэпалу.

— Это фурминатор. Фур-ми-на-тор.

Улыбнувшись, мужчина проводит рукой по лысеющей голове.

— Кажется, мне нужно этим воспользоваться, а то я что-то линяю!

Джим выезжает на задний двор, ведя за собой Нэпала на тоненьком поводке. У щенка синий ошейник с двумя металлическими жетончиками. Они позвякивают при каждом движении. Первый — стандартный жетон СПНВ. С одной стороны — номер, 001456. С другой выбито: «Калифорнийские собаки-помощники».

Второй жетон выполнен в форме косточки. На нем выбита кличка щенка — Нэпал Второй — и номер телефона Джима. Если есть Нэпал Второй, значит, в СПНВ был и его предшественник. Часто клички собакам дают спонсоры проекта. Похоже, кличка «Нэпал» нравится кому-то из спонсоров, но что она на самом деле означает — не знает никто.

Джим наклоняется, берет Нэпала и сажает его себе на колени. Осторожно проводит фурминатором по спине щенка, от холки до хвоста. На щетке остаются блестящие комочки шерсти.

Нэпал извивается и вздрагивает, и Джим понимает, что щенку нравятся эти долгие ласковые поглаживания. Когда вычесывание окончено, мужчина проводит по шерсти пса обычной щеткой. Теперь шкурка у Нэпала гладкая и блестящая, словно темный шелк.

Затем Джим берет специальную зубную щетку, которая надевается на палец, и, добавив тонкую струйку зубной пасты, приступает к следующей процедуре: нужно почистить Нэпалу зубы. По мнению Джима, хорошо выращивает щенков прежде всего тот, кто тщательно за ними ухаживает. Настоящий специалист посвящает этому дополнительно пять процентов времени, средств и усилий — именно это превращает человека и собаку в команду, которая способна победить весь мир. Вычесывание — важная часть этих пяти процентов. Если не вычесывать пса регулярно, шерсть у него потускнеет. Он будет постоянно вылизывать свою шкуру, пытаясь ее очистить, и в его желудок начнут попадать комья шерсти. Но главное в другом: вычесывание — это физический контакт, который необходимо установить с собакой. А еще, как уже было упомянуто, это способ поддерживать пса в наилучшей форме. Сюда же относится чистка зубов и ушей, а также подрезание когтей, чтобы они не застревали в трещинах на тротуаре.

Каждому специалисту по выращиванию собак нравится эта возня. Вычесывание — это нечто обыденное, но совершенно необходимое.

К тому времени, когда собаку передадут хозяину — если этот момент когда-нибудь настанет, — пес вроде Нэпала будет стоить примерно пятьдесят тысяч долларов. Это будет одно из наиболее хорошо обученных животных в мире. И Джим абсолютно уверен, что Нэпал пройдет все испытания и достигнет главной цели: получит возможность изменить чью-то жизнь.

Джим недавно поставил перед собой особую задачу. Он решил вырастить для СПНВ пять собак (Нэпал — третий по счету), а потом подать заявку на собственную собаку-помощника. У Джима парализованы нижние конечности. Он прикован к инвалидной коляске и живет один, так что если он выпадет из коляски, никто не сможет помочь ему подняться. Кроме того, любовь к собакам у Джима в крови. Следовательно, он — идеальный кандидат на получение помощника от СПНВ, но Джим планирует обратиться за собакой только в том случае, когда действительно не сможет без нее обойтись. Ему предстоит вырастить еще трех щенков (вместе с Нэпалом), а это займет четыре с половиной года. И даже больше, учитывая то, что будут и перерывы. К тому времени Джиму будет за пятьдесят. С годами его состояние лишь ухудшится и собака-помощник станет ему более необходима.

Выше уже упоминалось о том, что вручение собаки маленькому мальчику с аутизмом и церебральным параличом открыло Джиму глаза: он понял, что означает для человека иметь хорошо обученного пса-помощника. Вообще-то это животное будет в первую очередь другом, который всегда рядом. Печальный факт: на такого ребенка неизбежно пялятся, избегают его. Ему тяжело обзавестись приятелями. Но хорошо обученный пес-компаньон от СПНВ — самый лучший, самый верный друг. С четырьмя лапами. И теперь внимание людей привлекает не болезнь мальчика, а его собака. Это всегда срабатывает. Если чудесная, умная, потрясающая собака способна так преданно любить этого ребенка, другие дети чувствуют, что и они могут испытывать к нему симпатию.

Джим искренне переживает за мальчика. Причины этого кроются в его собственном далеком детстве. Младший брат Джима, Дэнни, родился с синдромом Дауна. Выходя с Дэнни из дому, Джим вынужден был мириться с тем, что другие дети таращатся на его братишку, показывают на него пальцем, говорят колкости и даже дразнят его. Во всяком случае, он старался с этим смириться. На самом деле Джиму это так и не удалось: кровь закипала у него в жилах.

Первой собакой, которую Джим воспитал для СПНВ, стала Джиджи Четвертая, роскошный, холеный ретривер; окрас его шерсти напоминал сплав меди с золотом. Джим очень любил собак, поэтому думал, что ему известно все об их воспитании. В действительности ему не было известно абсолютно ничего. Он знал, как кормить и выгуливать пса. Ну, наверное, правильнее сказать, что он знал, как ездить в кресле на колесах вместе с псом. А вот когда речь зашла о том, чтобы правильно дрессировать и воспитывать собаку, опыт с Джиджи показал, что на самом деле Джиму нужно очень многому научиться. Это было утратой иллюзий. Пришлось с азов пересматривать свое общение с собаками. Особенно тяжело ему было, когда Джиджи не прошла испытаний. В этом никто не был виноват: Джиджи провалилась из-за собственной невнимательности. Она любила бегать — это свойственно многим золотистым ретриверам, — и было невозможно избавить ее от этой привычки. Джим все перепробовал, но Джиджи было не остановить, особенно если рядом появлялось что-то, за чем можно было погнаться. В СПНВ тоже сделали все, чтобы она успешно прошла курс, но в конце концов стало очевидно: Джиджи просто не желает быть собакой-помощником. Она хотела бегать, вот и все.

Джиджи пристроили к другу Джима, отцу еще одного волонтера, выращивавшего щенков. Он пожертвовал СПНВ тысячу долларов, а взамен получил чудесную, ласковую, прекрасно обученную, послушную и очень подвижную собаку. Повезло ему.

И все-таки Джим не мог отрицать, что был разочарован, когда его первая собака провалилась. С другой стороны, это его не обескуражило.

Теренса Джиму дали через две недели после известия о том, что Джиджи не сможет пройти курс. Можно было бы счесть это дурным знаком. Однако Теренс с самого начала повел себя иначе, нежели Джиджи. Та всегда легко отвлекалась (ведь ей хотелось бежать, гнаться за кем-то), а вот второй его питомец был внимательным и сосредоточенным, и поэтому Джим решил, что у него все получится. И у Теренса действительно получилось: он стал собакой-производителем, и его потомкам предстояло помогать детям и взрослым по всей стране.

И вот появился Нэпал.

Первый прекрасный день, который Джим провел вместе со своей новой собакой, закончился, солнце село за горизонт. Вычесав Нэпала, Джим решил, что пора спать.

Мужчина заранее устроил в своей спальне маленький закуток. Теперь он осторожно укладывает туда Нэпала и закрывает дверцу. Потом повторяет маневр, с помощью которого выбирался из «крайслера»: останавливает коляску возле постели и, подтянувшись на руках, перебирается туда. Коляска остается в пределах досягаемости. Сегодня ночью будет нелегко, и она ему еще понадобится. Дело в том, что, как уже говорилось, Нэпал впервые оказался в разлуке с братиком и сестричками. Никогда раньше он не спал один, без теплых комочков, свернувшихся рядом. Джим знает, каково ему придется. Нэпалу будет одиноко и страшно. Скорее всего, он будет хныкать, призывая свою пропавшую семью: «Где вы?»

Джим готов к такому повороту событий. Он должен приучить Нэпала к «конуре» — так в СПНВ называют место для содержания собаки. Это первый этап привыкания к месту: собака должна запомнить, где ей нужно спать. Нэпал, кто бы ни стал в конце концов его хозяином, будет спать в чьей-то комнате и должен быть всегда готов прийти на помощь. Но вполне возможно, что из-за болезни человека псу нельзя будет спать в его постели. Поэтому Нэпал должен привыкнуть к тому, чтобы всегда находиться на расстоянии от человека, но в то же время достаточно близко.

Конечно же, Нэпал не может уснуть. Джим слышит, как пес скребется и хнычет, и это бередит ему душу. Он оставляет щенка в «конуре» на десять минут, просто для того, чтобы начать обучение («Это твое место»), а потом смягчается. Склонившись с кровати, он открывает дверцу и поднимает Нэпала на постель.

— Что, малыш, первая ночь вдали от семьи? — шепчет мужчина. — Тяжело тебе, да? Но знаешь, у тебя ведь есть новая семья. Большой Джим здесь, с тобой, и в ближайшее время он никуда не денется. Так что успокойся. Успокойся, малыш. Успокойся.

Поняв, что убаюканный теплом его тела Нэпал заснул, Джим осторожно берет щенка и возвращает его на прежнее место.

Примерно каждые три часа Нэпал просыпается, и Джиму приходится с ним возиться. Несколько раз он сажает растерянное, ошеломленное животное к себе на колени, чтобы они могли вместе выехать в сад.

— Пора на горшок, — шепчет Джим Нэпалу, и тот рыщет в поисках подходящего места.

Взглянув в последний раз на красивое ночное небо, Джим снова берет щенка и въезжает с ним в дом. Он кладет его на кровать и начинает убаюкивать, чтобы потом вернуть в одиночество закутка.

Лозунг СПНВ: «Воспитай щенка, измени еще одну человеческую жизнь». Устраиваясь в постели, Джим раздумывает о том, какой стала его жизнь теперь, с Нэпалом.

Глава пятая

После бессонной ночи в приемном покое военного госпиталя Майк и Патти не имели ни малейшего представления, где именно остановятся в Сан-Антонио. Об отелях и речи быть не могло. И об аренде жилья тоже. Оба варианта стоили слишком дорого. На помощь им пришла Гейл, свекровь Джули. Гейл работала менеджером в компании «Skyline Properties», и случилось так, что в Сан-Антонио у них были квартиры, сдаваемые в аренду. Одна из них как раз пустовала. Утром на второй день пребывания семьи Морган в «Уилфорд Холле» Гейл позвонила и предложила им остановиться в этой квартире на любой необходимый срок.

Оставаясь в больнице, Майк, Патти и Джули ничем не помогли бы Джейсону. Они видели его и думали, что узнали о его состоянии все самое страшное. Он был жив, и, наверное, следовало радоваться уже этому. А им нужно было принять душ, поспать и восстановить силы. Майку пришлось через весь город везти их на своем внедорожнике по адресу, который дала Гейл. Они с Патти заняли одну спальню, Джули и ее маленький сын Коннор — другую. Измученная семья погрузилась в сон.

Через некоторое время Патти разбудили голоса, доносившиеся с балкона. Квартира была расположена на втором этаже, окна выходили на бассейн. Было уже за полдень. Джули сидела на балконе с Джоном, старшим сыном Морганов. Они были поглощены разговором о Джейсоне. До Патти долетали обрывки фраз.

— Нет, он снова будет ходить… будет ходить… обязательно… будет… будет… будет…

Патти прижала руки к глазам. Да, она тоже хотела так думать, но сколько бы раз ни повторяла себе это, в глубине ее души уверенности не было. Ведь хирург сказал безапелляционно: «Мне очень жаль, но ваш сын никогда больше не сможет ходить».

Они собрали семейный совет. Единогласно было принято решение: сменяя друг друга, дежурить у постели Джейсона, так чтобы при нем постоянно находился кто-то из них. Спать они могли в квартире, а питаться — в больничной столовой, так что о ночлеге и еде можно было не беспокоиться.

Джули — главный организатор и законодатель в семье Морганов — должна была составить график. Каждому предстояло в свой черед находиться у постели Джейсона, присматривать за Коннором и помогать Карле, когда она приедет с тремя сыновьями. Графика следовало придерживаться неукоснительно.

Раньше Джон всегда норовил увильнуть от выполнения домашних обязанностей. У него как раз выдалось несколько свободных недель, и он намерен был каждую секунду провести рядом с младшим братом. Джули очень ценила его желание помочь, но он должен был участвовать и в уходе за детьми.

Когда Морганы вернулись в «Уилфорд Холл», время близилось к вечеру. Казалось, что состояние Джейсона стало еще хуже, если это вообще было возможно. Он лежал абсолютно неподвижно. Врачи объяснили, что ввели его в медикаментозную кому — бессознательное состояние, которое искусственно поддерживалось специально подобранными дозами препаратов. Джейсон не подавал признаков жизни: казалось, шевеление пальца, которое они видели вчера, им просто померещилось.

Было две причины погрузить Джейсона в кому. Во-первых, он очень сильно ударился головой, не говоря уже о других травмах. Была надежда, что с помощью этого сложного медицинского процесса удастся снизить риск мозговых повреждений. Во-вторых, не следовало давать Джейсону возможность шевелиться — неподвижность должна была пойти на пользу его сломанному позвоночнику.

— Это будет продолжаться изо дня в день. Много дней, — предупредил хирург. — Его жизнь висит на волоске. Еще одно хотя бы малейшее повреждение спины может усилить последствия травм. Также есть опасность заболеть пневмонией. Если это случится… Вряд ли он выживет. И конечно же, сейчас он не в том состоянии, чтобы его можно было оперировать.

Каким-то образом Джейсон умудрился набрать в легкие столько болотной воды, что его можно было бы считать утопленником. Существовала очень большая вероятность того, что он подхватил одну из опасных легочных инфекций, которыми кишели джунгли.

Хирург обозначил вероятные прогнозы, хотя ничего нельзя было сказать наверняка. Он сообщил, что как только Джейсона можно будет перемещать, его положат на специальную кровать, которая слегка наклоняется в разные стороны — чтобы от слишком долгого лежания на спине не образовывались пролежни. Его собирались привязать к кровати, чтобы он не упал.

Семье Морган представился еще один человек — военный врач в чине капитана, участник спецопераций. Он был прислан в «Уилфорд Холл», чтобы находиться рядом с родными Джейсона и заботиться обо всех их нуждах, пока состояние раненого не стабилизируется.

Это был довольно молодой мужчина (ему едва исполнилось тридцать), одетый в военную форму.

— Я просто хочу, чтобы вы знали: я буду в госпитале каждое утро, еще до вашего приезда. И после вашего отъезда вечером я буду оставаться здесь, — сказал капитан. — Все под моим контролем. Каждое утро мне станут докладывать о том, как прошла ночь. А я стану пересказывать это вам. Я поселился здесь, рядом, и всегда буду на связи. Моя единственная задача — помогать вам и обеспечивать все, что может понадобиться Джейсону.

Майк устало улыбнулся.

— Мы искренне вам благодарны. Честное слово, мы очень ценим вашу помощь.

Быстро поняв друг друга без слов, Майк с капитаном отошли в сторону, где можно было говорить свободнее.

Майк устремил на капитана внимательный взгляд холодных голубых глаз.

— Знаете, в данный момент вы, пожалуй, действительно можете кое-что для нас сделать. Скажите мне, как мой сын получил все эти травмы? Что с ним произошло?

Капитан замялся лишь на долю секунды.

— Мистер Морган, думаю, вы имеете право это знать. Официально мне сообщили только одно: во время выполнения задания случилась авария. — Он помолчал. — А если неофициально… Джейсон и его сослуживцы были в Южной Америке, в Эквадоре… В то же время их там не было, если вы понимаете, о чем я.

Майк коснулся носа кончиком пальца.

— Секретность. Да, понимаю. Джейсон никогда не вдавался в детали, рассказывая о своей службе, и мы думали, что это именно из соображений секретности. Но как все это произошло? Столько переломов, и полные легкие болотной воды… Это в какую же аварию нужно было попасть?

Капитан подошел чуть ближе.

— Насколько я знаю, Джейсон был во внедорожнике. Машина слишком быстро ехала над ущельем, не вписалась в поворот, сорвалась и покатилась по склону. Ваш сын вылетел из автомобиля, который потом свалился на него сверху — отсюда и травмы. А нашли его в болоте.

— И поэтому у него в легких вода?

— И поэтому у него в легких вода.

Капитан бросил взгляд через плечо в сторону кабинета, в котором устроил свой штаб.

— Подождите секунду, мистер Морган. Я кое-что вам покажу. Думаю, вас это заинтересует.

Он скоро вернулся с пачкой цветных фотографий и сунул их Майку.

— Вот. Это машина, в которой ехал ваш сын. Точнее, то, что от нее осталось.

Майк поднес к глазам первую фотографию. Белый гражданский шевроле «Блейзер» во дворе какой-то авторемонтной мастерской, джунгли и горы на заднем плане. Майку вряд ли приходилось когда-либо видеть настолько искореженную машину. Фары и окна были разбиты, крыша вдавлена, дверцы вывернуты под неестественным углом.

— Мать честная! Чудо, что вообще кто-то выжил. — Майк посмотрел на капитана. — Сколько человек там было?

— Трое. Все госпитализированы. Мистер Морган, боюсь, что у вашего сына самое тяжелое состояние.

Майк пролистал оставшиеся фотографии. Он не мог понять, почему его сына выбросило из машины. Все дверцы были закрыты. Каким образом парень с габаритами Джейсона мог вылететь наружу? Но присмотревшись, Майк понял, что дверцы были подвязаны импровизированными тросами. Для транспортировки машины пришлось крепко примотать дверцы к кузову, чтобы они не открывались.

Майк представил себе, как белый «Блейзер», перекатываясь, летит на дно ущелья, наталкиваясь на деревья и скалы, а дверцы дребезжат и открываются от ударов. Людей вполне могло выбросить из машины. Наверное, именно это и произошло с его сыном. Майк тряхнул головой, пытаясь привести мысли в порядок. Последний кадр — разбитый внедорожник, проезжающий по телу его сына, — ему видеть не хотелось. Майк скользнул взглядом по номерному знаку: E MAULME. ECUADOR. GKM473.

Мужчина взглянул на капитана:

— Номера местные. Эквадорские.

Капитан кивнул на фотографии:

— Как я уже говорил, они были там и в то же время их там не было.

Потом он сказал, что, как только Джейсон придет в себя, ему нужно будет поговорить с ним наедине, чтобы «принять рапорт». Майк подумал, что капитан собирается проинструктировать его сына относительно того, что можно и чего нельзя рассказывать. Против этого Майк не возражал, он лишь хотел, чтобы Джейсон вернулся к ним, и был очень благодарен капитану за помощь и честность.

Прошел день.

Основным событием стал приезд Карлы с тремя мальчиками — вечером они наконец добрались до «Уилфорд Холла», измученные перелетами. Сразу же решили, что детям — трехлетнему Блейку, двухлетнему Остину и Гранту, которому исполнилось всего полгода, — не следует видеть отца в его нынешнем состоянии. Это могло стать для них слишком сильным потрясением. Патти сказала, что будет приходить в дом, который предоставили ее невестке военные, и присматривать за мальчиками, чтобы Карла могла время от времени посещать Джейсона. Днем мальчиков можно было отдавать в детский садик при военной базе — это помогло бы им скоротать время. Все были согласны, что с малышами лучше всего вести себя так, будто все более-менее нормально. Составили график присмотра за ними.

В тот вечер молодая женщина сидела у постели мужа, погруженного в кому, и пыталась смириться с тем, что казалось ей невозможным. Тем временем Патти привела мальчиков поиграть к бассейну. Вечер был ясный, чудесные звезды ярко горели на небе. Патти казалось, что их можно коснуться рукой, так близко они были. Несмотря на все пережитое, она была тронута этой потрясающей красотой.

Женщина посадила старшего внука, Блейка, к себе на колени и показала ему Большую и Малую Медведицу и Полярную звезду — одну из самых ярких на небосклоне. Мальчик был в восторге. Он увлеченно смотрел на небесные чудеса, и на несколько бесценных мгновений Патти удалось забыть о темной западне, в которую угодил ее сын. Это был миг волшебства для бабушки и внука, но, к сожалению, он очень быстро закончился.

Джейсон мог подхватить какое-нибудь легочное заболевание — это было основной опасностью. И именно это и случилось: он заболел пневмонией. Медики предполагали, что она развивалась постепенно, а потом резко поднялась температура — мучимое болью тело попыталось дать отпор инфекции. На следующее утро, вернувшись на свой пост в больницу, его родные увидели, что Джейсон дрожит от лихорадки и что-то бормочет, как безумный. Его уже уложили на вращающуюся кровать, и он каким-то образом почувствовал на своем теле ремни. В бреду Джейсон был уверен, что попал в плен к плохим парням. Он говорил, что его поймали РВСК и вот-вот прооперируют, чтобы продать его органы.

Сумев оторвать один из ремней, Джейсон начал выдергивать изо рта трубочки. Ворвались санитары и снова привязали его.

Следующие несколько часов Джейсон умолял Джона и Скотта, мужа Джули, помочь ему сбежать. Он говорил, что РВСК пытают его в подвале, из которого ему необходимо выбраться.

— Друг, ты должен мне помочь. Просто развяжи меня. Развяжи меня и дай уйти через окно. И когда я сбегу, обещаю, что позволю тебе снова связать меня и подсоединить все трубочки. Сейчас разрежь их, и я сбегу через окно, а потом сможешь снова их прицепить.

Джон засмеялся. Что еще ему оставалось? Если бы он не смог найти ничего смешного в этой ситуации, она сломила бы его.

— Куда прицепить их, братишка? Куда прицепить их, Джейс? Куда?

Джейсон продолжал говорить всем желающим его слушать — Джули, Джону, Майку, Патти, Карле и другим посетителям, — что его похитили и они должны помочь ему бежать. Конечно, никто из родственников не знал, чем Джейсон занимался в Эквадоре. Им даже было неизвестно, была эта операция военной или учебной. Все это казалось каким-то безумием, и они понятия не имели о том, до какой степени ужасны видения Джейсона. Но главное, они были в отчаянии, не зная, выживет ли он.

Прошло меньше недели, и Джон в первый раз пропустил свою очередь по присмотру за детьми. Он слишком долго оставался рядом с Джейсоном и забыл о других своих обязанностях. Джули была недовольна им. Она собрала семейный совет. Все расселись на площадке перед отделением интенсивной терапии, и Джули как следует отчитала старшего брата.

Джон был согласен, что заслужил это. Джули была похожа на мать — маленькая и тоненькая, но упрямая как бык (так говорил Майк).

В следующий раз, когда Джон сидел у постели младшего брата, тот начал разговаривать с кислородным баллоном, стоящим в углу палаты.

— Мы должны выбраться отсюда, — сказал Джейсон баллону. — Вынимай решетки из окна — и бежим.

Баллон ничего не ответил.

— Понимаешь, тут все в масках. Плохие парни… Маски… Они пытаются скрыть свои лица.

Баллон по-прежнему молчал.

— Ну ладно, а где же моя мама? Ты не знаешь? Где моя мама?

Баллон хранил молчание.

Джейсон некоторое время продолжал в том же духе, а потом наконец понял, что кислородный баллон вряд ли что-то ему ответит.

И тут случилось нечто невероятное. Джейсон обернулся к брату и назвал его по имени:

— Джон, там ведь никого нет? Эта штука не умеет говорить…

Джон расхохотался сквозь слезы. Он взял Джейсона за руку.

— Да, братишка, там никого нет. Это не человек. Это кислородный баллон.

Вспышка просветления была короткой. Мимолетной. Она продлилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы обменяться этими несколькими словами. Джейсон произнес два предложения. Десять коротких слов. Но это так много значило. Для Джона это было чудом, первым знаком того, что его брат сохранил рассудок.

Он вышел из палаты и направился в кафетерий, где его ждали Патти, Майк и Карла.

— Джейсон приходил в себя! — крикнул Джон. — Я сидел рядом с ним, а он повернул ко мне голову и назвал меня по имени! Он узнал меня!

Джон рассказал, как Джейсон — всего на несколько секунд — очнулся.

— Да, я хвастаюсь его успехами, — весело говорил Джон. — Почему бы и нет? Это мой брат, я люблю его!

Этот случай показался всем очень забавным. Говорить с кислородным баллоном о том, как они вместе сбегут, — да, это было в духе Джейсона. В тот момент все смеялись от радости и облегчения, и, видит Бог, этот смех был тогда им очень нужен. Юмор жизненно необходим. Он дал Морганам силы пережить то, что, казалось, пережить невозможно.

Конечно, смех быстро превратился в слезы. Семья Морган плакала, смеялась, смеялась сквозь слезы, и все это каким-то образом становилось важной частью процесса преодоления. Джейсон лежал в коме и боролся за жизнь, а его семья находила в себе силы для смеха. Говорят, смех лечит душу. Тогда, в то время он был как бы проблеском нормальной жизни, на шаг приближая обоих братьев к прошлому. У Джона и Джейсона всегда были такие отношения: они постоянно шутили, не давая друг другу спуску.

Хирург попытался вернуть Морганов к реальности:

— Даже если Джейсон что-то говорит и узнаёт людей, не думайте, что он уже выкарабкался. Это как маятник. Джейсон еще не в порядке.

Патти покачала головой, улыбаясь сквозь слезы:

— Джейсон в порядке. Он возвращается.

Джон широко улыбнулся; его глаза были полны слез.

— Конечно, он говорил всего лишь с кислородным баллоном, но ведь говорил! И, по крайней мере, не пытался пригласить его на свидание!

— Он постоянно зовет маму, — пожаловался Майк, по-техасски раскатисто смеясь. — Когда уже он соскучится по своему неотесанному бате?

Джейсон был раздавлен. Его тело с головы до пят покрывали темные фиолетово-зеленые пятна. Лежа в коме, он боролся с тяжелой инфекцией. Будучи не в состоянии говорить, он даже не мог объяснить врачам, что у него болит, а что нет. И все-таки не было ничего плохого в том, чтобы надеяться.

Почему бы не позволить надежде расцветать в темноте?

Семья Морган хотела надеяться. Ей нужна была надежда.

Что в этом плохого?

Глава шестая

На шестой день жизни-с-Нэпалом Джим усаживает его и произносит команду «сидеть», которую пес уже должен был слышать от Гейл Кин. Потом, склоняясь, Джим протягивает крохотному серьезному щенку руку:

— Дай лапу.

Нэпал на миг замирает, уставившись на нее, а потом поднимает левую лапку и протягивает ее Джиму.

Ничего себе!

Они обмениваются рукопожатием. По первому же требованию Нэпал протянул Джиму лапу. Этот песик очень быстро соображает, что от него хотят.

Джим взял двухнедельный отпуск, чтобы посвящать собаке больше времени. Утром он отправил электронное письмо Гейл Кин. Они договорились, что Джим будет писать Теренсу от имени Нэпала. Весточки отцу от сына.

Джим пишет:

«Привет, пап!

Я наконец поселился у Джима. Он забрал меня из Оушенсайда. Приехал на час раньше. Мы чудесно прокатились до его дома — здесь я теперь буду жить. Дом у него хороший, много места, можно бегать. Я пару раз ушибся — думаю, это потому, что я слишком быстро носился. Джим, кажется, не сердится на меня.

Спать одному очень странно. Джим снова и снова успокаивал и укладывал меня. Он все повторял, что я похрапываю, совсем как ты!

Теперь я немного посплю, а потом Джим покажет мне, где я могу делать свои дела.

Я очень скоро снова напишу тебе и по возможности пришлю свое фото.

Твой сын Нэпал».

Джим вслух читает сообщение Нэпалу. Кажется, оба довольны. Затем Джим нажимает «Отправить». Примерно через час приходит ответ:

«Привет, Нэпал!

Мы ждали от тебя весточки. Я рад, что у тебя все хорошо. С Джимом надежно и безопасно. Он добрый парень. Можешь на него рассчитывать — я как следует его обучил, и он сможет о тебе позаботиться. Ты нашел что-нибудь из моих старых игрушек?

Будь хорошим мальчиком, поцелуй Джима от всей своей щенячьей души и не мешай ему спать.

Твой отец Теренс (известный также как Гуфи, хотя я думаю, что заслуживаю большего уважения). P. S. Гейл через Джима передает тебе обнимашки от нас всех. Как будто он сам не догадался бы тебя обнять!»

Буквально за неделю жизни-с-Нэпалом Джиму удается приучить щенка спать в «конуре». Каждый вечер они вдвоем отправляются в спальню и Нэпал привычно устраивается в своем домике. К тому же он успел облюбовать особое место в доме Джима Зигфрида. Просто поразительно — Теренс когда-то выбрал это же место. Это джакузи-вышка — так ее окрестили Джим с Теренсом.

Посреди заднего двора у Джима стоит джакузи. По бокам — деревянные панели, а сверху — пластмассовая крышка. Теренс любил целыми днями наблюдать за окрестностями, сидя на ванне — достаточно высоко, чтобы можно было заглянуть за забор, огибающий участок. Пес царил над всем, что видел, в том числе и над парковкой: от его глаз не ускользала ни одна машина. Теренс никогда не лаял и не рычал, но ничего не упускал из виду. Когда Джиму пришлось вернуть его в СПНВ, со двора исчезла собака, смотревшая через забор. Все соседи это заметили: «Джим, куда подевался Теренс? У тебя ведь была собака?»

Забавно: тебя очень быстро начинают узнавать благодаря твоей собаке.

Нэпал хочет продолжить с того места, на котором остановился Теренс. Вот только он слишком мал, чтобы запрыгнуть на ванну. Пластмассовая крышка находится на высоте четырех футов над землей. Нэпал обнюхивает основание ванны и скребется передними лапами, словно карабкаясь на гору. Тогда Джим наконец берет его на руки и подсаживает.

Нэпал сидит на джакузи-вышке немного не так, как Теренс. Щенок задирает голову, изучая прозрачное голубое небо и широко раскрывая глаза при виде птиц. Когда они устремляются вниз и проносятся мимо него, ловя на лету насекомых, Нэпал вертит головой, следя за их пируэтами.

Однажды вечером щенок сидит на джакузи-вышке, а Джим рядом с ним, в инвалидной коляске. Солнце клонится к закату. В небе кружат птицы, ловя насекомых на ужин. Вечер обещает быть прекрасным, и Джим решает взять в доме пива. Через некоторое время он присоединяется к собаке, предлагая ей «Bear Crunch» и держа на коленях банку холодного Budweiser.

Склонив голову, Нэпал вопрошающе смотрит на своего воспитателя, словно недоумевая: «Что я сделал, чтобы это заслужить?»

— Ничего особенного, приятель, — пожимает плечами Джим. — Просто у меня свое угощение, — он постукивает по банке с пивом, — и я решил, что и тебе нужно что-то дать.

Нэпал осторожно берет «Bear Crunch» зубами, откидывает голову назад и с удовольствием жует. Затем вытягивается, положив морду на передние лапы. Иногда щенок поглядывает наверх — в небе, вскрикивая, проносятся птицы.

— Что ж, мы тут вдвоем, малыш, — задумчиво говорит Джим. — Ты и я. Думаю, что знаю все о твоей короткой жизни, а вот ты о моей ничегошеньки не знаешь. Так вот… Если ты хоть чуточку похож на своего отца, ты чертовски хороший слушатель, в этом я не сомневаюсь. У меня с детства жили собаки, всегда. Кажется, это ты и так уже понял?

Джим смотрит на Нэпала. В ответ на его взгляд щенок подергивает бровями, словно говоря: «Продолжай, я слушаю».

— Чуть ли не с рождения у меня всегда жила какая-нибудь собака, — продолжает Джим. — Я был из тех детей, что возвращаются домой со словами: «Мам, смотри, кто увязался за мной на улице!» У меня были собаки всех пород — от таксы до немецкой овчарки. Немецкую овчарку звали Гретхен. Знаешь, чем она мне запомнилась? Она была очень умной. Я говорил: «В машину». И Гретхен запрыгивала в машину. Я даже не учил ее специально, она все схватывала на лету. Сейчас, вспоминая то, что я узнал в СПНВ, я понимаю, как мне с ней повезло.

Гретхен всегда была рядом со мной. Она провожала меня в школу и встречала оттуда. Я очень любил собак и американский футбол. Я учился в школе «Сентрал Элементари» в Болдуин-парке. У нас тогда не было тренера. Мы собрались и сказали: «Тренера нет, поэтому нам придется учиться самим». И знаешь что? Мы выиграли городской чемпионат! Можешь себе представить?

Джим отхлебывает из банки.

— Я был ресивером. Четыре года играл ресивером. И знаешь что? У нас было несколько по-настоящему крутых ребят. — Он смеется. — Это я не о себе. Квотербеком у нас был Пол Макдоналд — он окончил Университет Южной Калифорнии и стал в конце концов звездой. Но, знаешь, я тоже был неплох. Неплох. Звездой, конечно, не был, но играл достойно.

Джим смотрит на Нэпала.

— Видел, как играют в американский футбол? Нет? Скорее всего, нет. Мы это исправим. — Он похлопывает по колесу своей коляски. — Наверное, ты не можешь понять, как парень, который неплохо играл в американский футбол, оказался в инвалидной коляске.

Джим смотрит на заходящее солнце и снова углубляется в воспоминания:

— Это случилось четвертого ноября тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Старшая школа «Бишоп Амат» играла со школой «Сервит Хай». Мне было девятнадцать. Я окончил «Бишоп Амат» за год до того, в семьдесят шестом. Моя девушка была чирлидером, поэтому я просто не мог пропустить ту игру!

Наслаждаясь теплом, Нэпал издает тихий, похожий на мяуканье зевок. Он смотрит на Джима: «Продолжай, я слушаю. Рассказывай дальше».

Тот, улыбнувшись, засовывает руку в карман:

— Вот. Ты хороший слушатель. Ты заслужил «Charlee Bear». Мою девушку звали Кэтрин. Кэтрин Аттила. Это была ее первая игра. Важное событие. К сожалению, мы проиграли со счетом двадцать пять — семнадцать. А дальше я буду рассказывать лишь в общих чертах, потому что мои воспоминания немного путаются. Ну, ты поймешь…

Мы возвращались с игры, и тут подъехал приятель на фольксвагене «Битл». Классная тачка. Мы с другом попросили разрешения прокатиться — совсем недалеко, только до нашей машины. Фольксваген был набит до отказа, но тот парень сказал, что мы можем запрыгнуть на подножку. И мы с другом запрыгнули, слева и справа.

Конечно, мы поступили глупо, но наша машина была совсем рядом. Что плохого могло случиться? Все было нормально, мы уже подъезжали и крикнули, чтобы Крейг — так звали водителя — притормозил. Наверное, он затормозил слишком резко. И мы с другом свалились. Он упал на тротуар, а я — под колеса едущей навстречу машины.

Джим протягивает руку, чтобы погладить Нэпала по голове, и похлопывает себя по колену:

— Хочешь сюда, малыш? Или тебе и там хорошо? Ладно. Так вот, удар машины пришелся мне в спину. — Он указывает на левый бок. — Сюда. У меня был сломан позвоночник, раздавлена селезенка и пробито правое легкое. И знаешь что? Меня отбросило на двадцать футов, а потом машина затормозила в каких-нибудь двенадцати дюймах от моей головы. Но я к тому времени уже отключился. Знаешь, начиная с того момента я мало что помню.

Джим оглядывается. Солнце исчезло за горизонтом, двор окутала теплая чернильная темнота.

Он смотрит на часы.

— Господи, как поздно! Думаю, на сегодня хватит. Тебе пора спатки.

Нэпал в ответ лишь теснее прижимается к пластмассовой крышке джакузи и по-щенячьи тоненько ворчит: «Нельзя же вот так обрывать историю! Не заставляй меня теряться в догадках».

И Джим сдается. Он рассказывает еще немного. Этой собаке невозможно отказать.

— Ну ладно. Спустя некоторое время я пришел в себя. Я был в больнице. Рядом сидел мой брат. «Все будет хорошо», — сказал он. Конечно, он просто пытался меня успокоить. И знаешь что? Мне чертовски повезло. Я только-только начал работать в «Jeans West» — это магазин одежды. И как раз накануне подписал документы на медицинскую страховку. Получилось так, что на тот момент я был застрахован. Я мог получить лучшее лечение. Не подпиши я в тот день документы…

Когда я попал под машину, на мне была куртка Leatherman. Кожа немного смягчила удар. Но внутренние повреждения были довольно серьезными. А на следующий день пришел врач и сказал: «Джим, у нас есть хорошая новость и плохая. Хорошая новость: ты будешь жить. Плохая: скорее всего, ты не сможешь ходить».

Джим глотает остатки пива.

— Да. Именно так он и сказал: «Ты не сможешь ходить». Мой позвоночник был сломан в двух местах — пятый и седьмой позвонки. Вот на этом уровне. — Джим наклоняется и показывает Нэпалу это место, прямо под лопатками. — Половину моего тела парализовало. — Джим, помолчав, смеется. — А знаешь что? В жизни не догадаешься, что я сказал врачу! Я сказал: «А вы сможете позвонить моей девушке? Пожалуйста, позвоните ей и скажите, что я не смогу пойти с ней на танцы сегодня вечером». Моя первая реакция… Это ведь был ее школьный бал. Я хотел ее предупредить. А потом я немного пришел в себя и начал думать о том, что сказал врач. «Черт, что я натворил? Что я натворил?! Как я буду жить, если даже ходить не могу?»

Джим долго молчит. Нэпал тоже молчит. Это один из особенных моментов для человека и собаки.

Наконец Джим наклоняется и сажает щенка на колени.

— Все, никаких возражений. Пора спать.

Он берет Нэпала на руки, глядя ему прямо в глаза.

— Малыш, думаю, ты уже заметил — девушки у меня нет. Я одинок. Но с тобой я не один и мне есть чем себя занять. Я люблю поговорить. Ты хороший слушатель. И добрый товарищ. Я знаю, что когда-нибудь тебя придется отдать. Знаю. А пока давай будем жить настоящим и помнить о том, что все к лучшему.

Джим треплет Нэпалу ушки, затем разворачивает коляску и въезжает на платформу, ведущую в дом.

Глава седьмая

Как уже было сказано, когда Джейсон Морган узнал своего старшего брата Джона, это был лишь краткий миг просветления.

В целом же он вел себя все более странно — это было отражением хаоса, царившего в его голове. В один прекрасный день Джейсон попросил, чтобы Джон и Скотт взяли его яйца — каждый по одному — и выскоблили дочиста, потому что они пропитались болотной водой.

— Похоже, мне поручают работу старшего братишки, — сказал Скотт, обернувшись к Джону.

— Ага, ты прав, — рассмеялся Джон.

Существовали строгие правила посещения палаты интенсивной терапии. Но в случае с Джейсоном все правила разлетелись в пыль. Посетители допускались только на час утром и вечером, по два человека зараз. Но к Джейсону иногда приходило больше десяти человек.

Однажды утром Джули пришла в отделение интенсивной терапии рано утром. Больше там никого не было. На один короткий миг Джейсон узнал ее. В палате под потолком было узкое окошко. Джейсон открыл глаза и уставился на него. Потом перевел взгляд на сестру.

— Слушай, Джули, мне кажется, если пододвинуть койку к стене, я смогу достать до окна и сбежать.

«Господи, он назвал меня по имени!» — подумала Джули.

Она покачала головой, утирая слезы.

— Джейсон, с тобой все будет в порядке. Все будет в порядке.

Но он снова впал в беспамятство. Джули сидела рядом со своим братом-близнецом и смотрела на него. Она родилась на несколько минут раньше, чем Джейсон. Они ходили в одну и ту же школу, учились в одном классе. Джейсон часто шутя говорил одноклассникам: «Я джентльмен. Дам я пропускаю вперед. Вот почему моя сестра на несколько минут старше меня».

Джули вдруг поняла, как это грустно: Джейсон не знает, что он в госпитале, что целая команда врачей пытается его спасти.

Это было так трагикомично — он изо всех сил старался сбежать от тех, кто, в свою очередь, изо всех сил старался его спасти. Просто душа разрывалась, и в то же время это было уморительно. Джули не знала, как описать это чувство — у нее не было слов.

К счастью, Джон — самый постоянный из посетителей — мог опереться на свой опыт. Его школьный друг разбился на мотоцикле и впал в кому. Друзья записали на магнитофон, как они разговаривают, шутят и поют его любимые песни. Они оставляли включенную запись в его палате, когда никто не мог там находиться. В коме человек все еще может слышать. Слова любви долетают до его слуха.

Джон воспользовался этой идеей. Если он не спал и не присматривал за детьми, то приходил в палату интенсивной терапии и говорил, говорил. Когда Джейсон ненадолго перестал бредить и замолчал, Джон наклонился к нему и спросил:

— Какой твой любимый стих?

Морганы были христианами, и их дети не пропускали занятий в воскресной школе. Джон имел в виду стих из Библии.

Губы Джейсона шевельнулись. Джон склонился ниже, боясь, что брат снова думает, будто попал в плен к плохим парням и должен бежать. Трубки во рту мешали Джейсону говорить, и Джон наклонился так близко к нему, что почти коснулся ухом его губ.

— Надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут — и не устанут, пойдут — и не утомятся.

Это была Книга пророка Исайи, 40:31. Джон расплакался, услышав эти слова.

Его братишка не сошел с ума. Более того, его память, во всяком случае частично, сохранилась.

После двух недель напряженного ожидания состояние Джейсона стало достаточно стабильным, чтобы хирурги могли приступить к первой, самой важной операции. Ему должны были вставить несколько титановых стержней вдоль позвоночника, чтобы этот металлический каркас укрепил места переломов. На рентгеновском снимке это выглядело бы как буровая вышка.

Главный хирург объявил, что операцию можно будет провести на следующий день, поскольку Джейсон к ней готов. С помощью диаграмм и схем человеческого позвоночника хирург объяснил, чего следует ожидать от операции:

— Мы постараемся выпрямить и укрепить его спину, насколько это возможно. Результат не будет идеальным, потому что отечность все еще сохраняется. Но это хоть немного поможет пациенту. Оперировать нужно сейчас, чтобы как можно скорее начать процесс лечения. Будем вставлять металлические стержни. Потребуется еще несколько операций. Если бы пациент не был раньше в прекрасной физической форме, он, скорее всего, вообще не выжил бы.

Карла дала согласие на операцию, но ей это было нелегко. К ней приставили социального работника. Это была женщина из гражданских, работавшая в госпитале по контракту. Даже накануне операции она говорила с Карлой мрачно и безнадежно. И та в который раз расплакалась в присутствии Майка и Патти.

— Она перечисляла мне все, чего Джейсон не сможет делать. Судя по ее словам, все будет очень плохо. Он не сможет то и это… Он хоть что-то вообще сможет? Неужели совсем ничего?

Патти по мере своих сил успокаивала невестку:

— Карла, мы с тобой. Мы сделаем все, чтобы тебе помочь. Но мыслить нужно позитивно. Мы должны надеяться. Больше нам ничего не остается. И в надежде нет ничего плохого.

— Я знаю, — прорыдала Карла. — Знаю. Но у этой женщины сплошной негатив.

— Карла, нам остается только надеяться, — повторила Патти. — В этом нет ничего плохого.

Был уже вечер. Операцию назначили на следующее утро. Семье Морган не было смысла оставаться в госпитале. Хирурги сказали, что дадут Джейсону сильное успокоительное, чтобы он как следует выспался. Даже мимолетных проблесков сознания на этот раз не ожидалось.

Карла отправилась к сыновьям, а Джули, Майк и Патти поужинали в больничной столовой. Они повторяли себе, что «Уилфорд Холл» — один из лучших военных госпиталей. Никто не сомневался, что Джейсон в хороших руках.

Поев, семья Морган отправилась на стоянку. Они уже садились во внедорожник, но вдруг Джули застыла на месте. Майк редко видел у нее столь отчаянный взгляд. В глазах у нее было то, чего он меньше всего ожидал: страх.

— Папа, — прошептала она, — ты должен вернуться и проверить, все ли в порядке с Джейсоном. Ты сейчас же должен вернуться.

— Джули, мы видели его сорок минут назад. Он спит. С ним все хорошо.

— Нет, папа, нужно немедленно пойти и проверить, все ли с ним в порядке, — настойчиво тряхнула головой Джули.

— Но послушай, мы недавно его видели. Какой смысл идти сейчас? Поверь мне, с ним все в порядке.

Джули шагнула к зданию госпиталя.

— Папа, если ты не хочешь, схожу я. Кто-то должен это сделать прямо сейчас.

Майк протянул было руку, чтобы остановить ее. Как уже говорилось, Джули во многом была похожа на Патти. Он достаточно хорошо знал их обеих и понимал, что иногда проще согласиться.

— Хорошо, я схожу. Подождите здесь. Я всего на пять минут.

Войдя в отделение интенсивной терапии, Майк сразу понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. Оказалось, что на военной базе произошла автокатастрофа. Палаты отделения интенсивной терапии быстро наполнялись пациентами. Повсюду царила неразбериха, и Майку пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы попасть в палату Джейсона.

Открыв дверь, он едва не потерял сознание. Конечности его сына подергивались, сведенные судорогами. У него остановилось сердце. Тело тряслось в конвульсиях, давление упало до критической отметки.

— Помогите! Помогите! — закричал Майк.

Вбежал санитар. Стоило ему увидеть Джейсона, и он сразу нажал красную кнопку. Палата наполнилась докторами и медсестрами. Майка оттолкнули в сторону. Шокированный происходящим, он стоял поодаль, глядя, как пытаются спасти его сына.

Майк размышлял, нужно ли предупредить Патти, Джули и Карлу о том, что они теряют Джейсона, что им нужно немедленно спешить сюда. Но кому бы это помогло? Разве они хотели бы видеть Джейсона в таком состоянии? К тому же они вполне могли и не успеть.

Майк чувствовал себя совершенно беспомощным, и это было невыносимо. И вдруг он заметил: рядом с ним кто-то стоит. Это была Джули. Она каким-то образом поняла, что Джейсон на волоске от смерти, и прибежала в палату.

— Господи, его больше нет? — всхлипнула Джули. — Мы потеряли его? Папа, мы потеряли его?

Майк крепко обнял дочь. В тот момент он не мог найти слов, чтобы ее успокоить. Может быть, они действительно потеряли Джейсона. Может быть, он ушел как раз в тот момент, когда они уже начали надеяться, что худшее позади.

С половины девятого вечера до четырех утра врачи боролись за жизнь Джейсона Моргана. Оказалось, что датчики, которые должны были сообщить о снижении давления, не сработали. Восемь часов жизнь Джейсона висела на волоске. Он был на краю гибели. Если бы Джули не заставила отца вернуться, Джейсона с ними уже не было бы. Еще несколько минут — и он бы умер.

Хирург сказал, что на следующий день, да и вообще в ближайшее время операции не будет. Они не могли рисковать. Семье Морган оставалось только вернуться к себе и лечь спать.

Проезжая по темному городу, Майк чувствовал себя как высохший листок или пустая ореховая скорлупка. Он был совершенно обессилен и думал о том, что его сын использовал бóльшую часть из своих девяти жизней. Первую — когда по нему проехала машина. Вторую — когда чуть не утонул в болоте. Третью — когда его вытаскивали из джунглей и везли в Кито. Четвертую — когда во время перевозки у него отказали легкие. Пятую — когда забарахлил мотор у самолета, который должен был доставить его в США. Шестую — когда заболел пневмонией и все думали, что он уже не выкарабкается. А теперь еще и седьмую — когда его сердце остановилось накануне первой операции.

Осталось всего две жизни. Хватит ли их? Этого Майк не знал.

Глава восьмая

Отпуск закончился — как для Джима, так и для Нэпала.

Джим работает в министерстве обороны, на военно-морской базе Сан-Диего. Отвечает за снабжение и логистику.

В офисе у Джима есть кабинка среди тридцати примерно таких же. Возвращаясь на работу, он, конечно же, взял Нэпала с собой.

Джим приезжает на работу рано утром. Их с Нэпалом ожидает стандартная рутина проверок. Вообще-то на базу не допускают собак, кроме служебных, таких как псы из кинологических отрядов К-9 или те, что ищут взрывчатку. Джиму нужно взять разрешение у всех начальников, чтобы для Нэпала как для будущей собаки СПНВ сделали исключение.

Его питомца официально регистрируют как «пса- помощника, закрепленного в целях обучения за сотрудником военного распределительного склада в Сан-Диего». На ошейник Нэпала вешают удостоверение с фотографией — щенок смотрит своими большими глазами прямо в камеру. Над фотографией — значок военного распределительного склада: белоголовый орлан над скрещенными стрелами и девиз: «Обзор. Оценка. Оперативность». Под фото выбито: «НЭПАЛ II, сотрудник. Действ. до 31.12.2010».

Рабочая смена Джима начинается еще затемно, в пять тридцать утра, и заканчивается в два тридцать после обеда. Он въезжает на своем «крайслере» в главные ворота, и дежурный, пытаясь подавить зевок, притворно строго смотрит на Нэпала.

— Простите, сэр, но я должен взглянуть на ваше удостоверение. Да, сэр, будьте добры наклониться немного вперед, а то мне не видно.

Нэпал научился прижимать шею и голову к окну. Дежурный официально приветствует их, шлагбаум как по волшебству поднимается, и Джим может ехать дальше.

Он останавливается возле административного здания, перебирается с водительского кресла в инвалидную коляску и выкатывается с парковки. Держа Нэпала на коленях, Джим въезжает внутрь.

В этот ранний час там всего три или четыре человека. Джим едет дальше по коридору, открывает дверь своего рабочего помещения и опускает Нэпала на небесно-голубой ковер.

— Сидеть. Ждать.

Пес послушно сидит и ждет дальнейших команд, хотя, конечно же, точно знает, что будет дальше. Джим открывает жалюзи, включает компьютер и, с улыбкой взглянув на Нэпала, усаживается за стол.

— Что ж, иди навести Филлис.

Дважды повторять не приходится. Седьмая дверь по коридору — кабинет Филлис. Ставшее уже привычным задание в начале дня — пройти по коридору к Филлис, чтобы получить порцию ласки и вкусного собачьего угощения. После этого Нэпал с наставником обходят остальные кабинки, приветствуя ранних пташек, — всем коллегам хочется провести немного времени с собакой Джима.

По правде говоря, четвероногий сотрудник здесь, как ни странно, представляет собой угрозу. Все дело в невероятной симпатии, которую вызывает у всех Нэпал. Несколько дней назад Джим, посадив щенка на колени, ехал по коридору, направляясь в туалет (для Нэпала это пятачок земли у входа в здание). Путь туда неблизкий — примерно сто футов. И на каждом шагу их останавливали.

И все это было просто прекрасно, вот только Джим чувствовал, что Нэпалу срочно нужно «выйти».

Им встретилась сотрудница, которая вообще отказывалась что-либо понимать. Склонившись к Нэпалу, она принялась трепать складочки щенячьего жирка на затылке, приговаривая высоким детским голосом, на который многие переходят, когда обращаются к щенкам:

— Ой, какой же ты миленький! Малыш-малыш-малыш-малыш-малыш. Какой же ты миленький…

— Понимаете, щенку нужно в туалет, — попытался вмешаться Джим.

— Какой же ты миленький…

— Щенку нужно в туалет. А мне нужно вывести его на улицу.

Но было уже поздно. По колену Джима растеклась теплая лужица.

В офисе, полном страстных любителей собак, симпатичного щенка тяжело приучить к выгулу. Стоит им проехать половину коридора, и Нэпал, возбужденный всеобщим вниманием, больше не может сдерживаться. К счастью, в здании есть душ, а у Джима с собой — комплект запасной одежды специально для таких случаев.

Джим решает, что это один из минусов популярности. Нужно будет к этому привыкнуть. Этот щенок действует на окружающих волшебным образом. Если Джим едет по коридору один, люди вряд ли расщедрятся на нечто большее, чем брошенное на ходу приветствие: «Здорово, Джим! Как дела?» Но достаточно положить на чашу весов Нэпала — и становится просто невозможно добраться до туалета.

Хотя это и странно, в офисе есть человек, который, судя по всему, не нравится Нэпалу. Как ни банально, это почтальон. По каким-то признакам щенок издалека узнаёт о его приближении — может быть, слышит позвякивание ключей в кармане. В те минуты, когда Нэпал не очаровывает коллег Джима, он обычно, положив голову на ноги наставника, спит под столом. Но едва учуяв приближение почтальона, щенок поднимает голову и, уставившись на дверь, издает тихое хриплое рычание:

— Грррр.

— Тихо, малыш, — говорит Джим, бросив взгляд на Нэпала. — Я знаю, кто это. Все в порядке.

Антипатия щенка к почтальону наталкивает Филлис, коллегу Джима, на прекрасную мысль. Если Нэпалу не нравится почтальон, что ж, пусть сам выполняет его работу. Во всяком случае, так Филлис обосновывает свою идею.

— Как ты думаешь, ты мог бы научить свою собаку доставлять почту? — спрашивает она.

— Да, — улыбается Джим. — Конечно. Почему нет?

Он начинает с того, что водит Нэпала по главным точкам доставки. «Идем навестим командира, малыш. Сходи в кабинет командира».

Именно с этого кабинета логичнее всего начинать, ведь старший по званию явно получает больше всего писем. Джим заводит Нэпала, взяв его на поводок. Командир здоровается со щенком, потом указывает на свою кабинку, образованную не доходящими до потолка перегородками. Она не намного больше, чем у Джима.

— Ну вот, Нэпал. Это мой кабинет. Кабинет командира. Теперь ты знаешь.

Отправляясь сюда в следующий раз, Джим уже не ведет Нэпала на поводке — щенок должен сам понемногу запоминать маршрут. Они навещают командира еще несколько раз, и наставник неизменно объясняет щенку, что они идут «в кабинет командира». После примерно двадцати визитов Джим решает, что Нэпал хорошо запомнил дорогу.

Теперь настало время для испытания.

Джиму нужно передать на подпись командиру служебную записку. Он кладет ее в конверт, затем засовывает конверт за один из ремней «сбруи», которую собакам СПНВ полагается носить во время работы.

— Сходи к командиру. Сходи в кабинет командира.

Поколебавшись всего лишь долю секунды, Нэпал, радостно виляя хвостом, отправляется в путь. Конверт надежно зафиксирован ремешком. Через несколько минут пес возвращается с документом, подписанным по всей форме. Так начинается неофициальная работа Нэпала на военной распределительной базе в качестве офисной почтовой собаки.

Две вещи поражают Джима, когда он обучает Нэпала ориентироваться в двадцати с лишним офисных «адресах». Во-первых, этот пес необыкновенно умный и толковый. Во-вторых, у него потрясающее стремление помогать людям. Нэпалу нравится учиться. Нравится работать. И нравится, когда его хвалят.

Как только в офисе появляется почтовый пес, все сотрудники, ожидая, когда он их навестит, держат под рукой собачьи лакомства. Нэпал, конечно, любит, когда его угощают, но Джиму кажется, что еще больше ему нравятся симпатия и похвалы людей. А это означает, что он будет хорошим псом-компаньоном. Когда Нэпалу придет время отправиться к своему подопечному, он должен будет довольствоваться лишь словесными похвалами.

Дело в том, что многие люди, которым дают собак-помощников, просто не могут угощать их. Например, их место работы отличается особыми санитарными нормами, и там нельзя кормить собак. Или человек находится в таком тяжелом состоянии, что физически не может дать собаке лакомство. Идеальный пес СПНВ должен гореть желанием работать и помогать, не получая взамен ничего, кроме нескольких ласковых слов. Мало кто из собак может этим довольствоваться.

Конечно, иногда щенок ошибается. Он направляется к командиру, когда Джим говорит:

— Иди в кабинет Грега. Ступай навести Грега.

В таких случаях Джим начинает обучение заново. Он называет место назначения — кабинет Грега — и отправляется туда с Нэпалом, чтобы напомнить ему дорогу. Джим никогда не ругает своего воспитанника. Он считает, что собак вообще нельзя ругать. Для обучения нужно использовать только поощрение.

Слава Нэпала растет. О нем написали статью в журнале Управления тыловым обеспечением минобороны. Это официальный журнал военной службы снабжения. Служба почтовой собаки — отличный материал для статьи. Вскоре все высокопоставленные посетители, от генералов до адмиралов, хотят увидеть «нашу собаку».

Через несколько недель жизни с Джимом Нэпал отправляется на свой первый утренник. В СПНВ это называют «социализация щенков». Это часть обучения и в то же время возможность для собак побыть просто собаками, что немаловажно. Псам нужен отдых, в этом они похожи на людей. Необходимо делать перерывы в обучении, чтобы щенки могли расслабиться, побегать на свободе и заняться обычными собачьими делами.

Субботним утром, после долгой рабочей недели, состоявшей из ранних подъемов, Джим наслаждается заслуженным утренним сном. Во всяком случае, до тех пор, пока Нэпал не решает по-своему. Джим просыпается от ставшего знакомым ощущения: его лицо неуверенно обнюхивают. Мордочка Нэпала буквально в нескольких миллиметрах, усики щекочут наставнику щеки. Нэпал втягивает носом воздух и пофыркивает, пытаясь определить, готов ли его друг встретить новый день.

Может быть, на кровати пылинки. Или дело в чем-то другом. Так или иначе, Нэпал начинает чихать. Капельки слюны попадают прямехонько Джиму в ноздри. Он осторожно приоткрывает сонный глаз — и сразу же получает еще один залп. Джим понимает, что ему уже не уснуть. Он открывает оба глаза. Прямо перед ним бодрая, улыбающаяся мордочка Нэпала, который словно говорит: «А ну-ка, вставай! Доброе утро, Вьетнам!»

Пусть даже у Нэпала есть собственное место для сна — оно и близко не может сравниться с постелью Джима. Во всяком случае, не в глазах щенка. Точнее, не для его носа. У собак рецепторы во много раз чувствительнее, чем у нас. Мы можем пригубить кофе и определить, что в чашку бросили сахар. А собака может учуять ложку сахара в миллионе галлонов воды — иными словами, в объеме воды, равном двум заполненным олимпийским бассейнам.

Домик Нэпала пахнет пластмассой и искусственным мехом, да еще клеем, который все это скрепляет. А вот человеческая постель благоухает хозяином, который сладко спал в ней много-много ночей. Она ассоциируется с бездельем, на ней валялись часами, убивая время. А еще кое-где попадаются крошки, оставшиеся после полуночных перекусов. Вот что говорит Нэпалу его нос. Обоняние определяет его мир. Таковы все собаки. Они воспринимают жизнь с помощью нюха. Мир для них — невероятно сложное переплетение запахов. Чаще всего именно так собаки составляют первое впечатление о новом месте — на основе запаха, принесенного ветерком. Мы, люди, видим мир. Собаки его чуют.

В данный момент Джим и его кровать, конечно, пахнут хорошо. Но нужно ехать на утренник. Они и так уже немного опаздывают. Джим настаивает на том, что им пора вставать и собираться. Человек с собакой усаживаются в «крайслер» и отправляются к друзьям.

Синди Карлтон живет в четырех милях от Джима, на другом конце Санти. Она тоже время от времени берет на воспитание щенков и сейчас выращивает третью собаку для СПНВ, совсем как Джим. Синди вызвалась каждые две недели организовывать утренники для социализации щенков. Отныне эти утренники станут важной частью жизни Джима и Нэпала.

Синди идеально подходит для взятой на себя роли, ведь эта женщина просто излучает энтузиазм и энергию. И то и другое очень кстати, когда съезжаются десять воспитателей со своими щенками. На заднем дворе у Синди покрытый травой участок земли длиной пятьдесят футов. Он захватывает склон крутого холма, обнесенного крепкой кирпичной стеной. Соберется много собак, и у Синди есть место, где они могут побегать.

Когда приезжают Джим с Нэпалом, веселье в самом разгаре. Восемь маленьких щенков носятся и яростно воюют с травой. Щенки «голенькие» — это слово означает, что их спустили с поводка, сняв амуницию и ошейник. Для щенков это означает свободу.

По команде «гулять» каждый из малышей бросается в гущу событий.

Джим решает преподать Нэпалу важный урок. Он ставит свою коляску во внутреннем дворике — оттуда открывается вид на шумное сборище неугомонных собак.

Они тявкают и носятся туда-сюда. Из-под лап у них вылетают травинки и комочки земли. С дальнего конца участка приходит взрослый лабрадор. Сначала над травой видна только его голова, когда он пробирается к этим незнакомцам — миниатюрным щенкам. Затем показываются мощные передние лапы, топчущие траву. Семидесятифунтовый пес быстро приближается к щенкам. Он подстерегает одного из самых маленьких, скрываясь в высокой траве, а потом в три тяжелых прыжка оказывается рядом с крошечным комочком лоснящегося меха и останавливается, нависая над ним. Щенок задирает голову и смотрит на устрашающий силуэт, который вырос рядом с ним.

Наклонившись, взрослый пес легонько тянет щенка за ухо. Тот в ответ лижет ему длинную шею и опирается на него лапками. Эти два незнакомца — щенок, которому два с половиной месяца, и большой пес — играют, катаясь по траве, словно старые друзья.

Джим дал Нэпалу команду ждать. Щенок все еще в ошейнике и на поводке. Это означает, что ему пока не разрешено бежать и вступать в игру.

Нэпал устраивается под коляской Джима, не сводя глаз со своих четвероногих собратьев. Щенок втягивает носом соблазнительные запахи, доносящиеся от веселой своры. Нэпал чует других собак. Он слышит радостное повизгивание, когда щенки носятся друг за другом, катаются по траве и понарошку дерутся. Но понимает, что играть с ними нельзя. Нэпал не знает причин этого, и поведение Джима может показаться ему жестоким, но это важный урок, который щенку нужно усвоить. Если он станет собакой СПНВ, он должен уметь сохранять сосредоточенность и не отвлекаться, что бы ни происходило вокруг.

Сочтя, что Нэпал усвоил этот важный урок, Джим снимает с него амуницию и произносит волшебное слово: «Гулять!»

Подпрыгивая, щенок несется в гущу веселья. Ребенок может держаться в сторонке, глазея на возможного товарища по играм или окликая его, а может коснуться его, чтобы заявить о своем присутствии. Щенок же смело идет к ближайшему собрату и от души обнюхивает его. Влажные чуткие носы незнакомцев почти соприкасаются, втягивая запахи. Несомненно, чужой щенок пахнет приятно. Это девочка. Она в свою очередь обнюхивает Нэпала и явно готова с ним поиграть. Спустя несколько секунд они уже, словно добрые друзья, носятся, сбивая друг дружку с ног.

В этом прелесть собак. Они не теряют времени. Им некогда проявлять высокомерие и разыгрывать из себя недотрог. Они должны прямо сейчас взять все от своей короткой жизни.

Джим сидит в патио и с удовольствием наблюдает за щенками. Приятно смотреть, как Нэпал играет. Джим достает из кармана мячик и бросает его собакам. Некоторое время он следит за игрой, чтобы убедиться в том, что псы не кинутся друг на друга (такое может случиться, если позволить им слишком увлечься).

Мячик падает в самую гущу. Нэпал хватает его и бросается наутек, а остальные собаки преследуют его по пятам. Одна из них догоняет его. Несколько секунд они борются за мячик, отчаянно мотая головенками, яростно, по-щенячьи визгливо рыча. Потом Нэпал отпускает игрушку и присоединяется к своре преследователей.

Все правильно. Он учится иметь дело с другими собаками и налаживать с ними контакт.

Через некоторое время Джим замечает, что Нэпал, кажется, нашел себе подружку. Он ходит за ней как привязанный, а она скоро начинает вести себя так, будто пытается подчинить его себе.

Джим хорошо знает, что если одна собака нависает над другой или подминает ее под себя, то таким образом она пытается добиться подчинения. Это инстинкт, унаследованный от волков.

Поскольку Джим всю жизнь занимается собаками, он изучил историю их происхождения.

Все современные собаки — потомки одного вида. Это Canis lupus, серый волк. Волки, как правило, живут стаями, возглавляемыми волком и волчицей. Вожаки подчиняют остальных, держа их в страхе, угрожая нападением или изгнанием из стаи. Но щенкам СПНВ необходимо уметь правильно, цивилизованно выстраивать отношения с другими собаками. Сегодня, когда девочка пытается подчинить Нэпала, он отвечает ей тем же. Есть риск, что у него разовьются дурные наклонности.

Хозяева подзывают собак к себе. Нэпала разлучают с девочкой, чтобы подавить в зародыше недопустимое волчье поведение.

Джим ни за что бы не хотел вырастить из Нэпала волка в овечьей шкуре.

Глава девятая

Меня зовут Джейсон Марк Морган… И я вернулся. Спасибо, что следили за моей историей, пока я был в коме. Предыдущую часть я по очевидным причинам не мог рассказать, но отныне до конца истории буду с вами.

Когда наконец прооперировали мой позвоночник, меня вывели из комы, прекратив подачу лекарств.

Проведя столько недель в темном болоте, почти забываешь о существовании света, о том, какой он. Мое первое осознанное чувство было далеко не самым приятным: я ощутил невероятную боль. Такую, какой вы даже представить себе не можете. Словно кто-то взял две раскаленные докрасна кочерги и тычет ими вам в глаза.

Казалось, что боль вгрызается в мозг, поднимаясь от ног, будто мои ступни погружены в баки с горящим бензином.

Я едва ли не жалел о выходе из комы — настолько сильной была боль. Реальность почти целиком скрылась от меня за мучениями. Почти. Я пришел в себя от слов, которые снова и снова повторял медицинский работник, и наконец они проникли в мое терзаемое болью сознание:

— Джейсон, я ваш хирург. Возможно, вы этого не осознаёте, но несколько недель вы были в коме. Вы попали в аварию в Эквадоре во время военной операции. Вы в госпитале, и мы делаем все возможное, чтобы спасти вашу жизнь и вылечить вас.

Я не мог не обратить внимания на его слова. В тот момент я наконец осознал, что нахожусь не в плену у наркоторговцев.

— Джейсон, кивните, если слышите меня.

Я кивнул.

— Хорошо. Вы получили травмы во время военной операции на границе Эквадора и Колумбии. Теперь вы снова в США. Вам очень повезло, что вы остались в живых. Но я должен вам сообщить, что нижняя половина вашего тела парализована и вы никогда не сможете ходить.

Во тьме моих мучений словно разорвалась атомная бомба. «Вы никогда не сможете ходить… Вы никогда не сможете ходить…» Эти невыносимые слова снова и снова звучали у меня в голове, разрывая пелену боли, будто луч лазера. Я не верил своим ушам. Это было невозможно.

В глубине души я понимал, что должен бороться. Пора было прервать молчание. Настало время говорить и быть услышанным.

— Сэр, я буду ходить. Буду.

Мой голос, ужасно скрипучий и хриплый, был едва ли громче шепота. Господи, что же со мной произошло?

— Нет, Джейсон, не будете, — покачал головой хирург. — Нет смысла приукрашивать правду. Позвоночник сломан в двух местах. Нижняя часть вашего тела парализована. Вы никогда не сможете ходить.

Я находился под воздействием многочисленных препаратов, но соображал достаточно ясно, чтобы понять: если я соглашусь с хирургом, его предсказания сбудутся. Битва закончится, не успев начаться. Тогда я точно не смогу ходить. И я продолжал ему возражать. Стоит лишь как следует поверить в себя — и я смогу исцелиться. Мне тяжело было сосредоточиться, но я думал, что, если буду настойчиво опровергать слова хирурга, у меня все получится. Это было моей единственной надеждой.

Хирург попытался прекратить спор, попросив меня пошевелить пальцами ног.

Я выполнил его просьбу.

— Смотрите, — прохрипел я, — они шевелятся.

Он взглянул на мои ноги.

— Нет, Джейсон. Вам это кажется.

— Да нет же, сэр! — выпалил я. — Они шевелятся, просто движение едва заметно.

— Нет, Джейсон, поверьте мне, ваши пальцы неподвижны. У вас парализована нижняя часть тела. Мне очень жаль.

Хирург говорил со мной очень мягко. Он изо всех сил старался быть добрым и деликатным, сообщая мне то, что считал жестокой, неумолимой правдой. Учитывая обстоятельства, это было нелегко для него.

Мы зашли в тупик. Хирург не хотел сдавать свои позиции, но и я тоже, поэтому больше сказать нам было нечего.

Я оглянулся на свою семью. Все, кого я любил, собрались в моей палате. Я видел, что говорят их глаза. Мои близкие все слышали. У них было очень много времени, чтобы подготовиться.

По маминым щекам текли слезы — то ли от гордости за мое упорство, то ли от боли из-за моей напрасной надежды. Впрочем, зная свою маму, могу сказать: причиной ее слез была гордость за меня. Она никогда не сдавалась, и нас научила тому же.

Даже если мои слова не могли быть правдой, я хотел надеяться. Ведь если нет надежды — что нам остается?

Когда мы с хирургом закончили разговор, пришел капитан авиации в полной военной форме. Он хотел поговорить со мной наедине и выяснить все, что я запомнил о «несчастном случае». Я сказал ему правду: я забыл абсолютно все. У меня в памяти образовалась дыра. Я выпрыгнул с парашютом из «Геркулеса» и приземлился в джунглях. Потом очнулся здесь. А между этими двумя событиями — черная дыра, заполненная пустотой.

Как будто мне в мозг запустили ракету, которая взорвалась и выжгла часть памяти. Когда я пытался заглянуть в эту дыру, там ничего не было — лишь рваные края исчезающих воспоминаний. Я знал, что чего-то не хватает. Из моей головы удалили что-то важное. Но я не знал, что именно.

Когда я поведал все, что смог, мне показалось, что капитан остался доволен. Я был идеальным солдатом, который выжил: никаких воспоминаний — следовательно, я ничего никому не мог рассказать.

Я пролежал много времени, из-за этого мои сосуды расширились. К тому же из-за отсутствия физической активности мышцы значительно уменьшились в объеме. Я потерял целых сорок фунтов. Когда меня в первый раз посадили в инвалидную коляску, я едва выдержал в этом положении пятнадцать минут. Из-за расширенных сосудов и слабых мышц мое сердце не могло обеспечивать мозг достаточным количеством крови, и я потерял сознание.

Постепенно я набрался сил и смог сидеть в коляске по полчаса. Ноги мне забинтовали, чтобы ограничить кровообращение в нижних конечностях и направить больше крови к голове. Я казался себе беспомощным, словно новорожденный младенец. Мне приходилось многому учиться заново; даже малейшие движения отзывались ураганом боли.

Я чувствовал себя так, будто меня разрывают на тысячу кусочков и тянут в разные стороны. Я был жив, а ведь столько раз мог умереть. Мне следовало испытывать благодарность за это. Я сидел в инвалидной коляске. Хирург сказал, что в ней я проведу остаток жизни. Пока же я не мог высидеть там даже часа. Каждую секунду мое тело разрывалось от невыносимой боли. Господи, для чего мне было жить? Это был кошмар наяву. Паралитик, навсегда прикованный к инвалидной коляске. Я был лишь обузой для всех, включая жену и троих маленьких сыновей.

А на краю сознания пульсировала темная правда: «Джейсон, давай скажем честно: возможно, тебе лучше было бы умереть».

Я отгонял эту мысль и клялся бороться, клялся, что снова начну ходить и восстановлю все свои навыки. «Хирург ошибся». Повторяя это, я справлялся с отчаянием. Я избрал отрицание и твердил себе, что дух сильнее плоти и способен на многое.

А еще я должен был жить для жены и детей, если они примут меня в моем нынешнем виде.

Когда сынишек в первый раз привели меня навестить, я еще не вставал с койки. Я тогда учился проводить в инвалидной коляске хотя бы час в день. Мне удалось сесть в кровати, опираясь на гору подушек. Скрывая приступы жгучей боли, я изо всех сил старался вести себя как отец, который был им нужен.

Карла и мама ввели в палату мальчиков — Блейка, Остина и Гранта. Что могли понимать дети, которым не исполнилось еще и четырех лет? Карла лишь сказала им, что папа болен и лечится в госпитале.

Она принесла портативный манежик и детские ходунки, чтобы мы с мальчиками могли немного поиграть. Вначале Блейк и Остин были в восторге. Их отец просто лежал в постели — они и раньше видели это тысячу раз, когда врывались в родительскую спальню и прыгали на кровати: «Папа, вставай! Вставай! Вставай! Начинается новый день».

Было так чудесно, что сыновья рядом со мной. Слезы подступили к глазам. Но Грант, самый младший, безутешно плакал с того самого момента, как оказался в палате. Он смотрел в мою сторону и, казалось, видел мои травмы, боль и мучения. Невзирая на все наши попытки, успокоить его было просто невозможно, поэтому детей вскоре пришлось увести.

Я видел, что и взрослым очень тяжело. Карле. Родителям. Брату и сестре. Им уже сказали жестокую правду обо мне: «Ваш муж/сын/брат будет прикован к инвалидной коляске до конца своих дней». Но одно дело — услышать, и совсем другое — увидеть собственными глазами. Увидеть означает поверить. Впервые увидев меня в инвалидной коляске, мои родные испытали шок. Они очень старались держать себя в руках, но я читал ужас в их глазах.

Я и сам испытывал то же самое. Я не мог оставаться таким! В старших классах я был фанатом спорта. Выиграл спортивную стипендию и мог учиться в колледже, но вместо этого пошел в армию — думал, что лишь там смогу получить достаточно адреналина и нагрузок, которые мне были необходимы. А в армии я выбрал элитное спецподразделение. Но и этого мне оказалось мало: как я уже рассказывал, не удовлетворившись войсками особого назначения, я сделал еще один шаг, перейдя в Авиационный полк специального назначения.

И как такой парень как я мог оказаться в инвалидной коляске?

Раньше моя семья была сосредоточена лишь на том, чтобы помочь мне выжить. Теперь, после операции на позвоночнике, моя жизнь уже не висела на волоске. Все это было адски тяжело для моих родных, вымотало много нервов. А потом пришло осознание: «Так будет всегда».

Я помню, как спустя пару дней после выхода из комы меня в первый раз вывезли на улицу. Был чудесный летний день. Впервые за много месяцев я увидел солнце.

Меня вез отец. Думаю, он хотел показать, что не стыдится того, во что превратился его сын. Он прошел с моей коляской по коридору госпиталя до лифта, а потом выкатил ее через задние двери к газону.

Там были мои малыши. Идея была в том, чтобы я сидел в коляске, грелся на солнышке и смотрел, как они играют. Я слышал их визг и смех и знал, что в мире еще осталось что-то хорошее. Ради этого стоило жить.

Впервые за долгое время рядом со мной не было медсестер и хирургов, кардиомониторов и капельниц, ремней, которыми меня привязывали к кровати. Здесь были только мы, наша семья. Стояло самое жаркое время года — август. Газон поливали из оросительных установок, и трава была изумрудно-зеленой. Она излучала жизнь.

Не то что я.

Для отца в то время главным было забрать сына из госпиталя. С одной стороны, мое состояние мало в чем изменилось, с другой — это было лучше, чем кома. Теперь я, во всяком случае, сидел на солнышке и, кажется, находился в своем уме.

Это был ключевой момент, который моя семья вспоминала потом много раз. Они тогда поняли нечто жизненно важное.

Наше отношение к людям определяется их физическим обликом. Силой. Внешней красотой. Мощным телосложением. Но на самом деле важно то, что у человека внутри.

И даже это во мне словно… угасло.

Я лишился многих воспоминаний. Капитан сказал моей семье, что я ничего не помню о том, как были получены травмы. Мозговая травма — понятие растяжимое: она может проявляться и как незначительная потеря памяти, и как серьезное психическое расстройство. А между двумя концами шкалы — бесчисленное множество вариаций. Мне казалось, что в голове у меня все перемешалось. Что я не могу сосредоточиться, мысли меня не слушаются. Но все это можно было списать на боль — бесконечную, невыносимую — и препараты, которые я принимал, чтобы ее не испытывать.

Вообще-то в тот момент никакие реальные или предполагаемые психические нарушения не могли иметь первостепенной важности. Главными были телесные страдания. Я уже говорил о том, что меня терзала боль. Я стал слабой, хилой тенью прежнего себя. Был тихим, неразговорчивым и почти ничего не мог делать самостоятельно. Мне едва удавалось перевернуться с боку на бок — нужно было звать санитара, чтобы мне помогли. Все мои потребности были тогда предельно просты.

Меня довольно быстро отправили на реабилитацию, и вот тогда я по-настоящему понял: я почти ничего не могу делать сам. Мне предстояло заново учиться многим простым вещам, которые у здоровых людей получаются сами собой. Одеваться. Мыться. Пользоваться туалетом. Вставать с кровати. Водить машину. Если ваши ноги вас не слушаются, все это воспринимается совсем по-другому.

Я чувствовал растерянность. Меня терзали бесчисленные вопросы. Что со мной будет дальше? Смогу ли я восстановить силы? Смогу ли заботиться о себе и своей семье? Смогу ли воспитывать и поддерживать сыновей?

Меня очень угнетала ограниченность моих возможностей. Даже перебраться из коляски на койку было для меня тяжелым испытанием. Это длилось целую вечность, и я почти ничего не мог поделать. Паралич нижних конечностей — ведь я стал паралитиком — заставляет вас при помощи рук и спины выполнять все те действия, для которых раньше вы использовали ноги. Нижнюю половину тела вы тянете за собой, словно ненужный, мертвый груз. А теперь представьте, что перебираетесь из коляски в кровать, а спина у вас переломана в двух местах и скреплена титановыми стержнями, и мышцы уменьшились до такой степени, что вы потеряли третью часть массы тела, и при этом каждое движение причиняет немыслимую боль.

Невозможно, правда?

Да. Это было почти невозможно.

Прошло не так уж много времени после отбора в элитный отряд и школу парашютистов. Я помню бег с препятствиями. На спине рюкзак, набитый десятифунтовыми мешочками с песком. И всю дорогу тебя поливают ледяной водой из брандспойтов. Перед каждым препятствием я должен был сделать по пятьдесят отжиманий. Промокший насквозь, я задыхался, у меня горели мышцы, а меня бомбардировали вопросами о специальной парашютной терминологии и системе разведки погоды.

Один неправильный ответ, одно не взятое препятствие — стена, туннель, пруд, канава, — одно незначительное нарушение норматива, и я не прошел бы отбор. Но у меня все получилось. Мои тело и разум выдержали.

В конце обучения в школе парашютистов я стоял в строю вместе с немногочисленными гордыми бойцами. Мне вручили жетон подразделения и берет. Он был серый, со значком Десятой эскадрильи метеорологической службы: кинжал острием вверх, парашют и две перекрещенные молнии. В тот момент я чувствовал, что это огромная честь. А потом перешел в легендарный Авиационный полк.

В 1980-м сорвалась миссия по освобождению американских заложников в Иране из-за проблем с вертолетами и спецназом. После этого армия США начала готовить вертолетный отряд исключительно для спецопераций. Через десять лет подразделение превратилось в Сто шестидесятый авиационный полк специального назначения. Он специализировался на высадках с малых высот, внедряя и забирая бойцов США или союзных войск. Вертолеты Сто шестидесятого авиационного полка также использовались для ближней поддержки с воздуха и эвакуации участников спецопераций. Со времен операции 1983 года «Вспышка ярости», увековеченной в фильме и книге «Черный ястреб», и до наших дней Авиационный полк специального назначения был на передовой везде, где в бой вступали элитные войска.

Для операций в Южной Америке нам выделили пару «Блэк Хоков» MH-60. Чаще всего задание заключалось в наблюдении за тайными убежищами повстанцев-наркоторговцев. Условия нашей службы не позволяли открывать огонь, если в нас не стреляли первыми. РВСК знали об этом. Большинство их баз были расположены на берегах рек, которые они использовали как транспортные артерии. Мы летали быстро и низко, над самой водой, чтобы приглушить шум моторов и застать плохих парней врасплох.

Во время одного из таких полетов из хижины выбежал человек, размахивая пистолетом. На нашем вертолете были установлены тридцатимиллиметровые пушки системы Гатлинга, так что парень по сравнению с нами был вооружен плоховато. Он стоял, размахивая пистолетом, словно хотел отпугнуть нас. Мы не могли открыть огонь, пока по нам не выстрелили, поэтому пилот решил пролететь прямо над хижиной, и струей от несущего винта снесло крышу.

Но вооружение и разведка повстанцев были на удивление хорошими. Во время одного из заданий мы обнаружили устройство для прослушивания переговоров между пилотами наших «Блэк Хоков». Более того, каждую неделю нам угрожали, что живыми из Эквадора мы не уйдем, что они найдут и убьют наших жен и детей, оставшихся в США. К моему ужасу, в одном из списков людей, осужденных на казнь, я нашел имя Карлы. Но, несмотря на угрозы и опасность, я любил службу в АПСН.

А теперь случилось такое: я на всю жизнь оказался прикован к инвалидной коляске.

Я чувствовал свое тело лишь до пупка, а ниже — ничего, даже если щипал себя. Чрезвычайно странное, неуютное ощущение.

Представьте, что проводите рукой по своей ступне или бедру, а мозг совершенно ничего не фиксирует. Ваша кожа даже не чувствует, как вы касаетесь ее пальцами. Будто часть тела вам уже не принадлежит; в моем случае это было больше половины.

И это заставляло меня задумываться: «Как я буду жить, потеряв половину тела?»

Глава десятая

Джима Зигфрида начали называть Заклинателем Собак.

Он не может припомнить, кто дал ему это прозвище или от кого он впервые его услышал.

Может быть, от землячки Синди, которая каждые две недели проводит встречи для социализации щенков?

Как бы там ни было, Джиму кажется, что он не заслуживает этого прозвища. Он не заклинатель. Просто ему посчастливилось воспитывать умнейшего пса в мире.

Впервые Джим услышал свое прозвище на занятиях для щенков.

Каждые две недели инструктор, назначенный СПНВ, помогает воспитателям с дрессировкой. В Санти занятия ведет Майк Фаулер. Он служит в отделе К-9 полиции Сан-Диего. У него красивая поджарая овчарка малинуа по кличке Рекс. Малинуа похожа на слегка уменьшенную версию немецкой овчарки. Это любимая порода правоохранителей и военных.

Майк — простой коп, твердо стоящий на земле. Ему за сорок. Основную часть работы выполняет его собака. Майку скоро на пенсию, волосы на макушке редеют. Это добродушный мужчина, с которым легко. А еще он души не чает в собаках и в восторге от СПНВ. Каждые две недели он собирает дюжину с лишним воспитателей, чтобы обучать щенков более чем тридцати командам, которые должны быть усвоены, прежде чем собака вернется в СПНВ. Это и базовые команды — «сидеть», «стоять», «гулять» (большинство из них Нэпал уже знает), — и менее распространенные. Например, команда «голос» означает, что собака должна лаять по приказу хозяина. Зачем собаке этот навык?

Представьте, что она служит человеку, сидящему в инвалидной коляске. Этот человек выпал из коляски, а дома больше никого нет. Вполне возможно, что без посторонней помощи он не в силах забраться обратно. А вот если собака залает по-особому (так, как ее приучили лаять, чтобы сообщить, что хозяин в беде) и если соседей предупредили, что означает этот лай, то собака вполне может поднять тревогу.

Майк дает каждому из воспитателей задания, которые нужно отработать со щенками. Например, открыть дверцу холодильника или поднять упавшую вещь и принести ее человеку. Он внимательно наблюдает за выполнением каждой команды, критикует, дает советы, чтобы установить более тесный контакт человека с собакой. За полтора года питомец Джима должен пройти «Базовый курс для щенков» и «Расширенный курс для щенков» под руководством добродушного, но ничего не упускающего Майка Фаулера.

Все задания отрабатываются с собаками исключительно с помощью положительного подкрепления. Когда Нэпал правильно выполняет команду, Джим наклоняется к нему и шепчет на ухо: «Молодец, хороший пес». Нэпал виляет хвостом с таким энтузиазмом, что почти все его тело приходит в движение. За это время щенок заметно подрос. Когда он сидит, его голова находится как раз на уровне подлокотников коляски Джима. Человек и собака совсем близко. По мнению Майка, это может быть одной из причин невероятного взаимопонимания, которое возникло между Джимом и Нэпалом.

Конечно, человеку, который воспитывает собаку для СПНВ, сидя в инвалидной коляске, следует учитывать и возможные сложности. Джиму приходится постоянно внимательно следить за тем, чтобы не наехать колесом на хрупкую щенячью лапку. Кроме того, нельзя допускать, чтобы Нэпал чувствовал себя загнанным в угол. Инвалидная коляска ни в коем случае не должна ассоциироваться у него с угрозой. Если у пса появится страх, это будет катастрофой, ведь, скорее всего, ему придется служить человеку, который проводит в инвалидной коляске хотя бы часть времени.

Однако и преимущества у Джима весьма значительные. Щенок привыкает находиться рядом с человеком, сидящим в инвалидной коляске.

Кроме того, Джим может постоянно поддерживать с Нэпалом зрительный контакт. Когда речь идет о такой собаке, как Нэпал, ее восприимчивость к командам зависит от того, насколько вы с ней близки. Может быть, поэтому Джима окрестили Заклинателем Собак.

А может быть, все дело в лакомствах «Dick Van Patten’s Natural Balance», которыми он начал угощать Нэпала. Они перепробовали много вкусов — батат и рыба, батат и мясо бизона, картофель и утка, — прежде чем нашли вариант, который полюбился Нэпалу больше всего: Natural Balance со вкусом вяленой утки. Это лакомство выглядит как маленькие колбаски. Они достаточно мягкие, чтобы можно было разламывать их и скармливать собаке по кусочку, но Нэпал проглатывает колбаску целиком.

И все же Джим считает, что прозвище Заклинатель Собак нельзя объяснить ни одной из этих причин. Просто у них с Нэпалом невероятная, но естественная способность находить общий язык. Во время упражнений с Майком Фаулером Джим постоянно говорит со своим питомцем, тихонько направляя и подбадривая его: «Правильно. Хороший мальчик. Молодец, приятель, возьми эту штуку в зубы и дай ее мне. Вот так».

Но сам Джим думает, что они могли бы выполнить большинство упражнений и в полной тишине. У них гораздо более глубокое общение, которое не ограничивается словами. Человеку и собаке достаточно обменяться взглядом — и они уже знают, что нужно делать.

Но работа без перерывов на игру делает собак унылыми. После занятий у Майка Джим едет домой на своем «крайслере». Нэпал, устроившись на пассажирском кресле, ждет отдыха. Они паркуются на заднем дворе, и Джим решает, что заслужил банку пива.

Он смотрит на Нэпала.

— Сгоняй за пивом. Принеси пива.

Вильнув хвостом, пес мчится в дом. Он вцепляется зубами в веревочную петлю, которую Джим приделал к дверце холодильника, тянет за нее, упираясь лапами, затем засовывает голову в холодильник, хватает банку пива «Bud» и, зажав ее в пасти, возвращается к наставнику. Когда мужчина берет банку в руки, он замечает, что на мягком металле не осталось следов зубов. Нэпал прекрасно владеет своими челюстями.

Джим подхватывает щенка на руки. Тот размахивает неуклюжими лапами. Наставник сажает его на джакузи-вышку. Порывшись в кармане, достает последний кусочек лакомства со вкусом вяленой утки и угощает им Нэпала.

На работе Джим научил щенка приносить колу из холодильника. Дома пес обычно подает ему пульт от телевизора и тапочки. Работать с Нэпалом, обучать его — сплошное удовольствие, особенно учитывая то, что этот пес так любит узнавать новое и приносить пользу.

Джим смотрит на щенка. Нэпал растет быстро. Кажется, что с каждым днем он становится чуть больше. И с каждым новым дюймом приближается момент, когда придется вернуть Нэпала в СПНВ. Джим прогоняет эту тревожную мысль.

— Прекрасный вечер, правда? — задумчиво произносит он. — Ну как, хочешь послушать продолжение моей истории?

У Нэпала на морде появляется хорошо знакомое Джиму выражение.

— Да-да. Тебе нужна игрушка? Будешь слушать более внимательно, если сможешь что-то жевать? Ладно, сбегай за ней.

Нэпал спрыгивает на землю и мчится в дом. Он возвращается через несколько секунд, сжимая в зубах вязаного цыпленка. Скорее всего, это петушок, судя по красному гребешку и оранжевым перьям хвоста.

Джим берет игрушку и ставит ее на джакузи-вышку. Теперь цыпленок похож на пингвина из «Мадагаскара». Джим поднимает Нэпала и сажает его рядом с игрушкой. Пес недружелюбно, почти обескураженно смотрит на игрушку пронизывающим взглядом, словно говоря: «Слышишь ты, цыпленок! Что ты тут делаешь? Это мое место!»

Нэпал осторожно обходит игрушку, а потом внезапно бросается на нее. У цыпленка нет шансов. Нэпал сжимает его в зубах и устраивается поудобнее, чтобы как следует пожевать. Его взгляд говорит: «Теперь я весь превратился в слух».

— На чем я остановился… — бормочет Джим. — Да, я был в больнице, и врач как раз сказал, что я больше никогда не смогу ходить. А я попросил его, чтобы он предупредил мою девушку, потому что я не смогу пойти с ней на танцы.

Джим устраивается в коляске поудобнее, наслаждаясь ароматами теплого летнего вечера.

— Так вот, мне было девятнадцать лет. Девятнадцать. И мне сказали, что я никогда не смогу ходить. И знаешь, что сделали доктора? Выкатили мою койку из отделения интенсивной терапии, потому что меня хотели навестить пятьдесят человек и в палате они не поместились бы. Пятьдесят человек! Медики не могли впустить всех в палату, но очень хотели поднять мне настроение.

Джим тянет за кольцо на пивной банке и делает первый глоток.

— Я тогда работал футбольным тренером в средней школе «Лос-Альтос» в Хасиенда-Хайтс и подумывал о том, чтобы пойти служить на флот. Мой отец служил на флоте во время Второй мировой войны, и я хотел пойти по его стопам. Но я тогда еще не принял окончательного решения. Думаю, я не знал толком, чем заняться в жизни. А тут вдруг такое — я оказался паралитиком в инвалидной коляске.

Джим похлопывает по колесу.

— Дон Ле Гро, один из старших тренеров в «Лос-Альтос», советовал мне попытаться выиграть спортивную стипендию и поступать в колледж. Он думал, что мне это удастся. Но нельзя ведь играть в футбол, сидя в инвалидной коляске… «И что ты теперь думаешь делать?» — спросил меня Дон. Его интересовало, чем я буду заниматься после травмы. И я ответил: «Вряд ли я теперь смогу пойти учиться в колледж». А он мне ответил: «Оставайся со мной и тренируй ребят». А я: «Тренировать? Как? Я же в инвалидной коляске». И Дон сказал: «Не волнуйся, мы все уладим».

Джим смеется.

— Я пробыл в больнице четыре месяца. Меня выписали в феврале тысяча девятьсот семьдесят восьмого. Я был тренером в «Лос-Альтос» в семьдесят восьмом — семьдесят девятом учебном году. Работал с первогодками. И знаешь что? За все это время мы ни разу не проиграли. Круто, правда?

Человек и собака обмениваются взглядами. У Нэпала сияют глаза, хвост выстукивает стаккато по крышке джакузи.

— Я был тренером, пока у меня не появилась Джиджи, — продолжает Джим. — Моя первая собака для СПНВ. И тогда я подумал: «Я не могу совмещать тренерскую работу и воспитание собак». Поэтому на пару лет я сделал паузу. А потом мне позвонил Майк Дэвид, мой знакомый, очень крутой футбольный тренер. Он как раз начал работать в «Бишоп скул», это совсем рядом. Слушай внимательно, приятель, потому что скоро ты с ним познакомишься.

Джим смотрит на Нэпала. Тот уткнулся носом в своего игрушечного цыпленка, уютно лежа на нем, как на подушке. Пес не шевелится, лишь подергивает бровями, как Джим, словно говоря: «Я весь внимание».

— Майк позвонил и сказал: «Я хочу, чтобы ты помог мне тренировать ребят. Поработал с линией нападения. Чтобы слева они двигались активнее. Как думаешь, справишься?» Теперь я знаю, что ты не специалист по американскому футболу, Нэпал, но придется тебе во всем разобраться. Тайт-энды — это как раз по моей части. И я тогда подумал: «А ведь я скучаю по тренерской работе». Да, мне этого не хватало. И я сказал Майку: «Конечно, я попробую».

У меня тогда как раз жил твой отец, Теренс. Я брал его с собой. В «Бишоп скул» поле с искусственным травяным покрытием, поэтому я не хотел, чтобы он ходил там в туалет. Я приучил его справлять свои дела на клумбе рядом с полем. Иногда тренировка была в самом разгаре, а я понимал, что Теренсу нужно отойти. Тогда я говорил ему: «Иди. Иди в туалет». И он бежал к цветам, делал свое дело и возвращался к нам.

Джим протягивает руку и хватает игрушечного цыпленка, делая вид, будто хочет его отнять. Нэпал тихонько рычит, наслаждаясь игрой, и сильнее прижимает игрушку лапами: «Не отдам эту птицу!»

— Да, — смеется Джим. — Это твой цыпленок. Так вот… Я ожидаю от тебя такого же хорошего поведения. По полю не слоняться. Наших игроков легко узнать: цвета их формы — каштановый и золотой. Команда называется «Найтс». И тебе придется быть паинькой. Нелегко тренировать людей, сидя в инвалидной коляске.

Бóльшую часть своей тренерской карьеры я провел в инвалидной коляске. Мне приходится очень много говорить, ведь я почти ничего не могу показать. Поэтому, если до мальчишки не доходит, я должен, вернувшись домой, обдумать, как создать у него точное понимание того, что ему нужно делать на поле. Конечно, я могу махать руками, жестикулировать и все такое, а вот выбежать на поле и показать маневр — нет.

Вообще-то плечи очень болят уже от того, что ездишь в инвалидной коляске по траве, потому что колеса проваливаются в грунт. А знаешь, чем ты можешь мне помочь? Если кто-то из ребят ушибется, просто посиди рядом с ним, успокаивая и делясь своей нэпаловской любовью — это очень помогает. Ну как, справишься? Я уверен, что да!

Джим задумчиво гладит собаку по шелковистой шерсти на голове.

— Сезон открывается в начале сентября, это совсем скоро. Тебе понравится работать с «Найтс». Будет круто.

Скоро два месяца, как Джим начал жизнь-с-Нэпалом. Это означает, что собаке вот-вот исполнится четыре месяца. И остается четырнадцать месяцев до того, как Нэпала придется отдать. Это один футбольный сезон с небольшим. Не так уж много времени, если взглянуть с этой точки зрения.

Джим уверен, что в СПНВ у Нэпала все получится. Его ни в коем случае не забракуют. Этот щенок схватывает все на лету, ведь он такой умный. Хотя они вместе всего два месяца, Джим уже пытается набраться сил для предстоящего расставания. Расставание с этой собакой будет одним из самых тяжелых испытаний в его жизни. Чем больше сближаются человек и пес, тем более невероятной кажется сама мысль о разлуке.

Не только наставник расстроен из-за того, что Нэпала придется вернуть. Несмотря на предупреждения Джима, пес завоевал сердца его родственников. Отец Джима скончался, а младший брат, Дэнни, тот, у которого синдром Дауна, был в интернате. Но Вирджиния, мать Джима, живет совсем рядом. Джим заезжает к ней с Нэпалом, чтобы забрать на прогулку. С самого начала он предупреждает Вирджинию, что с этой собакой однажды придется расстаться:

— Не привязывайся к ней слишком сильно.

Вообще-то он и сам не знает, к чему эти предостережения: его мать все равно без ума от Нэпала.

Сначала Джим и себе говорил то же самое — звучавший у него в мыслях голос повторял: «Не привязывайся к Нэпалу слишком сильно. Это не твой пес, он с тобой не навсегда». Умом Джим это понимал. Он снова и снова твердил себе эти слова. Но сердце… Сердце Джима принадлежало собаке, ведь он вложил всю душу в то, чтобы установить с ней особую связь и создать лучшую в мире команду! Как он мог отдать всего себя Нэпалу и в то же время держаться от него на расстоянии?

Это было невозможно. Кроме того, отдавая собаке свое сердце, Джим получал возможность лучше обучать ее. Что же касается расставания, он пока что отгонял от себя эту мысль: когда настанет время, придется как-нибудь все уладить.

Глава одиннадцатая

Настал день выписки из «Уилфорд Холла».

Меня перевезли в коляске из одной больницы в другую — в Центр реабилитации после травм позвоночника, расположенный в Сан-Антонио. Впервые на меня надели не больничный халат, а спортивные брюки. Но они висели на мне мешком. Раньше я весил сто восемьдесят пять фунтов, а теперь похудел до ста тридцати. Ноги стали тонкими, как зубочистки. У меня всегда были крепкие мышцы, особенно на ногах. Я бегал быстро, как ветер. А теперь мне казалось, будто меня может сдуть сквозняком.

На мое тело надели ортопедический корсет: от груди до пояса я был скован чем-то вроде закрепленного ремнями саркофага. Это было нужно для того, чтобы зафиксировать позвоночник и помочь ему быстрее срастись.

Сначала я выполнял простейшие физиотерапевтические упражнения. Занятия нужно было посещать в шортах. Мне показали, как их надевать. Ноги у меня не двигались, поэтому процесс занимал двадцать минут.

Двадцать минут на то, чтобы надеть шорты.

Черт возьми, как я мог стать такой развалиной?

Я чувствовал себя настолько беспомощным, что хотелось схватить что под руку попадется и швырнуть этим в медиков. «Смотрите! Видали? По крайней мере, руки у меня двигаются!»

Мне рассказали о пролежнях — одном из главных осложнений при параличе — и об их профилактике.

Здоровый человек, который чувствует, что у него немеет тело, может просто немного поерзать на месте, чтобы разогнать кровь. А паралитику даже такие простые движения не под силу: его мышцы в общем и целом бездействуют. Они постепенно уменьшаются. Если кровь долго не поступает в какой-либо участок тела, там образуется пролежень. В основном это кожные воспаления, но они могут проникать и до кости, становясь смертельно опасными.

Единственный способ избежать пролежней — каждые пятнадцать минут приподниматься над коляской, подтягиваясь на руках, а потом опускаться, стараясь сесть немного иначе. Это подражание тому, как сменил бы позу здоровый человек. А еще не рекомендуется много заниматься теми видами деятельности, которые требуют подолгу оставаться в одном и том же положении.

Медикам так и не удалось объяснить мне, какой будет моя жизнь в инвалидной коляске. Я их не виню. Они ведь не были прикованы к инвалидной коляске, так откуда же они могли знать, каково это? Разве могли они почувствовать то, что чувствовал я? Да медики просто понятия об этом не имели, потому что и близко не переживали того же, что и я. Но были те, кто знал обо всем, — люди, которые были парализованы, подобно мне. Однажды один из них навестил меня, и то был особенный день, который все изменил. Много лет назад этот парень получил травму, а теперь играл в реабилитационном центре в баскетбольной команде инвалидов-колясочников. До встречи с ним я даже не знал, что такое возможно. «Баскетбол в инвалидных колясках — это как?» Но он объяснил мне, что это за команда и какие травмы у ее членов.

А потом посмотрел на меня. И в глазах у него читалось: «Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, приятель. Я понимаю тебя».

— Знаешь что, Джейсон? — улыбнулся мой новый знакомый. — Может быть, когда ты снова начнешь ходить, как раньше, ты придешь поиграть в баскетбол с нами, с колясочниками?

А потом он сделал нечто невероятное: крутнулся на месте в коляске, ловко перебирая руками, и поднял ее на два задних колеса. Там, в моей больничной палате, этот человек оторвал от пола передние колеса и так и выехал за дверь, хохоча.

Я ошарашенно смотрел ему вслед. Тогда я впервые подумал: «Может быть, и после травмы возможна нормальная жизнь? Может быть, я и в инвалидной коляске смогу чему-то радоваться?»

Физиотерапия чередовалась с восстановлением бытовых навыков. Я всему учился заново: пользоваться ванной, есть. А еще мне предстояло усвоить, что очень многое в жизни я уже никогда не смогу делать.

Прежде мы часто ходили в походы по глухим местам. У нас, Морганов, это было семейной традицией. Я прицеплял фургон к своему тягачу, и мы отправлялись на природу. Мы начинали с дома на колесах, а потом дошли до жилого прицепа длиной сорок футов и грузового автомобиля, который его тянул. Какое-то время мы жили в Денвере, Колорадо. Там идеальные места для таких путешествий. Полчаса — и ты среди Скалистых гор. Я служил в элитном отряде, а моя жена страстно увлекалась фитнесом. Экстремальные походы были для нас самым естественным занятием. Они стали обычной семейной программой на выходные.

Я сажал Гранта в специальный рюкзак, а двое старших ковыляли вслед за мной и Карлой. Это был настоящий рай. По вечерам мы сидели у костра, я жарил мясо или перебрасывался мячом с мальчишками. Счастливейшее время!..

А теперь мне говорили, что ничего такого уже не будет! Парень в инвалидной коляске не может прицепить фургон к тягачу, не может отправиться в пеший поход. Инвалидные коляски не предназначены для дикой местности, на них можно ездить только по твердым, ровным поверхностям. Они буксуют даже в не очень ворсистых коврах, что уж говорить о траве, камнях или подлеске!

Я просто не представлял, как буду обходиться без всего этого. Я знал, что не смогу бороться с детишками на траве, носить их на руках по тенистому лесу и поднимать навстречу лучикам солнца. Не смогу дурачиться с ними, подбрасывая их в воздух и подхватывая. Посадив ребенка на колени и катаясь с ним по тротуару, я никак не мог бы восполнить эти потери. Это было совсем не то.

Конечно, все шло к тому, чтобы продать автоприцеп и, наверное, тягач. Они нам уже не понадобятся. Заканчивалась целая эпоха — прекрасное, волшебное время, когда я, подобно большинству людей, воспринимал свое здоровье как нечто само собой разумеющееся.

И что же должно было прийти ему на смену? Что должно было стать нормой для семьи Морган теперь, когда отец прикован к инвалидной коляске? Перед выпиской из реабилитационного центра я должен был заново научиться водить машину, но теперь мог делать это лишь при помощи рук. Управление по делам ветеранов США — государственное ведомство, ответственное за помощь ветеранам-инвалидам — предоставило мне необходимую для этого технику. Сначала я учился в симуляторе. Это капсула, закрытая со всех сторон. Из нее на экран транслируется видео, которое создается на основе движений ваших рук. Вы видите, как вели бы машину, если бы действительно были на дороге.

Вождение с помощью одних только рук не имеет ничего общего с обычным вождением. Ощущение очень странное. Мне казалось, будто машину каждые десять секунд несет вперед, и мой мозг просто не мог сориентироваться и дать телу правильную команду. Я продолжал жать на несуществующую педаль тормоза ногами, которые не слушались.

Потом мне дали настоящий учебный автомобиль, оснащенный простым ручным управлением. К рулю был прикреплен рычаг переключения передач. Нужно было тянуть его на себя, чтобы увеличить скорость, и отпускать, чтобы ехать медленнее. Судя по описанию, ничего сложного, правда? Но потом мне пришлось усвоить, что нужно толкать рычаг от себя, чтобы затормозить. А еще одновременно крутить руль и включать поворотники.

Сначала казалось, что двух рук для этого не хватит.

Вождение автомобиля ужасно изматывало. В нем были задействованы мышцы, не привычные к постоянным нагрузкам такого типа. Когда мне в первый раз удалось проехать небольшое расстояние, мои измученные пальцы и запястья болели. Но в конце концов я все освоил. К сентябрю, примерно через месяц после начала реабилитации, я был признан годным к отправке обратно в большой мир.

В последний раз я был одет в военную форму в тот день, когда случилась авария. Потом я носил лишь халаты или шорты и футболки. В такой одежде меня и выписали из госпиталя, и я в инвалидной коляске покатил к машине, приспособленной для водителя-инвалида. Формально я оставался на действительной военной службе.

В отставку я не выходил и продолжал лелеять надежду, что когда-нибудь каким-то образом снова смогу служить. В авиации меня «отстранили от полетов сроком на пять лет». Это означало, что через пять лет я смогу вернуться в свое подразделение и выполнять прежние обязанности. Даже будучи прикованным к инвалидной коляске, я не сомневался, что все еще могу служить и приносить пользу. Учитывая мой профессиональный опыт метеоролога, я думал, что для меня найдется работа.

Поскольку меня лишь временно отстранили от заданий — а не уволили по состоянию здоровья, — Управление по делам ветеранов не предоставило мне автомобиль, который полагается раненым ветеранам. Я сам оплатил переоснащение своей машины. Установка ручных рычагов на руль стоила тысячу двести долларов. Кроме того, я заказал откидное сиденье, чтобы перебираться из коляски в кабину, — оно обошлось мне в дополнительных пять тысяч долларов. Еще у меня появилось подъемное устройство за четыре тысячи долларов, чтобы затаскивать коляску в машину. Итого более десяти тысяч долларов я истратил на одно только переоснащение автомобиля.

А еще нам пришлось найти дом, в который можно въезжать в инвалидной коляске. Нас ожидали и другие расходы, связанные с моей инвалидностью. Мне становилось все более очевидно, что все эти потребности — бездонный колодец. Но в тот момент, выписавшись из госпиталя, я просто хотел поскорее вернуться к семье.

Мне удалось доехать до нашего временного нового жилья — квартиры, которую Карла сняла в Сан-Антонио. Увидев меня, мальчишки выбежали навстречу. Они хотели, чтобы папа немедленно вышел из машины и поиграл с ними в мяч. Но те времена, когда я мог это делать, безвозвратно прошли.

Даже выбраться из машины для меня теперь было целым ритуалом. Прежде всего я должен был нажать кнопку на панели, вмонтированной в дверцу со стороны водителя. Позади меня раздавался механический лязг, и гидравлическая система открывала заднюю дверцу мини-фургона. Я нажимал вторую кнопку, и маленький подъемный кран вытаскивал коляску, ставил ее на землю и разворачивал, подталкивая к водительской дверце. Я открывал дверцу, отсоединял подъемное устройство и нажимал третью кнопку. Подъемное устройство втягивалось обратно в грузовой отсек, и задняя дверца закрывалась. Я наклонялся и раскладывал коляску. С помощью Карлы я пододвигал ее ближе, поправлял подушку сиденья и, подтягиваясь на руках, выбирался из кабины.

Впервые за много месяцев я оказался дома с детьми. У меня есть фотография, где они все трое сидят у меня на коленях. От пояса и выше моя внешность не выдавала никаких изменений. Я выглядел молодым и бодрым, у меня была твердая линия подбородка, я пытался улыбаться. Но на фото было не видно, что я сижу в инвалидной коляске.

Сынишки были очень маленькими и почти ничего не понимали. Они особо и не помнили, каким я был раньше. В школу они еще не ходили, так что не пережили потрясения, из-за того что я вдруг прикатил в инвалидной коляске на школьный футбольный матч. В этом им повезло. Шок и боль пришлись в основном на долю старших.

Дома были приятные моменты, которых мне так не хватало, — я снова чувствовал себя отцом и играл со своими сынишками. Тогда я осознавал, насколько мне повезло, что я остался в живых. Но было и очень много мрачных периодов — нескончаемых отрезков времени, о которых я не помню ничего, кроме невыносимой острой боли. Я часами терпел сильнейшие мучения. Оказалось, что я почти не могу контролировать свое настроение: в течение нескольких часов я мог переживать счастье, затем злость, отчаяние от боли и снова счастье. Я был растерзан.

Кто на моем месте чувствовал бы себя иначе?

В реабилитационном центре мне сказали, что каждый раз, когда мне нужно будет воспользоваться туалетом, я должен буду ставить катетер. Сначала у меня это просто в голове не укладывалось. «Я так не могу, — сказал я. — Я не буду так жить до конца своих дней». Но на деле выяснилось, что это ужасное испытание — мелочь по сравнению с выкручивающей жилы пыткой — бесконечной болью.

Человек, который совершал прыжки с парашютом, был теперь прикован к инвалидной коляске и испытывал жуткую боль. Она почти не покидала меня, оставаясь жужжащим фоном, который в течение дня много раз взвивался до невыносимых частот. Иногда становилось так больно, что я вскрикивал. Ревел. Выл. Я не мог сдержаться. Это все равно что наступить на острие ножа — ты просто не можешь сдержать крик. Со мной было то же самое, только намного хуже. По дому разносились отголоски моих пронзительных воплей.

Что же это за отец для мальчиков? Что за муж для Карлы? Когда случались просветы и я мог оглянуться на происшедшее — «несчастный случай» и свое чудесное спасение, — я думал, ради чего меня оставили в живых. Я думал, что должна быть какая-то причина, вот только не имел о ней представления.

Незадолго до выписки я сказал маме и отцу: «Не переживайте за меня. В конце концов, я буду помогать другим». Не знаю, почему я так сказал, откуда взялись эти слова. Явной причины не было. Но каким-то образом в глубине души я чувствовал, что говорю правду. Даже тогда во мне не угасала уверенность, что когда-нибудь я достигну в жизни чего-то такого, чем смогу поделиться. Когда-нибудь.

Я изо всех сил занимался спортом. Он стал моим лекарством, давая силы держаться. Я купил коляску с ручными педалями и начал тренироваться, пытаясь вернуть прежнюю форму. Но, несмотря на старания, снова и снова сталкивался с жестокой реальностью: бóльшая часть моего тела мне не повиновалась.

Мне были недоступны элементарные действия. Пойти с женой на романтическую прогулку, пригласить ее на танец — это было невозможно. Я просто не мог этого сделать. Или, может быть, не умел.

Даже обнимать детишек мне было очень тяжело: каждый раз, когда я пытался подхватить их на руки, мне в спину словно вонзались кинжалы.

Мне посоветовали обратиться к физиотерапевту. Она работала в гражданском учреждении под названием «Хелс саус». Это была молодая и очень энергичная женщина, и, самое главное, она была первым медиком, поверившим в меня. Я называл ее ФТ — от слова «физиотерапия». Она сказала, что существуют особые ножные фиксаторы, благодаря которым я снова смогу ходить, а еще специальная итальянская обувь.

Меня захватили энтузиазм и вера ФТ. Эта женщина не бормотала всей этой ереси вроде «вы никогда не сможете ходить». Она, по крайней мере, готова была попытаться.

ФТ назначила мне три сеанса в неделю.

«Три? — сказал я. — Лучше пять».

В конце концов она согласилась заниматься со мной ежедневно, кроме воскресенья. Каждую проведенную вместе секунду мы посвящали единственной цели: поставить меня на ноги. Я очень ценил ФТ за то, что она верила в меня. Она ставила передо мной цели, я старался их достичь. Мы были хорошей командой.

Однажды, примерно через полтора месяца после выписки, ФТ показала мне пару странных высоких фиксаторов для ног.

— Надевай, — махнула она мне рукой.

Я думал, она просто хочет, чтобы я их примерил.

С ее помощью мне удалось вставить ноги в фиксаторы, а потом крепко затянуть ремни на бедрах. Ниже поясницы я совершенно ничего не чувствовал — не почувствовал и теперь.

— Вот, это фиксаторы для ног. Будем работать с ними, — сказала ФТ. — Видишь вон те параллельные брусья? Совсем скоро ты сможешь обуть эти ботинки и ходить, держась за брусья. Слышишь меня?

— Еще бы! — кивнул я.

Тогда это казалось несбыточной мечтой. Но что плохого в том, чтобы иметь такую мечту? Я думал, что, если верить достаточно сильно, все получится. ФТ помогала мне не сомневаться в этом, и ее убежденность давала мне надежду.

В то же время женщина-психиатр, которую мне назначили — я регулярно должен был посещать ее для того, чтобы получать рецепты на обезболивающие, — была злой и раздражительной. Она повторяла, что я должен «смириться» и «жить дальше», признав, что так и останусь в инвалидной коляске. Я посылал ее куда следует.

— Вы застряли на стадии отрицания, — твердила психиатр.

— Нет, — возражал я, — это не отрицание. Я знаю, что парализован. Просто мне хочется надеяться. В этом нет ничего плохого.

— Вам нужно признать, что вы находитесь в инвалидной коляске и останетесь там навсегда, — качала головой психиатр. — Пока вы этого не признаете, лучше вам не станет.

Вот так мы разговаривали, пока я не начинал впадать в бешенство. Я не хотел ее видеть, но выбора у меня не было. Я чувствовал, что психиатр практически ставит мне ультиматум: признай, что никогда больше не сможешь ходить, или не получишь обезболивающего. Но боль, которую я испытывал, и необходимые лекарства не имели ничего общего с тем, смогу ли я когда-либо ходить.

Сложно было представить более разных людей, чем ФТ и психиатр. Одна помогала мне воспрянуть духом, а другая придавливала к земле и выводила из себя. Конфликт между этими противоположными позициями был более-менее точным отражением конфликта, который бушевал в моей душе.

Если я хотел снова начать ходить, мне предстояло научиться справляться с болью. Чем меньше обезболивающих я принимал, тем сильнее были мучения, которые я испытывал. С другой стороны, чем острее я чувствовал боль, тем выше была моя чувствительность в принципе. Короче говоря, боль означала движение или хотя бы надежду на движение.

Психиатр хотела увеличить дозы обезболивающего, чтобы спасти меня от боли. Но мне нужно было испытывать боль, ведь она давала мне возможность осуществить мечту — начать переставлять ноги.

К тому же, по правде говоря, у меня просто не было выбора: я должен был снова начать ходить, ведь на меня были сделаны огромные ставки.

Без моего ведома ребята из спецподразделений начали перечислять свою «надбавку за прыжки» — доплату, которую они получали как служащие воздушно-десантных войск, — для помощи мне и моей семье. Все это затеял полковник Фанк, командир Десятой эскадрильи метеорологической службы. Он организовал «Фонд Джейсона Моргана — помощь своим» и создал сайт, где регулярно публиковались новости о моем состоянии. Надбавка ребят, обладающих достаточной квалификацией для прыжков с парашютом, составляла примерно сто пятьдесят долларов в месяц. Через четыре месяца после моей госпитализации фонд собрал около шестнадцати тысяч долларов. Чертовски много парней отдали свои надбавки, хотя зачастую получали всего двадцать пять тысяч долларов в год или около того. Это было просто невероятно. Многие из помогавших даже не знали меня, но боевое братство было таким крепким, что мы чувствовали себя как родные, и это ощущение родства очень много значило.

Фонд дал мне возможность покрыть расходы. Как я уже говорил, десять тысяч долларов ушло на переоснащение автомобиля. Мы снимали квартиру в Сан-Антонио, чтобы находиться ближе к моим лечебным учреждениям. Ее аренда стоила тысячу в месяц. А еще я должен был и дальше выплачивать кредит за наш дом, находившийся в Саванне, штат Джорджия, за тысячу миль отсюда.

Я не просил о помощи. Полковник Фанк просто рассказал мне о своей инициативе во время одного из визитов. Я не мог поверить, что люди проявили такую щедрость. Я был невероятно тронут, в особенности потому, что большинство помогавших мне ребят служили в сухопутных войсках — и они перечисляли деньги мне, человеку, переметнувшемуся в авиацию!

Меня переполняли радостное удивление и благодарность, и тогда я пообещал полковнику Фанку то же, что и хирургу. Я сказал: «Я снова буду ходить». Более того, я сказал, что пробегу марафон на свой сороковой день рождения — до него оставалось еще десять лет.

У этого обета была и другая причина. Полковник Фанк привел нескольких приятелей, которые хотели навестить меня. В войсках особого назначения ВВС есть традиция: пробегать тридцать миль, когда тебе исполняется тридцать лет. На момент катастрофы мне было двадцать девять. Парни шутили, что я нарочно покалечился, чтобы увильнуть от пробежки.

— Знаете, что я сделаю? — ответил я им. — Пробегу марафон. Как вам такое?

Несбыточная мечта человека, нижняя часть тела которого парализована.

Глава двенадцатая

Нэпалу нравится приносить «Budweiser». Нравится приносить пульт от телевизора. Тогда почему бы ему не носить подставку для мяча команды «Найтс»?

Эта мысль приходит в голову одному из мальчишек, играющих в команде: «Слушайте, у вас такая классная собака! Она могла бы носить нашу подставку для мяча!»

Подставка для мяча — это круглый пластмассовый конус, на который кладется мяч перед тем, как его выбивает киккер. Когда киккер наносит удар ногой по мячу, кто-то должен выбежать на поле и принести подставку. Если приучить к этому Нэпала, все будет намного проще.

«Неплохая идея, — говорит Джим. — Я над ней подумаю. Посмотрю, что можно сделать».

То, что Нэпал любит приносить предметы, Джим впервые заметил однажды вечером дома. Они со щенком валялись на диване. Вообще-то Джиму не следовало этого допускать: устав СПНВ строго запрещает собакам лежать на креслах и диванах. Но можно ведь и нарушить некоторые правила! Раньше Нэпалу не разрешалось забираться на диван. Но однажды он подошел, положил голову на краешек дивана и посмотрел на Джима. В глазах собаки читалось: «Пожа-а-алуйста».

Разве можно было ей отказать?

— Ну ладно, иди сюда. Иди.

Джим уютно устроил пса рядом с собой на диване и хотел было переключить канал, но уронил пульт. Для здорового человека это не проблема, а вот для парня с особыми потребностями — настоящая беда. Услышав, как пульт ударился об пол, Нэпал вскинул голову: «Что это?»

— Сможешь достать пульт? — спросил Джим. — Как думаешь?

Щенок спрыгнул с дивана и посмотрел на наставника, уточняя, правильно ли его понял.

— Апорт, — сказал Джим, используя знакомую команду и указывая на пульт.

Виляя хвостом, Нэпал подошел к пульту, взял его в зубы и принес наставнику. После этого его засыпали похвалами и лакомствами. А потом пес начал приносить пиво из холодильника, домашние тапочки по утрам…

Нэпал будил Джима, обнюхивая ему лицо, и тот командовал:

— Принеси тапочки.

Пес шел в гостиную и приносил тапочки, которые его наставник накануне сбросил возле дивана.

После этого и подставку для мяча Нэпалу легко будет принести — так подумал Джим.

Он обсудил это с Майком Фаулером, добродушным инструктором, и они придумали программу занятий для Нэпала.

Джим начал с того, что устанавливал подставку для мяча в траве за два фута от щенка. Он указывал на подставку и командовал: «Апорт». Нэпал приносил подставку, и Джим давал ему большой кусок колбаски «Dick Van Patten».

С каждым днем Джим передвигал подставку немного дальше. Сначала он просил одну из девушек, которые записывают счет, водить Нэпала на поводке, чтобы он забрал подставку. За две недели пес научился самостоятельно приносить подставку с середины поля. Настоящих матчей с кричащими и визжащими болельщиками пока не было, но Джим считал, что песик вполне готов к своему великому дню.

Мужчина выкроил минутку, чтобы написать письмо Гейл, точнее Теренсу, и поделиться новостями. Отец и сын уже давненько не общались.

«Привет, пап!

Джим очень увлечен американским футболом. Меня научили приносить подставку для мяча, после того как мяч выбит. В эту пятницу вечером у меня дебют. Когда я принесу подставку, спортивный комментатор коротко расскажет об СПНВ.

Джим считает, что я пойду по стопам отца. Думаю, что в мае приступлю к „Расширенному курсу для щенков“.

Надеюсь, мой братик и сестрички чувствуют себя хорошо.

Передаю всем привет,

Нэпал».

Когда Теренс отвечает, Джим распечатывает письмо и зачитывает его Нэпалу.

«Привет, сынок!

Все, что ты изучаешь, — ОЧЕНЬ круто!

Наверное, старик только и успевает покупать тебе лакомства.

А я сбиваюсь с ног с тринадцатью (!!) щенками — они родились тут, в доме. Если встретишь Кинду или Келси (мы слышали, что они где-то в твоих краях), увидишь, что я научил их нескольким классным трюкам. Вот ссылка на запись нашего занятия на YouTube.

Мне приходится проводить много времени в патио, охраняя малышей от рысей и койотов. Пока я встретил лишь скунса, но мало ли что может случиться…

Передай моему двуногому папе настоящий собачий поцелуй от его детеныша, как в старые добрые времена. Он лучший.

Агент Теренс».

На вечер пятницы назначено выступление Нэпала — он должен принести подставку для мяча. Это очень важно.

«Бишоп Найтс» играют со своими давними соперниками, «Кристиан Пэтриотс» из Эль-Кахона, Сан-Диего. На матч съезжаются зрители. Ожидается сведение старых счетов. Зная это, Джим внимательно следит за тем, чтобы Нэпал задолго до выбивания мяча уже сидел как положено — ровно и спокойно.

Судя по всему, пес полностью сосредоточен на своем задании и ему не терпится приступить к его выполнению. Когда игрок с подставкой выходит на поле, Нэпал внимательно смотрит на него, точнее, на подставку у него в руках. Пес провожает игрока взглядом до того места на поле, где он останавливается.

Мяч выбивают, судья свистит, и все это время Нэпал не сводит глаз с подставки. Когда свисток замолкает, Джим командует:

— Принеси подставку.

Нэпал кидается вперед, словно черная молния. Он вмиг добегает до середины поля, но тут возникает проблема. Увидев несущуюся в центр поля собаку, судья хватает подставку. Нэпал останавливается у его ног, по-прежнему не сводя глаз с подставки. Судья изумленно глядит на пса.

Немая сцена.

Пес смотрит туда, куда упал мяч, потом снова на судью. Оглядывается по сторонам. Судья не собирается отдавать подставку. Джим видит выражение на его лице: «Какого черта?!» Ясно, что ничего не выйдет. Этот парень не в восторге от собаки.

Джим зовет Нэпала назад. Девушка, записывающая счет, идет за подставкой. Все пошло совсем не так, как задумал Джим.

Во время перерыва Джим пытается объяснить ситуацию судье. Он говорит, что Нэпал проходит обучение для СПНВ, что он неофициальный талисман «Найтс». Судья молод, ему немного за тридцать. Сначала он ведет себя… несколько холодно и неприветливо, скажем так.

Но Джим знает, что ни один здоровый человек не может долго сердиться на парня в инвалидной коляске, особенно если это помощник тренера.

— Это часть обучения, — объясняет Джим. — Чтобы пес приспособился к обстановке — спортивное оборудование и тому подобное. На всякий случай… Вдруг он попадет к страстному болельщику — такое ведь тоже может случиться.

Судья начинает понемногу оттаивать:

— Да, ясно. Теперь я понял. Просто сначала я увидел, как сюда бежит этот пес, а я, черт возьми, вообще не знал, что у нас тут собаки. Я не понял, что затевается…

— Извините. Я должен был вас предупредить. Простите.

— Да ну, ничего страшного. Пусть принесет подставку в следующий раз, когда будут выбивать мяч.

Конечно же, после перерыва Нэпал пулей мчится вперед, хватает подставку в зубы, удивительно ловко разворачивается на месте и бежит назад. Буквально через несколько секунд подставка у Джима в руке.

Зрители неистово аплодируют, кричат и приветствуют собаку.

Болельщики «Найтс» скандируют:

— НЭПАЛ! НЭПАЛ! НЭПАЛ!

Теперь все как надо. Нэпал в центре внимания, у Джима улыбка до ушей.

Вся эта затея с подставкой — не просто зрелищное развлечение. Существенная часть воспитания щенков для СПНВ заключается в социализации, в приучении их к любой среде, в которой может находиться их подопечный. В частности, он может взять собаку на футбольный матч. Собака должна уверенно чувствовать себя среди игроков и болельщиков, не отвлекаться и сохранять сосредоточенность.

Принести подставку для мяча — отличное задание для пса-помощника.

После матча Джим с Нэпалом возвращаются домой поздно вечером. Человек не очень голоден, а вот собаку пора кормить.

Джим насыпает в миску немного корма «Eukanuba». Пес втягивает носом воздух и вопросительно смотрит на наставника. Тот понимает, чего хочет его питомец.

Нэпалу иногда нужно, чтобы сухой корм слегка полили теплой водой и ненадолго оставили размокать. С помощью такой еды щенок снимает стресс.

Джим считает, что собака заслужила это после выступления на футбольном поле. Долив в миску немного воды, он делает себе сандвич и направляется в гостиную. Джим включает телевизор и едет в ванную. Вернувшись, он обнаруживает, что Нэпал лежит на диване рядом с сандвичем. Пес ждет, пока его корм размокнет. Увидев Джима, он обнюхивает сандвич, словно говоря: «Вот твоя еда. Человеческая еда. Там же, где ты ее и оставил».

— Хороший мальчик, — говорит Джим. — Это не тебе. Но ты ведь и так это знаешь!

Испытания — это часть обучения собаки. Нужно оставлять человеческую еду в таких местах, где пес может стащить кусочек. Если этого не делать, вы так и не узнаете, хорошо ли усвоены навыки. Собака СПНВ должна понимать: есть можно только из своей миски. Что не положили в миску, того брать нельзя.

Обучение имеет одну потрясающую особенность: Джим никогда не ругает Нэпала. Золотое правило Джима — положительное подкрепление. В собаке нужно искать хорошее, а не плохое. Не следует слишком придираться к недостаткам, лучше находить поводы для похвалы. Мы. Никогда. Не. Наказываем. Собак. Это неправильно. И в любом случае не работает.

После выступления Нэпала на футбольном поле он становится душой команды. У «Найтс» есть символ — парень, который выбегает на поле в средневековых рыцарских доспехах. Но теперь ему приходится соревноваться с красивой черной собакой, приносящей подставку для мяча.

Мамы игроков вяжут шарфики. Начало этому повальному увлечению положила мать братьев Чедриков — раннинбека и защитного энда в команде Джима.

Миссис Чедрик вяжет ярко-желтый шарф. На нем слово «Нэпал» и два отпечатка черных лап. Этот шарф — для Нэпала. В нем пес выходит на поле за подставкой. Стоит миссис Чедрик связать шарф, как ее примеру следуют остальные мамы.

Вскоре трибуны полны болельщиков «Найтс» в шарфах с именем Нэпала. А потом даже болельщики других команд начинают скандировать кличку собаки.

Умение путешествовать — еще один важный навык, к которому Джим должен приучить собаку. Америка большая, и люди часто добираются из точки А в точку Б самолетом. Получив приглашение навестить родственников в Канаде, Джим решает взять с собой Нэпала. Они сядут на самолет в Сан-Диего, а в Нью-Йорке сделают пересадку.

Обычно люди с инвалидностью первыми проходят на посадку. Джима провожают в начало очереди. В салоне ему отведен целый ряд кресел.

Удобно разместившись с Нэпалом, Джим вспоминает, что не успел его выгулять. Впереди пятичасовой перелет, и он думает, что собаке нужно выйти.

Джим подзывает одну из стюардесс.

— Вы могли бы вывести мою собаку на минутку? Может быть, у взлетно-посадочной полосы есть травка? Ему бы на травку…

— Конечно, — улыбается стюардесса. — Без проблем. Я знаю, что нужно делать.

Она ведет Нэпала по проходу. Джим позволяет себе немного расслабиться. Все новые и новые пассажиры поднимаются на борт. Пилот объявляет, что скоро взлет, но Нэпала все еще не видно. Джим начинает паниковать. Потерять собаку — самый страшный кошмар.

Джим останавливает другую стюардессу:

— Простите, вы не знаете, где моя собака? Собака-помощник?

Наконец он видит, что Нэпала ведут к нему по проходу. Фух. Стюардесса передает Джиму поводок.

— Простите, что так долго, — говорит она с улыбкой. — Такой чудесный пес! Все хотели его погладить.

— Ничего, — говорит Джим. — Думаю, для такой симпатичной собаки это естественно.

Он смеется, стюардесса смеется в ответ. Все в порядке. Джим берет поводок и похлопывает по соседнему сиденью:

— Иди сюда.

Подпрыгнув, Нэпал устраивается рядом. Человек и пес готовы наслаждаться полетом.

Когда самолет поднимается в воздух, стюардесса снова подходит к Джиму и говорит:

— У меня кое-что есть для вас. Точнее, для вашей собаки.

Она протягивает Джиму карточку. Сверху написано: «Компания „Southwest Airlines“ приветствует Нэпала. Приятного первого полета самолетом наших авиалиний. 26 марта 2008 года». По краям карточки подписи: «Кэти 79358», «Дженни 2174», «Баф», «Дэвид». И нарисованная от руки гирлянда из сердечек и отпечатков губ. И даже сверкающие крылышки.

Джим растроган. Он аккуратно прячет сертификат в сумку. Джим начал собирать памятки для Нэпала в альбом. Для каждой из них находится место — Джим словно мысленно пишет главы из книги собачьей жизни. Он собирает альбом не для себя, это особый подарок к церемонии передачи Нэпала хозяину.

После нескольких пересадок они направляются в конечный пункт назначения, Рок-Лейк в провинции Онтарио. Дядя Джима вместе с несколькими друзьями и коллегами купил восемь тысяч акров земли на берегу красивого озера. Джим и Нэпал проводят десять дней в лагере, расположенном в девственном лесу, у чистой, бодрящей воды, на деревянном пирсе, по которому Джим может ездить в коляске.

Нэпал в дикой природе чувствует себя как рыба в воде. Его катают в моторных лодках, и он бороздит озерную гладь. Неустанно подбирает игрушки, бросаемые в воду детьми. Плещется с ними на мелководье. В лесу его сопровождает толпа малышей: они следят, чтобы он не съел какую-нибудь ядовитую траву. Короче говоря, Нэпал уходит в отрыв.

Джим достает свои шорты и футболку, выкрашенную вручную. Для себя он тоже организовывает несколько прогулок на лодке.

Первая пойманная им рыба — форелевый окунь добрых восемнадцати дюймов в длину. Джим протягивает рыбину Нэпалу, крепко держа ее за жабры. Пес тянется влажным носом к этой незнакомой штуке, вдыхая резкий, илистый озерный запах.

Он смотрит на Джима. «Судя по запаху — рыба».

— Правильно, — смеется Джим. — Мы ее зажарим и съедим.

Это первая встреча Нэпала с большим водоемом. В Санти Джим живет возле пляжа, но никогда не водил туда своего питомца. Уследить за собакой на пляже бывает тяжело, а рисковать он не хочет: нельзя водить пса в такие места, где он может помешать другим, когда Джим, сидя в инвалидной коляске, будет не в силах его остановить. Здесь же, на Рок-Лейк, в окружении родных, на природе, Нэпал может бегать где угодно. Но даже когда пес полностью, по-настоящему свободен, он постоянно оглядывается на Джима.

Соседи по лагерю просто не могут пройти мимо. Первое, что они замечают, — это Нэпал.

— Какой потрясающий пес! Какой послушный! Можно погладить?

— Секунду, — улыбается Джим. — Одну секунду.

Он смотрит на Нэпала:

— Лежать.

Собака ложится под коляску.

— Молодец, Нэпал. Гулять.

По этой команде пес отходит от Джима и направляется к своим поклонникам, позволяя себя погладить. Он не подпрыгивает, не выделывает пируэты, не выставляет себя напоказ, а приближается с королевским достоинством: «Вот он я. Можете немного меня приласкать». Ничего удивительного в том, что все на Рок-Лейк без ума от этой собаки.

Когда Джим с Нэпалом возвращаются в Санти, их ожидает письмо из СПНВ. Еще не вскрыв конверт, Джим уже знает, о чем идет там речь. Это предупреждение, рассылаемое за полгода до того, как воспитатель должен вернуть собаку: «Люди, не забудьте, что через полгода нужно отдать нам питомца. У вас шесть месяцев. Запущен обратный отсчет».

Это письмо наталкивает Джима на мысль. Он чувствует, что нужно принять чрезвычайные меры, чтобы облегчить боль от предстоящей разлуки. Может быть, попросить в СПНВ еще одного щенка до того, как настанет время вернуть Нэпала? Может быть, удастся организовать что-то вроде переходного периода, чтобы на момент расставания с Нэпалом у него уже был новый питомец? После Нэпала Джиму тяжело будет жить без собаки. Он будет чувствовать себя опустошенным. Но если отвлечься на нового щенка, может быть, это смягчит боль и заполнит пустоту?

Джим пишет электронное письмо в СПНВ, предлагая эту идею.

Он всегда хотел воспитать как можно больше собак, но в данный момент это вопрос выживания…

Глава тринадцатая

В семействе Морган никогда не иссякнет надежда.

Спустя всего несколько месяцев после моей выписки из госпиталя эта надежда воплотилась в особенной поездке.

Отцу исполнялось шестьдесят лет. Мой брат Джон и зять Скотт решили отвезти его половить окуней на озеро Тексома (наша семья уже много лет держит там лодку). Озеро Тексома — полоса воды, захватывающая территории Оклахомы и Техаса.

Была весна, вода еще не прогрелась, и окуней нужно было выманивать из глубин на живца.

Но на самом деле рыбалка была лишь предлогом. Пока отец, брат и зять ловили окуней, женщины собирались организовать вечеринку-сюрприз на причале. Скотт решил подойти к делу основательно. Он арендовал портативный автомат для приготовления коктейлей, погрузил его в прицеп и привез на берег озера. И все это — тайком, ведь отец ничего не должен был знать ни о каких приготовлениях.

А мне была уготована особая роль. Я должен был на своей машине проехать весь путь от Сан-Антонио до озера, — а это несколько сотен миль, — чтобы на вечеринке-сюрпризе для отца самому стать сюрпризом. Это должно было стать моим первым выходом в люди с тех пор, как я получил травму. А еще — первой попыткой проехать более-менее значительное расстояние на машине.

Прорыбачив целый день, мужчины направились к берегу. Пристань была украшена воздушными шарами и плакатами. Собрались почти все наши друзья и родственники, а еще множество соседей по лодочной станции. Пристань была битком набита людьми разных вероисповеданий. Были там и неверующие, но так или иначе почти все они молились за мое выздоровление, особенно когда я лежал в коме. При этом большинство из них не были знакомы со мной лично.

Я выписался из госпиталя всего полгода назад, но был намерен преодолеть весь этот путь — приехать самому на шестидесятый день рождения отца было бы символично. Для меня это было важно, и Карла меня поняла. Что касается мальчиков, они просто радовались новому приключению.

Мне приходилось останавливаться каждый раз, когда боль терзала меня особенно сильно. Поэтому ехали мы так: час в дороге, час на обочине. Человек в нормальном состоянии доехал бы до озера Тексома часов за шесть. Мне же потребовалось вдвое больше времени, но в конце концов мы добрались. Можно было подъехать прямо к пристани, однако мы остановились чуть поодаль. Карла заранее созвонилась с Джоном и Скоттом, поэтому они точно знали время и место нашего прибытия.

Старший брат организовал все так, что меня окружала толпа людей, пока я ехал по дорожке к пристани родителей.

Отец уже успел открыть все подарки. Я катился по деревянному настилу, а Джон тем временем вышел вперед и попросил минутку внимания:

— Я должен кое-что объявить. Папа, у нас для тебя еще один подарок. Сюрприз.

При этих словах окружавшие меня люди расступились и я выехал на открытое пространство. Отец впервые увидел, как я самостоятельно передвигаюсь на своей коляске вне госпиталя. На этом озере я чувствовал себя почти как дома. Когда я был ребенком, мы проводили здесь много времени, и я надеялся, что выгляжу теперь чуть более похожим на мальчика из отцовских воспоминаний.

Он подошел ко мне, опустился на колени, протянул руки и крепко обнял.

Воцарилась такая тишина, что слышно было бы падение булавки. У отца вздрагивали плечи. Это был массивный, крепкий, грубоватый техасец и просто невероятный отец. Но он был не из тех, кто выворачивает душу наизнанку. Думаю, это у нас семейное. Однако в тот день не было рукопожатий. Вместо этого мы добрых пять минут обнимались, и я чувствовал, как у отца вздрагивают плечи.

Наконец он нашел в себе силы заговорить:

— Знаешь, сынок, лучшего подарка я не мог бы и желать. Это самый приятный для меня сюрприз. Я так тобой горжусь! Черт, так горжусь!..

— Папа, ты ведь уже можешь встать, — проговорил я сквозь слезы. — Ты можешь подняться с колен. Можешь отпустить меня, папа.

— Не хочу, чтобы кто-то видел, как я плачу, — ответил он.

Я взглянул ему через плечо.

— Папа, ты не один такой. У всех, кто собрался на пристани, глаза на мокром месте.

Как любой сын, я всегда хотел, чтобы отец мной гордился. Для меня это было очень важно. Раньше я не знал, так ли это. Отец никогда ничего такого не говорил и не показывал. По правде говоря, мне казалось, что он расстроен тем, что я участвую в спецоперациях, и беспокоится из-за того, что я рискую. Что ж, в тот вечер я узнал, что отец на самом деле думает обо мне и о моей службе.

Позже мне пришлось отправиться к машине, чтобы вдали от людей воспользоваться катетером. Под рукой оказалась лишь бутылка из-под газировки.

«Нужно отлучиться», — сказал я Скотту и Джону, которые были рядом. Я решил, что содержимое бутылки можно будет выплеснуть в кусты за парковкой. Но тут мимо меня прошел какой-то парень. Я чуть не намочил ему туфли.

— О, простите, — сказал я. — У меня тут просто негазированный лимонад.

Мы вернулись на праздник, и, конечно, вскоре слух об этом приключении разлетелся среди собравшихся. Кое-кто засмеялся, и я видел, что отец снова начал улыбаться. В семье Морган эта фраза вошла в поговорку: стоило кому-то ошибиться, мы говорили: «Ой, это всего лишь лимонад».

Через несколько дней мы с мамой и Джули были в Ричардсоне, пригороде Далласа. Они пригласили меня в мексиканский ресторан «Pappasito’s». Я очень активно тренировался в коляске с ручными педалями и старался изо всех сил на сеансах с ФТ — даже учился преодолевать на коляске полосу препятствий.

Думаю, я начал чувствовать себя увереннее — примерно как тот баскетболист, который выехал из моей палаты, поставив коляску на задние колеса. А еще я хотел вести себя так, будто могу смеяться над своими травмами. В «Pappasito’s», как и во всех хороших ресторанах, был пандус для инвалидных колясок, но я выбрал другой путь.

— Мама! Джули! Я поеду не так. Смотрите!

Я направился к ступенькам, ведущим в ресторан.

— Джейсон, нет! Не надо! — попыталась остановить меня Джули.

— Нет-нет, я знаю, что делаю, — смеялся я. — Смотрите!

Чтобы ехать на задних колесах в инвалидной коляске, нужно прокрутить обруч вперед, а корпус откинуть назад, и тогда вы можете балансировать на задних колесах. Я приготовился и двинулся к первой ступеньке.

Хрясь!

Я восстановил равновесие и рванулся ко второй ступеньке.

Клац!

И тут я перестарался. Я попытался перескочить сразу две ступеньки и секунду спустя полностью потерял управление. Подтянувшись на руках, я не успел вовремя опуститься и здорово грохнулся. Коляска выскользнула из-под меня, и я упал, загораживая проход. Хорошо, что я упал на бок и смог схватиться за перила. Если бы я перевернулся и упал на спину, то мог бы сильно разбить голову.

Я взглянул на Джули и маму.

— Ну, как я и говорил, над этим еще нужно поработать.

Убедившись, что со мной все в порядке, они вынуждены были сесть на ступеньки, потому что от смеха не могли стоять на ногах. Для моргановского чувства юмора этот эпизод — настоящая находка. Вот он я, такой крутой и самоуверенный. А в следующую секунду валяюсь, абсолютно беспомощный, словно перевернутая на спину черепаха.

— Думаю, мне нужно еще потренироваться, — добавил я.

Мама и Джули плакали от смеха.

Из здания вышел мужчина и уставился на эту сцену: человек вывалился из инвалидной коляски и загородил лестницу, а две женщины рядом с ним смеялись до слез. Стороны явно были знакомы. Картинка в голове у наблюдателя не складывалась.

— Э-э-э… Простите, вам помочь? — спросил он.

Я покачал головой.

— Нет, все в порядке. Я просто перевожу дух. По ступенькам спускаться тяжело, знаете ли, вот я и присел отдохнуть.

Мужчина еще раз внимательно посмотрел на нас. Парень выпал из инвалидной коляски. Две женщины надрываются от смеха. Помощь явно никому из них не нужна. Незнакомец покачал головой и спустился по ступенькам, перешагнув через меня.

— Эй, я просто пошутил! — крикнул я ему вслед. — Я бы не отказался от помощи. — Я ткнул пальцем в сторону мамы и сестренки. — От этих двоих никакого толку. Это худшие мать и сестра, которые только могли достаться человеку.

Но он уже ушел.

Залезть обратно в коляску можно было лишь одним способом: отползти к ближайшему газону, попросить кого-то поставить коляску и приподнять меня. (Мама и Джули так хохотали, что никак не могли этого сделать.) Наконец я уговорил двух прохожих парней помочь мне.

Спустя несколько дней после празднования отцовского дня рождения, вернувшись в нашу съемную квартиру в Сан-Антонио, я обнаружил в почтовом ящике официальное письмо из министерства обороны. Я думал, это одно из многочисленных посланий относительно моего лечения.

Я ошибся.

Когда я вскрыл конверт, мне пришлось прочитать письмо несколько раз, прежде чем до меня начало доходить, что все это правда. Текст был набран на компьютере. Служащий минобороны сообщал мне о том, что я навсегда отстранен от военной службы по состоянию здоровья. В одностороннем порядке, без малейшего предупреждения минобороны решило, что я больше не смогу служить в армии. Моя вторая семья, которую я так любил, поставила на мне крест.

Я не мог поверить своим глазам. Я был оглушен. Пришел конец привычной жизни. Для меня это была не просто работа, а нечто гораздо большее. Это был ритм моего существования. Жизненная цель. И все это вмиг исчезло. Я тренировался бы без устали. Я взял бы любую высоту. А теперь моя мечта была уничтожена нажатием нескольких клавиш.

Я был так зол, что ни с кем не хотел разговаривать. Думал, никто меня не поймет. Одной из причин моего страстного желания снова начать ходить была возможность вернуться на военную службу. А теперь у меня отняли мотивацию.

После того письма настали черные дни, но вскоре я заметил проблеск света. Я думал, что меня отправили в отставку, назначив обычную военную пенсию, и просто не представлял, как покрыть расходы своей семьи. Не мог же я всю жизнь полагаться на фонд полковника Фанка. Я не знал, кто взял бы меня на работу такого — искореженного, терзаемого болью, прикованного к инвалидной коляске. «Как обеспечить семью?» Эта мысль не выходила у меня из головы. И тут мне позвонил полковник Фанк. Проявляя невероятное терпение, он объяснил мне ситуацию. Меня уволили, назначив полную пенсию по инвалидности. Теперь я мог покрыть дополнительные расходы, вызванные моим состоянием. Общественная организация «Ветераны-инвалиды Америки» должна была поддерживать со мной постоянную связь и взять на себя работу с документами.

Организация и вправду работала потрясающе. Они все уладили и сообщали мне и Карле о каждом своем шаге. Я почувствовал, что меня избавили от огромной ноши. Меня уволили со службы, которую я любил и которой едва не отдал жизнь, но армия, по крайней мере, не бросила меня на произвол судьбы.

Я приободрился. Надежда в семье Морган действительно никогда не иссякнет. И как раз в это время судьба свела нас с доктором Карлом Као, талантливым хирургом, который готов был предложить невообразимое.

Его отыскала мама. Она прочитала в газете историю о шестнадцатилетней девушке с травмой спины, которую доктор Као исцелил чудесным образом. Используя свой опыт медицинского работника, мама нашла всю доступную информацию об этом человеке. Чем дольше она искала, тем больше убеждалась в том, что это настоящий первооткрыватель в том, что касается лечения травм позвоночника.

Мама связалась с доктором Као и договорилась о встрече в клинике, расположенной в Форт-Уэрте. Мои родители — да и вообще весь клан Морганов — очень хотели бросить вызов хирургу из «Уилфорд Холла», который сказал, что я никогда не смогу ходить. Мы должны были верить, что существует более оптимистичный прогноз. Мы выбрали веру.

Мы встретились с доктором Као. Он объяснил, в чем заключается его метод. Во время операции он вскрывал позвоночный канал, чтобы наладить прохождение спинномозговой жидкости — без этого выздоровление было невозможно.

Моя спина подверглась стольким травмам, что спинномозговая жидкость циркулировала очень плохо. Но предыдущую операцию делали, исходя из прогноза, что я никогда больше не буду ходить. А доктор Као сказал, что может возобновить циркуляцию спинномозговой жидкости.

Он считал, что даже частичное выздоровление лучше, чем никакого, поэтому и проводил такие операции. Шанс снова начать ходить был предпочтительнее, чем полное отсутствие шансов. Слова доктора Као звучали для нас как музыка. Но были и проблемы. Операция продлится целых двенадцать часов. Поскольку она относилась к нетрадиционным методам лечения, Управление по делам ветеранов не могло ее оплатить. Стоимость операции составляла тридцать тысяч долларов; для нас в тот момент это была просто астрономическая сумма. Но все это померкло, когда доктор Као объяснил нам, где находится клиника, в которой он оперирует.

Из-за нетрадиционного подхода к лечению он не мог договориться о том, чтобы его услуги можно было покрыть страховкой США, поэтому оперировал за границей, в южноамериканской клинике. В городе с хорошей медицинской инфраструктурой и квалифицированным персоналом.

И этим городом был Кито, столица Эквадора, чуть ли не то самое место, где я получил травмы.

Компания Скотта, мужа Джули, сотрудничала с подрядчиками. Примерно в то самое время один из них совершенно случайно получил электронное письмо от американского миссионера по имени Стив Сазерленд. Он работал недалеко от границы Эквадора с Колумбией. Несколько месяцев назад Стив спас какого-то американского военного, попавшего в автокатастрофу в джунглях. В электронном письме описывались ужасные травмы, полученные человеком по имени Джейсон Морган. Стив пытался узнать, выжил ли он. Это было все равно что искать иголку в стоге сена, поэтому миссионер широко раскинул сети.

Скотт показал письмо Джули. Она позвонила маме и сказала: «Наверное, именно этот парень вытащил Джейсона из болота!»

Просто невероятно, как все сошлось. Мои родители навели справки, чтобы узнать, действительно ли существует этот Стив. Потом и я навел справки. Я связался с этим человеком и сказал, что планирую приехать в Эквадор на операцию. Стив одобрял мое решение. Он хотел меня навестить, и нам, конечно, было о чем поговорить.

Я думал, что если что-то и может вернуть мне память о случившемся, то это встреча со Стивом. Часть моей души с нетерпением ожидала возможности восстановить хотя бы долю утерянного. Я хотел вспомнить. Просто умирал от желания узнать правду, ведь речь шла о таких важных вещах.

Мне хотелось услышать, как Стив опишет автокатастрофу. Я не очень боялся того, что могу услышать. Насколько я знал, речь шла об обычной аварии: внедорожник ехал слишком быстро по опасной горной дороге. А еще мне хотелось сказать спасибо Стиву. Ведь этот парень спас мне жизнь, ни больше ни меньше. Он заслуживал как минимум слов благодарности.

Но больше всего меня вдохновляла возможность стать пациентом доктора Као — этот человек мог вернуть мне подвижность.

И поэтому я должен был задать себе самый сложный вопрос: «Смогу ли я вернуться в страну, которая едва не погубила меня?»

Глава четырнадцатая

В письме-уведомлении о том, что через полгода необходимо вернуть собаку, содержатся также напоминания относительно обучения Нэпала. Это длинный список всего того, что Джим должен уладить до вступительного экзамена — официальной даты возвращения Нэпала в СПНВ. Там перечислены задания, которые собака должна уметь выполнять. Во время следующего занятия для щенков Джим и другие воспитатели обсуждают это с Майком Фаулером. Собак уже научили послушно ходить на поводке, сидеть и стоять по команде и давать лапу. А теперь Нэпал завершает «Расширенный курс для щенков».

Он должен по команде ждать в комнате в течение двух минут, не меняя позы, даже когда наставник его оставляет. Джим приказывает Нэпалу лечь на живот, делает несколько кругов на своей коляске и оставляет пса одного. Мужчина возвращается в комнату через две минуты. Нэпал лежит в точно такой же позе, в которой его оставили. Каким-то образом ему удается понять, чего именно хочет Джим.

Те, кому воспитание собак дается тяжелее, продолжают называть Джима Заклинателем.

Но именно сейчас, когда Джим с Нэпалом находятся на пике славы, их ожидает болезненное падение.

Считается, что год собачьей жизни равен примерно семи человеческим. Получается, что Нэпал сейчас еще ребенок, однако собаки не переживают кризисов роста и не капризничают. Но получив команду «гулять», Нэпал очень любит побегать. Он вырос большой и сильной собакой. Нэпал самый крупный из своего помета, с красивой головой, широкими мощными плечами и внушительным хвостом, массивным, как лапа. Не дай Бог попасться этому псу на пути, когда Джим ведет его на занятие для щенков.

Во всяком случае, так было раньше… до того как Нэпал решил затеять драку со стеной, которой обнесен сад за домом Синди Карлтон. Это плотная кирпичная стена, толстая, построенная на века. Нэпал носится с другими собаками, как сумасшедший, и пытается перепрыгнуть через нее. Не рассчитав, он на полной скорости врезается в стену. Удар такой сильный, что Нэпал выбивает один кирпич, и он выпадает.

Но и Нэпалу тоже досталось.

Джим, сидя в патио, видит все от начала до конца. Он слышит глухой удар. И по протяжному визгу Нэпала — уууууииииииихрррр — Джим сразу понимает, насколько серьезна полученная псом травма.

Никогда раньше Нэпал не издавал таких звуков. И вот Джим видит, как собака падает на землю. Майк Беннет, один из воспитателей, подбегает к Нэпалу. Ему удается удержать пса на месте: если Нэпал будет шевелиться, это может ухудшить его состояние.

Джим потрясен. Судя по тому, что он увидел, карьера Нэпала окончена. Скорее всего, пес сломал плечо, а это означает, что он никогда не станет собакой СПНВ. Полученная травма будет время от времени беспокоить его, а если собака страдает от болей, она просто не сможет день за днем выдерживать напряжение, которое испытывает на службе.

Осмотрев Нэпала, Майк берет его на руки и подносит к коляске Джима. Затем пса укладывают на заднее сиденье «крайслера». Джим готов завести мотор и гнать к ближайшей ветеринарной клинике. Одна из них находится всего в пятнадцати минутах езды, но теперь, когда его питомец в таком тяжелом состоянии, кажется, что это целая вечность.

Нэпал, завернутый в полотенце, лежит на заднем сиденье тихо как мышь. Он не делает ни малейшей попытки пошевелиться. Пес знает о травме и полагается на своего большого друга, который должен все уладить. Джим трогается с места.

Ведя автомобиль на бешеной скорости, он чувствует, как на него накатывают приступы тошноты: ему дурно от страха за собаку. Если у Нэпала сломано плечо, придется наложить гипс и его питомца вычеркнут из программы СПНВ. Джим клянется, что в этом случае оставит собаку у себя. Но десять месяцев его усилия были направлены на то, чтобы сделать из Нэпала самого лучшего пса, успешнейшего из выпускников СПНВ, способного изменить чью-то жизнь. В голове у Джима проносится образ: мальчик с церебральным параличом и аутизмом и собака, одно лишь присутствие которой озарило его жизнь. Мужчина знает, что где-то кто-то ждет и Нэпала. Но после того, что случилось, может и не дождаться.

Джим приезжает в клинику в рекордно короткие сроки. Сегодня суббота, но, к счастью, это станция скорой помощи, которая работает без выходных. Мужчине приходится подъехать в инвалидной коляске к регистратуре и попросить, чтобы кто-то вышел к машине и вытащил собаку. Нэпала быстро уносят на осмотр, а Джим сидит, сгорбившись в своей коляске, невероятно взволнованный, и звонит по телефону.

Сначала он набирает номер ветеринара, который постоянно наблюдает за здоровьем Нэпала.

— Вы не поверите, но у моей собаки очень серьезная травма. Да, она ударилась о стену…

Ветеринар изо всех сил пытается успокоить его:

— Джим, вы делаете все возможное. Обязательно сообщите мне результаты обследования.

Затем Джиму удается связаться с одним из главных кинологов СПНВ. Тот подтверждает его худшие опасения: СПНВ не примет собаку, если станет известно, что у нее были проблемы со здоровьем. Даже если собака выглядит полностью здоровой. СПНВ нужны собаки, способные нести службу восемь-десять лет. Короче говоря, если Нэпал действительно получил серьезную травму, он больше не будет участвовать в программе.

Через два нескончаемо долгих часа ветеринар наконец выходит, чтобы поговорить с Джимом. Его долгое отсутствие не предвещает ничего доброго.

— Есть хорошая новость и плохая, — начинает ветеринар. — Хорошая новость заключается в том, что плечо Нэпала не сломано. Плохая: есть вывих. К счастью, он, кажется, вправился без постороннего вмешательства. Очень сильный ушиб, но ничего не сломано.

Джим позволяет себе слегка перевести дух.

— Ни малейшего перелома?

— Ни малейшего.

— И что это значит? То есть я хочу узнать, сможет ли Нэпал через несколько месяцев получить квалификацию?

— Просто обеспечьте ему покой. Постарайтесь, чтобы он меньше ступал на эту лапу. Как можно скорее отвезите его к постоянному ветеринару, он даст прогноз на более долгий срок. А пока, если пес вдруг начнет отказываться от еды и воды, немедленно привезите его обратно к нам, хорошо?

— Конечно. Если что-то пойдет не так, я его привезу.

Врач дает Джиму упаковку таблеток.

— Это стероиды. Для собаки, не для вас. Они облегчат боль и ускорят восстановление мышц в зоне вывиха. Инструкция в упаковке. Просто обеспечьте Нэпалу покой, насколько это в ваших силах, и пусть полежит в тепле.

— А как долго ему нельзя двигаться? Мне долго держать его неподвижным?

— Через двадцать четыре часа пусть делает что хочет, — говорит ветеринар, взмахнув руками. — Вряд ли собака себе навредит. Но не позволяйте ему пока носиться и прыгать.

Джим едет домой. Его питомец лежит на сиденье со скорбным видом, но кажется, что он в полном порядке. К счастью, ветеринар Нэпала живет меньше чем в миле от дома Джима, так что ездить к нему и контролировать выздоровление пса будет несложно.

Они подъезжают к дому, и Джиму удается выманить Нэпала из машины. Пес, хромая, ковыляет к двери.

Войдя внутрь, человек и собака залазят на диван. Им обоим нужно расслабиться и отвлечься от случившегося. Джим угощает Нэпала несколькими кусочками колбаски «Dick Van Patten». Пес съедает их, но нерешительно, словно говоря: «Мне так стыдно!»

— Ты не виноват, — говорит Джим, обнимая пса и лаская его мягкие, как бархат, уши. — Абсолютно не виноват. Не надо заниматься самобичеванием.

Нэпал виляет хвостом, но диван приглушает удары. «Тогда кто же виноват?» — спрашивают глаза собаки.

— Думаю, стена сама сдвинулась, — пожимает плечами Джим. — Стена сдвинулась. Скорее всего, так и было.

По телевизору ничего интересного, и Джим решает дорассказать Нэпалу свою историю. Его пес не просто хороший слушатель. Он, кажется, получает истинное удовольствие от услышанного и очень счастлив лежать, навострив уши — именно это прописал ему доктор.

— Через двенадцать лет после того случая мне позвонил друг. Сказал, что Фонд просвещения по вопросам инвалидности ищет лектора. «Ты бы не хотел поделиться своими мыслями и опытом?» Я ответил, что хотел бы. Мне позвонили из Фонда и объяснили, что им нужен новый лектор, для того чтобы выступать в школах Южной Калифорнии.

Программа называлась «Инструменты достижения успеха». Цель заключалась в том, чтобы донести до детей без инвалидности: позитивное мышление и упорство способны преодолеть любое препятствие. Фокусируемся не на инвалидности, а на позитиве. Конечно, если это говорит парализованный парень, сидящий в инвалидной коляске, на слушателей его слова производят сильное впечатление.

И я начал выступать. Нужно ведь помогать другим. В конце одного из моих выступлений мальчик-подросток встал, посмотрел мне прямо в глаза и спросил: «Как вы думаете, вы сможете снова ходить?» Я замялся. Мне не хотелось внушать ему пессимизм. Наконец я сказал: «Если мое сегодняшнее выступление заставило тебя о чем-то задуматься, может быть, тебе удастся меня вылечить. Может быть, ты станешь врачом, который найдет решение этой проблемы. Пусть не для меня, но для других, в будущем».

Джим смотрит на Нэпала.

— Знаешь, что случилось потом? Мальчик широко-широко улыбнулся, и его лицо засияло. Это было так чудесно. У меня было более ста выступлений, и, как и в беседах с тобой, я просто рассказывал слушателям свою историю: как я получил травму, как пришел в норму, как преодолевал все это — в таком духе. Я был на лекции под названием «Побудьте один день на нашем месте» в школе в округе Ориндж. Там также присутствовал представитель СПНВ, Эл Райс. Когда мы оба закончили свои выступления, он подошел ко мне и познакомил со своей собакой, большим золотистым ретривером по кличке Мэнни. Я спросил у Эла, что нужно для того, чтобы работать в СПНВ. Меня захватила идея воспитывать собак и помогать детям. Так я мог бы объединить две свои страсти. Я подумал: «Я люблю детей. И собак. Если бы я мог помогать СПНВ, то убил бы двух зайцев одним выстрелом. А еще я мог бы на школьных выступлениях рассказывать о собаках — все дети любят истории о собаках. Ведь это было бы очень хорошо». И я позвонил в СПНВ. Сказал, что хотел бы выращивать щенков. И в самом конце разговора добавил: «Кстати, ничего, что я в инвалидной коляске?» Тот парень засмеялся. «Ну, не знаю. Это, конечно, будет интересно. Думаю, раньше никто не пытался воспитать собаку для СПНВ, сидя в инвалидной коляске». Первую собаку я получил лишь в двухтысячном, через двадцать три года после несчастного случая. Это была Джиджи. А потом был Теренс. Потом ты. Все, конец истории. Знаешь, все это для детей. Поэтому лежи тихо, не волнуйся и выздоравливай.

Джим почесывает Нэпалу шею — любимое место пса.

— Вот почему ты просто обязан поправиться. Где-то далеко есть маленькая жизнь, которую мы изменим.

Глава пятнадцатая

Я решил, что мое желание снова начать ходить достаточно сильно и я готов рискнуть и поехать в Эквадор. Но сначала нужно было собрать тридцать тысяч долларов. Моя семья взялась за дело, основав фонд «Поможем Джейсону Моргану встать на ноги». Две недели длился аукцион пожертвованных разными людьми подарков и услуг (в частности, на продажу был выставлен мяч с автографом Роджера Стаубаха, бывшего квотербека «Даллас ковбойз»), украшений и произведений искусства. И нам удалось собрать нужную сумму.

Возник вопрос: кто со мной поедет? Отец хотел сопровождать меня, но нельзя было оставлять офис без присмотра, пока Джим Лейк-старший восстанавливал силы после операции. Жена тоже хотела бы поехать, но с кем оставить троих маленьких детей? Она решила, что Блейк, Остин и Грант и так пережили слишком много, поэтому не могла рисковать, оставляя их надолго.

А вот у моей мамы таких ограничений не было. Она уже успела вырастить своих детей, а от бизнеса отказалась. К тому же она немного говорила по-испански. Но сама мысль о поездке в страну, где чуть не погиб ее младший сын, превращала маму в комок нервов, особенно учитывая то, что за операцию можно было заплатить только наличными. Наведя справки, она узнала, что перевозить через границу более десяти тысяч долларов запрещено законом. Мама купила себе пояс для хранения денег, сложила туда тридцать тысяч долларов и встала перед высоким зеркалом, проверяя, не видно ли его. В конце концов она решила, что все в порядке.

После несчастного случая прошло полгода. Мы собирались в Эквадор, из Далласа в Кито. В аэропорт меня отвезла Карла. Мы были уже на полпути, когда я случайно оглянулся. Моей коляски в машине не было.

— Карла, где моя коляска?

Я был в панике. «Разве я смогу попасть без коляски в самолет? — думал я. — Разве я вообще куда-то смогу попасть?»

Карла была уверена, что погрузила ее. Видимо, коляска каким-то образом вывалилась. Мы развернулись и поехали назад. Коляску мы нашли на переезде через железнодорожные пути. Вероятно, фургон немного подбросило, задняя дверца приоткрылась и коляска выпала. Она чудом приземлилась на колеса и не пострадала. Карла снова погрузила ее в машину, мы убедились, что она надежно закреплена, и поехали дальше.

В аэропорту мы встретились с мамой и папой и подбодрили друг друга перед расставанием. Я был растерян. Обычно я ездил в такие места как боец элитного спецподразделения, со своими товарищами, а теперь не мог защитить даже себя, не говоря уже о маме.

А она была ни жива ни мертва. Она не отходила от отца, пока не закончили объявлять посадку на рейс «Continental Airlines». Мама знала, что, расставшись с мужем, останется наедине с прикованным к инвалидной коляске сыном и отправится с ним в страну, которая едва его не убила. Она не знала, справится ли.

В конце концов, выбора не осталось: либо пройти через металлоискатель, либо отказаться от полета.

Мама заставила себя оторваться от отца, зная, что на поясе у нее тридцать тысяч долларов. Она не помнила себя от волнения. Вдруг сканеры еще до посадки покажут, что она везет деньги? Или еще хуже: вдруг ее задержат на таможне в Кито? «Что они сделают с пожилой американкой, пытающейся незаконно провезти в их страну тридцать тысяч долларов? — думала она. — Какое обвинение мне выдвинут?» Могло случиться что угодно. Ее могли обвинить даже в том, что она приехала в Эквадор, чтобы купить наркотики.

Когда мы добрались до самолета, мама рыдала. Ей было очень страшно и тяжело под грузом такой ответственности. Прежде она путешествовала с большим и сильным мужем или большими и сильными сыновьями. А теперь все встало с ног на голову. Она должна была отвечать за меня и мою инвалидную коляску. За тридцать тысяч долларов. За специальный складной матрас, который защищал меня от пролежней. За наш с ней багаж, в котором лежало все необходимое для того, чтобы провести три недели в Эквадоре. Утешением маме могло служить только электронное письмо от одной из сотрудниц доктора Као. Она писала, что встретит нас в аэропорту Эквадора.

Незнакомка в чужом городе, населенном большим количеством людей.

В городе, где полгода назад я едва не умер.

Но мои мама с папой часто повторяли, что их надежда сильнее, чем все страхи вместе взятые, и это помогало им идти вперед. Мама разузнала больше о докторе Као и его работе. Он был одним из ведущих специалистов Института позвоночника при Университете Майами. Доктор Као добился таких потрясающих результатов, возвращая подвижность парализованным, что спрос на его услуги увеличивался с огромной скоростью.

Мы летели уже час, как вдруг услышали роковые слова: «Это ваш пилот. Хочу сообщить, что в Кито сильный туман. Мы не можем приземлиться, поэтому направляемся к ближайшему аэропорту. Это город Гуаякиль, расположенный на тихоокеанском побережье Эквадора».

Это было невероятно.

Мама взглянула на меня. Лицо у нее было пепельно-серое, нижняя губа дрожала.

— Гуая… как там? Господи, где это? Джейсон, дай мне парашют и вытолкни из самолета.

— Гуаякиль далеко от Кито, это я точно знаю. Мы влипли.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, полными отчаяния глазами.

— Мы даже не можем позвонить и сказать, что нас не будет. И когда мы приземлимся, никто нас не встретит. Джейсон, что делать?

— Мама, они просто обязаны посадить самолет в Кито. Нельзя менять направление. У меня завтра операция.

— Я знаю.

Мне удалось остановить проходившую мимо стюардессу.

— Мэм, я должен попасть в Кито. У меня назначена операция. Мне очень нужно быть в Кито.

— Мне жаль, сэр. Здесь много людей, которым очень нужно быть в Кито, но мы просто не можем приземлиться там из-за тумана.

— Но у меня запланирована операция…

— Простите, сэр, мы не можем приземлиться в Кито.

— Но…

Стюардесса уже шла дальше по проходу.

Мама молча повернулась к иллюминатору, застыв от ужаса. Внизу была белая пелена облаков.

Самолет пошел на посадку в сумерках. Мы вырвались из облаков. Внизу светящиеся ленты улиц разбегались к горизонту. Это место казалось большой, страшной расползающейся кляксой. Вообще-то Гуаякиль второй по значению город в Эквадоре, после Кито. Кито расположен высоко в Андах, а Гуаякиль раскинулся на прибрежной равнине.

Мы с мамой совершенно не знали, что будет дальше.

Самолет приземлился. Меня в коляске снесли по трапу и поставили на взлетно-посадочную полосу.

По одну сторону от аэропорта раскинулся город, по другую виднелась рваная бахрома пальмовых деревьев. Я сразу узнал этот воздух: жара и влажность, запах сырости, гниения и буйной растительности. Жужжали мириады ночных насекомых. В памяти у меня вмиг возникло задание, когда мы прыгнули с парашютом, чтобы подстерегать в засаде лодки с наркотиками.

«Господи, что на меня нашло, когда я решил сюда вернуться?»

Пассажиры толпой хлынули к терминалу. Мы с мамой двигались, как на автопилоте. Что нам еще оставалось? Мама была в таком шоке, что не замечала сотрудников таможни и не волновалась из-за денег у себя на поясе. Она как будто скрылась куда-то, где проблемы просто не могли ее достать. Словно в тумане, мама тащилась через зону прилета. Потом ей пришлось взять с конвейера все наши сумки и рюкзак и сложить в тележку. Когда она отъезжала с тележкой от конвейера, к нам обратился сотрудник Continental Airlines.

Он махнул рукой, указывая на выход:

— Там стоянка такси. Таксист знает, куда вас везти. Идите туда, хорошо?

«Хорошо?!» Нет, черт возьми, ничего хорошего тут нет. Но мы были слишком обессилены, чтобы спорить.

Мы двинулись на стоянку. Мама толкала перед собой тележку с горой наших сумок, я катился в своей коляске.

Во время операций в Эквадоре наше подразделение было расквартировано в захудалом городке Коко. Там было полно кокаина. Улицы вокруг аэропорта в Гуаякиле показались мне точно такими же: шумным царством хаоса и беззакония.

Мы направились к первому в очереди такси, маленькой желтой машине, похожей на японскую «тойоту». Водитель выскочил нам навстречу и схватил тележку. Я даже представить себе не мог, как он собирается засунуть меня, маму, весь наш багаж, коляску и матрас в свою машину.

Я смог подъехать к пассажирской дверце, приподняться над коляской, подтянувшись на руках, и перебраться на сиденье. Но мама еще не успела научиться разбирать и складывать коляску. Водитель отсоединил колеса — это было довольно легко. Потом посмотрел на крышу своей машины. На ней не было багажника, но это не помешало таксисту пристроить там мой матрас, а сверху — коляску и привязать все это веревкой.

Он широко улыбнулся нам с мамой:

— Ningun problema. Todo va bien![1]

Водитель не говорил по-английски, но мама знала испанский достаточно хорошо, чтобы понять, что он сказал дальше: «Мне известно, куда нужно ехать. Я отвезу вас в отель».

Что касается нас, нам ничего известно не было. Таксист мог завезти нас куда угодно.

Он сорвался с места, как сумасшедший. На моей коляске и так остались вмятины и царапины после утреннего происшествия на железной дороге. Теперь же я подумал, что ей конец. Когда мы во весь опор влетели за поворот, я повернулся к маме.

— Так и есть. Нет больше моей коляски. Хорошо бы операция прошла успешно: у меня нет другого выбора, кроме как уйти отсюда на своих двоих!

Я пытался шутить, но на самом деле ужасно нервничал.

Наконец мы добрались до отеля. Мама вышла из машины и — о чудо из чудес! — коляска была на прежнем месте. Они с водителем заново собрали ее и придерживали, пока я усаживался.

Мы отблагодарили таксиста как могли и двинулись к отелю. Там не было пандуса для инвалидных колясок.

— Ningun problema! — сказали нам портье. — Está bien! Bueno![2]

Они подняли меня в коляске по лестнице и внесли внутрь.

Когда мы поселились в отеле, я повернулся к маме:

— Знаешь что? После всего этого мне чертовски хочется выпить.

Она нашла бар. Конечно же, к нему вела длинная лестница.

— Как же ты попадешь туда, Джейсон? Тут столько ступенек…

— Мама, я хочу выпить, и мне все равно, сколько тут ступенек.

Я помахал барменам и жестами показал, что меня нужно поднять по ступенькам. Едва они успели понять, что мне нужно, как расплылись в улыбках:

— Ningun problema! Está bien! Bueno!

Бармены перенесли меня в бар. Я заказал нам с мамой по пиву «Bandido Alta». Это было как раз то, что нужно: держать в руке пиво. После всего, что случилось за последние сутки, мы это заслужили.

Мы выпили пива и что-то съели, стараясь успокоить издерганные нервы. Когда наши сердца начали биться более-менее спокойно, мы с мамой попросили парней из бара перенести меня в номер. Мы были так измучены, что отключились, даже не раздеваясь. Нам сказали, что мы должны быть готовы снова отправиться в аэропорт в шесть утра.

На следующее утро мы выехали еще затемно. Названия отеля мы так и не узнали. Мы прибыли в аэропорт, но никто, казалось, не понимал, что происходит. Мы ждали, и через некоторое время нас попросили пройти на посадку. Мы так и сделали, хотя никто и не объяснил нам, куда мы летим. Самолет оторвался от земли. Мы терялись в догадках, попадем ли мы в Кито и будет ли нас там кто-нибудь встречать.

Представьте себе наше облегчение, когда самолет приземлился в Кито. Я понял это по пейзажу — вздымающимся горам, поросшим джунглями и увенчанным клочьями белоснежного тумана. Меня снова вынесли из самолета.

Не успела моя коляска коснуться земли, как раздался крик:

— Джейсон! Джейсон Морган! Джейсон! Мы ждем вас!

Я взглянул на людей, толпившихся в зоне прилета. Нам отчаянно махала рукой какая-то женщина. Думаю, ей легко было узнать Джейсона Моргана. Тут не было других гринго в инвалидных колясках.

Мы с мамой направились прямиком к ней.

— Вы Джейсон, а вы, наверное, Патти! И я Патти! Меня тоже так зовут!

Мама больше не могла сдерживаться. Нагнувшись поверх ограждения, она вцепилась в свою тезку и разрыдалась. С тех пор как мы уехали из США, мама практически за все отвечала одна. У нас почему-то не работали мобильные телефоны, и мы не знали, найдем ли мы Интернет. Она рыдала от облегчения, что у нас все получилось и нас встретили.

Меня и маму усадили в мини-фургон и вывезли из Кито. Я воспрянул духом, когда увидел, что фургон оборудован для людей с инвалидностью. Там была платформа для въезда и место для хранения коляски. Дела налаживались.

В часе езды к востоку от Кито находился Кумбайя, чистенький городок, который доктор Као выбрал для своей клиники. Здание было опрятным и удобным на вид. Там были свои жилые помещения, и нам с мамой выделили комнатку с одной кроватью. Учитывая обстоятельства, моя мама неплохо держалась. Она постелила себе на диване, чтобы я мог спать на кровати. Потом избавилась от наличных: тридцать тысяч долларов она положила в сейф клиники, вздохнув с неимоверным облегчением.

Пока меня готовили к операции, мама вышла с Патти купить немного роз. Выращивание цветов — крупный бизнес в Эквадоре, и целая охапка этих цветов стóит меньше доллара. Мама сказала мне, что каждое утро будет выходить с Патти на улицу и покупать свежие цветы, просто чтобы наш день был ярче.

Мою операцию и так уже отложили больше чем на сутки, поэтому мне сделали анестезию, как только я был готов.

Девять часов спустя доктор Као закончил операцию. Я очнулся, когда он мыл свои инструменты. Хирург спросил, как я себя чувствую. Думаю, это был формальный вопрос, чтобы убедиться, что я нахожусь в сознании, в мире живых людей.

Я сказал, что чувствую себя хорошо, но у меня ужасно болит голова. Доктор Као ответил, что этого и следовало ожидать: это был побочный эффект операции. Боль со временем прекратится, а пока мне должны были дать какое-то обезболивающее.

А потом доктор Као сказал:

— Джейсон, пошевелите ногами, пожалуйста.

Я так и сделал, передавая команду из мозга туда, где должны были находиться мышцы правой ноги.

— Хорошо, — улыбнулся доктор Као. — Прекрасно. Взгляните, они шевелятся.

Я поднял голову и снова скомандовал своим нижним конечностям: «Шевелитесь!»

Мышцы на бедре напряглись и расслабились. Потом еще раз. Я приложил больше усилий и смог даже согнуть колено. Ничего себе! В тот момент я едва не заплакал.

Мама была рядом со мной. Она плакала. Думаю, она рыдала почти так же сильно, как тогда, когда оторвалась от папы в аэропорту Далласа.

Вы только представьте себе! Представьте, что способность хоть чуть-чуть пошевелить ногой может быть чудом.

Для меня это было именно чудом.

Глава шестнадцатая

Шеннон и Джефф Ре — супруги и партнеры по бизнесу. Их ветеринарная клиника «Ранчо Сан-Карлос» находится всего в квартале от дома Джима Зигфрида. Прежде они заботились о Джиджи и Теренсе, так что уже привыкли к собакам, которых Джим выращивает для СПНВ. Супруги Ре даже попросили Джима обучать их собственных собак.

Примерно через неделю после столкновения Нэпала с кирпичной стеной Джефф проводит тщательный осмотр и сообщает Джиму, что его пес в полном порядке.

— Выглядит он хорошо. Пусть бегает. Пусть делает что хочет.

— Правда? Так скоро? Господи, это просто невероятно… А как насчет стероидов и обезболивающих?

Джефф смотрит на Нэпала.

— Судя по всему, ваш питомец не испытывает ни малейшей боли. Если вдруг ему все же станет больно, можете что-нибудь дать ему, но не стероиды. Он молодой, сильный и находится в надежных руках. Пусть поправляется естественным путем, в удобном для себя темпе.

Джим едет домой на «крайслере», чувствуя себя невероятно счастливым. Он думает, что быстрое выздоровление Нэпала нужно отпраздновать. Открыв холодильник, мужчина достает редкое, особенное лакомство — «Frosty Paw». Это мороженое со вкусом арахиса или ванили, производимое Purina специально для собак. Джим разрывает обертку и протягивает пластмассовый стаканчик питомцу.

— Это тебе. Твое любимое. «Frosty Paw».

Пес удивленно смотрит. «„Frosty Paw“? Ты не шутишь? Чем я это заслужил?»

— Ты напугал меня, мой маленький друг. Но теперь все позади. Так что неси это во двор и угощайся от души.

Нэпал берет стаканчик в зубы и выходит на задний двор. Пока он лакомится собачьим мороженым, Джим пишет короткое письмо с последними новостями для СПНВ, прикрепляя отчет Джеффа Ре о выздоровлении Нэпала. Каждый месяц он отправляет такие письма, сообщая СПНВ, как продвигается обучение собаки и нет ли с ней проблем.

Письмо написано, стаканчик вылизан дочиста, и Джим выводит пса на небольшую прогулку, а сам катится рядом в коляске. Через некоторое время он ненадолго спускает Нэпала с поводка. На следующей неделе он каждый день позволяет своему питомцу носиться без поводка чуть дольше, и пес каждый раз послушно прибегает к нему.

Жизнь скоро возвращается в привычное русло, и это, похоже, нравится Нэпалу. Рано утром человек с собакой забираются в «крайслер» и едут на работу. Нэпал совершает обход офиса и разносит почту. После обеда они едут домой, останавливаясь по пути на футбольном поле для вечерней тренировки. Нэпал снова приносит подставку для мяча.

Джим звонит в СПНВ, чтобы сообщить хорошую новость: Нэпал готов к выпуску. Физически он сильнее, чем когда-либо. Джим лишь не уверен до конца, готов ли пес к предстоящей разлуке морально. А может быть, он больше переживает за себя?

По этому поводу для Джима есть хорошие новости. Гейл Кин пишет ему электронное письмо: Теренса свели с еще одной собакой. Щенки ожидаются через несколько недель. Если Гейл все правильно посчитала, Джим сможет забрать одного из них как раз за пару недель до расставания с Нэпалом, чтобы смягчить боль предстоящей утраты.

Нэпал, конечно же, считает дом Джима своим. Одна из главных проблем при возвращении собаки в СПНВ — боль разлуки. Это стресс, который может испытывать молодой пес, оторванный от своего дома и наставника. Но в СПНВ есть стратегия для преодоления этого. Когда Нэпал достаточно восстановит здоровье после травмы, Джим начнет отправлять его на ночь в дом другого воспитателя щенков, чтобы приучить к разлуке. Сначала время от времени, на выходные, потом, постепенно, на четыре-пять дней. Нэпал поймет, что спать и получать еду и ласку в другом доме вполне естественно и что существуют и другие люди, которым можно доверять. А вот если бы он до самого конца оставался только с Джимом, то неминуемо испытал бы боль утраты.

В самом худшем случае собака полностью отказывается от еды и начинает плохо относиться к своим собратьям. Она может даже укусить кого-нибудь, потому что испытывает огромный стресс. В конце концов, от переживаний она может заболеть.

Люди могут переносить разлуку так же болезненно, как и собаки. Джим хорошо это знает. Он пытается успокоиться и восстановить внутреннее равновесие, но это невозможно. Отправляя Нэпала ночевать в чужой дом, Джим каждый раз думает: «Эта собака все понимает. Понимает, что очень скоро мы расстанемся. Нэпал знает, что мы готовимся к разлуке. И ему так же грустно, как и мне».

Но потом Джим говорит себе, что просто приписывает Нэпалу человеческие качества. Он напоминает себе: собаки не знают, что такое будущее, и не заботятся о прошлом. Они живут настоящим. Поэтому, возможно, страх и беспокойство испытывает лишь сам Джим.

Мужчина полностью осознаёт, что для него нет способа оградить себя от боли. Это просто невозможно. Он понимает, как тяжело ему придется. Он уже проходил через это с Теренсом и Джиджи. Знал, что делает и зачем, когда ездил на север, в СПНВ, но легче от этого ему не становилось.

Джим думает, что примерно то же самое, наверное, чувствуют родители, отправляя детей в колледж. Это счастливый и тяжелый момент. Ты рад за ребенка, но знаешь, что его больше не будет рядом, и поэтому тебе грустно. Ты растил его, но скоро он уедет. В твоей жизни будет дыра, которую придется заполнить чем-то другим.

От одной лишь мысли о предстоящей разлуке с Нэпалом у Джима на глазах появляются слезы. А еще ему тревожно за собаку. Сколько бы он ни повторял себе, что Нэпал живет лишь настоящим, мужчина все равно волнуется. Волнуется из-за боли разлуки, потому что они с Нэпалом сейчас очень близки. Чересчур близки. Джим готов поклясться: когда он думает о чем-то, пес читает его мысли — вот до чего дошло. Наставнику достаточно лишь посмотреть на Нэпала, и тот все понимает. Голосовые команды не нужны. Когда Джим хочет, чтобы собака легла, он просто смотрит на нее, и она слушается. Может быть, все объясняется движением глаз? Взгляд на Нэпала, взгляд на пол. Могут ли собаки распознавать такие знаки?

Джим даже начал считать это чем-то вроде телепатии. Кажется, что Нэпал способен считывать его эмоции. В тех редких случаях, когда Джим падает духом, пес подходит и кладет голову ему на колени, словно говоря: «Эй, приободрись! Я пока еще здесь. Давай чем-нибудь займемся. На улице прекрасная погода».

Джим начинает долгую череду «последних разов». Это не организовано специально и не выглядит как прощальные гастроли. Но когда они с Нэпалом делают что-либо вместе в последний раз, Джим остро это ощущает. И каждый раз, когда кому-то приходится прощаться с Нэпалом, его наставника это просто убивает. Он по-настоящему тронут, когда с собакой прощается миссис Чедрик — та самая мама футболистов, которая связала Нэпалу его первый шарф. В тот день многие мамы футболистов приходят попрощаться с собакой. Нэпал завоевал сердца стольких людей! Кажется, женщины не могут вынести разлуки. У них появляется идея: приготовить завтрак в день выпуска Нэпала из СПНВ. Таким образом они смогут еще раз увидеть этого чудесного пса, прежде чем он навсегда исчезнет из их жизни.

Ведь никто, конечно же, понятия не имеет о том, куда отправят Нэпала. Америка большая, а СПНВ поставляет собак-помощников во все штаты. Может быть, помощи ждет кто-то, живущий за три тысячи миль отсюда. Очень мало шансов, что Нэпала отдадут кому-то, кто живет поблизости. Весьма вероятно, что после выпускного завтрака Джим и остальные местные жители больше никогда не увидят этого пса.

Такие люди, как Джим, не являются кинологами, вот почему их называют просто воспитателями. Конечно, они обучают собак тридцати с лишним командам, но настоящие профессионалы — это кинологи СПНВ. И они профессионально подбирают собак для людей с ограниченными возможностями.

Вообще-то СПНВ воспитывает четыре типа собак с определенным набором навыков. Есть «собаки-слушатели», которые помогают тем, у кого проблемы со слухом. Есть «собаки для снятия стресса» — их временно предоставляют семьям, которые переживают сложный период, например, тяжелый бракоразводный процесс. Такая собака может помочь ребенку во время суда, присутствуя на слушаниях и смягчая переживания. Собак для снятия стресса еще называют утешителями, потому что в этом и заключается их основная задача. Еще есть «специально обученные компаньоны» — собаки, которые становятся друзьями на всю жизнь для детей с инвалидностью. Вдохновивший Джима ребенок с аутизмом и церебральным параличом как раз получил такого компаньона. И наконец, существуют «собаки-помощники», которые до конца своих дней служат раненым бойцам и другим людям с инвалидностью.

Какая бы роль ни была уготована для Нэпала, Джим точно знает, что вскоре они расстанутся. Поэтому ему вдвойне повезло, что план по смягчению разлуки начинает осуществляться. Джиму звонят за несколько недель до запланированной передачи Нэпала в СПНВ. Новое потомство Теренса готово отправиться к воспитателям. Есть девочка по кличке Татьяна Вторая, и если она понравится Джиму, ее можно забрать.

— Да, конечно! Я кого угодно возьму, — отвечает Джим. — Когда мне за ней приехать?

На первый взгляд Татьяна выглядит… просто как щенок. И, как любой щенок, она вызывает улыбку у Джима. И у Нэпала тоже. Пес ждет в машине, пока Джим отправляется за Татьяной. Посмотрев на крошечный комочек лоснящейся шерсти, Нэпал обнюхивает его, подталкивает носом, а потом расплывается в глуповатой улыбке. «Ничего себе! Мягкая игрушка, но при этом живая, двигающаяся, издающая звуки!»

Джим хохочет.

Следующие несколько дней Нэпал с Татьяной неразлучны. Она повсюду ходит за старшим псом. Нэпал запрыгивает на джакузи-вышку, а Татьяна смотрит на него снизу сияющими глазами, как младшая сестренка: «Ого! Там, наверху, лучшее место. Оттуда видно птиц и Большой Брат может рассказать множество историй».

Нэпал что-то шепчет в крошечное ушко Татьяны, подталкивая ее носом, чтобы она все правильно поняла. Джим уверен, что это советы о том, как правильно дрессировать человека. Татьяна что-то отвечает на ухо Нэпалу; ему приходится очень низко склонять голову, чтобы она до нее дотянулась. Пес показывает малышке веревки. Джим старается не упустить ни одного прекрасного, бесценного момента их общения.

Обычно человек, сидящий в инвалидной коляске, всегда держит конец поводка своей собаки-помощника, но Джим с Нэпалом недавно отказались от поводка, а Нэпал с Татьяной пошли еще дальше. Пес берет в зубы кончик крошечного щенячьего поводка и водит малышку по дому и во двор на прогулки. Классическая парочка: старший брат и его сестричка.

Когда Джим берет на работу обеих собак, Нэпал оказывается в своей стихии. Он водит Татьяну на поводке по коридорам распределительного склада военно-морской базы Сан-Диего, направляясь в первую очередь прямиком в кабинет Филлис, чтобы обе собаки могли получить свою порцию утренней ласки и угощений. Сегодня они — звезды.

Вечером измученная Татьяна клубочком сворачивается рядом с Нэпалом. Участвовать в звездном дуэте, конечно, утомительно. В своей спальне Джим установил большой домик для Нэпала и маленький — для новой питомицы. Домики стоят фасад к фасаду. Брат и сестра могут спать, почти соприкасаясь носами. Джим смотрит, как собаки, довольные, дремлют. Он понимает, что у него самая счастливая семья, о которой только можно мечтать — но как раз теперь так близко расставание.

Тяжелее всего пережить последний утренник у Синди Карлтон. Одна из воспитательниц испекла особое, «прощальное» печенье для людей и собак. Джим хорошо знает, что будет дальше, но говорить об этом не хочет. Он не желает зацикливаться на грустном. Все равно это не поможет. Разговоры становятся все более эмоциональными, женщины начинают плакать. Они рыдают так, что сердце разрывается, и все, что Джим может сделать, — это убраться отсюда.

Он зовет Нэпала. Тот прибегает, вырвавшись из веселой собачьей потасовки, и замечает, какими все стали грустными. Пес смотрит на Джима удивленно и в то же время терпеливо: «Почему столько эмоций? Что здесь происходит?»

Поблагодарив всех, Джим направляется к дверям.

— Нэпал вернется! — кричит он, обернувшись через плечо. — Обязательно вернется. Он не пройдет испытаний, так что мне не о чем беспокоиться!

Джим изо всех сил старается держать себя в руках. Добравшись до «крайслера», он садится в него и едет домой, сдерживая слезы. Джим смотрит на переднее сиденье, где устроился Нэпал.

— Ты как, приятель? Развели там сырость… Господи. — Мужчина трясет головой. — Ты ведь не понимаешь, что происходит, правда? Ты собака. Ты не будешь оглядываться назад, так ведь? Собаки никогда ничего не вспоминают.

Но этот пес не такой, как другие.

Он будет вспоминать.

Будет.

Глава семнадцатая

После операции доктора Као мои нижние конечности обретали все бóльшую чувствительность. Подвижность возвращалась крошечными, волшебными толчками и рывками, от которых покалывало в спине. Мозг передавал сигналы через бедра и ниже, к коленям. Если кто-нибудь поднимал мою согнутую ногу, я мог удержать ее в таком положении!

Через неделю после операции я был в состоянии сидеть на койке и смотреть по телевизору «Супербоул». Мама нашла местный филиал сети «Domino’s Pizza» и заказала пиццу для всех: для каждого пациента и медицинского персонала, для водителей, санитаров и для нас двоих.

Мою койку выкатили в комнату отдыха, и мы вместе смотрели по местному каналу игру «Теннесси Тайтенс» и «Лос-Анджелес Рэмс». Трансляция шла на испанском, но все равно было здорово. Я не нуждался в комментариях, чтобы понять, что происходит на поле.

Шли дни, и у меня появлялись силы, чтобы взглянуть правде в лицо: пора было встретиться со Стивом Сазерлендом и выяснить, что произошло тогда в джунглях.

Стив пришел ко мне с женой и детьми. Они специально приготовили для нас с мамой «американский обед» — вкуснейшую домашнюю лазанью. Но я не мог даже думать о еде.

Перед встречей со Стивом я очень нервничал. Я не знал, как отблагодарить человека, спасшего мне жизнь. Что ему сказать? Во мне бушевали эмоции. Я отчаянно хотел выяснить, что случилось со мной в Эквадоре, ведь военные почти ничего мне не сказали. Почему они не хотели давать мне координаты Стива?

После обеда родственники моего спасителя ушли. Стив указал на поросшие джунглями горы, видневшиеся из окна моей палаты.

— Вон там ты получил свои травмы, — сказал он. — Ты знал об этом? Вон в той расщелине. Там мы тебя нашли.

Мы с мамой недоверчиво уставились на него, ведь мы даже не предполагали, что все произошло так близко от Кито.

Кумбайя примостился на склоне горы. Внизу раскинулась широкая долина Тумбако, а вдали стеной нависал вулканический массив. Через долину протекала река Сан-Педро, и Стив нашел меня как раз у входа в ее долину. Он работал на миссионерской радиостанции «Голос Анд», которая вещает по всей Латинской Америке. Их радиовышка находится на вершине горы, и они поднимались туда для ремонтных работ. На обратном пути в Кито им попался очень опасный участок дороги. На одном из самых крутых поворотов остались следы колес и были примяты растения, как будто в этом месте сорвалась вниз машина.

Стив не знал, что именно произошло, но решил на всякий случай остановиться. Там были только он и водитель. Они заглянули за край и увидели белый внедорожник, лежащий на боку. Неподалеку бродил оглушенный человек. Стив с коллегой полезли вниз по склону, ориентируясь по примятым кустам, которые автомобиль зацепил во время падения.

Парень, который бродил в шоковом состоянии, оказался водителем. Был еще один, тоже с тяжелыми травмами — он застрял на переднем сиденье. Там явно был и третий человек, но он куда-то исчез. Стив и водитель начали его искать. Меня нашли случайно — наступили мне на спину, когда обшаривали клочок болотистой земли.

Почти все мое тело засосало в болото, я был покрыт грязью и тиной, поэтому меня легко могли и не заметить. Стив сразу понял, что произошло: мягкая земля спасла мне жизнь, осев под моим весом, когда по мне проехал автомобиль. Но при этом я чуть не утонул. Стив знал, что у меня травмирована спина, поэтому перемещать меня нельзя. С другой стороны, он понимал, что, если меня не вытащить, я утону.

Они с коллегой вытянули меня из болота и положили лицом вверх. Я дышал, но очень слабо. Стив предположил, что у меня отказало одно легкое, а в другое попала болотная вода. Мы были на высоте четырнадцать тысяч футов. Из-за разреженного воздуха мне было еще труднее дышать. На высоте пятнадцать тысяч футов пилоты должны надевать кислородные маски, если кабина их самолета не герметизирована.

Стив знал, что я не доживу до приезда скорой помощи, тем более что она, вероятнее всего, будет ехать из Кито. Моим спасителям каким-то образом удалось поднять меня по склону. Стив и водитель сдвинули задние сиденья своего мини-фургона, чтобы положить меня. Потом вернулись на место аварии, вынули из искореженной машины второго раненого, подняли его наверх и погрузили рядом со мной.

Стив решил вызвать скорую. Проблема заключалась в том, что мы находились глубоко в ущелье. Сигнала там не было. И тут в голову Стиву пришла блестящая мысль. Он воспользовался коротковолновым радиоприемником, чтобы связаться со своей радиостанцией и попросить их вызвать скорую. Ему сказали, что ждать придется три часа.

«У этого парня нет в запасе трех часов, — ответил Стив. — Я выезжаю. Встретимся с ними на полпути».

Он знал, что везет американцев. Также он знал, что по официальным данным американских военных в стране нет. Стив решил, что мы были на секретном задании, поэтому связался с посольством США, объяснил ситуацию и спросил, в какое безопасное место могла бы отвезти нас скорая. Ему назвали медицинское учреждение.

Стив отправился в путь по горной дороге. Он понимал, что моя жизнь висит на волоске. Я дышал хрипло и поверхностно. Когда я пытался закачать достаточно кислорода в свои легкие, раздавались жуткие хлюпающие звуки. Всю дорогу Стив повторял мне: «Держись, браток. Дыши, дыши…»

Мы встретились с машиной скорой помощи. Каким-то чудом я все еще был жив. Но в тот момент, когда меня пытались перенести из одной машины в другую, я вдруг полностью перестал дышать, словно подумал, что нахожусь в безопасности, и отказался от борьбы, потому что дыхание давалось мне слишком тяжело. Тогда реаниматологи, сломав мне ребра, втолкнули в легкие трубки и начали закачивать воздух, заставляя меня снова дышать.

Опоздай они всего на несколько минут — и я бы умер.

Перед уходом Стива мы договорились, что он покажет мне место аварии. Часть меня — очень большая часть — не могла противиться желанию попасть на это место. Но стоило мне остаться одному — и я начал волноваться. Я почти боялся. Сначала я не понял причины этого. Но в ту ночь мне приснился первый кошмар, словно самые темные из утраченных воспоминаний снова начали кровоточить. Кошмар был таким правдоподобным, что я проснулся от собственного крика. Мне снился побег из плена. У меня было ужасное ощущение, что меня связали. Какое-то время я не знал, где реальность и существует ли она вообще.

Через некоторое время Стив отвез меня на место аварии. Я смотрел на дорогу и чувствовал, что мы приближаемся к опасному повороту. Никто не указал мне на это место, но я узнал его. Глядя в ущелье, я почувствовал, как мороз пробежал по спине. Я боролся с тошнотой.

На меня обрушилась лавина воспоминаний. Они вернулись ко мне во сне. Я не знал, правда ли то, что я вижу, но думал, что это так. Все это словно шло из глубин моего сознания. Мне сказали, что в момент аварии я спал на заднем сиденье внедорожника. Но по сюжету сна я в это время бодрствовал. Мы ехали по горной дороге, прорезавшей густые джунгли. Со мной было еще два человека из АПСН. Мы направлялись в Кито за какими-то запчастями для поврежденного «Блэк Хока». На дороге могли быть засады РВСК, поэтому кто-то должен был следить за ней. Вызвался я.

Я сидел позади, держа автомат М4 на коленях. Мы приближались к повороту. Из-за него вылетел автомобиль, и я услышал выстрел. На нас напали. Я высунулся из машины и открыл огонь по нападающим. Водитель нажал на газ, но наш белый шевроле «Блейзер», не вписавшись в поворот, сорвался с дороги и на миг повис в воздухе, а затем перевернулся восемь раз, сползая по склону. Я вылетел из машины, но она упала на меня сверху, ломая мне спину и вдавливая мое тело в болотную топь. Я все еще был в сознании, не в силах пошевелиться. В нос мне лилась зловонная черная вода. Я попал в ловушку и был уверен, что умру.

Какая мерзкая смерть.

Я долго тонул, пока в моем мире не воцарилась полная темнота. После этого воспоминания действительно исчезли.

Кошмар был настолько реален, что не мог не быть правдой.

Но я никому ничего не сказал, даже маме. Я слишком боялся ее напугать — видит Бог, она и так уже достаточно пережила.

Даже меня самого это чертовски напугало.

Этот кошмар был моим первым подробным воспоминанием об аварии. Я чувствовал, что теперь знаю правду, и понял, почему военные так не хотели сообщать мне и моей семье какие-либо детали. Но я все равно добрался до истины. Все это время она была у меня в голове, не хватало лишь толчка, чтобы запустить худшие из воспоминаний. С тех пор я часто видел этот сон. Проходили месяцы, и мне открывалось все больше подробностей.

Когда я находился в клинике доктора Као, меня серьезно беспокоило то, что РВСК могут каким-то образом узнать о моем присутствии здесь. В Кумбайе не предпринимали мер безопасности, а повстанцы явно проводили операции неподалеку, ведь авария случилась всего в пятнадцати милях отсюда. К счастью, до них не дошло никаких слухов обо мне, по крайней мере, насколько нам было известно.

Конечно, мама отправилась со мной на место аварии. Во время нашей поездки в Эквадор я много раз замечал, что моя пятидесятидевятилетняя мама храбрее многих элитных спецназовцев.

В конце трехнедельного пребывания в Эквадоре мама снова плакала. Ей было жаль расставаться с новыми друзьями — доктором Као и персоналом его клиники, Стивом Сазерлендом и его семьей.

Тепло простившись со всеми, мы улетели из Кито и приземлились в аэропорту Даллас/Форт-Уэрт. Нас встречал отец. Он подарил маме букет красных роз. Она посмотрела на цветы полными слез глазами, потом расхохоталась и указала на этикетку: «Выращено в Эквадоре».

Мы с мамой вылетали в Эквадор в состоянии, близком к нервному срыву, а прилетели, совершив то, что казалось невозможным. И это было очень ценно. Ко мне возвращались воспоминания, и это помогало мне чувствовать себя намного лучше. А главное, дальнейшие события показали, что мое физическое состояние улучшилось.

Я отправился домой, в Сан-Антонио, предвкушая радостную встречу с Карлой и сынишками.

Я рассказал им новости.

На следующий день было запланировано занятие с ФТ. Приехав, я увидел, что она разложила несколько толстых гимнастических матов. А по центру лежали ножные фиксаторы.

— Примерь эти штуки. Давай испытаем их.

В конце занятия мне удалось пройти между двумя параллельными брусьями, держась за них руками.

Я сделал около дюжины шагов, подтягивая одну ногу к другой. Эти усилия совершенно измотали меня. После двенадцати шагов я трясся и обливался потом, словно пробежал марафон туда и обратно.

Двенадцать шагов, но для меня это было чудом.

Я позвонил родителям, едва не плача:

— Мама, ты должна приехать и увидеть это! Я начинаю ходить!

Я неустанно тренировался день за днем. Итальянские ботинки жестко фиксировали мои лодыжки. Это позволяло мне пользоваться мышцами бедер для того, чтобы поднимать и переставлять ноги. Таким образом, я мог делать уже двести пятьдесят шагов подряд.

Я так хотел показать маме и отцу свои достижения, что целый день ходил по коридорам спортзала: преодолевал один коридор и тут же сворачивал в другой. Но к тому времени я был уже полностью обессилен — это было тяжелее любой армейской тренировки. Я обливался потом, трясся как осиновый лист и мог вот-вот упасть в обморок. Отцу пришлось сбегать за моей коляской.

Но знаете, я даже смог встать на ноги и крепко обнять маму. Представьте себе, какое это прекрасное ощущение!

Это были приятные моменты. Положительные результаты поездки в Эквадор. Но было и плохое. У меня повысилась чувствительность, а это означало усиление боли. Ко мне возвращалась память, а это влекло за собой новые кошмары и воспоминания. Однако важнее всего для меня была радость движения. Я ведь клялся, что снова буду ходить. Но именно в моменты высочайшего подъема можно ниже всего упасть. Я изо всех сил упражнялся с фиксаторами для ног, а кроме этого тренировался, чтобы восстановить физическую форму. И тут произошло нечто ужасное. У меня появился первый пролежень.

Прямо под правым бедром. Я должен был каждый день осматривать ноги с помощью зеркальца. Вот так я и обнаружил пролежень. Сначала я старался не обращать на него внимания: «У меня ведь все хорошо, скоро я выкарабкаюсь». А потом язва вскрылась. Я обратился в больницу, и меня немедленно госпитализировали. Нужна была операция, а это означало полтора месяца в больнице. Я лежал на матрасе, наполненном песком. Песок постоянно пересыпался туда-сюда — это должно было защитить меня от пролежней. Но я изнывал от безделья. Персонал мог заставить меня лежать спокойно, лишь пичкая лекарствами до беспамятства. По правде говоря, я превратился в сплошную болевую точку, поэтому мне нужны были эти обезболивающие.

Все новые и новые операции были неудачными. Язва увеличивалась. Я провел в больнице одиннадцать месяцев. Вы только представьте себе: одиннадцать месяцев! Триста тридцать с чем-то дней, совершенно одинаковых: полная неподвижность и абсолютное бездействие. Примерно три тысячи шестьсот часов бодрствования, и почти все это время меня терзала боль, от которой я извивался и кричал.

Каждые четыре часа мне давали большую дозу морфия. Я убивал время, глядя на часы в ожидании следующего укола. Мне становилось все хуже и хуже. На меня опустилась темная туча. Еще каких-то несколько месяцев назад я ходил. А теперь вот чем все обернулось: я лежал и ждал следующего укола. Хуже и придумать ничего было нельзя.

Со временем я заметил, что Карла с детьми навещают меня все реже и реже. Я их не винил. Говорить нам было не о чем, заниматься детьми я не мог, потому что мне нельзя было двигаться. Мне даже обнять их не удавалось.

По правде говоря, это разрывало мне сердце.

По правде говоря, наверное, хорошо, что они не приходили.

По правде говоря, я не хотел, чтобы мои мальчики видели меня таким.

Четвертого июля я проснулся от залпов салюта. Мне показалось, что я снова в горах, под обстрелом. Я посмотрел в окно палаты и почувствовал себя немного лучше, увидев, что это салют. Но сначала от этого внезапного треска посреди ночи я просто голову потерял.

Перед самой выпиской я перенес операцию на головном мозге. Целью было уменьшить боли, которые иногда становились нестерпимыми. Врачи объяснили, что боль передается, как телефонный сигнал. Если на линии нет помех, он четкий и ясный. Если на линии помехи, сигнал будет прерываться и заглушаться. Суть заключалась в том, чтобы создать в моем мозгу помехи, препятствующие прохождению боли. В моменты просветления я говорил, что не хочу, чтобы мне делали операцию, которая снизит чувствительность моего тела и лишит меня возможности ходить. Меня уверяли, что этого не произойдет. Сигналы, связанные с болью и движением, проходили по разным «телефонным линиям».

В день операции мою голову зафиксировали на специальном упоре, чтобы она была абсолютно неподвижна. Во время операции я должен был сидеть. Медики все закручивали и закручивали болты, пока я не почувствовал, что мой череп вот-вот разлетится на куски. Правая нога болела сильнее. За нее отвечает левое полушарие мозга, поэтому врачи собирались сверлить мне череп слева. Я должен был находиться в сознании, чтобы описывать свои ощущения. Медики начали сверлить. Нажали кнопку, и у меня дернулась правая рука, словно в мое тело вселилась чья-то воля. «Какого черта?! — подумал я. — Ведь речь шла о ноге!»

— Все в порядке, — успокоил меня хирург, — так и должно быть.

Я слышал и чувствовал, как сверло буравит мой череп, и ощущал запах горелой плоти. Наконец добрались до места, которое отдавалось покалыванием в правой ноге. Это означало, что они нашли то, что искали. Мне в голову вмонтировали устройство, которое я мог включать с помощью пульта, чтобы блокировать боль. Но оно так и не принесло ни малейшей пользы: боль ничуть не уменьшалась.

Перед операцией мне обрили полголовы. Мой череп скрепляли расположенные полукругом металлические скобы. Перед выпиской мне разрешили съездить в парикмахерскую, чтобы побрить и вторую половину головы. Я приехал в шляпе, а когда снял ее, девочек-парикмахеров чуть не хватил удар.

Думаю, что я походил на монстра из «Франкенштейна». В таком виде я точно не хотел возвращаться к жене и детям. Но, как выяснилось, возвращаться мне было особо и некуда. В какой-то момент этих одиннадцати месяцев, наполненных воплями боли и отчаяния, моя жена решила, что с нее хватит.

Она ушла от меня.

Здесь я хочу сказать, что жалеть меня не нужно. Ни в коем случае. Никто не должен меня жалеть, даже если я парализован и прикован к креслу на колесах. Но я думаю, вам нужно знать, что моя жена оставила меня и что моя жизнь покатилась под откос. А еще, чтобы понять, во что превратил меня паралич, вы должны знать, каким я был раньше.

В детстве я был одним из лучших спринтеров школы. Я был звездой американского футбола и скоростных видов спорта. Моим тренером по американскому футболу был отец. Он сказал мне одну мудрую фразу: «Сынок, ты можешь добиться успеха во многих видах спорта, но по-настоящему великим можно стать только в одном». Отец посоветовал выбрать, что мне нравится больше всего, и направить на это все усилия. Моей страстью стал гольф. К моменту поступления в колледж я был членом школьной команды старшеклассников и победил на чемпионате штата по гольфу. Я выиграл спортивную стипендию и мог учиться в колледже, но там я просто не получал бы необходимого мне драйва. Мой отец служил в авиации, в топливозаправочном авиакрыле. Я решил пойти по его стопам и записался в Авиационную метеорологическую школу… Нас, военных метеорологов, называли серыми беретами.

У моего отца в голове не укладывалось, что я, служа в авиации, в конце концов начал выпрыгивать из самолетов вместо того, чтобы летать на них. Но мне это нравилось. До Эквадора я участвовал во многих боевых операциях, в том числе в Африке, когда свергали одного известного диктатора. Я верил, что мы боремся за правое дело, каждый раз, когда выпрыгивал из самолета с парашютом. Так было и в Эквадоре. Я воевал с наркоторговцами, преступниками и убийцами, которые жиреют, пользуясь человеческой зависимостью. Я был там для того, чтобы внести свою лепту в освобождение этой страны и ее народа от зла.

А потом я очнулся с парализованной нижней половиной тела, прикованный к инвалидной коляске. Из-за того, что я отказался подавлять боль с помощью медикаментов, со мной стало очень тяжело жить. Это подвергло наш брак огромным испытаниям, но я не мог проститься с мечтой снова ходить. А потом были одиннадцать месяцев беспросветного отчаяния, когда я лежал неподвижно, напичканный лекарствами.

Можно сказать, что в каком-то смысле у меня был выбор: попытаться снова научиться ходить или спасти свой брак, хотя тогда я не знал об этом. Я думал, что мне нужно чувствовать боль, чтобы продолжать учиться ходить, но из-за этой боли я стал очень плохим сожителем. Когда я выписался из больницы, проведя там одиннадцать месяцев, Карла оставила меня.

Сначала она сказала, что уезжает со своим дядей на две недели позагорать, потому что отчаянно нуждается в отдыхе. Но, уехав, не вернулась. Вся эта история с отдыхом была лишь предлогом, попыткой скрыть от меня правду.

Я не мог спасти свой брак. Я даже не знал, смогу ли спасти самого себя. И я не винил Карлу. Представьте себе, что вы вышли за энергичного многообещающего юношу, а он превратился в калеку, который днями напролет лежит в кровати, крича от боли и проклиная все на свете. Иногда мне казалось, что в мои бедра вонзаются ножи, отрезая мышцы от костей.

В день бракосочетания мы клялись быть вместе «в болезни и во здравии», но я был уже не тем человеком, за которого Карла вышла замуж. Я стал совершенно другим. В течение этих одиннадцати месяцев она приходила ко мне все реже и реже, но будь я на ее месте, разве я захотел бы навещать человека, до беспамятства обколотого лекарствами, да еще и приводить к нему детей?

Поэтому когда спустя одиннадцать месяцев я вернулся домой и обнаружил, что жена от меня ушла, я попытался ее понять. Все это было слишком тяжело для нее. Даже злейшему врагу я не пожелал бы такой жизни, какая была у меня тогда. Но я никак не ожидал, что в довершение всего этого мне придется воспитывать троих маленьких детей.

Младшему было три года, старшему шесть. Раньше у них были красивые, счастливые, улыбчивые родители, а в конце концов остался только отец, прикованный к креслу на колесах. Но знаете что? Я почувствовал ответственность. Я должен был заботиться о мальчиках, и это давало мне силы жить дальше.

Я знал, что должен выздороветь и быть хорошим отцом для своих детей. Таким отцом, который им нужен. Теперь я полностью отвечал за них и должен был принять этот вызов. Это оказалось настоящим благословением, но в тот момент я думал, что на меня обрушилась тяжесть всего мира.

Карла знала, что разлука с мальчиками погубит меня, и поэтому оставила их мне — так я заставлял себя думать. Мне хотелось верить, что причина именно в этом. Карла знала, что я очень люблю сыновей и буду хорошо о них заботиться. Во всяком случае, насколько хватит моих, ограниченных теперь, сил.

Но, потеряв Карлу, я потерял и часть себя. Моя жизнь зависела от семьи и работы. Моя служба создавала меня. Я любил военные задания, своих побратимов, свою страну. А теперь превратился в ветерана-инвалида, прикованного к креслу на колесах. В одинокого отца в инвалидной коляске, обреченного сидеть дома.

Конечно, моя мама помогала нам, и мальчики полюбили ее стряпню. Но она не могла быть с нами каждый день круглые сутки. Мы с Блейком, Остином и Грантом научились перекусывать кукурузными чипсами, сандвичами и полуфабрикатами. Мы стали постоянными покупателями еды навынос — в «Taco Bell», IHOP и «Wendy’s» — отец в инвалидной коляске и трое голодных сынишек.

Очень часто я думал: «Господи, как до этого дошло?» Так жить было невозможно. Мало того что моя жизнь перевернулась вверх дном и разлетелась на куски, я даже не мог, стоя на траве, бросить своим детям мяч. Если мальчики хотели отдохнуть, они спрашивали:

— Давай пойдем в горы?

— Я не могу. Моя коляска ездит только по ровным дорогам.

— А на пляж?

— Я не могу. Мое кресло не ездит по песку.

Шло время. Месяцы превращались в годы. Люди говорили мне: «Часто ситуация налаживается как раз в тот момент, когда кажется, что хуже некуда». Я отвечал: «Да, я раньше тоже так думал. Я думал, что должно стать лучше, потому что хуже уже некуда. Но, кажется, в этом направлении у меня еще есть перспективы…»

Я просто не видел света в конце туннеля.

Точнее, я привык говорить, что единственный источник света — это огни поезда, едущего мне навстречу.

Глава восемнадцатая

За несколько дней перед возвращением Нэпала в СПНВ Джим организовывает на военной базе церемонию смены собаки. Существует церемония смены командования, когда один командир уходит, а другой занимает его место. Поэтому Джим решил, что можно организовать смену собаки, чтобы отпраздновать приход Татьяны на место Нэпала. Церемония смены командования обычно проводится при полном параде, с красной ковровой дорожкой, придавленной к полу тяжелыми столбиками, между которыми натянуты веревки. Вместо этого Джим сделал «ковер» из газет, поставив по краям красные огнетушители и натянув между ними собачьи поводки. А еще он пригласил на церемонию двух воспитанных им собак.

Их вводят в помещение точно так же, как высокопоставленных начальников. Джим сидит на возвышении и руководит ритуалом. Появляется Джиджи со своим новым хозяином и ступает на ковер из газет.

Джим звонит в судовой колокол:

— Динь-динь! Динь-динь! Джиджи, сменившая род занятий!

Если собака не смогла пройти курс СПНВ, ее называют именно так. Никто не хочет клеймить животное, особенно если это, по сути, не провал. Как уже говорилось, красавица Джижди просто очень любила бегать и не была предназначена для службы, вот и все.

Джим снова звонит в колокол:

— Динь-динь! Динь-динь! Пес-производитель Теренс!

Гейл Кин отводит пса на ковер к Джиджи.

Снова раздается звон колокольчика:

— Динь-динь! Динь-динь! Пес-ученик Нэпал!

Нэпала выводят вперед, к остальным собакам.

Джим в четвертый раз звонит в колокольчик:

— Динь-динь! Динь-динь! Татьяна, щенок-практикант!

По обе стороны газетного ковра выстроился почетный караул, как на традиционной церемонии смены командования. Это товарищи Нэпала по занятиям для щенков. Коридоры и кабинеты опустели, потому что все сотрудники собрались здесь.

Джим Пиберн, начальник базы, берет слово. Он говорит о том, как много Нэпал значил для их базы, и приветствует Татьяну, которая принимает пост. Теперь пора выступить Джиму. Он решил рассказать о личном. О том, как Нэпал меняет человеческую жизнь. Но глядя на всех этих людей, которые так любят его собаку, Джим вдруг понимает, что это значит: идет обратный отсчет. Осталось семь дней до возвращения Нэпала в СПНВ.

Реальность оказывается очень болезненной. Джим не может найти слов… и плачет. Сидя на сцене, он всхлипывает в микрофон и несколько долгих мгновений просто не может найти слов. К счастью, Джим не один такой. Большинство его коллег по министерству обороны тоже едва сдерживают рыдания.

В качестве торжественного финала символическая кость передается от предыдущего воспитанника к новому, и тогда церемония объявляется завершенной. Смена собаки прошла успешно.

Джим подводит Нэпала к Теренсу. Подобно всем кобелям во время встречи, эти двое подступают друг к другу настороженно и напряженно, соприкасаясь носами. Нэпалу полтора года, а Теренсу три, и их почти невозможно различить. И вдруг Нэпал отступает и касается мордой своих передних лап. Он кланяется старшему псу. Кланяется низко и долго. Джиму кажется, что этим движением Нэпал демонстрирует почтение: «Ты мой отец. Ты старший».

Наконец наступает день прощания.

Свежее ноябрьское утро 2009 года. Джим должен быть в Оушенсайде ровно в десять часов. Ехать туда час пятнадцать минут, и ему приходится оставить Татьяну под присмотром друга. Этой ночью Джим заснул легко, но лишь потому, что принял снотворное.

Он отправляется в путь не спеша. Когда он выезжает на Семьдесят шестое шоссе, атмосфера в салоне «крайслера» явно не искрится весельем. Джим старается думать о Татьяне. О том, как она поможет ему справиться с тоской. О том, насколько ему будет легче просто потому, что она рядом. Джим старается думать о ее воспитании, о том, чем они станут заниматься в ближайшие несколько недель. Но где-то на задворках сознания слышен вопль: «Может быть, ты сегодня видишь Нэпала в последний раз! Может быть, это ваши последние минуты вместе!»

Человек и собака паркуются и выбираются из машины. Теперь расставание еще ближе. Сегодня проходит двойная церемония: принятие питомцев от воспитателей обратно в СПНВ и выпускной. Сорок с лишним собак возвращаются в СПНВ, а восемь выпускаются. Сначала состоится зачисление. Джим едва осознаёт происходящее. Он сидит в своей коляске, пытаясь не выпасть из реальности, обвив рукой шею Нэпала и глядя перед собой. В душе мужчины борются противоречивые чувства.

И вот называют его имя. Он выкатывается на сцену. Рядом послушно трусит Нэпал. Джим проезжает по сцене и останавливается лицом к аудитории, но ничего не различает перед собой. «Нет!» — кричит голос у него внутри.

— Итак, это Джим Зигфрид и Нэпал, — объявляет ведущий. — У Джима большой опыт работы со щенками. Он вырастил трех собак для организации «Собаки-помощники: новые возможности». Поприветствуем аплодисментами Джима и Нэпала.

Зрители аплодируют. Джим ничего не слышит.

Он выезжает в холл. Там две стрелочки указывают в разные стороны, а под ними подписи: «Канада» и «Мексика». Это такая шутка. Имеется в виду, что собаку обязательно придется отдать. Единственный способ избежать этого — скрыться в Канаде или Мексике. Иными словами, выхода нет.

Джим с Нэпалом вслед за остальными направляются в «комнату вручения». Вообще-то это помещение для тренировок, которое сегодня выделили для других целей. Здесь находятся волонтеры, призванные смягчить расставание зачисляемых собак с воспитателями. Джим кружит у входа вместе с теми, кто не торопится внутрь.

Многие плачут, но Джим все еще каким-то образом умудряется держать свои эмоции под контролем. Воспитатели отчаянно рыдают, их терзает боль утраты, а вот собаки в основном оглядываются по сторонам в поисках интересных собратьев.

— Как зовут вашу собаку? — спрашивает подошедший к Джиму волонтер. — Вы готовы? Как только будете готовы, сразу въезжайте.

Джим не может найти слов для ответа. Он даже не может смотреть на Нэпала. Вместо этого мужчина кладет руки в перчатках на обручи колес и направляет коляску к двери… и к разлуке.

Он въезжает внутрь, и к нему подходит безликая девушка-волонтер. Она безлика потому, что в данный момент Джим ничего не замечает, ослепленный пустотой, которая вот-вот поглотит его.

— Рады вас видеть, — объявляет волонтер. — Вы готовы? Готовы передать нам собаку?

— Да-да, — бормочет Джим.

Он не может поверить, что действительно делает это, но все же протягивает руку и передает ей поводок.

— Возьмите.

Девушка берет поводок.

— Спасибо. Как зовут вашу собаку?

— Нэпал.

— Что ж, идем, мальчик. Идем.

Волонтер тянет за поводок, направляясь к жилым помещениям для собак. Нэпал слишком умен, чтобы сопротивляться. К тому же он сам видел, как Джим передал поводок этой девушке. Но когда они отходят от коляски Джима, волонтер на секунду останавливается, а потом оборачивается.

— Простите, как вы сказали, его зовут?

— Нэпал. Его зовут Нэпал.

И когда Джим произносит кличку пса, Нэпал оборачивается и смотрит на него. Он внимательно вглядывается в наставника своими пронизывающими глазами: «Ты меня звал? Я тебе нужен? Если да, то я всегда готов помочь. Ты только скажи, и я сразу же приду».

Джима это просто убивает.

Этот взгляд, эти невысказанные слова… Он самый вежливый и добродушный человек в мире, но с этой девушкой теряет терпение:

— Вы идиотка… Зачем вам понадобилось спрашивать меня об этом?

Джим разворачивает коляску и, чувствуя на себе удивленный взгляд собаки, направляется к выходу. На улице какой-то человек узнаёт его и понимает, что он не в себе.

— Джим! Эй, Джим! Ты в порядке? Погоди секунду!

Джим трясет головой и едет дальше.

— Я не могу говорить. Не могу говорить…

Он жестами отгоняет всех прочь, подъезжает к «крайслеру», выдвигает подножку, забирается внутрь и плотно закрывает за собой дверцу. Плотину наконец прорывает. Джим сгорбившись сидит в своем мини-фургоне, один, навсегда разлученный со своим псом, и рыдает так, что разрывается сердце.

Слезы все текут и текут. Кажется, он не сможет успокоиться.

В его измученной голове вертится единственная мысль: «Что мне теперь делать?»

Джим плачет всю дорогу, проезжая по «Ранчо дель Оро», Семьдесят шестому шоссе и Оушен-роуд. Он плачет до самого Санти. По его щекам текут слезы, а в голове теснятся воспоминания о собаке, с которой они разлучены. Вот Нэпал будит его утром чиханием и собачьим поцелуем. Вот они сидят возле джакузи-вышки. Нэпал достает ему пиво из холодильника. Разносит почту на работе. Бежит за подставкой для мяча…

Когда Джим забирает Татьяну, ему кое-как удается сдержать поток слез. Но это лишь временно. Он переступает порог дома, а там миски Нэпала для корма и воды. Джим смотрит на них, и по его щекам снова текут слезы. Они продолжают течь, когда он бросает взгляд на подстилку Нэпала в гостиной.

Джим пытается убедить себя в том, что жизнь идет своим чередом. В конце концов, теперь у него есть Татьяна и нужно заботиться о ней — о двухмесячном щенке, которого он должен растить, дрессировать и любить. Он должен каждые два часа выводить ее на улицу и учить командам «сидеть» и «на горшок». Джим говорит себе, что Татьяна, по крайней мере, поможет ему справиться с тоской.

Он повторяет себе это снова и снова, потом въезжает в спальню, а там — маленький домик Татьяны и опустевшее место напротив. Джим знает, что каждый день будет вспоминать этого пса. Другого такого у него уже не будет.

Боль от этой разлуки никогда не пройдет.

Глава девятнадцатая

Опыт борьбы с моей инвалидностью вдохновил маму и папу связаться с некоммерческой организацией под названием «Испытания полетом». Эта организация катает детей с физическими и психическими отклонениями на самолетах. Идея такая: если ты можешь летать на самолете, то для тебя вообще нет ничего невозможного, ведь небо — это предел.

Через некоторое время я тоже начал посещать встречи «Испытаний полетом». Там я познакомился с женщиной по имени Джеки, волонтером организации, о которой никогда раньше не слышал. Она называется «Собаки-помощники: новые возможности», коротко — СПНВ. Джеки пришла туда со щенком золотистого ретривера, из которого надеялась воспитать собаку-помощника. Именно Джеки сказала мне, что я мог бы получить такую собаку.

— А я думал, это только для людей, у кого парализованы все конечности, — сказал я. — Или для тех, кто пострадал сильнее, чем я, то есть менее самостоятелен. Я очень хотел бы иметь такую собаку, но слишком многое могу делать сам.

— Нет-нет. Обещать я ничего не могу, но мне кажется, что вы вполне подходящий кандидат. — Джеки протянула мне брошюру. — Попробуйте, подайте заявку. Посмóтрите, соответствуете ли вы критериям. Вы ведь ничего не теряете.

Я был обрадован и взволнован. «Неужели я смогу получить собаку? Неужели у меня снова будет собака?» Я всегда держал собак, просто мне казалось, что теперь я не смогу завести домашнее животное, потому что прикован к инвалидной коляске. И я никогда не думал, что собака может быть помощником.

Да, я всегда любил собак. Дороже всех мне была Блю, австралийская овчарка. Несмотря на название, эта порода выведена в Америке. Блю вообще-то принадлежала Скотту, еще до того, как он женился на моей сестре-близняшке Джули. Но я так полюбил эту собаку, что вскоре всем стало ясно: ей будет лучше со мной. Блю сопровождала меня повсюду. Когда я подстригал газон, Блю сидела рядом в садовом тракторе. Если ей становилось скучно, она спрыгивала на землю и бежала за трактором. Блю никогда не оставляла меня, как бы ни уставала. Иногда она даже мчалась за моей машиной, если я куда-то уезжал, и останавливалась, только выбившись из сил. Мы были не разлей вода, поэтому, женившись и получив назначение на базу ВВС имени Кислера, я, конечно же, взял Блю с собой.

Но она не могла меня ни с кем делить. Просто не хотела или была не в силах. И ей явно не нравилось видеть рядом со мной Карлу. Стоило мне уйти на работу, как Блю словно сходила с ума, превращая жизнь моей жены в ад. Если Карла оставляла дверь открытой, Блю убегала меня искать. Дошло до того, что мне пришлось позвонить моим родителям и попросить их забрать Блю. Она жила с ними до самой смерти, а я виделся с ней, когда приезжал к ним. Не лучший вариант, но у меня просто не было выбора.

Да, я всегда держал собак, и Блю была последней из них. Мысль о том, что можно получить собаку в СПНВ, казалась мне обещанием чуда, которое именно сейчас было мне так необходимо.

Я позволил себе помечтать. Если у меня будет собака, она сможет провожать мальчиков в школу. Вы только представьте себе: мальчиков будет сопровождать не отец, сидящий в инвалидной коляске, а самая крутая на свете собака!

Бойцам отрядов особого назначения тяжело просить о помощи. У нас это не заведено, даже если ты всего лишь бывший боец, прикованный к коляске. Мне понадобилось несколько лет для того, чтобы обратиться в СПНВ. И то я смог это сделать, лишь оказавшись в тупике. Раньше меня поддерживала мечта снова начать ходить, а теперь она угасала.

Мне сделали операцию на головном мозге, но она совершенно не избавила меня от боли, и за несколько месяцев до звонка в СПНВ страдания одержали надо мной верх. Я был побежден. В то время у меня было по десять-пятнадцать приступов каждый день. Боль терзала меня тремя разными способами. Первая пытка: правую ногу обжигало огнем, как будто я ступил в костер. Вторая: бедро словно пытались разрубить ледяным топором. Я так и видел это: с каждым приступом боли у меня перед глазами вставал ледяной топор. Третья пытка: к моей голени прижимали раскаленное докрасна железное клеймо.

Врачи предложили еще одну операцию: рассечь нервы на правой ноге, чтобы уменьшить боль. Я нехотя согласился. Когда Карла меня оставила, я перебрался в Мак-Кинни, пригород Далласа, поближе к своей семье, которая помогала мне растить сыновей. Я уже не был военным, поэтому теперь меня оперировали в больницах для гражданских. На этот раз выбрали медицинский центр «Сентенниал», расположенный неподалеку, в городе Фриско.

Я согласился на эту операцию ради мальчиков: мне не хотелось, чтобы они страдали, видя, как их отец мучится от боли. Но хотя после операции боль и вправду немного утихла, паралич поднялся выше по телу: справа — почти до пояса, слева — до грудного отдела. Я почти не чувствовал ног. Какой удар после чуда, сотворенного доктором Као! Я несколько раз выпадал из коляски, потому что мышцы меня не слушались.

Но я, по крайней мере, был жив. И боль теперь стала вполне терпимой — и это было чудесно.

Если бы мои ноги сохранили чувствительность, у меня все еще оставался бы шанс снова научиться ходить. Но я его потерял. Надежда, которую подарил мне доктор Као, умерла. Это было ужасно. Иногда меня охватывало отчаяние. Конечно, боль уже не толкала меня на грань безумия, но зато на меня накатывала депрессия.

Однажды самолет, на котором я летел, попал в зону сильной турбулентности. Все вокруг побелели как мел, кое-кто потерял самообладание, а я смотрел в иллюминатор с ледяным спокойствием. «Мне наплевать, если этот самолет упадет, — сказал я себе. — Может быть, это будет к лучшему». Вот до какого состояния я дошел.

В этот период собака-помощник могла стать для нашей семьи настоящим чудом. Только это и давало мне надежду. Это могло меня спасти.

Я позвал мальчиков, чтобы поговорить с ними об этом:

— Знаете, парни, я подумываю о том, чтобы завести собаку. Собаку-помощника, обученную служить таким, как я — колясочникам. Она будет помогать мне открывать шкафы и все такое. Может быть, даже сможет толкать мою коляску, если я устану. А еще с ней можно будет играть, как когда-то с Блю. Как вы на это смотрите?

Лица моих сыновей озарились улыбками, и этим все было сказано. Мальчики не помнили себя от радости. «Собака? Неужели мы правда сможем завести собаку?» Они ведь думали, что это невозможно, раз я в инвалидной коляске.

Я рассказал им еще немного о том, как эта собака сможет помочь нашей семье.

Они ответили:

— Конечно, давай заведем собаку!

— Это так круто!

— Да, папа, давай возьмем собаку!

Как я уже говорил, мне тяжело обращаться за помощью. Незадолго до этого я ошпарил колено, а все потому, что не хотел никого просить принести мне стакан кофе. Я выезжал из ресторана фастфуда, сжимая между коленей огромный стакан кофе. Человек, идущий впереди меня, захлопнул дверь, и от удара стакан перевернулся. Обе мои руки были, конечно, заняты, ведь я управлял коляской, поэтому подхватить стакан я никак не мог. Обжигающе горячий кофе пролился мне на колено. Я получил ожог третьей степени и неделю пролежал в больнице.

Люди постоянно говорили мне: «О, я как-то провел неделю в инвалидной коляске — я тогда сломал лодыжку. Мне известно, что это такое. Могу себе представить, что ты чувствуешь».

Я понимал, что они пытаются оказывать мне поддержку и выражать сочувствие, но голос у меня в голове отвечал: «Нет, ты не имеешь об этом ни малейшего представления. Во-первых, ты знал, что это временно, а не на всю жизнь. Во-вторых, ты просто не в курсе, что такое настоящая боль».

Бывало, что я по трое суток не мог уснуть от боли. Я провел в больнице в общей сложности год и в конце концов задался вопросом: «Закончится ли это когда-нибудь?» Распрощавшись с мечтой снова начать ходить, я почувствовал, что моя жизнь ничего не значит. Паралич прогрессировал, а не уменьшался. И это лишало меня всего того, что я хотел сделать в жизни. В нашей жизни.

Мне оставалось лишь наматывать круги, сидя в инвалидной коляске.

Я не знал точно, чем могла мне помочь собака СПНВ, но почти отчаялся и готов был на все. Как сказала Джеки, «вы ведь ничего не теряете».

Была огромная пропасть между тем, что я хотел делать, о чем мечтал, и тем, на что реально был способен. И меня это убивало. Но что, если эту пропасть мне хотя бы частично поможет преодолеть собака? Что, если хоть на минуту предположить такую возможность? А вдруг собака позволит мне не так остро чувствовать ограниченность моих возможностей? Вдруг присутствие собаки позволит мне не просить о помощи людей?

В конце концов я заставил себя позвонить в СПНВ и обратиться с просьбой о помощи. Я набрал их номер. Выслушав мой рассказ, они решили, что я, несомненно, соответствую их критериям. Я был военным, получившим травму, инвалидом-колясочником. А еще я изо всех сил старался воспитывать детей. Немного походив вокруг да около, мне сказали, что скоро в Далласе проездом будет кинолог СПНВ и мы с ней сможем встретиться и поговорить.

Я знал, что очень важно произвести хорошее впечатление. Нужно было приехать вовремя и выглядеть сосредоточенным, а не обезумевшим от боли. А иначе как я смогу доказать, что являюсь достаточно ответственным человеком и смогу ухаживать за собакой СПНВ?

Я поехал на эту встречу, назначенную в одном из отелей при аэропорту Даллас/Форт-Уэрт. Но по дороге моя машина задела колесом плохо пригнанный канализационный люк. Дзинь! От звука и встряски мою спину словно молнией прошило. Однако это было не самое худшее. От удара о металл, донесшегося из-под колес, меня накрыли воспоминания…

Я снова оказался в белом внедорожнике шевроле, который сползал по склону заросшей джунглями горы. Это было ужасно. Я опять переживал все это, как наяву. Я был полностью раздавлен. Пришлось остановиться на обочине. Я часто дышал, а в голове у меня теснились черные воспоминания. Такое случалось уже не впервые. Плохо прилегающие канализационные люки могут натворить бед. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я сумел взять себя в руки. Я знал, что просто обязан попасть на эту встречу.

Заставив себя снова тронуться с места, я едва-едва успел в отель. Кинолог СПНВ ждала меня у стойки администратора. Девушка выглядела лет на двадцать пять, звали ее Бекки Миллер. У нее были каштановые волосы до плеч. Вела она себя деликатно, но уверенно.

Несомненно, ее задача заключалась в том, чтобы приглядеться ко мне получше. Бекки провела меня в комнату для переговоров и рассказала, что нужно сделать для того, чтобы получить собаку СПНВ.

Шаг первый: доказать, что проблемы со здоровьем достаточно серьезные. Готово. Шаг второй: доказать, что навыки собаки СПНВ будут полезны в вашей повседневной жизни. Готово. Шаг третий: доказать, что вы достаточно обеспечены, чтобы содержать собаку СПНВ. Готово. Шаг четвертый: встретиться со специалистом и для начала продемонстрировать свою способность взаимодействовать с игрушечной собакой. Мы уже встретились. Шаг пятый: приехать в СПНВ для того, чтобы вам подобрали пса. При условии, если я произвел сегодня хорошее впечатление.

СПНВ очень пекутся о судьбе своих собак. И правильно делают. В конце концов, собаке ведь предстоит остаться с человеком на всю жизнь. На каждом этапе, даже на последнем, кандидат может отсеяться.

В конференц-зале мне дали игрушечную собаку — катушку жесткой проволоки, которой придали отдаленное сходство с собакой, обмотав ворсом и пришив голову. Цель заключалась в том, чтобы увидеть, смогу ли я взаимодействовать с собакой СПНВ. Для некоторых людей это попросту невозможно из-за серьезных проблем со здоровьем. Сегодня я должен был продемонстрировать, что у меня достаточно сил и навыков и, конечно же, подходящий характер.

Под руководством Бекки я должен был произнести основные команды: «сидеть», «стоять», «лежать». И вести себя с игрушечной собакой так, чтобы продемонстрировать свою адекватность и то, в чем заключаются мои потребности. Когда эксперимент закончился, Бекки спросила, чего я больше всего хочу от собаки СПНВ. Я на миг задумался, потому что не ожидал этого вопроса.

— А с чего мне начать? Просто так много всего… — Я, немного нервничая, взглянул на Бекки. — Думаю, мне нужно, чтобы собака прикатывала мне коляску. У меня три маленьких сына, они постоянно с ней возятся. Для них это что-то вроде игрушки. Мне хочется, чтобы они воспринимали мою коляску позитивно, поэтому я и не запрещаю им этого. Но когда мне куда-то нужно, оказывается, что коляски нигде нет. Вот так. И если бы собака могла прикатывать ее мне…

— Конечно, собаку можно этому научить, — улыбнулась Бекки.

Я почувствовал себя увереннее.

— Или, скажем, я оставил коляску на покатой поверхности. На деревянном полу, где неровно положили доски. И вот я оглядываюсь — а коляска уехала. А еще я слышал, что собаки могут катить коляску. Вот, например, мне нужно переехать через бордюр. Может быть, собака могла бы перетащить через него мою коляску. Помочь с задними колесами. Приподнять передние колеса легко, а вот на задние приходится весь мой вес.

— Есть такие собаки, — кивнула Бекки. — Самые сильные. Мы обучаем их команде «тянуть». Нам придется подобрать для вас одну из них.

— Да, — улыбнулся я. — Это было бы замечательно. Просто прекрасно. Знаете, у нас в семье всегда были собаки. Мою любимицу звали Блю…

Я уехал в приподнятом настроении. Бекки пока что не дала мне окончательного ответа, но я понимал причину этого. Ведь решение принимала не она. К тому же все зависело от того, есть ли у СПНВ собака, которая мне подойдет.

Но одно обстоятельство внушало оптимизм: с собакой мне будет доступно многое из того, что я не в силах был делать без нее.

Думаю, Бекки тоже это поняла. Во всяком случае, я надеялся на это.

За собаками СПНВ всегда стоит длинная очередь полных надежды людей, но бойцы, получившие травму — а тем более отцы-одиночки, — имеют преимущества. Спустя несколько дней мне позвонили:

— У нас через два месяца будет выпуск. Это наш ноябрьский «класс». Возможно, у нас есть пес, который как раз соответствует вашим потребностям. Вы бы хотели записаться на выпускную церемонию?

Я сказал, что очень хотел бы на ней присутствовать. Мне сообщили дату. У меня словно крылья выросли за спиной.

Через два месяца я сел на самолет до Сан-Диего — там находился аэропорт, который был расположен ближе всего к оушенсайдскому центру СПНВ. После травм, боли и разочарований я приучил себя не питать напрасных иллюзий. Если нет особых надежд, то нет и разочарования. Но когда мы летели в Сан-Диего, я позволил себе помечтать. Помечтать о четвероногом друге.

«Собака. Помощник. Боевой товарищ. Неужели мне действительно кого-то смогли подобрать?»

Я знал, что даже сейчас нет стопроцентной гарантии. Мне предстояло встретиться с животными и найти с ними общий язык. Меня должны были проверить, чтобы выяснить, смогу ли я поддерживать с ними контакт и добиваться послушания. А потом предстояло выбрать одну из тех собак, которые у них были.

Но впервые с того времени, когда я летел в Эквадор на операцию к доктору Као, передо мной сверкнул лучик надежды. Этот полет так отличался от предыдущего. Тогда все было очень мрачно. А теперь от одного лишь проблеска надежды все изменилось. От одной лишь мысли — дразнящей мысли о возможности стать хозяином собаки-помощника — я воспрянул духом. Может быть, вы не видите в этом ничего особенного, но поверьте: для человека в инвалидной коляске это самое настоящее чудо.

Глава двадцатая

Я беру напрокат машину, оборудованную ручным управлением для людей с ограниченными возможностями, и еду в центр СПНВ в Оушенсайде. Целых полчаса я сгораю от нетерпения. Я надеюсь, что мой пес ждет меня и рвется ко мне. Но на самом деле проверку должен пройти я, человек.

Мое первое впечатление от СПНВ: красивейшее место и безупречный порядок. Повсюду роскошные тропические растения. Нас тут восемь человек, и говорят, что будет шестнадцать собак, из которых всем нам придется выбрать идеального компаньона. Того самого.

Я вступаю в разговор с одним из кандидатов. Его зовут Мэттью Кейлор. Это бывший моряк. У него парализованы все конечности: он не может пользоваться ни руками, ни ногами. Мы бывшие военные, поэтому легко находим общий язык. Мэттью рассказывает мне свою историю. Его ранил в голову снайпер в Ираке. Сюда с Мэттью приехала его жена, Трейси, которой после ранения мужа пришлось столько за ним ухаживать… С первого взгляда ясно, насколько больше Мэттью нуждается в собаке, чем я. Мы оба одинаково взволнованы. У него такие же надежды, как у меня… И такие же страхи.

Я все еще не совсем уверен, достоин ли того, чтобы получить собаку СПНВ. Но нас провожают к животным. Кинологи показывают их в деле, и это производит такое грандиозное впечатление, что у меня учащается дыхание. Я не могу оторвать от собак взгляд. Они просто чудесны. Я представляю себе, как один из этих псов изменит мою жизнь. Мне не терпится получить своего помощника и забрать его домой, чтобы показать мальчикам.

Мэттью сразу приглянулся Гас, золотистый ретривер. Они просто без ума друг от друга. Идеальная команда. У них с самого начала установился визуальный контакт. Гас довольно спокойный — в каком-то смысле он похож на Мэттью. Но пес явно трудолюбив и весело бегает, подчиняясь командам сидящего в коляске Мэттью. Руки Мэттью почти не движутся, поэтому нужно, чтобы, подавая упавшую вещь, собака ставила передние лапы прямо ему на колени. И у Гаса это отлично получается.

Я не могу определить, какая из собак больше всего меня привлекает. Но один пес — Джексон — кажется мне очень подходящим. Это черный лабрадор, большой, мощный, сильный. Он открытый и воинственный, и таким же я почему-то продолжаю считать себя. Настоящая собака с военной выправкой. Суровая. Я вижу, что из нас может получиться хорошая команда.

Процесс выбора продолжается уже два дня. Мы едем ужинать в местный ресторанчик. Случайно оказывается, что кинологи СПНВ сидят за соседним столиком. Это очень забавно, ведь мы знаем, что все их разговоры вертятся вокруг того, кому из нас какой пес достанется.

— Я присмотрел себе Гаса, — говорит Мэтт. — Это то, что мне нужно.

Я говорю ему то, что ясно и так:

— Дружище, вы с Гасом просто идеально подходите друг другу.

— А у тебя кто?

— Джексон. Думаю, Джексон. Еще Нэпал… Если не Джексон, то Нэпал. Но мне нужен Джексон.

— Да. Вы с Джексоном хорошо смотритесь вместе. — Мэтт бросает взгляд на кинологов. — Как думаешь, мы можем подкупить их едой и выпивкой, чтобы выбранные нами собаки точно достались нам?

— Конечно, — смеюсь я, — плевать на цены! Оплатим любой их счет!

На следующее утро мы собираемся в главном холле для предварительной разбивки на пары. Тут создаются первые команды. Вызывают Мэттью, и он, конечно, получает Гаса. Поддразнивая его, я говорю, что он истратил целое состояние, подпаивая кинологов в баре. Пока никто из нас еще не оставался с собакой наедине, вся работа проводилась под наблюдением тренеров.

Собака, выбранная для нас на предварительной разбивке, скорее всего, и станет нашей, если ничего не изменится. Для нас это первая возможность… не поработать со своими собаками, а скорее, пообщаться и поделиться с ними любовью. Я слышу, как называют мое имя, и выезжаю в центр комнаты. Я смотрю на Джексона, еще не подозревая, что мое сердце завоюет другая собака.

Инструктор называет пса, назначенного мне в пару.

Достаточно сказать, что это не Джексон (его отдают страдающей рассеянным склерозом женщине в инвалидной коляске).

Теперь мы должны провести полчаса наедине с нашими собаками. Это возможность просто побыть вместе. Прежде собаки постоянно были на поводке и мы отрабатывали пятьдесят с лишним команд, которые они усвоили. У нас совершенно не было времени побыть с ними в неформальной обстановке.

За полчаса я открываю в этой собаке душу, которой не видно под внешней оболочкой. Глубокую, ласковую душу — любящую, а не воинственную. Этот пес готов посвятить мне всю свою жизнь, если я выберу его.

Его зовут Нэпал.

За последние два дня я заметил в поведении Нэпала одну поразительную особенность. Глядя на некоторых собак, в том числе на Джексона, я понятия не имел о том, кто из кинологов работал с ними в течение многих месяцев. А вот увидев Нэпала, я понял это сразу. Это была Бекки Миллер, женщина, которая проводила со мной собеседование. Стоило ей пройти мимо, и Нэпал устремлял на нее внимательный взгляд — поэтому я и догадался обо всем. Мне импонировала такая верность. Но одна мысль пугает меня, когда нас с Нэпалом объединяют в пару: смогу ли я вызвать у него такую же верность и преданность, как Бекки?

Мы с Нэпалом работаем вместе, повторяем команды и упражнения, которые он так хорошо знает. Его даже научили по-особенному лаять, если с его подопечным что-то случится. Это страшное, дикое «ГААААУУУУУВ», похожее на взрыв в легких. Я понимаю, как можно этим воспользоваться. Я могу предупредить соседей: «Если когда-нибудь услышите, что моя собака так лает, значит, я попал в беду и мне нужна помощь».

Просто потрясающе.

В тот раз претендентам предстояло впервые переночевать вместе с собакой. У нас у всех отдельные спальни, а кухня и гостиная общие. Я отправляюсь за колой и желаю остальным спокойной ночи. За весь день я впервые остаюсь без Нэпала. Когда я выезжал из комнаты, он лежал на собачьей подстилке. В СПНВ очень строго следят за тем, чтобы собаки не бродили без присмотра, поэтому я проверил, плотно ли закрыл дверь.

Нэпал бросил мне вслед взгляд, способный растопить любое сердце. Он столько сказал мне глазами: «Если ты возьмешь меня, я подарю тебе много-много любви и преданности. Я всегда буду рядом с тобой. Держись за меня, и я буду твоим боевым товарищем всю свою жизнь».

Мы с Мэттью и остальными болтали на кухне, как вдруг все они начинают смеяться, глядя мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу Нэпала. Он просунул голову в дверь, устремив на меня скорбный взгляд: «Я искал, куда ты делся. Мы ведь друзья навсегда, правда?»

Каким-то образом ему удалось открыть дверь спальни и найти меня. Это так трогательно, что я не могу сделать ему выговор. Вместо этого я смеюсь, присоединившись к остальным. Кажется, на морде Нэпала-виляшки тоже мелькает улыбка. В моменты особой радости он кружится на месте и так активно машет хвостом, что все его тело приходит в движение, поэтому в СПНВ его окрестили Нэпалом-виляшкой.

Мы возвращаемся в нашу комнату. Там две кровати: койка, похожая на больничную (я могу опустить ее до необходимого уровня, чтобы мне было легче перебираться из коляски), и обычная двуспальная кровать. Я занимаю койку, а Нэпал на своей подстилке лежит на полу. Я уже засыпаю, когда пес неожиданно встает возле моей постели, не сводя с меня умоляющих глаз. Я знаю, что ему нужно: он хочет лечь рядом со мной.

— Давай. Иди сюда. Прыгай!

Одним прыжком пес переносит свое тяжелое тело на узкий матрас. Для меня остается еще меньше места. Сначала мне кажется, что Нэпал просто немного полежит, а потом спрыгнет на пол. Но не тут-то было. Я плохо его знаю. Нэпал подползает все ближе и ближе, пока не ложится всей своей тяжестью прямо мне на грудь. Черный лабрадор, семьдесят фунтов живого веса.

Менять позу он явно не намерен, поэтому мне приходится перебираться на двуспальную кровать. Теперь у Нэпала полно места, чтобы лежать рядом со мной. Но нет, эта собака не из таких. Нэпал снова устраивается у меня на груди. Он совсем близко, я слышу его сердцебиение. Думаю, он слышит мое. Как будто у нас одно сердце на двоих.

И каким-то образом нам удается проспать так целую ночь.

Наутро мое тело затекло и побаливает, но я сражен наповал. Мы с Нэпалом провели вместе всего двадцать четыре часа, но я уже знаю: все именно так, как и должно быть. Между мной и собакой установилась связь, и я чувствую, что это навсегда.

Я очень рад, что собаку выбирали кинологи, а не я. Они владеют чертовски сложными навыками. Именно благодаря им я смог получить Нэпала.

Мы с ним словно предназначены друг для друга. И как будто знакомы всю жизнь. Всю свою жизнь мы готовились к этому особенному моменту — нашей встрече.

В то утро состоялось обсуждение. Кинологи опрашивают всех нас, задавая одни и те же вопросы: «Опишите, что вы испытывали?», «Вас что-нибудь беспокоило?», «Что было плохого и что хорошего?», «Что вы делали?»

Когда очередь доходит до меня, я говорю лишь четыре слова:

— Я люблю эту собаку.

Собрание взрывается смехом.

— Да, это очень хорошо, но нельзя ли поподробнее?

Я рассказываю им, как Нэпал всю ночь лежал на мне.

— У меня болит все тело, но я бы ни на что не променял это ощущение.

Это становится моей поговоркой на все время пребывания в СПНВ: «У меня болит все тело, но я бы ни на что не променял это ощущение».

Мы с Нэпалом приступаем к активным тренировкам. Он учится удовлетворять мои запросы. Во-первых, каждый раз, когда я выбираюсь из коляски, мне нужно потом в нее вернуться. Если она оказывается где-то далеко, то ползти к ней, волоча за собой ноги, не вариант. Во-вторых, мы стараемся обучить Нэпала помогать мне перетаскивать коляску через бордюр. Этих навыков нет в стандартной программе СПНВ, и они не входят в список пятидесяти команд, которым обучены собаки. Мы работаем с главным тренером, парнем по имени Тодд. Он творит с собаками настоящие чудеса. Мы приспособили для своих целей команду «апорт»: «Кресло! Апорт!» Нэпал мигом обучается прикатывать мне коляску.

Чтобы Нэпал помогал мне перебираться через бордюры, должно быть что-нибудь, что он мог бы сжать зубами и тянуть, помогая перетаскивать колеса. Тодд подает идею: прикрепить к низу сиденья мешочек из жесткого материала. Мы пробуем перебраться через бордюр. Я поднимаю передние колеса и ставлю их на бордюр, а Нэпал хватает мешочек в зубы и тянет за него, перетаскивая задние колеса.

Мы повторяем пятьдесят команд, просто чтобы проверить, все ли в порядке. Некоторые из них определяют местоположение: вы говорите собаке, где именно ей нужно находиться. «Впереди» означает, что собака должна сидеть прямо перед вами, глядя на вас. «Позади» — у вас за спиной. «Рядом» — слева от коляски, очень близко. «Внизу» — под столом или коляской, чтобы собака никому не мешала (особенно актуально в набитых людьми барах).

Еще есть команды действия. «Подними» — нужно подхватить вещь с земли. «Дай» — подать в руки. «Брось» — разжать зубы и выпустить вещь. «Верх» — поставить лапы на любую указанную поверхность (например, чтобы передать кассиру кошелек). «Тяни» — взять в зубы и потянуть веревочную петлю, чтобы открыть, например, холодильник. «Включи» — коснуться носом выключателя. «Толкни» — толкать дверь или выдвинутый ящик, пока они не закроются.

Я учусь отдавать Нэпалу все команды. Это просто невероятно. Потрясающе! Ощущение такое, будто собака понимает каждое мое слово. Более того, я уже начинаю думать, что подвижность частично возвращается ко мне. Помощь Нэпала дает свободу действий, о которой я мог только мечтать.

Последние несколько дней в СПНВ — сплошная череда проверок. Я должен взять Нэпала в торговый центр, набрать полную корзину товаров, расплатиться и погрузить покупки в машину — и все это с его помощью. Иногда в СПНВ пса пытаются довести до предела. Бросают на пол сочный кусок мяса, а Нэпал должен продолжать работу, ни на что не обращая внимания. Рассыпают по полу собачьи лакомства. Гладят Нэпала и возятся с ним, пытаясь отвлечь от задания. Но когда мы вместе, он ведет себя идеально: постоянно сосредоточен на мне.

Затем проводится письменный экзамен: я должен подтвердить, что знаю команды и умею понимать язык тела собаки. Некоторые движения очевидны: когда Нэпал превращается в «виляшку», это означает, что он счастлив. Во время работы он всегда виляет хвостом. Но я должен также понимать, когда моему псу больно или нездоровится — по признакам вроде обвисших ушей или пересохшего носа.

Мы переходим к более сложным практическим заданиям. Возле выключателя стоит корзина с бельем. Собака должна включить и выключить свет. Я произношу команду «тяни», и Нэпал оттаскивает корзину за приделанную к ней веревку. Указывая на выключатель, я говорю: «Включи». Он включает свет. Я говорю: «Толкни», и он еще раз нажимает на выключатель.

Задание выполнено.

Две недели пролетают очень быстро. Наступает день выпуска. Кампус СПНВ полон посетителей. Я не знаю, кто все эти люди. Я понятия не имел, что это настолько большое событие, и никого не пригласил. Ни единого человека. Я не имел представления о том, насколько все это изменит мою жизнь.

Тогда я еще не встретил Нэпала.

Бекки, тренер Нэпала, перед началом церемонии открывает мне тайну:

— Вообще-то я не должна была бы этого говорить, но мы знали, что вы с Нэпалом — идеальная команда. Просто знали и все, задолго до вашей встречи. В большинстве случаев мы не можем ничего утверждать, пока не установится связь человека с собакой. Но этот пес был предназначен для вас.

Я удивленно покачиваю головой.

— Да, я очень благодарен вам. Неловко в этом признаваться, но сначала я подумывал о Джексоне. Я так рад, что выбор делали вы, а не я!

— Нэпал, — улыбается Бекки. — Для вас был предназначен Нэпал.

Глава двадцать первая

В этом году выпускная церемония проходит не в кампусе, а в церкви миссии Сан-Луис-Рей. Это единственное место, способное вместить всех участников: выпускников, друзей, родственников, собак.

Воспитатели привели сорок с лишним собак обратно в СПНВ, да еще выпускается целый «класс». Людей очень много. Можно только стоять. К счастью, есть два огромных монитора, чтобы транслировать события, так что видно будет даже в последних рядах.

Все очень тщательно организовано. Сначала на сцену поднимаются сорок воспитателей. Им официально сообщают, что пришло время возвращать питомцев. Затем начинается выпускной. В этот раз выпускаются восемь человек с собаками.

Нэпала поставили в самый конец списка, потому что мне предложили выступить с прощальной речью. Я собираюсь рассказать аудитории об аварии, о своей инвалидности и о том, как Нэпал изменит мою жизнь.

Думаю, это как раз то, что нужно.

В данный момент Нэпала рядом нет. Он где-то среди гостей, со своим воспитателем, Джимом Зигфридом. Джим приехал сегодня утром. Он был рад возможности побыть немного наедине с Нэпалом во время подготовки к церемонии. Мне нужно встретиться с Джимом, а я почти ничего о нем не знаю.

Ведущий зачитывает краткую биографию каждой из собак, а на мониторах тем временем демонстрируются кадры из ее жизни. Воспитатели прислали фото и видео, из которых в СПНВ сделали коллаж. Биография и видео Нэпала — в самом конце. После этого Джим Зигфрид через толпу пробирается к сцене, ведя пса на поводке.

— Итак, наш последний выпускник сегодня — Джейсон Морган, один из бойцов, получивших травму, — объявляет ведущий. — И Нэпал. Нэпала воспитал Джим Зигфрид, который уже давно помогает СПНВ.

Джим подъезжает к середине сцены и передает мне поводок.

— И знаете что? — продолжает ведущий. — У Джейсона Моргана сегодня день рождения. Что может быть лучшим подарком, чем собака-помощник?

Он поворачивается ко мне.

— Джейсон, я передаю слово вам.

Да, конечно. Сегодня мой день рождения. Из-за пережитого за последние несколько дней радостного волнения я чуть не забыл об этом. Но не потому я застываю на месте, онемевший и ошеломленный.

Все дело в том, что воспитатель Нэпала тоже сидит в инвалидной коляске.

Я беру микрофон и поворачиваюсь к залу. В голове проносится миллион вопросов. Джим Зигфрид парализован, совсем как я, но он находит в себе силы воспитывать щенков. Я ловлю себя на мысли: «Этот парень мог бы воспитать собаку для себя, но он посвящает время тому, чтобы воспитывать собак для других. У него парализована нижняя половина тела, но он вырастил для меня собаку».

Это просто невероятно. Я потрясен.

— Знаете, я думаю, что большинство людей празднуют свой день рождения с семьей и друзьями, — начинаю я. — Но мне, учитывая обстоятельства, больше хочется быть здесь. С новой семьей и новыми друзьями, — говорю я, взглянув на Джима и Нэпала.

Во время выступления я не могу выбросить из головы эту мысль: «Воспитатель Нэпала тоже сидит в инвалидной коляске». Я даже не слежу за тем, что говорю, потому что думаю совсем о другом. Я решаю закончить небольшим трюком. За последние несколько дней я научил Нэпала махать лапой. Он даже начал махать другим собакам, и это очень забавно.

— Помаши лапой, — говорю я.

Нэпал поднимает переднюю лапу и… машет собравшимся. Зал взрывается овацией. Вне всякого сомнения, Нэпал стал звездой, и, возможно, я тоже.

Когда мы спускаемся в зал, ко мне через толпу пробирается какая-то женщина. Она пожимает мне руку и спрашивает, помню ли я ее. Я признаюсь, что не помню, но объясняю, что обезболивающие оказывают некоторое влияние на мою память.

— Я Джеки, — говорит она. — Мы встретились на презентации «Испытаний полетом». Это я убедила вас обратиться в СПНВ, а теперь у вас появилась собака!

Я тронут, видя здесь ее и всех тех, кто разделяет мою радость. Наконец-то я нашел верного друга, Нэпала. Но больше всего я ценю возможность провести немного времени с Джимом Зигфридом и узнать о нем больше, пообщаться «коляска к коляске».

Это очень личный момент, который, как мне кажется, нам обоим хотелось бы провести вдвоем. Джим говорит, что знает бар неподалеку, на Эль-Камино-Реал. В переводе с испанского это означает «Королевская дорога». Бар называется «Вратарь». Место непритязательное, но в это время суток там должно быть спокойно.

Я отвечаю Джиму, что это просто прекрасная идея. Мы отправляемся туда. Это большой спортивный бар примерно на двести пятьдесят мест. Как раз то, что нужно, когда два парня в колясках хотят расслабиться, прихватив с собой собаку. Я действительно думаю, что Нэпал — наша общая собака. В тот момент он принадлежит нам обоим.

Время послеобеденное. На нескольких больших экранах транслируют футбольный матч. Наш разговор приглушается этим фоном. Мы заказываем два темных пива.

— За Нэпала.

— За Нэпала.

— Ничего себе денек, правда? — решается начать Джим. — Я знал о тебе только то, что ты ветеран авиации, получивший ранение. Я понятия не имел, что ты в инвалидной коляске.

— Я тоже! То есть я не знал, что ты выращивал Нэпала, находясь в коляске.

— Ага. Это моя третья собака. Третий щенок для СПНВ.

— Ты вырастил трех собак, находясь в инвалидной коляске? Господи! Как тебе это удалось?

Джим рассказывает свою историю. Он объясняет, как попал в инвалидную коляску и почему обратился в СПНВ. Я поражен тем, что он, воспитав троих собак-помощников, не обзавелся собственной. Я рассказываю немного о себе. Джим в свою очередь поражен тем, что я по большей части сам воспитываю троих маленьких сыновей. Думаю, это и правда потрясающе. Я никогда не смотрел на это под таким углом.

Я рассказываю Джиму, что начал понемногу заниматься с сыновьями американским футболом. Он говорит, что уже давно стал тренером. Еще одно общее увлечение.

— Знаешь, я подумываю о том, чтобы научить Нэпала приносить подставку после выбивания мяча. Как ты считаешь, у него это получится?

— Уже получилось, — с улыбкой отвечает Джим.

— Ты уже научил его этому?

— Ага.

— Я думал научить его приносить мне вещи. Например, тапочки из гостиной.

— Ага. Готово.

— Он приносит тапочки?

— Да, тапочки. Когда я оставляю их в гостиной возле дивана.

— Господи! Это просто потрясающе. Нэпал — собака моей мечты.

— Ага.

Джим достает из сумки большой альбом в кожаном переплете, перевязанный голубой ленточкой и узким ремнем для ручной клади. К ремню прикреплено кольцо для ключей, и я вижу на нем несколько жетончиков, которые явно принадлежат Нэпалу.

Джим наклоняется ко мне через стол.

— Это тебе. Что-то вроде выпускного альбома. — Он улыбается. — Я никогда не собирал ничего подобного, потому что моя первая собака провалилась, а вторая стала псом-производителем. — Он открывает альбом на первой странице. — Смотри, это Нэпал с братом и сестричками — Нельсоном, Наей и Неллой. А вот их родословное древо. Это Теренс, отец Нэпала. Его тоже воспитывал я.

Джим листает страницы. С одной из фотографий, положив голову на край голубой переноски для собак, на меня смотрит Нэпал-щенок.

Внизу подпись печатными буквами: «Нэпал, три месяца. В гостях у сестры Джима».

— Да, это Нэпал вскоре после того, как поселился у меня. Тут подписи, чтобы можно было разобраться.

Я пролистываю страницы. Здесь хроника жизни человека и щенка задолго до встречи со мной. Я понимаю, насколько близки Джим и Нэпал. На фотографиях это видно. Я чувствую их особую связь и понимаю, как тяжело Джиму расставаться с ним, с этим необыкновенным псом.

Альбом — драгоценное свидетельство их жизни и всей той любви, которую они вложили в достижение сегодняшнего результата. Тут хроника их приключений в Нью-Йорке и Онтарио. Джим с Нэпалом явно совершили много подвигов. Я знаю, что всегда буду в долгу перед этим невероятно скромным мужчиной с большим сердцем.

Напротив меня в инвалидной коляске сидит благородный человек, ведь Джим говорит, что очень рад успешному выпуску Нэпала. Для него большая честь, что его пес отправляется к получившему травму бойцу и ведет себя правильно. Суть его слов заключается в следующем: он рад, что Нэпал сможет забыть его настолько, чтобы привязаться ко мне.

На самом деле собаки ничего полностью не забывают. Они всю жизнь помнят человека и его запах. Нэпал никогда не забудет своего воспитателя, сколько бы лет ни прошло. Но я очень ценю слова Джима. Это добродушный, по-настоящему светлый человек. Несомненно, они с Нэпалом были прекрасной командой.

— Ради момента славы всегда нужно немножко пострадать, — говорит Джим, словно читая мои мысли. — Ради момента славы всегда нужно немножко пострадать, — повторяет он.

Я очень уважаю и ценю его за эти слова.

Мы прощаемся на стоянке. Через несколько недель состоится сбор пожертвований для СПНВ, и Джим говорит, что я мог бы там выступить. Мы обещаем друг другу встретиться, и я от всего сердца благодарю его. Джим катит к своему «крайслеру», а я — к своей взятой напрокат машине.

— Тебе досталась прекрасная собака, — говорит он, обернувшись. — Тебе досталась прекрасная собака.

Я улыбаюсь, испытывая искреннюю благодарность.

— Да, я знаю. И еще, Джим… Спасибо.

По пути к машине он старается сдерживать слезы. За рулем Джим на миг застывает. Он растил Нэпала для другого человека: для ребенка с инвалидностью. Для такого, как его брат с синдромом Дауна. А вместо этого Нэпал достался мне, солдату с тяжелыми травмами, отцу троих маленьких детей. Выходит, Джим воспитал хвостатого ангела, который поможет четырем людям, и трое из них — дети.

Это прекрасно.

Возвращаясь в Санти, Джим улыбается и плачет. Всю дорогу домой он улыбается сквозь слезы.

Глава двадцать вторая

На следующий день мы с Нэпалом возвращаемся в Техас. Это мой первый опыт полета с собакой. В СПНВ нас обучали, как вести себя во время предстоящего путешествия. Собаки-помощники проходят на борт самолета бесплатно, и ни одна авиакомпания не может отказать в провозе собаки. Ей должны позволить хотя бы лечь у ваших ног. Это закон.

Но когда вы дома, нет никаких законов, определяющих, как ваша семья будет обращаться с собакой. Поэтому вам придется ввести некоторые правила. И вот золотое правило: собаку нельзя ласкать, когда она выполняет служебные обязанности. В это время ее не следует отвлекать и обращаться с ней как с обычным домашним питомцем. Вообще-то на «сбруе» Нэпала большими буквами написано: «Я работаю. Пожалуйста, не гладьте меня».

Мы садимся на самолет, летящий до аэропорта Даллас/Форт-Уэрт, и доброжелательный стюард находит для нас с Нэпалом два свободных места рядом. Впереди садится стайка стюардесс. Я слышу, как они болтают о моей собаке. Несколько привлекательных женщин уделяют мне — впрочем, скорее Нэпалу — внимание, и это для меня абсолютно непривычно. Во всяком случае, я ничего подобного не испытывал с тех пор, как попал в инвалидную коляску.

Я смотрю на Нэпала и говорю ему: «Прыгай», а потом киваю в сторону стюардесс. Он устраивается на сиденье, поворачивает голову и расплывается в широкой глуповатой улыбке. Нэпал умеет быть по-настоящему обворожительным. Утром я почистил ему зубы специальной пастой для собак, и результат говорит сам за себя.

Слышится хор восторженных возгласов: «Оооо!», «Аааа!» Одна из девушек наклоняется ко мне, ее лицо сияет:

— У вас такой потрясающий пес! Где вы его взяли?

Взлет задерживается, но я на седьмом небе от счастья, болтая с девушками и рассказывая об СПНВ. Оказывается, имея такую собаку, получаешь бонусы, о которых раньше не задумывался.

Я жду не дождусь, когда покажу Нэпала своим мальчикам. Пока я ездил в СПНВ, Блейк, Остин и Грант были у своей мамы. Она переехала в Мак-Кинни, поближе к ним. Я хочу, чтобы мальчики виделись с ней как можно чаще, хотя привозить их к ней как-то непривычно.

Недавно я купил себе серебристый мерседес SUV. Он подержанный — новый я не смог бы себе позволить, — но красивый. Его приятно водить. Там нет ни подъемника для коляски, ни хотя бы платформы, чтобы въезжать и выезжать. Единственная уступка моему состоянию — рычаги на руле.

Мы приземляемся в Даллас/Форт-Уэрте и направляемся на парковку аэропорта. Я останавливаю свою коляску рядом с водительской дверцей и, помогая себе плечом и рукой, поднимаюсь на сиденье. Сиденья в мерседесе расположены высоко над землей, и усаживаться на них всегда тяжело, зато, по крайней мере, это держит в тонусе верхнюю часть моего тела.

Но, плюхнувшись в водительское кресло, я слышу, как что-то падает. И сразу понимаю, что именно. Ключи от машины. Раньше это была бы целая трагедия. Мне пришлось бы переползти обратно в инвалидную коляску, наклониться за ключами и повторить процедуру усаживания в машину. Но не успел я подумать об этом, как Нэпал кидается вперед, подхватывает ключи и дает их мне.

Мне даже не пришлось сказать ни единого слова.

Я беру ключи и наклоняюсь, чтобы погладить его:

— Хороший мальчик. Хороший пес. Нэпал, ты очень хороший мальчик.

Он ласкается, фыркает и изображает «Нэпала-виляшку»: вся задняя половина туловища раскачивается туда-сюда. Так пес показывает, что очень доволен.

Я разбираю коляску, снимая колеса, и складываю ее на пассажирском сиденье, а колеса убираю назад. «Прыгай», — говорю я затем Нэпалу, похлопывая по месту рядом с собой. И он прыгает на сиденье рядом с водителем.

Я еду домой. Мы с мальчиками живем в Стоунбридже — это большой район в Мак-Кинни. Дома тут построены из золотисто-бурого камня — отсюда и название. Все кабели и телефонные провода проложены под землей. Жилые массивы перемежаются скверами и полями для гольфа, поэтому здесь много открытых пространств и чувствуешь себя почти как за городом.

Дом с четырьмя спальнями и задним двором — как раз то, что нужно семье из четырех человек. Ну, теперь, вместе с Нэпалом, нас стало пятеро. У этого дома лишь один недостаток: короткая и довольно крутая подъездная дорожка. Когда я пытаюсь пересесть из автомобиля в коляску, она часто укатывается прочь. В таких случаях я не могу выбраться из машины, пока кто-нибудь — обычно это один из моих сыновей — не прикатит коляску обратно. Как здорово знать, что Нэпал рядом и сможет вернуть коляску! Это дает мне уверенность в своей способности передвигаться. Приезжая домой, я могу спокойно парковать машину, не переживая, что застряну там или вынужден буду просить соседа о помощи.

Я знакомлю Нэпала с новым домом. Привожу его в комнату для игр, где полно футбольных наград моих сынишек и несколько памятных вещей, сохранившихся со времен моей службы. Я показываю Нэпалу комнату каждого из мальчиков и объясняю, кому какая принадлежит. Затем привожу его в нашу с ним комнату — здесь он будет спать. Собака-помощник всегда должна находиться рядом.

Окна нашей спальни выходят на задний двор, обнесенный прочным деревянным забором. В патио стоит керамический обогреватель, чтобы мы с мальчиками могли поздно вечером долго сидеть у «походного костра» — так мы любим его называть. Я уже рассказывал о том, что когда-то мы с их мамой ходили в Скалистые горы. Сидеть у обогревателя, конечно, не то, но это лучше чем ничего. На двери черного хода есть даже дверца для собаки. Нэпал может выходить, когда ему нужно.

В ожидании мальчиков я убиваю время, прихорашивая Нэпала. В нашей гостиной стоит большой угловой диван в виде буквы «Г». Там есть кнопки — можно отрегулировать высоту сиденья и выдвинуть подставки для ног. Когда диван полностью разложен, это, пожалуй, самое удобное для меня место: если я сижу на обычном стуле, у меня болит спина.

Я устраиваюсь на диване и похлопываю рядом с собой:

— Иди сюда! Прыгай! Иди же ко мне!

Нэпал прыгает ко мне и, непринужденно урча, позевывает: «Вау! Круто здесь. Будем валяться».

В СПНВ нам объясняли, как важно ухаживать за собаками, ведь посвященное этому время становится особенным. Так устанавливается личная связь с собакой. Я чищу Нэпалу зубы обычной зубной щеткой. Можно купить специальную, для собак, но я не вижу особой разницы. А вот с зубной пастой нужно соблюдать осторожность: если вам случится нечаянно выдавить собачью зубную пасту себе на щетку, вы быстро пожалеете об этом. Ик!

Я приподнимаю псу верхнюю губу, проверяя зубы, в том числе большие белоснежные клыки. Когда я начинаю чистить ему зубы, Нэпал пытается слизывать пасту. Я удерживаю его достаточно долго, чтобы обработать все как следует, но в конце пес вырывается и сглатывает пену. Борьбу приходится повторять три раза: для зубов слева, справа и спереди.

Я осматриваю зубы Нэпала в последний раз. Они сверкают.

— Хороший мальчик. Какое у тебя свежее дыхание! Хороший мальчик… Теперь у тебя из пасти уже не пахнет псиной.

Я командую:

— На левый бок!

И Нэпал перекатывается на левый бок. Я беру жидкость для чистки ушей от «Nutri-Vet», специально для собак. На флакончике из мягкой пластмассы изображен золотистый ретривер. Надпись на другой стороне обещает «стопроцентную гарантию растворения и выведения ушной серы». Я приподнимаю одно ухо, беру комочек ваты и засовываю его глубоко внутрь.

В СПНВ нас целый день учили мыть собак и ухаживать за ними. У лабрадоров висячие уши, в которых задерживается влага. Это может привести к воспалению. Поэтому нужна регулярная тщательная чистка ушей. А поскольку эта процедура очень важна, я засовываю ватку настолько глубоко, насколько получится. Нэпал, как ни странно, любит, когда ему чистят уши. У него поблескивают глаза, он пытается посмотреть на меня, а на морде выражение, которое появляется только во время этой процедуры: «Странное ощущение, но ты продолжай, мне нравится».

А вот дальнейшее не приносит Нэпалу удовольствия: я подпиливаю ему когти. Беру электрическую дрель Dremel 7700 с насадкой-пилочкой — наждачным цилиндром, похожим на крохотную шлифовальную машинку.

— Лапу, — говорю я псу, и он медленно и неохотно протягивает ее мне.

Я включаю дрель, и раздается ужасный, пронзительный визг. Я подношу вращающийся диск к лапе и начинаю стачивать коготь. Представляю, какое это мерзкое ощущение, но щадить Нэпала нельзя. Когти должны быть достаточно короткими, чтобы они не скребли и не скользили по кафельной плитке. А еще пес не должен оставлять царапин на стене, включая и выключая свет.

Нэпал смиряется со своей участью. По крайней мере, делает для этого все возможное. Я постоянно разговариваю с ним, чтобы успокоить:

— Хороший мальчик. Хороший.

Когда он пытается отдернуть лапу, я твердо говорю:

— Нельзя. Нэпал, нельзя. Нельзя. Ну же, малыш… Все в порядке. Ты не любишь, когда тебе подпиливают когти… Я понимаю, Нэпал, это ужасно.

Я подпиливаю когти один за другим. Я знаю, как мой пес ненавидит эту процедуру, но мы оба понимаем, что впереди нечто приятное. Приведя когти Нэпала в порядок, я беру резиновую массажную щетку «Kong Zoom Groom» и размашистыми движениями стараюсь распушить ему шерсть от плеч до хвоста. Собака вытягивается на диване, подрагивая и урча от удовольствия.

Потом приходит черед фурминатора. В конце каждого движения я нажимаю кнопку и сбрасываю клок собачьей шерсти в пакет, лежащий на диване.

Я усаживаю пса напротив себя, чтобы вычесать ему голову.

— Сидеть. Сиде-е-еть. Спокойно. Вот, хороший мальчик. Ты все сможешь, Нэпал, у тебя все получится.

Затем я принимаюсь за хвост. Там больше всего выпавших из-за линьки шерстинок, а учитывая то, как Нэпал любит делать «виляшку», они будут разлетаться по всему дому, если не вычесывать хвост регулярно.

— Знаешь что? — говорю я. — На днях поедем с тобой в «PetSmart». Держу пари, тебе там понравится. У них большие скидки для собак-помощников. Всего за двадцать долларов тебя помоют и приведут в полный порядок. Выгодная цена.

Я произношу последнюю команду:

— Нэпал, стоять.

Теперь я должен вычесать ему живот.

— Хороший мальчик. Стоять. Стой. Вот так.

Решив, что придал ему надлежащий вид, я говорю:

— Ну вот, я вычесал тебя всего, кроме задних лап.

Пакет наполовину забит собачьей шерстью. Если вы зашли с собакой в ресторан, а через некоторое время весь пол там будет усыпан шерстью — это последнее, чего бы вы хотели. Может быть, по закону и обязаны пропускать повсюду собак-помощников, но нас, хозяев, учат это ценить. Наших псов пускают туда, куда не может войти ни одна другая собака. Мы должны уважать эту привилегию.

Я привел Нэпала в порядок и думаю, что мы готовы к встрече с мальчиками.

Когда я был маленьким, на заборе, отделявшем наш задний двор от соседского, часто сидела кошка. Она издевалась над нашими собаками, доводя их до истошного лая. И однажды мой отец сходил в гараж, затем подошел сбоку, чтобы кошка не могла его видеть, и выстрелил в нее из духового ружья. «УУУУУУУУ» — вот и все, что мы услышали. Кошку словно ветром сдуло. Папа стрелял мягким резиновым шариком, так что боль у кошки быстро прошла, но на нашем заборе она больше не появлялась.

Сейчас, в Мак-Кинни, на ограде участка тоже сидит кошка. В ожидании мальчиков я пытаюсь показать ее Нэпалу в окно.

— Нэпал! Нэпал! Кошка! Кошка! Прогони ее! Прогони!

Нэпал прыгает и лает, но в стекле видит лишь собственное отражение. Я выезжаю в сад и зову его за собой.

— Кошка! Кошка! Прогони ее!

Он прыгает и носится, понимая, что происходит нечто захватывающее, но, сколько я ни показываю ему на кошку, он ее просто не видит. Она сидит, распушив шерстку, чтобы защититься от холода, и смотрит большими немигающими глазами на моего пса. Потом лениво спрыгивает на землю по ту сторону забора.

Нэпал слышит, как ее когти царапают дерево. Он вмиг поворачивает голову туда, где только что была кошка, бежит к забору, торопливо все обнюхивает… Но он минут на пять опоздал. Кошки уже нет. Этот пес явно не прирожденный охотник, но боже мой, его просто нельзя не любить!

Как я и думал, Блейк, Остин и Грант сражены наповал. Я звонил им из СПНВ, поэтому они уже знали породу собаки, но все равно умирали от нетерпения в ожидании личной встречи. Когда я демонстрирую некоторые из пятидесяти команд и рассказываю, что умеет делать Нэпал, мальчики теряют дар речи.

Они смотрят на пса огромными, округлившимися от восторга глазами.

— Вау! Ты разговариваешь с ним.

— Но как он тебя понимает?

— Невероятно!

Одно дело — завести нового домашнего питомца, совсем другое — получить пса-помощника стоимостью пятьдесят тысяч долларов, который изменит нашу жизнь. А еще мальчики уже сейчас видят, как Нэпал изменил меня: я улыбаюсь. Для них это почти чудо. Уже одного этого достаточно, даже если собака больше ничего для меня не сделает. Я целую вечность не был так счастлив, как сейчас, рядом с Нэпалом.

— А можно я буду его кормить? — спрашивает Блейк, мой старший сын.

Я чувствую, как сильно он хочет этого, а мне самому тяжело насыпáть собаке корм и наливать воду. У Блейка особый дар обращаться с животными — это разновидность магии. Я думаю, что он предложил хороший вариант. Блейк вне себя от радости, когда я назначаю его официальным кормильцем и поильцем Нэпала. Это будет его, и только его обязанность. Как и многие дети, Блейк тяжело выстраивает отношения с незнакомыми взрослыми. Иногда ему сложно понять, шутят люди или нет, и смотреть им в глаза. С животными все совсем по-другому. Особенно с моей новой собакой.

— Гулять, — говорю я Нэпалу.

Это означает, что он не на службе. Мальчики со своим новым другом несутся в сад. Они проводят там добрых полчаса, играя в мяч и катаясь по траве. После этого Блейк спрашивает, не пора ли кормить Нэпала. Я говорю, что сейчас самое время. Он в восторге.

Но больше всего мальчики рады тому, что я полон жизни и смеха. Одно лишь присутствие Нэпала каким-то образом делает счастливым их измученного болью отца. Кажется, собака способна снимать стресс и ослаблять боль, ведь именно боль делает меня таким мрачным и раздражительным. Этот пес, подаривший надежду, — невероятная радость для нас.

Блейк кормит и поит Нэпала. Я молча наблюдаю за этой прекрасной сценой. Грант и Остин отправились в игровую комнату посмотреть телевизор. Но Блейк к ним не присоединился. Он заставляет Нэпала лечь на спину в прохладной, выложенной плиткой гостиной, чтобы почесать ему живот. Взгляд у пса затуманивается, он вытягивает лапы от удовольствия.

Потом Блейк осторожно берет лапу Нэпала и касается его бархатисто-мягких подушечек своей ладонью. Рука к лапе. Мальчик и собака. Блейк дотрагивается до каждой из четырех лап Нэпала, словно это какой-то особый ритуал знакомства с псом.

Ничего себе! Просто невероятно. Эта собака — настоящий подарок. Мне действительно необходим был любящий пес, а не боец.

Да, я ошибался, когда думал, что мне нужен Джексон. На самом деле мне нужен был Нэпал.

Глава двадцать третья

Позже в тот же день мы с Нэпалом отправляемся в наше первое свободное плаванье: едем за покупками, только он и я. Мальчики выпивают столько молока, будто хотят уничтожить все мировые запасы, да еще я запиваю молоком свои обезболивающие, так что на семью получается чуть ли не ведро в день. Я должен купить два пакета, по галлону в каждом, и кое-что еще.

— Я прошелся твоей зубной щеткой по щетке для вычесывания. Чтобы удалить шерсть. Думаю, ты не возражаешь, — говорю я извиняющимся тоном, когда мы выезжаем за порог.

Кажется, Нэпал ничего не имеет против. Он в восторге от того, что отправляется на задание. И какое это будет задание!

Обычно я делаю покупки очень быстро. Люди передо мной расступаются. Их можно понять. По внешнему виду не скажешь, почему я оказался в инвалидной коляске. Может быть, у меня психические отклонения. Может быть, проблемы со слухом или речью. Люди боятся всего непонятного, поэтому самое простое — сделать вид, будто парня в коляске нет, и пойти дальше.

Итак, по супермаркету я всегда проезжаю очень быстро. Но сегодня все несколько иначе. Куда бы я ни повернул, меня постоянно останавливают, потому что хотят пообщаться с моим псом. Особенно детишки — их к нему так и тянет. В Нэпале есть что-то такое, что нравится детям. Они его обожают.

И тут возникает дилемма. Люди хотят гладить моего пса, но когда он работает, его нельзя отвлекать. У нас с Нэпалом уходит час на то, что обычно занимает пять минут. В определенный момент я испытываю самое настоящее раздражение. Мне хочется просто взять молоко и исчезнуть.

Меня зажали в угол в молочном отделе, и оттуда невозможно выбраться. Нарастает боль, и все, чего я сейчас хочу, — оказаться у себя дома и запить обезболивающие добрым глотком молока. Но Нэпал умеет поднять настроение кому угодно, и в конце концов я тоже начинаю улыбаться. Я успокаиваюсь, и боль волшебным образом исчезает. И вот я уже смеюсь со всеми остальными. Невозможно быть мрачным рядом с этой собакой.

— Нэпал, принеси хлеба. Сходи за хлебом.

Нэпал осторожно берет батон за тот конец, что в упаковке, и опускает в корзину, стоящую у меня на коленях. Толпа зрителей в восторге. Они словно завороженные. Если вы никогда не видели, как работает собака-помощник, то я вам скажу: это действительно впечатляет. Вы не представляете себе, какая прочная связь может быть между человеком и собакой, какое взаимопонимание. Даже кассирша с необъятными габаритами, кажется, растаяла. Раньше она едва замечала меня, а теперь расплывается в широкой улыбке.

— Вы прямо звезды! Вы и ваш пес.

Она складывает покупки в пакет и пристраивает его у меня на коленях.

— Вы же еще вернетесь, правда?

Я еду к машине. Обеими руками я управляю коляской, а в правой еще и зажат поводок Нэпала. По правилам и для его собственной безопасности пес всегда должен быть на поводке, когда мы находимся в общественных местах, хотя я знаю, что ему и в голову не придет отойти от меня хотя бы на шаг.

На полпути к машине что-то выпадает из пакета. Это упаковка сосисок — еще один из основных продуктов питания в семье Морган. Я уже наклоняюсь, чтобы поднять его, но вовремя одергиваю себя. Если нижняя половина тела у вас парализована, то, наклоняясь до земли, а потом снова выпрямляясь, вы почувствуете сильную боль. К тому же у меня на коленях стоит пакет.

Я напоминаю себе, что теперь со мной Нэпал.

Он восторженно смотрит на меня: «Можно я? Можно я? Можно?»

Это минута его славы.

— Апорт! — командую я.

Нэпал подхватывает сосиски и аккуратно засовывает в пакет, стоящий у меня на коленях. До машины еще далеко. «К черту все это», — думаю я. Я устал. Мне больно. Этот час в магазине оказался неожиданно жизнеутверждающим, но в то же время утомительным. «Пусть мне поможет собака».

Я берусь за специальную петлю, прикрепленную к «сбруе» Нэпала, и командую:

— Тяни!

Он бежит к машине. Если я смещаю руку влево, Нэпал поворачивает налево, и наоборот. Когда мы добрались до мерседеса, там уже собралась целая толпа. Знак на машине сообщает, что за рулем ветеран-инвалид. Думаю, большинство этих людей понимают, как я оказался в коляске. Они спрашивают, не помочь ли мне погрузить покупки. Я благодарю их и отвечаю, что мы с собакой справимся.

Мы с собакой можем справиться с чем угодно!

Скажу честно: последний раз я чувствовал себя в центре внимания, когда был высоким, загорелым, симпатичным парнем, который прыгал с парашютом и бегал быстро, как ветер. Я не обвиняю тех, кто косо смотрит на меня теперь. Тяжело наладить с человеком контакт, если не знаешь всех обстоятельств. Инвалидов легче игнорировать. Я понимаю это. Действительно понимаю. Но теперь, рядом с Нэпалом, мне кажется, что все по-другому. Может быть, это только сегодня так получилось. Может быть, со временем эта чудо-собака перестанет оказывать на меня такое воздействие. Но в данный момент я витаю в облаках. Точнее, качусь по облакам в коляске.

По дороге домой я думаю над нашим чудесным выходом в свет. Дело даже не в физической помощи Нэпала, не в том, как он мне служит, а в психологической и социальной поддержке. Сегодня в магазине он был моим мостиком ко всем этим обычным людям, к огромному внешнему миру здоровья и полноценной жизни. Этого я не ожидал. Об этом мне в СПНВ не рассказывали. И сейчас это стало для меня потрясающим открытием.

Мы приезжаем домой. Я принимаю лекарства и решаю, что мне нужно в душ. Вечером у нас запланировано барбекю, поэтому нужно поторопиться. Забравшись в душевую кабинку, я включаю мощный напор горячей воды, и стекло запотевает. И тут я замечаю кое-что по ту сторону окутанной паром кабинки. Это нос. Влажный угольно-черный нос, а за ним пара любопытных глаз. Я точно знаю, о чем думает Нэпал. Это видно по глазам: «Ух ты! Вода! Ты там купаешься! Я люблю воду. Хочу к тебе!»

В тот вечер мы с мальчиками жарим мясо. Зима, воздух прохладный, но сухой, и нет ни ветерка. Я включаю обогреватель, и мы сидим допоздна. Мальчики потягивают колу, а я — пиво. В чистом небе над нами сияют звезды. Мак-Кинни — учитывая то, что это городская окраина, — не слишком густо застроен. Здесь видно небо и землю. Это основная причина, по которой мы поселились тут.

Когда становится слишком холодно, мы вчетвером перебираемся на большой диван в гостиной. Прошу прощения, впятером. Нэпалу нужно собственное место на диване, на меньшее он не согласен. В конце концов он вытягивается во всю длину, разлегшись на коленях у моих мальчиков. Они просто в восторге. И я тоже. И мой пес.

— Хороший мальчик, — говорю я Нэпалу. — Большой мальчик. Удобно тебе? Безумный ты пес. Безумный пес…

Это будний день, и мальчикам завтра в школу, но я разрешаю им пока не ложиться.

Потом они расходятся по своим комнатам и мы с Нэпалом остаемся вдвоем. Он поступает, как в нашу первую ночевку в СПНВ: забирается на меня и укладывается прямо на грудь. Он загораживает собой телевизор, но это ничего.

— Ну ты даешь! Нам тут обоим хватит места. Будь хорошим мальчиком, слезь.

Нэпал весит семьдесят фунтов и лежит прямо над тем местом, где был перелом. Я начинаю испытывать боль и похлопываю по стулу, стоящему рядом:

— Слезай, приятель. Тебе придется слезть. Иди вот сюда.

Нэпал не хочет двигаться.

— Не хочешь? Давай же! Нет, вы только посмотрите!

Мне становится смешно. Я смеюсь над собой. Над нами обоими. И от смеха мне становится легче. Боль чудесным образом отпускает.

Мы ложимся поздно. Я кладу собачью подстилку на полу возле кровати, перебираюсь с коляски на матрас и от чистого сердца желаю Нэпалу спокойной ночи. Мы вместе лишь пятнадцать дней, а этот пес уже изменил мою жизнь. Я благодарю его от всей души.

Но очень скоро Нэпал присоединится ко мне. Неугомонный пес. Я чувствую на себе его взгляд. Я устал, ноги и спина почти не болят, и нужно урвать немного сна, пока нет боли.

Я открываю один глаз и бросаю беглый взгляд на Нэпала.

Он положил голову на край кровати, глядя на меня своими яркими глазами. Ему что-то нужно. Думаю, пора погладить его на ночь. Я протягиваю руку, но пес отстраняется. Непонятно. Странно. Почему он так? Я чем-то его обидел? Нэпал снова кладет голову на кровать, я снова протягиваю руку, но он опять отстраняется. Я сделал что-то не так, но что?

Нэпал отворачивается, идет в изножье кровати и кладет голову подальше, так чтобы я не мог дотянуться. Он пытается что-то мне сказать, просто я не понимаю. И наконец до меня доходит: пес просится ко мне. Наверное, все дело в этом. Мы несколько часов валялись на диване, но Нэпалу этого не хватило.

Я позволяю ему запрыгнуть и засыпаю, чувствуя, как он подвигается все ближе и ближе. Думаю, скоро он ляжет мне на грудь и раздавит меня, но это неплохой способ быть задушенным.

Через некоторое время я просыпаюсь в холодном поту. Мне снился кошмар. Постепенно ко мне возвращаются все более и более давние воспоминания. Сегодня я был в джунглях с парнями из местного спецподразделения «ПАТРИА». Они все до одного ненавидели наркокартели — наркобаронов-миллионеров и головорезов, которых те финансировали и вооружали. Мало кто из членов «ПАТРИА» не потерял сестру, брата, мать или отца в нарковойнах. Все бойцы верили в свое дело. Они не очень заботились о том, чтобы перекрыть поток наркотиков, ведущий в США. Почему это должно их интересовать? Они лишь хотели привнести хоть немного законности и порядка в свою страну и положить конец бандам смертников.

Во сне у меня на лице были четыре глубокие царапины, оставленные когтями оцелота. Это дикая кошка размером с небольшого пса. Повстанцы держали меня в тюрьме где-то в чаще джунглей и пытали. Они натравливали на меня оцелота, который должен был разорвать мое тело в клочья своими когтями, а потом сожрать внутренности.

В этом сне была доля правды: все мы больше всего боялись плена. И что касается оцелота — здесь тоже была реальная основа. В джунглях мы нашли брошенного котенка оцелота и вырастили его. Я ходил по лагерю, а он лежал у меня на плечах, свесив лапы. Он был красивым — золотистая шубка в пятнышках, огромные темные глаза.

Однажды я играл с ним и что-то пошло не так. Я забыл, что, по сути, оцелот — дикое животное. Он полоснул меня когтями по лицу. Ну и кровищи было! Пришлось даже делать укол от кошачьего гриппа. Но я все равно любил этого оцелота и повсюду носил его с собой в лагере. Просто мне очень нравятся животные.

Думаю, что этот сон, как и остальные, которые продолжали мне сниться, означал медленное болезненное обретение памяти. Каждый сон возвращал мне что-то из утраченного. Воспоминания накапливались, как песчинки, перетекающие в нижнюю часть часов.

Обычно после кошмара я не мог заснуть, потому что был слишком напряжен. Но в этот раз вместе со мной проснулся Нэпал. Мне становится легче от одного его присутствия. Я знаю, что сна у него ни в одном глазу: жетончики, которые Джим прицепил псу на ошейник, легонько позвякивают при каждом движении. И в данный момент я слышу их перезвон.

Я встречаюсь с Нэпалом взглядом и читаю в его глазах: «Ты как, приятель? Если что, помни: я здесь. Демоны до тебя не доберутся, ведь у тебя есть я. Тебе ничто не грозит, пока я с тобой».

И знаете что? Когда Нэпал лежит вот так, придавив меня своим весом, я ему верю. Безоговорочно. Я засыпаю и крепко сплю до самого утра, пока не наступает время будить мальчиков для нового, прекрасного дня-с-Нэпалом.

За годы жизни с инвалидностью я приобрел привычку спать днем, как вампир. Я провожал мальчиков в школу, возвращался домой и ложился прикорнуть. Почему-то спина — это наблюдали многие с подобными травмами — лучше всего чувствует себя рано утром, когда солнце только взошло. Именно тогда у меня обычно была возможность поспать несколько часов.

Итак, проводив мальчиков в школу, я вырубался, молясь, чтобы не накатила боль. Управление болью… Это стало для меня своего рода искусством. Это выматывало. Но теперь рядом со мной Нэпал, оживленный, с горящими глазами. Это первое наше утро дома. «Пап, вставай! Смотри, какой хороший день!» Думаю, что «вампирская эпоха» закончилась.

Я пытаюсь выиграть немного времени и говорю:

— Нэпал, разбуди мальчиков! Иди разбуди мальчиков!

Он выбегает и просовывает голову в дверь комнаты Блейка. Отныне Нэпал всегда начинает с Блейка. На секунду пес застывает, принюхиваясь и внимательно прислушиваясь, чтобы убедиться: «жертва» действительно там. Я прямо кожей все это ощущаю, лежа в кровати.

— Взять его, Нэпал! — кричу я. — Давай!

Пес врывается в комнату, запрыгивает на кровать и стаскивает с Блейка одеяло. Время сна истекло. Несколько секунд спустя все трое сынишек вваливаются ко мне в комнату.

Меня очень терзало то, что я не могу быть для них таким отцом, который им нужен. Отец в инвалидной коляске… Человек с ограниченными возможностями… По правде говоря, мои сыновья даже не помнили, каким я был до всего этого, потому что были тогда слишком малы. Они видели своего отца лишь прикованным к инвалидной коляске. Но отец, накачанный обезболивающими до состояния полной недееспособности, — это было бы слишком. Такого я не мог допустить, поэтому старался бороться с болью без лекарств. В их состав входит морфий. Большинство людей эта доза на долгие часы отправляет в страну сказок.

Я ограничиваю прием препаратов, чтобы не стать овощем. Я борюсь с болью, чтобы быть таким отцом, который нужен моим мальчикам. И теперь в этой борьбе у меня есть Нэпал — надежный товарищ на всю жизнь. Боль не исчезает. Собака не может меня исцелить. Правую ногу — врачи говорят, что там я не могу испытывать никаких ощущений, — словно пробивают штык-ножом.

Иногда я лежу в постели, подавляя желание закричать. До появления Нэпала я иногда сдавался. Боль могла на целый день приковать меня к кровати. Многие из близких — в первую очередь мама — утверждали, что моя боль вызвана стрессом. Мама говорила, что это порочный круг. Боль вызывает стресс, а тот, в свою очередь, провоцирует новую боль. И этим Нэпал прекрасен: он снимает стресс. Он рядом со мной в это первое утро, и стресс исчезает, а с ним и боль. Не полностью. Боль в спине, на месте перелома, остается. Она никогда полностью не проходит. Это как неизменная ноющая пульсация. Но я знаю, что смогу это пережить. Нэпал рядом. Теперь я готов встретить этот день.

Мы с Нэпалом готовим завтрак, а потом отправляемся с мальчиками в школу. Это недалеко: по нашей улице до первого поворота и налево, по «Стоунбридж трейл» — местному пешеходному и велосипедному маршруту. Просто прекрасно, что в этом районе есть аллеи и подземные переходы, — дети могут не пересекать оживленные трассы поверху.

Через пять минут мы возле начальной школы «Беннет». Тут настолько безопасно, что я разрешил сыновьям возвращаться домой самостоятельно. Но сегодняшнее утро особенное. Мы теперь — двенадцатиножка: добавились четыре собачьи лапы. И это каким-то образом дополняет нашу семью. Мы чувствуем себя единым целым.

Я отправляю мальчиков в школу и говорю, что дома их будет ждать наша чудо-собака. Они смеются и машут Нэпалу на прощание. Никто, кажется, уже не замечает, что я в инвалидной коляске.

Я чувствую прилив сил и планирую, как теперь организую жизнь своей семьи. Составляю примерный список домашних обязанностей в доме Морганов. Поскольку я в инвалидной коляске, кое-чего я делать не могу. Например, подстригать газон или выбрасывать мусор. С этим нужно смириться. Поэтому я распределяю обязанности между мальчиками.

Грант, мой младшенький тихоня, получает задание выбрасывать мусор. Остин, средний, самый бойкий и уверенный в себе, становится ответственным за сандвичи. Боже мой, сколько же сандвичей с колбасой (это основное блюдо в семье Морган) он приготовит за ближайшие несколько лет! А у старшего, Блейка, уже есть обязанность: он назначен ответственным за еду и питье для Нэпала.

Я набиваю холодильник упаковками с тертым сыром, заготовками для хот-догов, горчицей, соусом Miracle Whip и, конечно, колбасой. Это будет основой нашего питания. Плюс начос. Это мне как раз по силам. Я ненавижу возиться на кухне, но эти кукурузные чипсы с сыром приготовить могу. Мы будем и дальше покупать еду навынос. Блейк любит техасско-мексиканскую кухню, Остин — фанат двойных чизбургеров, Грант в восторге от блинчиков IHOP. Но я думаю, что весной и летом мы сможем почти каждый вечер устраивать барбекю. У меня хорошо получается жарить на огне стейки и бургеры. Можно будет установить круглую низкую печь на заднем дворе, чтобы я мог жарить мясо, сидя в своей коляске. Барбекю разнообразит питание семьи Морган.

И еще я буду просить маму готовить домашние блюда — наши любимые, — и мы будем набивать ими морозильник доверху. Нужно будет только доставать их из морозильной камеры, класть в микроволновку и нажимать кнопки.

В тот день Нэпал каким-то образом чувствует, что мальчики скоро вернутся. Он начинает ходить туда-сюда у двери и наконец ложится перед ней. Блейк прорывается к нему первым, зная, что большая любвеобильная собака будет ждать его. Нэпал кидается к мальчику из своей засады, и через несколько секунд они уже во дворе, катаются по земле, как сумасшедшие.

Наконец они врываются на кухню, и запыхавшийся Нэпал хватает свою миску и ставит у ног Блейка: «Слушай, приятель, ты кое-что забыл! Пора пожевать!»

С Нэпалом мы снова чувствуем себя семьей, в которой папа улыбается.

Может быть, для вас в этом нет ничего особенного, но для семьи Морган это настоящее чудо.

Глава двадцать четвертая

Через несколько дней после начала жизни-с-Нэпалом мне нужно поехать в местное отделение ИМКА. Я член совета и тренер по американскому футболу. Заседания проходят каждый месяц, по утрам, до того как большинство пап отправляются на работу. Сегодня рядом со мной Нэпал. В течение следующего часа все только и говорят что о моей собаке. На повестку дня махнули рукой.

Думаю, я должен прицепить к ошейнику своего пса табличку: «Нэпалу два года. Это черный лабрадор из организации „Собаки-помощники: новые возможности“. Он знает более пятидесяти команд». И так далее.

Хорошо было бы хоть несколько секунд поговорить об американском футболе, но где там! Я начинаю понимать, что это самая настоящая проблема. Нужно найти выход. Мне приходится бороться с «эффектом Нэпала». «Давайте вернемся к тому, ради чего мы здесь собрались». Но думаю, что, куда бы мы ни пошли, Нэпал будет привлекать внимание, и лучше просто сосредоточиться на позитиве — на волшебстве, которое он дарит стольким людям.

Если сравнить сегодняшнюю встречу в ИМКА с некоторыми неприятными случаями, которые происходили раньше, вы поймете, что я подразумеваю, говоря о волшебстве. Когда-то я вызвался быть тренером по американскому футболу для детишек. Просто большинство пап слишком заняты работой. Я тренировал совсем маленьких детей, поэтому они играли только во флаг-футбол[3] — никаких настоящих потасовок. Я думал, что мне это под силу.

Получалось забавно: сидя в своей коляске, я был как раз вровень с самыми маленькими членами команды. Вскоре мы уже побеждали абсолютно во всех играх. Во время матча на поле может находиться только один тренер. И это был я — старший тренер. А потом, в один прекрасный день, молодой администратор двадцати с чем-то лет подошел ко мне посреди матча и сказал, что я должен покинуть поле.

— Простите, дружище, как это «покинуть»?

— Ну, вам нельзя находиться на поле. Знаете, родители жалуются. Они говорят, что вы представляете опасность для детей. Вы должны покинуть поле.

И это был администратор по спортивной работе в ИМКА! Конечно, он был молод. Наверное, только-только окончил колледж. Но это не оправдывало его невежества. Он обязан был знать законы. Я сказал ему, что он ведет себя неправильно. Объяснил, что он нарушает Акт 1990 года, а это не шутки. Американский акт 1990 года «О гражданах с инвалидностью» гласит, что незаконно лишать человека в коляске доступа в какие бы то ни было места общего пользования. Это касается в том числе ресторанов, торговых центров и спортивных площадок. А уж если человек работает в спорте, он тем более обязан это знать. Этот парень что, живет в пещере?

Мне хотелось его ударить, так я разозлился.

Но шел матч, там были дети, поэтому я согласился покинуть поле. Я не стал устраивать скандал на глазах у детей и срывать матч. Но представьте, как я себя чувствовал. Тренер, которого заставили укатиться с поля посреди игры… И знаете, из-за чего я переживал это еще тяжелее? В команде играл Остин — за фулбека и квотербека. Он был настоящей, бесспорной звездой. И ему пришлось увидеть, как мне, его отцу и тренеру, велели убраться с поля.

Узнав о случившемся, некоторые родители были в ярости. Им было известно, что я делаю для их детей и как привожу команду к победам. Теперь они просто себя не помнили от возмущения. Они хотели выяснить, кто именно пожаловался, и расправиться с ним. И тут ко мне подошла женщина. Она жила по соседству; ее сын играл в команде соперников.

— Это я попросила удалить вас с поля, — сказала она. — Я подумала, что дети могут налететь на вас и удариться о вашу коляску. Я боялась, что мой сын поранится об нее.

Она даже не пыталась извиниться, и я онемел от удивления. Что вообще можно ответить, если твоя соседка проявляет такое дремучее невежество?

Я заставил себя улыбнуться.

— Эти мальчики такие маленькие, что я мог бы подхватить любого из них и подбросить в воздух. И знаете что? Именно поэтому их тренер должен находиться на поле. Потому что они очень маленькие. Я должен быть там и руководить их игрой. Все наши маневры расписаны у меня на карточках, так что когда я руковожу игрой, каждый мальчик точно знает, куда ему бежать и где он должен поймать мяч.

Она повернулась ко мне спиной, бросив через плечо:

— Я просто боюсь, что мой сын может получить травму, вот и все.

Мне оставалось лишь отправить на поле своего помощника, чтобы он руководил игрой. Когда дети увидели, что их старшего тренера удалили с поля, матч был сорван. Я был в ярости. Просто кипел от злости. Но я не собирался выходить из себя на глазах у команды. Всему свое время и место.

После матча я позвонил руководительнице местного отделения ИМКА и рассказал о том, что произошло. Я сказал, что хочу встретиться с ней и молодым администратором. Конечно, жалоба поступила от соседки, но этот парень обязан был знать, что по закону я имею полное право находиться на поле.

Когда мы встретились, руководительница первым делом велела администратору извиниться.

— Я искренне сожалею о своем поведении. Я не знал законов, — говорит он.

— Мы очень благодарны за профессионализм, который вы проявили в этой ситуации, — добавляет руководительница, обращаясь ко мне. — Вы были очень расстроены — и имели для этого полное основание. Нам известна ваша любовь к спорту и детям. От родителей мы слышали очень хорошие отзывы о вашей тренерской работе. Мы приглашаем вас стать членом совета.

Вот так я начал ездить на ежемесячные собрания, в которых Нэпалу отныне предстоит играть ключевую роль. Он становится известен своим умением завершать обсуждения. Я уже успел понять: когда Нэпалу скучно, он издает протяжный урчащий зевок, слегка подвывая. Это долгий громкий звук: «УУУУУУ-АРРРЛ-АРРРРЛ». В конце он обязательно трясет головой.

Вскоре все на собраниях знают об этом. Это становится шуткой для посвященных. Как только Нэпал издает свой особый зевок, все говорят: «Кажется, на сегодня достаточно. Нэпалу уже хватит. Закругляемся!»

«Эффект Нэпала…»

Но я думаю, что в жизни правила подтверждаются исключениями. После первого для Нэпала заседания в ИМКА мы едем в Walmart. Я очень люблю водить машину, особенно сейчас, после того как купил новую. Это оранжевый красавец «мустанг» с черными полосами. Машина для настоящего аса. Мимо нее просто невозможно пройти.

Я опускаю стекло, чтобы немного проветрить салон. Нэпал опирается лапами о подлокотник и подставляет нос дуновению прохладного зимнего ветерка. Я гоню «мустанг» по скоростной автостраде Мак-Кинни, а Нэпал, прищурив глаза, втягивает носом воздух, врывающийся в кабину.

Представляю, сколько запахов приносит ему воздушная струя, обтекающая «мустанг». Горячее машинное масло. Резиновые шины, скользящие по асфальту. В McDonald’s вовсю жарится картошка. На поле для гольфа недавно подстригли траву.

«Ух ты, как хорошо здесь пахнет! Не знаю, куда мы едем, но запах классный!»

Я ставлю машину на парковке Walmart, на участке для инвалидов, и начинаю раскладывать коляску. Нэпал внимательно смотрит с заднего сиденья, как я подтаскиваю коляску поближе к себе, прилаживаю колеса, устанавливаю ее внизу и усаживаюсь. Процесс занимает минут пять.

После этого я объезжаю машину и открываю Нэпалу заднюю дверцу — ему не терпится выйти. Он спрыгивает рядом со мной. Я осматриваюсь, чтобы сориентироваться — «Где тут пандус?» — и замечаю, что вокруг собралась небольшая группа людей.

К нам проталкивается внушительных размеров дама в униформе Walmart. Она смотрит на машину.

— Вы знаете, что это парковка для инвалидов? — гневно спрашивает она, бросив взгляд на машину. — Парковка для инвалидов! Вы не имели права здесь парковаться.

Я просто ушам своим не верю.

— Да, я знаю, что это парковка для инвалидов. Вот моя инвалидная коляска, а вот мой пес-помощник.

Женщина не сводит глаз с машины и ничего другого, кажется, не видит.

— Да, но это парковка для инвалидов. Для инвалидов, понимаете?

Я прошу ее обойти машину. Там указано, что за рулем ветеран-инвалид. Дама обходит «мустанг», долго смотрит на значок, потом медленно возвращается к нам.

— Знаете, не думала, что инвалиды ездят на таких машинах, — бросает она через плечо, возвращаясь в торговый центр. — Такая хорошая машина… Не думала, что за ее рулем может быть инвалид…

Я просто немею от злости. Если я в инвалидной коляске, то не могу ездить на «мустанге»? А на чем же мне ездить? На маршрутке?

Я чувствую, как от стресса боль усиливается. Я готов заехать внутрь и потребовать встречи с менеджером, чтобы выплеснуть то, что накипело. Но тут я смотрю на своего пса и читаю в его глазах: «Давай не будем заводиться из-за пустяков!»

Нэпалу не терпится войти в торговый центр и схватить в зубы корзину для покупок; он знает, что мамочки, дети и сотрудники — все, кроме этой хамки, — будут просто в восторге от него.

«Будет весело, — говорят мне его глаза. — Выкинь эту тетку из головы. У тебя чертовски крутая собака и чертовски крутое авто. Она тебе просто завидует».

Я не сразу принимаю мудрый совет своего пса, но постепенно все же начинаю прислушиваться к нему. Нэпал может очень многому меня научить. Раньше я ворвался бы внутрь, горя желанием вступить в битву. Думаю, именно поэтому для меня в СПНВ выбрали собаку-дипломата. Конфликты вызывают стресс, стресс влечет за собой боль. Мы снова попали бы в порочный круг. А теперь все меняется.

Мы с Нэпалом ездим по торговому центру, и я купаюсь в радости, смехе и доброте. Эту атмосферу создает мой пес. Когда я выезжаю, спор о «мустанге» — «Не думала, что инвалиды ездят на таких машинах» — полностью забыт.

И такой подход намного лучше.

Через несколько дней боль особенно усиливается — такое часто случается при смене погоды. Когда начинается внезапное похолодание и становится сыро, я лежу в кровати. Ноги пронзает болью, спина горит. Если бы со мной не было Нэпала, так и было бы: я лежал бы в своей берлоге, задернув шторы, пережидая приступ. Но теперь все иначе.

Каждые полчаса я слышу, как входит мой пес. Жетоны у него на ошейнике оптимистично позвякивают. Раньше я думал: «Если мне так больно, то ради чего вставать?»

Но сегодня Нэпал кладет голову на край кровати и глубоко вздыхает: «Хрррруууу». Он подергивает бровями и с надеждой ловит мой взгляд: «Пап, подъем! В путь! У нас столько дел, столько всего нужно увидеть! Давай выбираться отсюда!»

Он, конечно, прав. У меня есть дела. У Блейка футбольный матч, и я обещал, что буду там. Но зачем ему терзаемый болью отец? Ужасно, если я буду сидеть на трибунах, корчась и вскрикивая от боли. Однако теперь со мной Нэпал, и я знаю, что справлюсь.

Мы приезжаем на матч. Когда Блейк борется за мяч с квотербеком команды соперников, Нэпал делает нечто необыкновенное. Кое-что, чего еще не делал раньше, во всяком случае на нашей памяти. Он издает громкий победный лай: «АРРРРУУУУФ!»

У моего Нэпала самый громкий и низкий, самый прекрасный на свете лай. Но дело даже не в этом.

Мой пес каким-то образом понял, что Блейк осуществил потрясающий маневр. И я понимаю, что мы с Нэпалом можем расширить арсенал трюков. После еще одного удачного маневра я шепчу Нэпалу на ухо: «Голос!» Это означает, что он должен залаять.

— АРРРРРРУУУУ!

Каждый раз, когда у нашей команды появляется повод для радости во время игры, я даю собаке команду «голос». Детишки в восторге.

Я слышу, как один из маленьких мальчиков говорит маме, указывая на моего пса: «Мам, он такой классный! Такой умный! Он лает каждый раз, когда у нашей команды что-то получается! Как ему это удается?»

Малыш уверен, что Нэпал следит за игрой и понимает правила. Может быть, так и есть. Может быть, псу не нужны мои команды. Когда речь идет об этой собаке, я ничему не удивляюсь.

Я чувствую, как Нэпал напрягается каждый раз, когда киккер выходит на поле. Джим Зигфрид рассказывал мне, что научил пса приносить подставку для мяча. Я заказываю вышивку на рабочем жилете Нэпала. Это эмблема нашей команды. Перед следующим матчем я договариваюсь с тренером о том, чтобы мой пес вышел на поле. Я знаю, что учить его ничему не нужно.

Когда мяч выбивают, я говорю Нэпалу:

— Принеси подставку! Принеси подставку!

Нэпал пулей летит на поле, хватает в зубы подставку и гордо возвращается. Его уши развеваются на ветру. Все наши болельщики — родители и малыши — не помнят себя от восторга.

На несколько драгоценных секунд я превращаюсь из прикованного к инвалидной коляске человека в самого классного отца, какой только может быть у мальчишки. Эта собака создает волшебство, к которому, конечно же, многие хотят приобщиться.

Мне звонит Кори Хадсон, директор СПНВ. Он слышал мою речь на выпускном в Оушенсайде. Кори интересуется, как у нас с Нэпалом дела, а кроме того, просит об услуге. Он думает, что моя история — одна из самых захватывающих среди всех тех, кто получил собак в СПНВ, и хочет, чтобы я выступил и рассказал ее во время благотворительного сбора средств для организации. Мероприятие называется «Четыре лапы». Какое совпадение — меня уже приглашал туда Джим Зигфрид.

Я отвечаю Кори, что теперь, когда у меня есть Нэпал, я готов горы свернуть ради СПНВ. На службе я привык к публичным выступлениям: меня учили докладывать о погодных условиях полному залу суровых спецназовцев. Но сейчас совсем другая ситуация. Кори хочет, чтобы я выступил перед «нормальными» людьми и поведал им нашу с Нэпалом историю: как мы встретились и что изменилось для меня после этого.

Сначала мне придется рассказать, как я получил травмы и как жил, прежде чем оказался в инвалидной коляске. Это предложение внушает мне страх, ведь я взял за правило не говорить о жизни, которую вел раньше, до паралича. Я не особо углублялся в эту тему на выпускном и в конце концов вообще замял ее. Как будто и не было никакого Джейсона Моргана до инвалидности. Это защитный механизм, но мне придется его отбросить, если я решу произнести речь, о которой просит Кори. И все же мне и в голову не приходит отказаться. Я даже мысли не допускаю о том, чтобы отклонить эту просьбу и подвести СПНВ.

Сложно объяснить, почему я не хочу говорить о том, как жил до травм. Я и сам до конца не понимаю. Выход из комы был почти как реинкарнация. Травмы полностью изменили меня и мои отношения с окружающими. Я словно прожил две отдельные жизни. Та, что была до инвалидной коляски, казалась сном. Далеким прошлым, о котором остались только неясные воспоминания. Наверное, именно поэтому страшно рассказывать незнакомцам о том, как ты жил до инвалидности.

Я нервничаю еще до начала полета, а потом происходит инцидент с парнем, которому стоило дважды подумать, прежде чем открывать рот. До появления Нэпала я бы сцепился с этим человеком, но теперь мне удается найти с ним общий язык. Как ни удивительно, проблема возникает из-за моей собаки.

Салон битком набит. Я прошу, чтобы меня посадили в первом ряду, тогда у Нэпала будет больше места, чтобы лечь. Но в первом ряду все занято. Нас сажают возле иллюминатора. Мой сосед на что-то жалуется стюардессе. Я не знаю, по какому поводу он ноет, но подозреваю, что дело в моей собаке. Думаю, ему неизвестно, что я парализован, — когда я сижу, об этом так сразу и не скажешь.

Стюардесса просит меня сесть возле прохода: парень пожаловался, что не может вытянуть ноги, потому что моя собака занимает слишком много места на полу. Я выполняю просьбу. Мне приходится подтянуться на руках, переползти в соседнее кресло и передвинуть Нэпала. Теперь, как бы он ни сворачивался калачиком, его морда высовывается в проход, и я вынужден постоянно дергать его, чтобы на него не наступили люди, направляющиеся в туалет, или не наехали тележкой.

До чувака наконец доходит, что он натворил. Он пытается извиниться. Я отвечаю, что нужно было просто обратиться ко мне напрямую и мы бы что-нибудь придумали. Он говорит, что никогда не видел в самолете собаки, что не понял ситуацию. Завязывается разговор, и я немного рассказываю о себе. Чем больше этот парень узнаёт о роли Нэпала в моей жизни, тем сильнее стыдится своего поступка. Доходит до того, что он хочет организовать для СПНВ сбор средств и приглашает меня выступить с речью.

Это настоящее волшебство. Мы с Нэпалом способны переломить любую ситуацию.

Глава двадцать пятая

Мы летим в Сан-Диего, чтобы встретиться с нашим потрясающим Джимом Зигфридом. Увидеть его снова — огромная радость и для меня, и для Нэпала. Джим подвозит нас на мероприятие, которое шутливо окрестили «Псы Бальбоа» — в честь парка Бальбоа в центре Сан-Диего.

Весна. Стоит чудесная погода. Парк Бальбоа сейчас прекрасен. Это полоса великолепных старых деревьев, пересекающая сердце города. Здесь нам нужно преодолеть две с половиной мили «псомарафона».

Мы с Джимом едем в колясках, другие идут пешком, и повсюду собаки, собаки, собаки. Дорога петляет между островками величественных деревьев, мимо Зала чемпионов, Музея авиации и космонавтики, зоопарка и Научного центра Рубена Флита. Джим останавливается, глядя на противоположную сторону аллеи.

— Мемориал вьетнамских ветеранов, — говорит он, указывая рукой. — Ну, как в Вашингтоне. Это передвижная копия. Как бы выездная версия Стены.

— Ничего себе! Я даже не знал, что есть передвижная копия.

— Ага. Не возражаешь, если я подъеду взглянуть?

— Конечно, нет. Нэпал, за мной.

Мы пересекаем дорожку. Джим медленно едет вдоль стены, пробегая взглядом по именам. Для меня очевидно: он что-то или кого-то ищет. Наконец он оглядывается на нас с Нэпалом.

— Просто смотрю. Мой брат был во Вьетнаме. Я ищу его имя на стене.

— Твой брат был во Вьетнаме?

— Ага. Вот, приехали. Буква «З», Зигфрид.

Джим долго смотрит на стену. Это трогательный момент, и я не совсем понимаю, как себя вести. Его брат погиб во Вьетнаме? Или все еще числится в списках пропавших без вести? Момент упущен. Я говорю себе, что должен был спросить у Джима о судьбе его брата. С другой стороны, если бы он хотел об этом поговорить, то, наверное, сам бы сказал.

Мы пересекаем финишную прямую «псомарафона» и начинаем готовиться к выступлениям. Мое называется «Приветствие ветеранам». В СПНВ хотят, чтобы как можно больше раненых бойцов узнали о существовании собак- помощников и о возможности подать заявку. Для меня огромная честь рассказать об этом, но я ужасно нервничаю, выезжая на сцену.

Начать я планирую так: «Я штаб-сержант Джейсон Морган, а это мой пес-помощник Нэпал. Нэпал, помаши людям».

Пес машет лапой, и собравшиеся моментально попадают под власть его чар. Он завоевал аудиторию, и я уже не так нервничаю. Стараясь говорить как можно проще, я начинаю рассказ о том, как из бойца воздушно-десантного спецподразделения превратился в паралитика, прикованного к инвалидной коляске. О том, как провел несколько лет в мучениях и какой радостью для меня было обрести Нэпала. Как он изменил жизнь всей нашей семьи. Мне кажется, Нэпал ловит каждое мое слово. Он не сводит с меня глаз, и это придает мне уверенности. Мой пес чувствует себя на сцене совершенно спокойно.

Я показываю пару трюков, просто чтобы продемонстрировать то, о чем рассказывал. Роняю ключи, а Нэпал их поднимает. Приказываю ему таскать мою коляску по сцене туда-сюда — у зрителей это вызывает восторг. Почувствовав себя увереннее, я отпускаю шутку: сообщаю собравшимся, что научил своего пса играть в покер, но каждый раз, когда у него хорошая карта, он виляет хвостом и выдает себя!

Во время «псомарафона» Джим рассказывал мне, что научил Нэпала кланяться: опускать морду до земли и выгибать спину. Когда выступление подходит к концу, я командую собаке: «Поклон». Нэпал склоняется очень низко, опуская голову до самого пола, чтобы подольститься к людям. Они в восторге.

Я так боялся говорить о том, как жил до инвалидности! Но теперь, когда сделал это, чувствую прилив сил. Ощущение такое, как будто это мое призвание. Может быть, именно для этого я здесь? Может быть, я потому не умер в эквадорских джунглях, что должен был показать людям своего чудо-пса и рассказать нашу с ним историю? Может быть, я должен усвоить урок? Мы сами выбираем, какой будет наша жизнь. Нет ничего невозможного.

Сотрудники СПНВ спрашивают, не интересуют ли меня дальнейшие выступления. Я отвечаю им как есть: где угодно, когда угодно, по первому требованию.

Прежде чем попрощаться с Джимом Зигфридом, я провожу с ним немного времени наедине. Даже когда я спускаю Нэпала с поводка и говорю «гулять», он не бежит к Джиму. Другие выращенные Джимом собаки вели себя иначе: стоило им снова встретиться с ним, и они рвались к своему воспитателю.

Джим с Нэпалом провели вместе восемнадцать месяцев — определяющий период в жизни молодого пса, — и воспитатель боялся, что пес не сможет разорвать эту связь и подружиться со своим подопечным. Со мной. Но чудесным образом оказалось, что об этом не стоило беспокоиться. Нэпал явно помнит Джима (собака навсегда запоминает запах человека), но даже не думает рваться к нему.

Джим говорит, что любовь и верность Нэпала проникнуты смирением. Такой пес один на миллион. И такой человек, как Джим Зигфрид, тоже один на миллион.

Выполнив задание, мы с Нэпалом летим домой. Расслабляемся у телевизора с мальчиками, наслаждаясь фильмом и едой, которую заказали. Сбоку на моем диване есть кнопка. Если ее нажать, диван под жужжание моторчика раскладывается почти до горизонтального положения. Мне важно уменьшить боль в спине и не допустить давления на кожу, чтобы не образовывались пролежни. Фильм так себе, и я хочу переключить канал, но никто не может найти пульт. Я не хочу переползать с дивана в свою коляску, чтобы отправиться на его поиски. Мне приходит в голову, что Нэпал может нам помочь.

— Нэпал, пульт, — говорю я ему. — Найди пульт.

Он засовывает нос под диван и вытаскивает несколько давно пропавших вещей: носок, пару тапочек, игрушки, а также засохшие объедки, которые, между прочим, пес не пытается съесть, а просто добавляет к куче находок. Наконец он обходит диван и возвращается с зажатым в зубах пультом. Мы переключаем каналы и находим что-то подходящее.

Это мелочи, но именно из таких мелочей состоят семейные отношения.

Мои мальчишки думают, что Нэпал — супергерой. Я с ними согласен.

Я начинаю давать ему пищевую добавку с рыбьим жиром. От этого его шерсть лоснится еще больше. Я считаю: если мы с моим псом представляем СПНВ, он должен выглядеть наилучшим образом. На службе я усвоил, как много значит внешность. С собой я ничего особо сделать не могу. Рыбий жир мне не поможет. У меня начинают седеть волосы, и люди шутят, что я похож на Ричарда Гира. Я делаю вид, будто раздражен: «Ричард Гир?! Да ему за шестьдесят!»

Я решаю покрасить волосы, чтобы зрители видели на сцене более молодой, франтоватый образ Джейсона Моргана. Но получается плохо. Я поседел из-за боли и стресса, но почему-то седина мне идет. Думаю, я выгляжу лучше, когда краска начинает смываться.

В голову Нэпалу приходит еще одна блестящая идея — точнее, он вдохновляет меня на нее. Вскоре после выступления в Оушенсайде мы приезжаем на плановый осмотр в больницу «Бейлор» во Фриско. Я шутя называю себя миллионером и везунчиком. В этой шутке есть доля правды. Я пережил дюжину операций и провел много месяцев в больнице. Полагаю, стоимость моего лечения составляет примерно миллион долларов. Своей жизнью и сохранением хотя бы частичной подвижности я обязан чудесам медицины.

Думаю, для нас с Нэпалом было бы правильно что-то делать взамен. Помимо всего прочего, в «Бейлоре» есть пациенты с очень тяжелыми заболеваниями: у них рак, болезни, требующие операций на мозге. Многих наших соседей по приемной ожидают операции, после которых можно не выжить. Эти пациенты и их близкие не знают, чем все закончится.

Нэпала нельзя гладить, когда он на службе, но если мы просто ждем и никуда не спешим, я даю ему команду «гулять» и разрешаю людям возиться с ним. Я замечаю, что Нэпал действует как пес-целитель. Его гладят и хотят с ним поиграть не только дети, для которых запущен страшный обратный отсчет, но и взрослые, ожидающие операции, несущей жизнь или смерть.

Мой пес тычется носом в дрожащую ладонь и ободряюще виляет всей задней частью туловища. Пациент зарывается пальцами в жесткий мех на крестце у собаки. Нэпал очень любит, когда его там гладят. Выражение его морды говорит само за себя. Он чувствует, почему эти люди здесь, и знает, как им помогает его присутствие. Взгляд собаки говорит: «Не волнуйтесь. Все не так уж плохо. Вы все выздоровеете».

Я уже научился узнавать это отстраненное выражение лица, когда пациент, гладящий мою собаку, расслабляется. Теперь он далеко от всего этого, сидит у камина с друзьями, семьей и верным псом.

После осмотра я спрашиваю медиков, нужны ли им волонтеры. Можем ли мы с Нэпалом работать в команде, помогая успокоить и развеселить людей, ожидающих операции? В «Бейлоре» раньше никогда ничего подобного не делали, поэтому сначала моя идея не вызывает особого интереса. В регистратуре мне объясняют, что в больнице есть менеджер по волонтерской работе, Робин Джекс. Пациента, ожидающего серьезной операции, приветствует волонтер — у Робин составлен график на каждый день, с пяти утра до четырех после полудня. Я прошу, чтобы она уделила нам пять минут, просто чтобы получить представление о наших с Нэпалом возможностях.

Девушка из регистратуры звонит Робин: «Тут у меня парень по имени Джейсон Морган. Он хочет быть волонтером. Да, приветствовать людей перед операцией. А, и еще у него тут собака. И… Посмотрите лучше сами».

В конце долгого рабочего дня Робин явно не в настроении для этой встречи. Но все меняется, когда я говорю ей главное: я бывший военный, участвовал в спецоперациях, получил травмы во время задания, а Нэпал — мой пес-помощник. Поведение Робин сразу становится другим. Я словно задел какую-то струну в ее душе. Робин объясняет, в чем дело. Ее сын служит в Третьей группе сил спецопераций — в том же военном формировании, где служил я. От сына три недели не было весточки, и она ужасно волнуется, ведь он на боевом задании. Я говорю Робин, что ничего страшного в этом нет. Моя семья иногда месяцами не получала от меня известий. Я успокаиваю Робин, и Нэпал демонстрирует свое волшебство. Вскоре она уже гладит моего пса и воркует с ним.

Робин решает, что, если пациентов будут приветствовать ветеран и его пес, получится просто прекрасно. И вот уже мы с Нэпалом с утра по понедельникам успокаиваем людей, которые мучаются от боли и неизвестности. Вы могли бы подумать, что, проведя столько времени в больницах, я теперь захочу держаться от них подальше. Но в Нэпале есть нечто потрясающее: с ним можно извлечь много хорошего даже из самой неприятной ситуации. Именно это он делает для пациентов «Бейлора» в течение долгих месяцев волонтерства.

Мне запомнилась одна девочка. У нее так изранено лицо, что она не может говорить. Живая маска боли. И вот я «случайно» роняю кошелек, а Нэпал поднимает его. И лицо девочки светится от радости. Она показывает на другие предметы: хочет, чтобы я бросал их, а Нэпал поднимал. Девочка смеется, пока у меня не заканчиваются предметы, которые можно бросить Нэпалу.

И знаете, что она делает потом? Отрывает полоски от коробочки, стоящей возле ее кровати, и бросает на пол, чтобы Нэпал их приносил. Вот какую уловку она придумывает, лишь бы моя собака подольше оставалась рядом. По сути, Нэпал действует как пес-целитель. Я в неоплатном долгу перед медиками. Я обязан им жизнью. Это лишь маленький шаг, чтобы сделать хоть что-то взамен.

Примерно в то время Грант и Остин, которые серьезно увлеклись американским футболом, решают поучаствовать в благотворительном забеге «Цветок мирта», чтобы улучшить свою форму. Это пятикилометровая дистанция. Один из забегов, которые часто организовывают по выходным в этих краях. Я говорю, что если мальчики будут участвовать в нем, то и я тоже.

На старте есть несколько человек в инвалидных колясках, абсолютно не таких, как моя. У меня обычная коляска для города, а у них изящные гоночные модели, легкие, с низкой посадкой, увеличенными задними колесами и дополнительным колесом впереди, для большей безопасности и равновесия.

— Вам нужно обзавестись гоночной коляской, — говорит один из этих парней.

Нас, участников на колесах, выпускают на старт первыми. Те парни обгоняют меня, а вскоре мимо пробегают и мои мальчики.

— Увидимся на финише! — кричу я. — Надеюсь, что увидимся!

Нэпал со мной, и мне все удается — еле-еле. На то, чтобы проехать пять километров, у меня уходит полчаса. Мне явно нужна гоночная коляска! И я получаю ее в Управлении по делам ветеранов. Она шесть футов в длину, низкая, чтобы я, прикладывая максимальные усилия, мог постоянно держать руки на обручах. Техника езды на гоночной коляске заключается в том, чтобы прокручивать резиновые обручи, расположенные на расстоянии дюйма снаружи колес. Если слишком сильно ухватиться за обруч, он начинает крутиться чересчур быстро и рука застревает. Для контакта с обручами нужны специальные перчатки; для того чтобы колеса вращались и не останавливались, нужно учитывать силу трения.

Я изо всех сил тренируюсь, пытаясь освоить эту технику, и предупреждаю мальчиков: «Теперь у меня есть гоночная коляска. Вам несдобровать!»

Через некоторое время я преодолеваю пятикилометровую дистанцию за двадцать четыре минуты, и мальчикам удается обогнать меня всего на несколько шагов. Я начинаю тренироваться еще усерднее, и больше им не удается меня обогнать. Во время следующей гонки они видят лишь пыль, взметнувшуюся за моей коляской!

Ехать в гоночной коляске, когда рядом со мной мой пес, просто потрясающе. Это похоже на свободу настоящего бега. Чем дольше я тренируюсь, тем сильнее становятся мышцы на руках и плечах — и тем лучше мне удается прокручивать колеса. Но однажды я так резко стартую, что коляска переворачивается.

У нас с мальчиками и Нэпалом появляется привычка баловать себя фастфудом каждый раз по окончании пробега. Я согласен, что вредная пища, съеденная сразу после сильных физических нагрузок, — это плохо, но такова жизнь в клане Морганов: мы никогда не следуем правилам. Мне нравится, что участие в пробеге и последующий «отрыв» объединяют нашу семью. У меня есть мой пес, гоночная коляска и тренировки, и я могу быть хорошим отцом для своих мальчиков. При помощи моего пса у меня это начинает получаться.

Но однажды мы оказываемся в ресторанчике «Taco Bell», в котором никогда раньше не были. Я въезжаю в двери, Нэпал следует за мной. Мы с моим псом и двумя мальчишками умираем от голода. В большинстве местных ресторанов фастфуда персонал нас уже знает. Но не здесь.

Какой-то парень пытается преградить нам путь.

— Сэр, простите, но с собаками сюда нельзя. Мы собак не обслуживаем.

Я даже не сбавляю скорость.

— Это ничего, он есть не будет.

Другой тут бы и отстал, но этот парень просто чудовищно туп.

— Нет, сэр, вы не поняли: мы не обслуживаем собак.

Он не хочет отступать. Этот парень говорит, что мы с Нэпалом должны покинуть помещение. Я отрываюсь на него по полной — думаю, это потому, что претензия касается Нэпала. Сам я уже привык к предвзятому отношению из-за моей коляски, но очень-очень хочу защитить от этого своих мальчиков и пса. Я предельно ясно излагаю парню содержание Акта 1990 года: отказ допустить собаку-помощника в помещение является нарушением закона. Я говорю, что, если он хочет нас выдворить, пусть вызовет копов и посмотрит, что будет дальше.

При упоминании о копах он сразу идет на попятный. Этот парень не знал, что Нэпал — «собака для калек» (так он говорит). Он не знал этого, несмотря на то, что Нэпал одет в ярко-синий служебный жилет, на котором написано: «Я работаю. Пожалуйста, не гладьте меня».

Мои мальчишки ненавидят слово «калека». Справедливо это или нет, но в Америке оно стало ассоциироваться с людьми, которые просят милостыню на улице.

Теперь уже парню приходится иметь дело с моим сыном:

— Не смейте называть моего отца калекой! Вы даже не знаете, о чем говорите! Если бы знали, ни за что не сказали бы так о нем!

— Случалось, что меня называли увечным, — говорю я этому парню, — но слово «калека» вряд ли лучше…

Он понимает, что перегнул палку, и убегает на кухню.

Мы заказываем лепешки тако и буррито, пытаясь забыть об этом инциденте, но стресс, как всегда, вызывает у меня боль, и мальчики видят, как я жмурюсь и корчусь в своей коляске, сдерживая крик.

К тому же боль убивает аппетит. Я не могу есть, когда у меня приступ. Еда, которую я себе заказал, лежит нетронутой, а все потому, что невежественный сотрудник ресторана не сумел должным образом встретить человека в инвалидной коляске и его пса-помощника. Но хуже всего даже не это: я чувствую, что Нэпал все понимает и мучается.

Мой пес знает, когда ему не рады и когда его присутствие меня огорчает. Ему не по себе, и мою спину снова пронзает сильная боль. Она приходит не одна, а с черным отчаянием. Боль почти всегда напоминает мне о травмах, о том, почему я не могу ходить. А это, в свою очередь, переносит меня в белый шевроле, который кувырком слетает по скалистому склону в болото…

Когда с помощью Нэпала я становлюсь настолько счастливым, насколько это возможно, мне есть куда падать. Это неизбежная череда светлых и темных моментов в жизни с моим лучшим другом. С моим псом.

Глава двадцать шестая

Через несколько дней Рождество. У меня полно дел. Прежде всего, нужно купить подарки мальчикам, а еще найти что-нибудь особенное для Нэпала. Сидя в коляске, я застегиваю верхнюю одежду, готовясь отправиться в магазин. Я еду к гаражу и зову пса:

— Приятель, нам пора!

Я слышу долгое ленивое «ЯЯЯУУУУУЛЛЛ». Нэпал сползает с дивана, где так уютно лежал. Я понял кое-что про своего пса: у него вечная сиеста. Не то чтобы Нэпал был ленив, он не задерживает меня специально. Просто он живет в таком ритме. Мой пес всегда нетороплив, благодушен и покладист.

Сидя у дверей гаража, я хлопаю в ладоши, но Нэпал не желает спешить, что бы ни происходило. И знаете что? Мне это на пользу. Это снимает напряжение. Помогает расслабиться.

Я мчусь по торговому центру, прокладывая себе путь между поклонниками Нэпала. Даже в предпраздничной спешке люди просто не могут не остановиться и не полюбоваться моим псом. Мы добираемся до кассы. У меня на коленях корзина, доверху набитая подарками — заказами мальчиков. Это магазин Best Buy, и я накупил видеоигр для Остина и Гранта, а Блейк очень просил будильник. Думаю, все вместе обойдется где-то в триста долларов.

На спинке моей коляски ветеранские нашивки Десятой эскадрильи метеорологической службы и АПСН. Я вручаю Нэпалу свой кошелек и подаю команду «верх», чтобы он передал его кассиру.

И тут меня похлопывают по плечу. Позади меня стоит высокий парень. Он улыбается моему псу, показывает на корзину и говорит:

— Я заплачу. Позвольте мне заплатить.

Я благодарю его и отвечаю, что этого делать не нужно. Кассир сканирует товары. Получается триста пятьдесят долларов. Я говорю, что это слишком большая сумма и я заплачу сам. Не обращая внимания на мои слова, парень протягивает кассиру свою кредитку:

— Я оплачу покупки.

Я пытаюсь выяснить его имя, чтобы поблагодарить как следует или, может быть, даже прислать открытку на Рождество. Этот парень один, рядом с ним не видно ни жены, ни детей. Он сделал это по доброте душевной и явно хочет остаться неизвестным.

— Все в порядке, — говорит он мне на прощание. — Веселого Рождества, и спасибо за вашу службу.

Это потрясающе. Такие события очень воодушевляют меня, а происходят они теперь часто, ведь рядом со мной Нэпал. Люди замечают меня, потому что рядом со мной мой пес. Он привлекает к себе внимание. А потом окружающие замечают армейские нашивки и понимают, что я — ветеран-инвалид. Я мог оказаться в инвалидной коляске по какой угодно причине, но благодаря моей собаке люди делают правильные выводы.

В последнее время общение между Нэпалом и мной вышло на новый уровень. Раньше я в основном говорил: «Подай то, принеси это», используя команды, выученные в СПНВ. Но недавно я от них отказался. Я понял, что команды Нэпалу больше не нужны. Последние несколько месяцев мы каждую секунду вместе, и мой пес уже все знает.

Теперь я, в общем, могу не говорить ни слова. Он все делает сам, угадывая мои желания, выполняя все, что мне нужно, именно тогда, когда это необходимо. Между нами словно протянута невидимая шелковая нить, соединяющая души напрямую. Нэпал может сидеть посреди супермаркета, окруженный людьми, которые одаривают его лаской и восхищением, и быть в центре внимания, но при этом помнить обо всех моих потребностях.

Один из примеров: вечная сиеста Нэпала заканчивается, как только у меня случается приступ боли. Я тогда курю сигару — это помогает снять напряжение. Но в помещении я никогда не дымлю, лишь снаружи, обычно на заднем дворе. И если я выезжаю покурить, Нэпал просовывает голову в дверцу для собак. Не протискивается полностью, а лишь высовывает голову, чтобы посмотреть, все ли со мной в порядке. Даже если до этого пес крепко спал на диване, он чувствует мою боль и просыпается. Она каким-то образом нарушает его покой. Если Нэпал видит, что мне совсем плохо, он протискивается в дверь, чтобы быть рядом со мной. Но если боль вполне терпима, мой пес просто смотрит на меня: «Да, я понял. Ложная тревога». И возвращается спать.

Рождество — очень большой праздник в семье Морган. По традиции мы собираемся в самое волшебное время, в сочельник, у моих родителей.

После несчастного случая прошло уже несколько лет. Дела у моего отца пошли в гору. Они с мамой купили участок на природе и построили дом своей мечты. Это на озере Тексома, где они отдыхали с нами, когда мы были маленькими. Там я впервые показался отцу, сидя в инвалидной коляске, на его шестидесятый день рождения.

С одной стороны здание окружено деревьями, с другой к нему примыкает большое поле для гольфа. Из дома открывается вид на озеро. Есть бассейн, вырубленный в настоящей скале. Ночью в воде отражаются огни. Через садовый забор часто перепрыгивают рыси. Это волшебное место, и, видит Бог, мои родители тяжело работали, чтобы здесь поселиться. Я очень рад за них.

Мы с мальчишками и псом едем туда на Рождество и вваливаемся в дом, сжимая в руках охапки подарков. Я отправляюсь в ванную, а снаружи переполох. Мальчики кричат, что Нэпал ищет меня. Я зову своего пса, и он просовывает нос в дверь ванной. Нэпал смотрит на меня, держа что-то в зубах. Это мои ключи от машины, а я и не знал, что потерял их. Наверное, я не заметил, как они выпали, а вот Нэпал заметил. Он убедился, что я в доме, в безопасности, а потом отправился искать ключи. Вот это пес!

Мы собираемся в патио на заднем дворике. Отец разжигает огонь в полуоткрытой печи для барбекю. Для меня в моей коляске даже сейчас, в декабре, там достаточно тепло. Рядом люди еще доигрывают партии в гольф. Несколько человек в гольф-мобилях останавливаются возле ближайшей лунки для последнего удара.

Мой отец — невероятно общительный человек. Опираясь на забор, он начинает болтать с ними. У одного из парней черный лабрадор, судя по всему — девочка. Она явно чует Нэпала и рвется через забор, лает и скребется, пытаясь привлечь внимание моего пса.

Я не могу приблизиться к забору, потому что коляска не проедет по траве, да и земля неровная. Мы с моим псом можем находиться только в патио. Нэпал сидит там, спокойный как удав, не покидая свой пост возле коляски. Даже перспектива немного пофлиртовать с чертовски эффектной лабрадорихой его не соблазняет.

— Это я ее выгуливаю так, сидя в гольф-мобиле, — шутит парень по ту сторону забора.

— Она красавица, — отвечает отец и оглядывается на патио. — Мой сын Джейсон — ветеран-инвалид, а это его пес-помощник — Нэпал.

— Ничего себе! Какой крутой у вас зверь! Как вам удалось воспитать его таким послушным? Он невероятно спокоен. Посмотрите, как бесится Дотти, а ему хоть бы что.

Прежде чем я успеваю ответить, отец объясняет:

— Это пес-помощник из СПНВ. Эта организация воспитывает собак-компаньонов. Их очень тщательно дрессируют. Они умеют все что угодно, хоть носки с вас снимать. Знают пятьдесят разных команд…

— Пап, с теми командами, которым я его обучил, получается около шестидесяти, — мягко поправляю я.

— А, ясно. Да, шестьдесят. На момент передачи ветерану такая собака стоит сорок тысяч долларов.

— Пятьдесят тысяч долларов, пап.

— Ага, пятьдесят. Пятьдесят. Ну, СПНВ — просто потрясающая организация. Вы подождите секундочку, у меня в доме есть буклеты, вдруг вам будет интересно взглянуть…

Отец бежит в дом, возвращается с пачкой буклетов СПНВ и протягивает их через забор гольфисту.

— Если ищете, куда отправить пожертвование на Рождество, то более достойной организации вам не найти, — говорит он.

Парень отвечает, что сделает пожертвование для СПНВ. Он желает нам веселого Рождества, садится в свой гольф-мобиль и уезжает. Его собака бежит за ним.

По традиции в этот вечер папа одевается Санта-Клаусом и раздает подарки. Конечно, мальчики его не узнают, для них он лишь великан в костюме Санты. Но в этот вечер ему приходится делиться славой. Маме удалось соорудить костюм Санты для Нэпала. Это красный колпак на резинке, красный жилет и даже густая белая борода. Нэпал во всем этом чувствует себя совершенно свободно. Он осторожно, по одному, берет в пасть подарки, которые поручила ему раздать моя мама, и относит людям. Лучшего Рождества для мальчиков и придумать нельзя.

Начинается еще один год. Мы с Нэпалом вместе уже девять месяцев, и, оглядываясь назад, я понимаю нечто важное: я прожил три жизни. До инвалидной коляски. Потом в инвалидной коляске. А теперь у меня жизнь-с-Нэпалом.

В первой жизни я мог ходить, бегать и прыгать с парашютом. Это было потрясающе. Во второй я ничего этого делать не мог. Она состояла из одних лишь потерь и была в основном жалкой и унылой.

А теперь у меня третья жизнь, в которой пустоту, оставшуюся после всех потерь, заполнил невероятный пес.

Глава двадцать седьмая

Мои гонки с сынишками очень увлекательны, особенно когда рядом Нэпал. И в глубине души я продолжаю думать о большой гонке, о том, чтобы выполнить свое обещание… Я ведь сказал когда-то полковнику Фанку и своим побратимам-спецназовцам: «Знаете, что я сделаю? Пробегу марафон…»

Мне не суждено пробежать марафон, это ясно. Но что, если проехать его?

Снова звонят из СПНВ и спрашивают, не выступим ли мы с Нэпалом еще раз. Я говорю, что на нас можно рассчитывать. Я решил сделать наше появление более зрелищным: Нэпал вытащит мою коляску на сцену. Вот как мы предстанем перед публикой.

Так мы и делаем, и это производит настоящий фурор. Я начинаю с рассказа о своих травмах. Затем останавливаюсь на том, как Нэпал изменил мою жизнь, и демонстрирую команды, которые он знает. Но потом перехожу к сути и рассказываю о главном, что сделал для меня этот пес. Я объясняю, что важна не столько физическая поддержка, видимая со стороны, сколько психологическая. То, что мой пес рядом. Его верность и любовь.

— Моя собака чувствует, когда мне грустно. Она знает, когда мне больно. И знает, как избавить меня от всего этого и вновь вызвать у меня улыбку. У Нэпала не бывает плохого настроения, он всегда смешит людей, и ему неизменно удается приносить мне радость. У меня в жизни был долгий период, когда всего этого очень не хватало. Я почти разучился улыбаться. А теперь, с Нэпалом, я постоянно смеюсь.

Кажется, никто из присутствующих не может сдержать слез.

Почему-то в этот момент накатывает боль, и на миг я теряю нить выступления. Именно так действует на меня боль: блокирует все мысли. Но я решаю, что должен быть максимально честен с аудиторией.

— Секунду. Мне сейчас очень больно. Подождите… Да, теперь отпускает. Так вот, как я и говорил, если вы смеетесь, весь мир начинает смеяться вместе с вами. Рядом с этим псом я снова научился радоваться жизни…

После этого выступления СПНВ обращается к нам с очень необычной просьбой: они хотят, чтобы мы с Нэпалом стали их представителями и ездили по всей стране, выступая на мероприятиях. Это означает постоянные путешествия и интервью. Я понимаю, что тогда буду проводить меньше времени с мальчиками, но мне известно, как им нравится то, чем я занимаюсь. Они гордятся мной. Гордятся своим отцом в кресле на колесах, который без ума от своего пса.

В этом году на День независимости мне не приходится волноваться, что салют вызовет у меня мрачные воспоминания о роковой неразберихе в джунглях. Мы с семьей устраиваемся у телевизора и смотрим, как я в сопровождении Нэпала даю интервью. Он ставит передние лапы мне на колени и застывает в такой позе. Я вижу, как мой пес оживляется, когда журналист произносит его кличку: «Так это и есть знаменитый Нэпал?» И я знаю, что он чувствует себя звездой.

В данный момент Нэпал, как и все мы, не сводит глаз с телевизора: «Кто это там? Какой классный пес!»

На одном из выступлений для СПНВ я знакомлюсь с ветераном-инвалидом, который советует мне заняться подводным плаванием: «Поверь, это единственный способ ощутить полную свободу. Ныряешь в водолазном снаряжении — и коляска больше не нужна. Попробуй. Это невероятно».

Он рассказывает о фонде Коди Ансер «Первый шаг». Это аризонская некоммерческая организация, которая помогает улучшить качество жизни парализованных людей. В числе многого другого их там учат плавать с аквалангом.

Я готов попытаться, но решаю, что если займусь этим, то лишь вместе с сыновьями. Это будет наше семейное хобби. Ну, почти семейное. К сожалению, Нэпал не может плавать с аквалангом. Насколько мне известно, водолазного снаряжения для собак пока не изобрели. На этот раз Нэпалу придется довольствоваться ролью зрителя.

Мы проходим обучение и сертификацию в дайвинг-центре «Клиа-Спрингс» — это неподалеку от нас, в городе Террелл. У меня точно такой же костюм, как у мальчиков, только на перчатках перепонки — это потому, что ластами на ногах я грести не могу. Когда тот парень советовал мне плавать с аквалангом, он даже приблизительно не смог описать, как это на самом деле здорово. Настоящий взрыв мозга. Никогда еще я не чувствовал себя ближе к прежнему состоянию, к здоровью, к обычным людям. А еще это то, чем я могу полноценно заниматься с сыновьями — как любой нормальный отец.

Нечего и говорить, что Нэпал с ума сходит, когда мы вчетвером скрываемся под водой. Последнее контрольное погружение происходит неподалеку, в озере, в которое впадает источник. Глядя на нас в воде, никто бы не сказал, что у меня парализована нижняя половина тела. Двигаться, плавать, играть со своими детьми так чудесно. К черту коляску!

Я чувствую себя таким же, как любой другой человек. Почти таким же. Это невероятно. Я могу свободно двигаться. Радость в чистом виде. В интервью местной газете мой старший сын Блейк рассказывает о своем опыте плавания с аквалангом так: «Рядом с моим отцом кажется, что это так просто! Он подает нам пример. Это не только мой отец, но и лучший друг».

Я думаю, что следующая цель для погружений — Флорида. Нэпал вполне мог бы поехать с нами, но я не знаю, получится ли у меня. Инвалидная коляска плохо ездит по камням и песку, поэтому добираться до воды будет довольно тяжело. Я отодвигаю эту мысль подальше, чтобы обдумать потом. Нырнуть с аквалангом в Мексиканском заливе и проехать марафон — вот мои цели. Но ничего этого я не хочу делать без своего пса. Он мне так помогает! Это место для двоих. Цели определены для нас обоих.

Клянусь, в Нэпале очень много человеческого. Иногда в барах я ронял ключи, а он поднимал их, прежде чем я успевал произнести хоть слово, и клал мне на колени. Точно так же поступил бы приятель-человек. Люди считают, что это просто невероятно. Они не устают удивляться. Я уже потерял счет всем этим возгласам: «Знаете, ваш пес по-настоящему человечен. Он так смотрит, что просто не остается сомнений: он все понимает. Понимает, как никакая другая собака».

Кажется, Нэпал усваивает даже наше слегка извращенное семейное чувство юмора. Мы постоянно подкалываем друг друга и не ограничиваемся своим кругом. Однажды я дома ссорюсь с мальчиками. У них вошло в привычку кататься в моей коляске, а потом нарочно оставлять ее вне досягаемости. Это всего лишь невинная шутка, но мне каждый раз приходится просить Нэпала прикатить коляску.

На этот раз получается вот что: я тянусь за коляской и падаю. Чувствую, как смещается бедренная кость, и понимаю, что сломал ногу. Кости у меня в ногах слабые и ломкие из-за отсутствия движения. Но боль не намного сильнее, чем обычно, поэтому мне кажется, что ничего страшного не произошло.

Я зову Нэпала, и мы едем в ближайшую больницу. Думаю, нужно было вызвать скорую помощь, но в тот момент это просто не пришло мне в голову.

Когда появляется врач, я уже лежу на кушетке. Он подтверждает, что у меня сломана бедренная кость и придется наложить гипс, а потом спрашивает, где мои родственники — он хочет поговорить с ними. Я отвечаю, что приехал один. Врач застывает, уставившись на меня, и я понимаю, что он не знает о моем параличе. Следовательно, у него просто в голове не укладывается, как я смог добраться до больницы.

— Э-э-э… Как вы сюда попали? — спрашивает он.

— Ну, на машине приехал, — отвечаю я с каменным выражением лица.

У него глаза выпрыгивают из орбит.

— С таким переломом? Это же очень больно! И вы вели машину?

Я тайком подмигиваю Нэпалу и решаю еще немного поиграть на нервах врача.

— Я ехал не один. Со мной, конечно, был мой пес.

Готов поклясться, что Нэпал смеется. Он все понимает.

Я рассказываю врачу, что служил в спецназе, а там очень суровые тренировки, но в конце концов все объясняю. Говорю, что у меня парализована нижняя часть туловища и я там мало что чувствую, а машина оборудована ручным управлением для людей с инвалидностью.

Но на самом деле этот перелом не очень веселая штука. Я и так много времени провалялся по больницам. С меня хватит. К тому же у нас с Нэпалом полно дел. Работа «пса- целителя» в «Бейлоре» по понедельникам. Множество мероприятий для СПНВ. А еще после нашего появления в телевизоре поступает все больше и больше просьб дать интервью. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем меня с гипсом на бедре выписывают из больницы. По дороге домой я останавливаюсь на заправке. Несколько дней я питался больничной едой и теперь умираю от желания глотнуть настоящей кока-колы и, может быть, поесть жареной картошки.

Я въезжаю в магазинчик и направляюсь к отделу с напитками, но меня вдруг останавливает какой-то парень:

— Эй! С собаками нельзя. Извините, с собаками нельзя.

Я говорю ему то, что должно быть ясно и так: Нэпал — мой пес-помощник, и где бы я ни был, он имеет право находиться рядом со мной. Тогда парень выходит из-за прилавка и требует, чтобы мы покинули магазин. Судя по внешности, он араб. Я знаю, что у мусульман специфическое отношение к собакам, но это не повод нарушать закон.

Я пытаюсь воспользоваться случаем, чтобы просветить парня относительно правил, которые касаются собак-помощников. Он явно не в курсе, но слушать меня не хочет, а продолжает орать, что моей собаке здесь не место. Обстановка накаляется. Я замечаю, как Нэпал сжимается, чувствуя нашу взаимную агрессию.

Наконец я достаю мобильный телефон и говорю, что вызываю копов. Тогда парень уступает. Я хватаю кока-колу и направляюсь к кассе, но аромат, который доносится от прилавка с хот-догами, оказывается сильнее. Я разворачиваюсь на девяносто градусов — и теперь уже в ярость приходит парень за тем прилавком:

— Назад! Назад! Никаких собак. Собакам нельзя находиться возле еды!

Мое терпение кончается.

— Что он сделает с вашей едой? Ляжет на нее? Лапу над ней задерет? Кучу там навалит?

Парень снова что-то лопочет о санитарных нормах. Я уже собираюсь вызывать 911, как вдруг Нэпал подает мне знак, так же ясно, как если бы выразил это словами. Он чувствует, как нарастает мое напряжение и усиливается боль. Знает, как это плохо для меня. Для нас обоих. И говорит мне взглядом: «Поехали отсюда, а? Давай отправимся в путь».

Мы молча едем домой. Я чувствую себя измученным. В культуре этих парней собаки считаются нечистыми. Но ни их верования, ни чьи-либо другие не могут быть выше закона. Это Соединенные Штаты. Наши права и свободы были завоеваны в долгой, тяжелой борьбе. В том числе права и свободы меньшинств, таких как люди с инвалидностью.

Но мой пес, конечно, был прав. Я лишь навлек на себя сильнейший приступ боли. И знаете что? Мне кажется, что, когда я чувствую боль, Нэпалу тоже больно. Я думаю, он действительно физически ощущает мои муки. И когда пес облегчает мое состояние, мне кажется, он забирает боль себе. На нем тяжелая ноша, и я не хочу взваливать на Нэпала дополнительный груз.

Джули, вдохновившись знакомством с Нэпалом, завела собаку. Моей сестре-близняшке удалось раздобыть воспитанницу СПНВ, которая не сдала экзамены — таких, как она, называют «собаками, сменившими род занятий». Это красивая золотистая лабрадориха по кличке Лорел. Она не смогла стать собакой-помощницей, потому что слишком любит носиться туда-сюда и охотиться на белок.

Лорел просто потрясающая. Во всяком случае, кажется потрясающей, пока рядом с ней не оказывается Нэпал. Да, Лорел знает пятьдесят с лишним команд — она более-менее их усвоила. Но своей работе она уделяла лишь девяносто пять процентов внимания. А остальные пять уходили на преследование белок! Нэпал же посвящает мне сто один процент внимания. Вот почему это особенный пес.

Но по этой же причине он пропускает через себя каждую мою эмоцию. Да, если я ввязываюсь в конфликт с сотрудником заправки или ресторана фастфуда, то борюсь за наши общие права, но стоит ли оно того? Просто быть Нэпалом и постоянно уделять работе сто один процент внимания — уже само по себе тяжело. А если добавить сюда еще и стычки вроде той, что произошла недавно, это и вовсе изнурительно.

Мы приезжаем домой, и я снимаю с Нэпала жилет СПНВ. Мой пес тут же ложится прямо на меня. Когда Нэпал не на работе, он превращается в домашнего любимца семьи Морган. Это режим «лежебока». Нэпал словно говорит: «Я хочу внимания. Мной нужно заняться, просто чтобы я убедился: ты любишь меня».

Тут все по-честному. Нэпал — большой тяжелый пес, и мне больно, когда он лежит на мне, но он это заслужил. В течение восемнадцати месяцев, проведенных у Джима Зигфрида, в награду за хорошее поведение Нэпал получал лакомства. Так его воспитывали. Но у меня нет такой возможности. Пес должен повсюду ходить за мной, а я не могу постоянно его кормить. Поэтому чаще всего я могу вознаградить его лишь лаской, похвалой и любовью.

Я глажу Нэпала и разговариваю с ним, извиняясь за то, что затеял ссору. Но ведь это было ради нас. Нэпал смотрит на меня и говорит взглядом: «Зачем ты туда поехал? У тебя есть я, а у меня — ты. Разве этого мало? Нам и так хорошо».

Нэпал прав. Нам и так хорошо. И все же мой пес не всесилен: он не может вылечить мое тело. Он изменил мою жизнь, но борьба с осложнениями бесконечна. Я решаю, что не готов проехать марафон. Пока не готов. Но принимаю важное решение: подаю заявку на участие в Играх воинов. Для бывших американских военных это аналог Параолимпийских игр. Я собираюсь участвовать в гонках, плавать и выступать за баскетбольную сборную авиации. Если я проявлю себя достойно, а потом проеду свой первый марафон, то смогу с высоко поднятой головой сидеть в своей коляске, зная, что выполнил и перевыполнил все свои обещания.

В команду авиации очень большой конкурс, но я прохожу отбор. Я как будто вернулся в семью. У них даже тренировочные костюмы с символикой авиации на спине. Я не в униформе, но все равно словно на службе. Впервые с тех пор, как я получил письмо о своем «пожизненном отстранении», я чувствую себя так, будто меня вновь призвали на военную службу, которую я так любил.

На предстоящие Игры я смотрю с надеждой, особенно учитывая интенсивность тренировок. И я не отказался от своей мечты снова научиться ходить. Я почти каждый день выполняю комплекс упражнений для ног. Подготовка к Играм воинов может увеличить мои шансы частично вернуть их подвижность. Мне сделали операцию, чтобы уменьшить боль, но с тех пор чувствительность понемногу возвращается. Импульсы словно стремятся открыть для себя новые пути. Сейчас я примерно в таком же состоянии, как после операции доктора Као, и наслаждаюсь мечтой снова встать на ноги.

Впрочем, в данный момент все мое внимание направлено на подготовку к Играм воинов. Меня спонсирует некоммерческая организация «Семьи ветеранов-инвалидов». Они слышали мое выступление для СПНВ, читали мои интервью и вызвались покрыть расходы по подготовке к соревнованиям. Очень щедрое предложение. Благодаря финансовой поддержке я могу нанять персонального тренера. Ее зовут Мелисса Куссано. Это высокая стройная блондинка со спортивной фигурой, потрясающе красивая.

Конечно же, она с первого взгляда влюбляется в моего пса. Однажды я предлагаю подвезти Мелиссу до зала. Нужно, чтобы Нэпал немного потеснился, иначе она не сможет сесть в машину.

— Как мне попросить его подвинуться? — спрашивает она.

— Так и скажи: подвинься, Нэпал.

— Подвинься, Нэпал, — говорит Мелисса.

И он слушается.

Мелисса в восторге:

— Это потрясающе! Твоя собака меня понимает!

Раньше Мелиссе не доводилось тренировать людей с параличом, максимум — кого-то с травмами колена или плеча. Но те люди находились на пути к выздоровлению, и она специально разрабатывала программу, чтобы способствовать этому процессу. У меня все несколько иначе. Не существует пособия под названием «Как подготовить к Олимпийским играм спортсмена с параличом».

Мелисса работает в спортзале под названием «Фриско Фитнес Гай». Его хозяин — бывший моряк. Большинство клиентов Мелиссы — немолодые бизнесмены, семейные люди, которые хотят сбросить вес. Всем им Мелисса ставит цель: пробежать полумарафон (даже если они пришли не за этим). Большинство недоверчиво смеются, услышав ее слова, но понемногу тренировки дают результат, и люди начинают думать, что это возможно. Мелисса любит вдохновлять. Когда я становлюсь ее клиентом, это дает ей возможность как следует мотивировать остальных: «Видите вон того парня в инвалидной коляске? Он тренируется, чтобы проехать полный марафон, так что хватит ныть».

Мы с Нэпалом каждый день посещаем зал и занимаемся на пределе возможностей. Или барахтаемся в бассейне. Я тащу за собой мертвый груз своих ног, а пес возбужденно носится вдоль бортика. Каждый день Мелисса усаживает меня на огромный надувной мяч. Я должен сохранять равновесие, когда она пытается столкнуть меня. Эту схватку нелегко выиграть, особенно учитывая то, что ноги мне не служат, а Мелисса очень любит побеждать.

Но думаю, вся эта тяжелая борьба приносит пользу. Я носил футболку размера М, когда только пришел тренироваться к Мелиссе. Но по мере приближения Игр мышцы на моих плечах, груди и руках так увеличились, что приходится покупать ХL. Я очень давно не чувствовал себя таким спортивным, счастливым и уверенным. Думаю, Нэпал тоже.

Говорят, что эмоции от человека к собаке передаются через поводок. В нашем с Нэпалом случае именно так и происходит. Знаю, это звучит сентиментально и даже слащаво, но Нэпал влюбляется… и я тоже. Точнее, Нэпал давно втрескался по уши, а я лишь осторожно прокладываю путь к новым отношениям, которых не ожидал.

У Нэпала все очень просто. Он влюбился в Лорел. Это милейшая в мире собака. Как я уже говорил, она не сдала экзамены только из-за неистребимого желания гоняться за белками. Лорел не может удержаться. Некоторые собаки таковы, и ничего тут не поделаешь. Лабрадоров веками разводили как охотничью породу. Это у них в крови.

Нэпал считает Лорел своим идеалом. Она бойкая, веселая, сумасбродная и прекрасная. И главное: она живет у моей сестры. Там огромный двор, по которому можно носиться. Ехать до Джули двадцать минут. У них со Скоттом красивый дом и добрых два акра земли. Летом сквозь густую листву почти не видно соседних зданий. Поселившись у Джули, Лорел может сколько угодно гоняться за кроликами и белками. Но случись ей поймать какую-нибудь зверушку — и она не знает, что делать дальше.

Однажды Меган, дочь Джули, выйдя с черного хода, видит, как лабрадориха тащит что-то в зубах.

— Мам, Лорел что-то поймала!

Собака входит в дом, трясясь от возбуждения и не помня себя от гордости. Меган высвобождает из ее пасти крольчонка. Он совсем маленький и абсолютно не пострадал. Его относят в дальний конец участка и выпускают возле его норы. Во всяком случае, они надеются, что это именно его нора — в тех краях много кроличьих семейств.

Когда мы едем к Джули — а мы часто ее навещаем, особенно летом, — Нэпал, кажется, с самого начала знает, куда мы направляемся. Он высовывает нос из окна и что-то вынюхивает в воздухе, а его глаза возбужденно блестят. Я не могу удержаться и по-доброму поддразниваю его: «Что, приятель, не терпится увидеть свою пассию?»

Пес слишком взволнован, чтобы обращать на меня внимание.

Дети Джули придумали для Лорел гораздо более удачную кличку. Они называют ее Хумус. Несколько дней спустя после появления в их доме собаки Джули с детьми сидели на кухне и ели хумус и питу. Семья шутила, что Лорел такая любвеобильная и активная, что готова отзываться на любое слово.

— Эй, Хумус, ко мне! — крикнул кто-то из детей.

Лорел, вовсю виляя хвостом, ринулась к столу, опрокидывая стулья. Кличка прижилась. А недавно Лорел получила еще одно прозвище: подружка Нэпала.

Нэпал трудолюбив и никогда не теряет времени — кроме тех случаев, когда оказывается у Джули. Здесь он отбрасывает прочь свои обязанности пса-помощника. Мы проезжаем по затейливому деревянному мостику, ведущему к двору, и Нэпал чуть ли не выпихивает меня из машины. Едва я успеваю припарковаться возле гаража и произнести команду «гулять», как мой пес одним прыжком вылетает наружу.

Он бежит с Хумус наперегонки по двору и вдоль стены дома до пруда. Нэпал всегда прибегает первым. Он с разбега прыгает и звонко плюхается прямо в воду, Хумус отстает от него всего на несколько секунд. Нэпал просто не может устоять: тут и жаркий техасский день, и пруд, и Хумус — слишком много соблазнов. Я еще только-только перебираюсь в коляску, а мой пес уже плещется, фыркает и развлекается вовсю.

Лорел прыгает в воду чуточку более женственно. Она хочет туда, к своему красавчику, но может ли она позволить так легко вскружить себе голову? Леди должна разыгрывать из себя недотрогу. Лорел ступает в пруд одной лапой и нюхает воду. Нэпал барахтается посреди пруда, пытаясь заманить ее к себе. В следующий миг Лорел делает огромный скачок, преодолевая футов семь, и плюхается прямо на Нэпала. Для людей это знак, что пора уходить. В пруду бушуют стихии. Если мы не хотим промокнуть, нужно удирать сломя голову. И мы оставляем двух влюбленных собак наедине.

Через некоторое время они уже носятся по заросшему травой участку, примыкающему к дому. Собаки снова и снова взлетают вверх по склону, оббегают место для костра и катятся вниз, затеяв шуточную потасовку. Я заметил кролика по ту сторону участка и подзываю Нэпала к себе. Мой пес застывает, когда я показываю ему зверька. Внимательно смотрит на него. Я знаю, что он не сдвинется с места, пока я ему не скажу:

— Нэпал, взять! Поймай кролика!

Мой пес пускается в погоню. Лорел, заметив кролика, присоединяется к охоте. Но где им кого-то поймать, если они вместе! Они описывают огромные круги, ловя хвосты друг друга и бросаясь на тени, прежде чем спохватываются и замечают, что все разбежались.

«Неужели тут ни одного кролика? Они не хотят играть. Почему они никогда не хотят играть?»

Говорят, что собаки рано или поздно становятся похожими на своих хозяев. Или наоборот? Одно из многих совпадений: мы с моим псом одновременно находим любовь. Нэпал словно чувствует, что мне хорошо, что я готов завязать отношения со своим тренером, Мелиссой. И пес тоже бросается в омут с головой.

«Сезон открыт! Если хозяин может, то и я могу!»

Нэпал, как и я, брюнет, влюбившийся в роскошную рыжеватую блондинку.

Просто потрясающе!

Глава двадцать восьмая

Мы с Нэпалом отправляемся в Олимпийский тренировочный центр, расположенный в Колорадо-Спрингс, для непосредственной подготовки к Играм. Спустя неделю тренировок меня спрашивают, не хочу ли я быть одним из капитанов сборной по американскому футболу: авиация будет играть против Военной академии. В команде Вест-Пойнта есть ветеран-инвалид, поэтому и в авиации нужен такой игрок.

Мы с Нэпалом готовы. Вдвоем с голливудским актером Кьюбой Гудингом-младшим (то есть втроем, считая Нэпала) мы примем участие в жеребьевке перед началом игры. Думаю, для Блейка это тоже был бы замечательный опыт. Недавно он сказал мне, что, возможно, пойдет служить в авиацию. Его мечта — играть когда-нибудь в американский футбол за свою военную академию.

Я покупаю Блейку билет на самолет в Колорадо-Спрингс, друг подвозит его до аэропорта. Утром перед игрой парни из авиации готовят для нас с Блейком особый сюрприз. Они организовали нам конную прогулку у подножия Скалистых гор. У Джули всегда были лошади, и я довольно много ездил верхом, но очутившись в коляске, конечно, даже не мечтал снова оказаться в седле.

Парни говорят, что все будет в порядке. У них есть специальная платформа, на которую я поднимаюсь в своей коляске. Лошадь ставят у края платформы, и я перебираюсь в седло. Но я не чувствую ног и не могу сжимать ими бока лошади, как сделал бы обычный человек.

Мне дали самую неторопливую и послушную лошадь, какую только можно себе представить, но равновесие держать тяжело, даже если она стоит неподвижно. Тогда мои ноги решают привязать к стременам. Теперь я сижу увереннее, но что, если я упаду или лошадь споткнется? Я ведь привязан и неминуемо переломаю себе все кости — они у меня очень хрупкие.

Я смотрю на Блейка. Он никогда не ездил верхом, но выглядит весьма воодушевленным. Ему не терпится прокатиться на фоне этого чудесного пейзажа. Потрясающее приключение, которое я просто не могу пропустить. Мы отправляемся в путь, и вскоре я понимаю, какой это невероятный опыт для нас обоих.

Оказавшись в коляске, я ездил почти исключительно по твердому асфальту, тротуарам или полу. Все природные покрытия чересчур мягкие и неудобные для колес. А на лошади я могу ехать по лесу, по дикой местности и подниматься на склоны холмов. Для большинства людей без инвалидности само собой разумеется, что они могут идти по лесу, вдыхая хвойный запах и чувствуя, как под ногами похрустывают сосновые иголки. Да, это возможно. А для меня это осталось в прошлом. Но на лошади я снова чувствую себя свободным. И знаете что? Когда подо мной движется лошадь, ощущение почти такое же, как если бы я шел сам — ритмичное, равномерное покачивание вверх-вниз максимально приближено к ходьбе.

Я просто в восторге, и Блейк, едущий впереди, кажется невероятно счастливым. Но моя лошадь явно не из торопливых. Она движется очень плавно, словно ей объяснили, как важно соблюдать осторожность. Поэтому мы начинаем отставать. Тогда она решает, что хватит осторожничать, и пытается сделать рывок, чтобы догнать остальных. Она переходит на рысь, и это плохо. Лошадь рвется вперед, а я изо всех сил цепляюсь за нее, чтобы не упасть. Но возможность разделить этот особенный момент с сыном стоит того. К счастью, как раз к концу прогулки мне удается научиться удерживать равновесие, избегая падения.

Затем мы сразу отправляемся на футбольное поле. Блейка сажают на трибуне авиации. Сбывается его заветная мечта. Я подъезжаю к зрительским местам. Нэпал трусит за мной. На площадке искусственное покрытие Astroturf. Оно мягкое, и колеса вязнут. После тренировок я в отличной форме, но все равно чувствую, что ездить по нему будет трудно, особенно учитывая то, что начинается снегопад.

— Знаете, ехать по этому покрытию тяжеловато, — говорю я Кьюбе Гудингу. — Сможете идти помедленнее, когда нас вызовут на жеребьевку, чтобы я поспевал за вами?

— Конечно, без проблем, — широко улыбается Кьюба.

Думаю, он забывает об этом, потому что момент чрезвычайно волнующий. Когда нас вызывают, Кьюба и парни из команды бегут быстрой трусцой. Я изо всех сил стараюсь не отставать, но это чертовски сложно, потому что колеса вязнут в грунте. И я никак не могу попросить Нэпала о помощи — ни одна собака не сможет тащить человека, сидящего в коляске, по такой поверхности. До центра поля я добираюсь как раз к тому моменту, когда должно состояться рукопожатие капитанов и жеребьевка. Я сказал родственникам и друзьям, что нас с Нэпалом покажут по телевизору — это ведь общенациональная трансляция. Я приезжаю на трибуну к Блейку, и на меня обрушивается лавина СМС:

«Привет, мы видели Нэпала, но тебя там и близко не было!»

«Что тут можно сказать?.. Твой пес выглядел потрясающе!»

«Нэпал, вперед!»

Меня просто подкалывают, поэтому я решаю не обращать внимания на СМС и сосредоточиться на игре. Команда авиации догоняет соперников и в конце концов побеждает. Прекрасный день! Мы с Нэпалом и Блейком летим домой вместе. Я записал игру на видео, и мы смотрим ее еще раз. Конечно же, на записи видно бросок жребия и рукопожатие капитанов, а прямо у них за спиной — чертовски красивый Нэпал. Но меня там нет, я не попал в кадр. Мой пес снова озарен славой.

— Нэпал, смотри! — показываю я на экран. — Ты только представь себе! Тебя сняли, приятель, а меня нет в кадре. Что ты об этом думаешь?

Сыновья корчатся от смеха. Думаю, мне остается только привыкнуть к тому, что все внимание каждый раз достается моей собаке.

Но именно сейчас, в такой ответственный момент, здоровье решает меня подставить. Думаю, все дело в тренировках. У меня появляется пролежень на крестце, там, где кожа трется о гоночную коляску. Меня помещают в больницу Управления по делам ветеранов. Нэпал изо всех сил пытается развеселить меня, но в данный момент он мало чем может мне помочь, да и я не могу должным образом ухаживать за ним, лежа в больнице.

Каждый проведенный в отделении хирургии день означает потерянный день тренировок. Мелисса навещает меня, как и мои родные. Но этим мой круг общения ограничивается. Я почти никого не приглашаю к себе, когда нахожусь в больнице. Мне не нужно сочувствие, я просто хочу выбраться отсюда и жить нормальной жизнью, заниматься обычными делами. Выступления для СПНВ, интервью и приближающиеся Игры воинов — все это создавало у меня ощущение, будто мы с Нэпалом на задании; у нас есть работа. И вместо этого всего я застрял в больнице из-за чертова пролежня.

А еще хуже то, что врач даже не спрашивает моего разрешения на вскрытие пролежня, и когда вскрывает его, ничего не делает, чтобы его залечить. Я решаю, что с меня хватит, и покидаю больницу, никого не ставя в известность. Врач звонит моим родственникам и говорит, что в пролежне инфекция, которая дойдет до кости. Меня это убьет. Такая же инфекция вместе с другими факторами привела в свое время к смерти Кристофера Рифа, актера из «Супермена».

Врач заявляет, что жить мне осталось полгода.

А тем временем я потихоньку отправляюсь на обследование в «Бейлор», где мы с Нэпалом занимаемся волонтерской работой. Раньше мне и в голову не приходило обращаться к другим хирургам, кроме тех, что предоставило Управление по делам ветеранов, но сейчас я готов искать помощи где угодно. Я приезжаю к доктору Леммону. Оказывается, этот хирург — военнослужащий в запасе. В медицинских кругах он считается гением. Он даже сделал одному пациенту язык из тканей руки.

Посмотрев на мой пролежень, доктор Леммон говорит, что справится с этим. Он думает, что сможет победить инфекцию, и это позволит ему полностью закрыть рану. Но, как назло, оказывается, что единственное окно, когда он может назначить операцию, — это утро накануне Рождества. Доктор Леммон не знает, сумеет ли собрать операционную бригаду, ведь в этот день все стараются взять выходной.

Доктор Леммон вызывает к себе персонал и объясняет, что намерен оперировать меня накануне Рождества. Ему нужна бригада. Он говорит, что проводит черту, как во время защиты Аламо, и все желающие должны выйти вперед.

— А кто такой Джейсон Морган? — спрашивает персонал.

— Это парень с собакой по кличке Нэпал. Ветеран с травмами и его пес-помощник.

При упоминании о моей собаке весь персонал делает шаг вперед.

Операцию можно не откладывать. В моей палате устанавливают рождественскую елку и приглашают мою семью на праздничный ужин. За едой между гостями расходится история о том, как собирали персонал для моей операции. Мама считает, что это просто потрясающе.

— Ничего себе! Долгое время меня знали как «маму Джейсона», — поддразнивает она меня, — а теперь ты стал «хозяином Нэпала»!

Операция проходит успешно, и меня возвращают в большой мир, к делам, которые я люблю. При помощи Мелиссы я тренируюсь так, словно от этого зависит моя жизнь. Перед началом Игр воинов я отправляюсь в Колорадо-Спрингс. Я очень хорошо плаваю. В плавании на спине я иду ноздря в ноздрю с другим парнем. Между вдохами я слышу, как на краю бассейна, подбадривая меня, лает и рычит Нэпал: «ААААРРРУУУУ».

Семья меня поддерживает, и мы с соперником финишируем одновременно. Приборы показывают, что я отстал на одну семисотую долю секунды, но судьи, просмотрев запись, решают, что победил все-таки я. Когда объявляют мое имя, Нэпал просто с ума сходит. Я очень горд, что завоевал медаль для авиации. Мой пес поднимается со мной на пьедестал, и его радостный лай разносится эхом.

Следующее испытание, к которому я отчаянно готовился, — полуторакилометровая дистанция. Мелисса беспощадно тренировала меня, и во время квалификационного заезда мне удалось занять седьмое место. Я полон энтузиазма и рвусь к победе. Я надеюсь хотя бы на бронзу, но дистанция довольно трудная.

Это вдвойне тяжело, потому что я соревнуюсь с людьми, у которых ампутированы обе ноги. Следовательно, их тело весит на тридцать-сорок фунтов меньше. Более того, если обе ноги ампутированы, чувствительность в мышцах над ними вполне может сохраниться. Тогда мышцы таза, пресса и нижней части спины помогают управлять коляской. А мне эти мышцы не служат. Вся работа выполняется руками и плечами.

Мой главный соперник находится в более выигрышном положении. Это военный из пехоты, и во время квалификационных состязаний я слышал из разговоров, что он проезжает марафоны. Мы на высоте шести тысяч футов, и воздух здесь разреженный. Перед нами четыре отрезка по четыреста метров, и я знаю, что должен их преодолеть.

Выстрел сигнального пистолета. Три человека вырываются вперед на бешеной скорости, тот парень — впереди всех. Стараясь не отставать, я думаю: «Черт возьми, они ведь не смогут все время сохранять такую скорость?»

К концу второго отрезка я понимаю, что не успею догнать тройку лидеров. Если продолжать попытки, то я могу и до финиша не доехать, а это будет уже позор. Я решаю, что буду ехать в своем темпе, — выбора у меня нет. К концу четвертого отрезка дистанции у меня горят плечи, я весь мокрый от пота. Парень из пехоты огибает меня и едет дальше. Я чувствую себя униженным. На этом последнем отрезке я выкладываюсь полностью. Троица впереди пересекает финишную черту. Победителю удалось преодолеть дистанцию за неполных четыре минуты. Это безумно быстро. Я приползаю на финиш с отставанием в целых две минуты.

У меня четвертое место, а это означает, что медали не будет. Чувство такое, как будто я сделал все возможное и даже больше, но что мне это дало? Ничего. Измученный болью, я еду в конец поля и останавливаюсь. Нервы на пределе. Я чувствую стыд и опустошенность. Закрыв лицо руками, я вдруг начинаю плакать. Странно. Обычно я держу эмоции при себе. Этому меня научили на службе. Не понимаю, почему на меня так действует это поражение.

Может быть, дело в том, что я подвел себя. И свою команду. А значит, и всю авиацию. Мои мать и отец, сестра, племянник и племянница все отложили, чтобы посмотреть на гонку, а я не смог выиграть медаль. И в этот момент я вижу, как Нэпал бежит ко мне. Он был с Мелиссой, но ужасно соскучился. Наверное, он вырвался от нее и помчался ко мне, потому что… потому что он все знает. Мой пес точно знает, как мне сейчас плохо.

Я низко, почти до колен склонил голову, но Нэпала этим не остановить. Он просовывает морду между моим лицом и ногами: «Эй, приятель, пусти меня к себе! Я хочу быть рядом!»

Нэпал не облизывает меня, не ласкается, просто стоит рядом, щека к щеке. Я обнимаю его, и мои слезы падают на его красивую морду. Так хорошо, что он рядом. Несколько долгих секунд мы не двигаемся, общаясь без слов, и мой пес, как всегда, говорит мне: «Я здесь, с тобой, друг. Ты хорошо выступил. Хорошо. Я здесь, с тобой, и всегда буду с тобой».

Я слышу эти слова так же ясно, как если бы он произнес их вслух, мне на ухо. А потом тон меняется: «Почему ты не разрешил мне тянуть твою коляску? Ты просто потрясающий, прекрасный чертов упрямец-человек! Я бы выиграл для нас этот забег!»

Если бы я разрешил ему — если бы правила это допускали, — Нэпал притащил бы меня к победе. При необходимости он бы отбуксировал меня в ад и обратно. И в тот момент я кое-что понимаю. Это как вспышка молнии, несущая откровение. Да, я не выиграл. Но, черт возьми, у меня лучший в мире боевой товарищ, лучший друг, которого только можно желать! И этот миг, эта простая истина для меня дороже любой победы.

Я так и говорю Нэпалу и собираюсь с силами, чтобы поднять голову и осушить слезы.

Удивительная вещь: на Играх воинов только у меня есть пес-помощник. Кажется, почти никто из ветеранов-инвалидов не знает о существовании таких собак. Мы с Нэпалом долго рассказываем об СПНВ, и для меня становится еще очевиднее, что эта информация необходима людям.

Парни восхищаются, видя, как Нэпал открывает мне дверь и вызывает лифт. Да, мы с моим псом просто обязаны быть представителями СПНВ. Я звоню Кори Хадсону, директору СПНВ, и рассказываю о своем опыте. Мы решаем, что нужно действовать. Он предлагает поездку в Вашингтон, чтобы лоббировать решение Конгресса: если Управление по делам ветеранов будет сообщать о помощи, которую могут оказывать собаки, это будет хорошее начало.

Я знаю, как одному псу удалось перевернуть целую жизнь. Представьте, что могут сделать другие собаки для всех этих ребят!

Моя фотография в гоночной коляске появляется на обложке «The Airman», журнала авиации США, с заголовком «Нет ничего невозможного». После письма, в котором сообщалось об отстранении от службы, у меня такое чувство, как будто я наконец принят обратно. Может быть, я уже не буду служить и прыгать с парашютом, но это не означает, что я не могу приносить пользу.

После статьи в «The Airman» меня приглашают посетить мое старое подразделение на базе ВВС имени Кислера, где я когда-то провел год в метеорологической школе, готовясь стать военным метеорологом. Я отвечаю, что с удовольствием навещу их. Я предполагаю, что меня пригласили для встречи с несколькими старыми друзьями.

Но все далеко не так.

Сопровождающие обходят со мной школу, а потом приглашают в столовую эскадрильи. Она полна курсантов. Все при полном параде. Там почти весь набор этого года. Курсанты встают, вытянув руки по швам. Я удивлен и растроган оказанной мне честью.

Меня просят рассказать о службе, о полученных травмах. Я стараюсь больше говорить о жизни-с-Нэпалом. И все просто умирают от желания познакомиться с моим псом.

Глава двадцать девятая

Мы с Нэпалом посещаем пару благотворительных мероприятий СПНВ, а еще проводим немало времени на съемках: «National Geographic» рассказывает нашу историю в одном из выпусков документального сериала «Невероятные собаки». Это будет иметь последствия для нашего с Нэпалом будущего, хотя я пока еще не подозреваю об этом. Впрочем, всему свое время.

Мне звонит женщина по имени Деанна. Она заседает со мной в совете ИМКА в Мак-Кинни. Сейчас она ищет, кто мог бы выступить перед учениками одной из школ в неблагополучном районе города. Эти дети употребляли алкоголь и наркотики и замечены в мелких правонарушениях. Я никогда не выступал перед такой аудиторией, но Деанна считает, что моя история может оказаться им полезной. К тому же мое выступление можно приурочить ко Дню ветеранов. Явившись в школу, я слышу стандартное предупреждение!

— Десять-пятнадцать минут, — говорит Деанна. — Дольше они не высидят.

Я отвечаю, что буду ориентироваться по ситуации.

Для этого дня подготовлен особый спектакль. Сначала я говорю детям, что Нэпал — мой пес-помощник и я хожу с ним на уроки актерского мастерства.

Я вытягиваю указательный и большой пальцы, изображая пистолет.

— Бабах! — говорю я.

Точно в цель. Нэпал «умирает». Он падает на спину, вскинув лапы, и лежит неподвижно. Ошеломленные детишки сидят затаив дыхание. Они хором облегченно вздыхают, когда я «воскрешаю» Нэпала:

— Нэпал, оживи! Нэпал, оживи!

Он вскакивает и кланяется. Дети смеются. Теперь они у нас в руках (и в лапах). Полностью завоевав их внимание, я излагаю суть нашей истории: как я попал в инвалидную коляску, как, несмотря на это, сейчас выступаю на Играх воинов. Я говорю, что любой из нас может преодолеть какие угодно, самые невероятные препятствия, особенно если рядом верный друг. А потом я пробую нечто новое. Я рассказываю о войне, которую я веду с болью, и о том, как Нэпал помогает мне побеждать.

— Не знаю, получится ли сейчас. Попытаемся.

Скорчившись в коляске, я закрываю лицо руками, как будто у меня сильнейший приступ боли. Нэпал подходит и кладет голову мне на колени, чтобы утешить меня. Тишина такая, что было бы слышно падение булавки. Кое-кто из детишек вот-вот расплачется. И тут я обрушиваю на них главное, и думаю, эти слова намного сильнее, чем поучения копов («Не принимайте наркотики, потому что это плохо и вас посадят»):

— Вот что: если вы считаете, что тяжелые наркотики — это круто и, принимая их, вы никому не вредите, подумайте дважды. Вспомните меня и моего пса. Вспомните вашего знакомого парня в кресле на колесах, который никогда не будет ходить. А все из-за наркотиков. Если вам будут предлагать наркотики, вспомните меня. Просто подумайте обо мне и о Нэпале. О моей собаке и обо мне. Не забывайте о нас.

После выступления к нам подходит Деанна. Глаза у нее полны слез.

— Ребята, как вы это сделали? — говорит она, шмыгая носом. — Я ведь даже не люблю собак!

Через Деанну я знакомлюсь с ее сестрой Джоанной. Оказывается, что у Джоанны двое сыновей, оба астматики, поэтому собак в доме нет. Но для Нэпала Джоанна, конечно, делает исключение. Она приглашает нас к себе. Мы знакомимся с ее мужем, Дейвом. Они оба совершенно очарованы. Джоанна и Дейв становятся одними из наших самых преданных и благородных помощников. Я всегда могу на них положиться, если мне нужно уехать с Нэпалом и не на кого оставить мальчиков.

Джоанна предлагает стать моей личной секретаршей. Она считает, что при том объеме работы, который выполняем мы с Нэпалом, очень важно правильно все организовать. Она готова найти для нас время. А Дейв, ее муж-инженер, присмотрит за моими мальчишками, пока мы с Нэпалом будем посещать мероприятия, организованные при помощи Джоанны.

Когда Дейв впервые приезжает к нам, его ждет сюрприз. Он настроен увидеть беспорядок и разруху, а моих сыновей представляет себе малолетними хулиганами. «Мать с ними не живет. Отец в инвалидной коляске. Кошмар, да и только». Но все оказывается совершенно иначе. Дейв спрашивает моего младшего сына, Гранта, как они научились так хорошо следить за собой и своим жилищем.

— Это просто, — не без самоуверенности улыбается Грант. — Тут ведь нет женщины, которая бы все для нас делала!

Джоанна помогает организовать нашу самую первую поездку в столицу, город Вашингтон. В апреле 2012 года мне звонит человек по имени Джон Либонати, который является вице-президентом одного предприятия. Он рассказывает, что в Вашингтоне планируется провести благотворительный сбор средств на нужды СПНВ, но человек, который должен был произносить речь, внезапно отказался. СПНВ предложили им нас с Нэпалом в качестве замены. Я отвечаю, что для меня было бы честью выступить на этом мероприятии, и передаю ему данные Джоанны, чтобы организовать поездку.

И вот мы с Нэпалом садимся на самолет до Вашингтона. Пес уютно и компактно укладывается у меня под сиденьем и мирно дремлет — у него сиеста. Если не присматриваться, его и не заметишь. Моя коляска сложена и убрана в хвостовой отсек. Парень, который садится рядом, явно понятия не имеет о том, что у меня парализованы ноги.

В течение всего перелета мы мило болтаем. Когда самолет приземляется в Вашингтоне, мой сосед жестом предлагает мне выйти первым.

Я виновато пожимаю плечами.

— Спасибо, но я должен дождаться, пока прикатят кресло.

Это специальное кресло, которое используется внутри самолета. Коляска слишком широкая, и на ней нельзя ездить между рядами.

— А зачем? — спрашивает парень.

— У меня парализована нижняя половина тела.

— Ага, конечно, — улыбается он. — А на самом деле зачем?

— Да я правду говорю! Я парализован. Поэтому со мной собака. Чтобы помогать мне.

— Нет! Быть такого не может…

Я зову Нэпала, и он, потягиваясь, выползает, признавая, что сиесту пока что нужно прервать. Он издает рычащий зевок: «Ты звал меня?»

Парень смотрит на него, изумленно приоткрыв рот.

— Не может быть! Господи, ни за что не догадался бы. Я понятия не имел, что у вас там собака.

Люблю шутки такого рода. Мне нравится смотреть на реакцию здоровых людей, которых дурачит человек, прикованный к инвалидной коляске. Забавно, когда колясочник делает что-нибудь такое, чего от него никто не ожидает. Большинство людей просто не знают, как реагировать. Интересно, почему так получается? Неужели сочувствие полностью исключает юмор?

Но этот парень принимает шутку достойно. Думаю, мы с Нэпалом произвели на него впечатление и завербовали нового сторонника СПНВ.

Джон Либонати встречает нас с Нэпалом в аэропорту на лимузине с шофером, нанятыми специально на все время нашего пребывания в городе. Иногда людям моментально удается найти общий язык. Вот так и у нас с Джоном. Сложно описать, как это происходит, просто мы с ним на одной волне. Джон Либонати — еще один человек вроде Джима Зигфрида: оба — верные сторонники ангелов.

Джон — бывший сотрудник Секретной службы. Он двадцать три года охранял президентов и мировых лидеров. Работал в личной охране Рейгана, а выйдя в отставку, стал вице-президентом по связям с общественностью и правительственными организациями в компании Owens Corning. Большинство приглашенных на сегодняшнее мероприятие людей — либо бывшие сотрудники спецслужб, либо нынешние партнеры Джона по бизнесу.

Он говорит, что его цель — собрать десять тысяч долларов. Этого достаточно, чтобы получить право выбрать кличку для одного из щенков СПНВ. Джон хочет назвать его в честь своего друга, который упал с лошади и остался парализованным. В тесном сотрудничестве с СПНВ Джон также организовал нам с Нэпалом визит в Конгресс.

Кроме того, мы отправимся в Медицинский центр имени Уолтера Рида, главное учреждение, в котором лечат раненых бойцов. Там мы расскажем о возможности получить собаку-помощника.

Джон организовал мероприятие при помощи личных связей, целиком полагаясь на волонтеров. Компания «Owens Corning» взяла на себя основные расходы. Приятель Джона, который работает в торговой сети «Home Depot», предоставил помещение. Еще один парень работает в алкогольной промышленности — он взял на себя обеспечение мероприятия напитками. Человек, у которого супермаркет дальше по улице, предложил бесплатные места для парковки и услуги парковщика. И так далее.

— Унылых мероприятий с дресс-кодом полно и без меня, — говорит Джон по дороге в центр Вашингтона. — Я таким не занимаюсь. Все будет коротко, по сути и в основном посвящено СПНВ. Видео, потом твоя речь, потом возможность для всех потусоваться в непринужденной атмосфере. Я постараюсь говорить как можно меньше, чтобы основное представление об СПНВ люди могли получить от тебя и твоего пса. Там не будет ни прямых просьб делать пожертвования, ни навязчивой рекламы. Пусть люди жертвуют сколько смогут. Вот так.

Джон говорит, что на мероприятии будет присутствовать глава Управления по делам ветеранов (еще один бывший сотрудник личной охраны президента) и другие высокопоставленные лица из этой организации. Сегодня мы с Нэпалом просто обязаны произвести наилучшее впечатление.

Вечер начинается с того, что Кори Хадсон делает краткое вступление к видео об СПНВ. Затем Джон представляет собравшимся меня и Нэпала. После этого я даю своему псу команду вытащить мою коляску на середину сцены — наш привычный способ появления перед публикой. Кажется, это помогает привлечь внимание. После этого небольшого трюка все серьезно. Я подробно рассказываю собравшимся о событиях, которые привели к травмам. О долгой борьбе за выздоровление, о боли и приступах депрессии. Я рассказываю, как потерял смысл жизни. А потом о встрече с Нэпалом. Я говорю о том, что теперь вижу в своей жизни даже больше смысла, чем во времена военной службы. Вот так этот пес все изменил.

У собравшихся глаза на мокром месте. Это мешает мне бороться с собственными слезами. О смысле жизни я сказал непроизвольно. Я впервые облек эту мысль в слова и сам удивился. Сегодня — решающий момент в моей жизни, который настал совершенно спонтанно.

В конце я командую Нэпалу отвесить долгий низкий поклон, и зал взрывается овацией. Когда становится достаточно тихо, чтобы я мог слышать собственный голос, я задаю людям последний вопрос:

— Как вы думаете, Нэпал сегодня заслужил угощение?

Все соглашаются, что заслужил.

— Нэпал, ищи. Ищи свое угощение.

Я положил пакетик с лакомствами «Cesar Softies» на стол в конце зала. Нэпал пристрастился к этим аппетитным лакомствам в форме собачьих лапок, но они редко ему достаются. Сегодня его ожидает пакет «Cesar Softies Medley» — ассорти его любимых вкусов. Нэпал может учуять «лапку» хоть за милю. К тому же я заранее показал ему, где они лежат.

— Пожалуйста, пропустите его. И не гладьте — он работает!

Нэпал без малейшего труда находит пакет в темной комнате. Он прокладывает себе путь в толпе, ставит передние лапы на стол, подхватывает лакомство и несет его мне на сцену, чтобы я его угостил.

Все сражены наповал.

В конце благотворительного вечера Джон Либонати объявляет, что собрано почти двадцать тысяч долларов — вдвое больше ожидаемого. Это означает, что можно будет дать клички двум псам. Одного назовут в честь друга Джона, а другого — Джейсоном Морганом. Я потрясен этой огромной честью и на этот раз не могу сдержать слез.

Наедине Джон говорит, что хочет сделать для нас кое-что еще. Он хочет, чтобы мы стали почетными спецагентами. Я прямо вижу надпись: «Агенты Джейсон Морган и Нэпал, к вашим услугам».

Джон приглашает нас на ужин в «Bobby Van’s Steakhouse» — хороший, оформленный в старинном стиле ресторан в центре Вашингтона. Я в данный момент почти не чувствую боли, и это замечательно, потому что есть возможность насладиться едой. Я говорю Джону, что сегодня поделился со слушателями такими подробностями своей жизни, о которых никогда раньше не упоминал. В этот раз я много рассказывал о жизни-до-инвалидной-коляски, и это было очень волнующе.

Джон благодарит меня за искренность. По его мнению, именно она вдохновила людей на такие щедрые пожертвования. В ответ он рассказывает о своем особенном пути, которым пришел в СПНВ:

— Я родился в Нью-Йорке в простой рабочей семье и горжусь этим. Мой отец работал ассенизатором. По правде говоря, он почти всегда трудился на нескольких работах. Вкалывал сутками напролет, чтобы обеспечить семью. Отцу пришлось уйти из школы в десятом классе, но его подходу к жизни можно было лишь позавидовать. Он всеми возможными способами заботился о менее обеспеченных людях. А еще ни разу не произнес ни одного расистского замечания и от других не терпел подобного трепа.

Итак, он работал на трех, а иногда и на четырех работах, и все равно находил время, чтобы тренировать команду, в которой играли мы с братом. У нас не было собственного жилья, но отец никогда не пропускал семейный ужин. Каждый вечер он приходил ровно в шесть, по нему часы можно было сверять. Увидев на улице бездомного, отец всегда покупал ему кофе и старался подбодрить.

Однажды на нас с братом напала уличная банда. Главаря арестовали. Отец увидел, как его мать рыдает в зале суда: она совсем не знала английского, и у нее не было денег, чтобы внести залог.

Джон на миг умолкает.

— Знаешь, что сделал мой отец? Он дал ей денег, чтобы внести залог, а потом отвез ее с сыном домой. Кто поступил бы так на его месте? Кому такое пришло бы в голову?

А потом у отца диагностировали неврологическое заболевание, которое медленно отнимало у него подвижность. Этот процесс занял много лет. Спиноцеребеллярная атаксия — так называется эта болезнь. Она протекает очень медленно, изнуряя человека. И вот в две тысячи девятом году отец полностью лишился возможности ходить.

Тогда я начал искать собаку-помощника, надеясь ему помочь. Исходя из моих источников, собаки СПНВ были лучшими. Северо-восточное отделение этой организации находилось всего в сорока милях от дома моих родителей. Я съездил туда и просто влюбился в эту организацию и в то, что она делает. Вернувшись в Вашингтон, я решил организовать благотворительный сбор средств. Он состоялся сегодня.

После истории Джона я не могу вымолвить ни слова. Она вызвала у меня массу эмоций. Но об одном я просто не могу не спросить:

— Так твой отец получит собаку СПНВ?

— Мы так и не подали заявку, — качает головой Джон. — У него нет шансов — возраст, условия жизни… К тому же мы знаем, что ему мало осталось. Но он любит собак. Помню, когда я был маленьким, у нас была собака. Лабрадор-ретривер. Они с отцом были неразлучны. Ее усыпили, когда ей исполнилось пятнадцать лет, и мой отец плакал несколько недель.

Представляю, как тяжело Джону.

— Отец не может встать с кровати и мучается от боли, — продолжает он. — Собака СПНВ вряд ли чем-то помогла бы ему. Но я хотел бы, чтобы он встретился с вами — с тобой и Нэпалом. Вы потрясающие. Он ловил бы каждое слово вашего выступления. И хотя у него мало средств, он сделал бы щедрое пожертвование. — Джон смотрит на меня. — Думаю, сегодняшнее мероприятие было устроено и ради моего отца.

Ничего себе! Джон Либонати. Еще один Джим Зигфрид. Вот это человек!

Мы с Нэпалом в номере отеля, готовимся ложиться спать. День выдался долгий и необыкновенный, но в то же время эмоционально сложный. Очередной потрясающий день, которых так много в жизни-с-Нэпалом.

Стук в дверь.

— Обслуживание в номерах.

«Странно. Я ничего не просил».

Открываю дверь.

— Комплимент. За счет нашего отеля, — объясняет парень в униформе, вкатывая тележку.

Он срывает большую серебряную крышку. Под ней две металлические миски. Одна до половины наполнена минеральной водой «Эвиан». Другая доверху полна… сухим собачьим кормом. Судя по запаху, это «Eukanuba». И ничего — абсолютно ничего — для меня!

На следующее утро мы с моим накормленным и отдохнувшим псом едем в здание Конгресса, расположенное на Капитолийском холме. С нами не только Джон, но и потрясающая женщина по имени Деб Догерти, руководитель северо-восточного регионального отделения СПНВ. Деб сыграла решающую роль в организации этой поездки. Они с Джоном охватили всех, назначая встречи с нужными людьми.

Мы с Нэпалом выступаем перед членами Конгресса и их помощниками, излагая краткую версию нашей истории. Я делюсь опытом участия в Играх воинов и рассказываю, что почти никто там не знал о собаках-помощниках. Акцент я делаю на том, что очень важно сообщать ветеранам о существовании этих собак и о том, каким образом они могут быть им полезны. Я объясняю, что сам узнал об этом лишь случайно, иначе у меня не было бы Нэпала.

Одна конгрессвумен делится своими опасениями: если об этих собаках узнает больше людей, будет лавина заявок и собак попросту не хватит. Стараясь быть максимально вежливым, я говорю очевидное: это не оправдание, чтобы держать в неведении ветеранов, которые страдают от ран. Я упоминаю, что программа обучения собак-помощников получила государственную поддержку, поэтому даже с финансовой точки зрения не нужно опасаться нехватки собак. Можно обучить большее их количество для удовлетворения спроса.

Тяжело спорить с ветераном-инвалидом и таким псом, как Нэпал. Под конец встречи мы приходим к соглашению: учреждения Управления по делам ветеранов получат литературу и видео о собаках-помощниках и будут обязаны продвигать эту идею. Потрясающий результат! Мы о таком даже не мечтали.

С Капитолийского холма мы направляемся в Медицинский центр имени Уолтера Рида. Там лечатся раненые военнослужащие со всей Америки. Я езжу на своей коляске от койки к койке и разговариваю с пациентами, а Нэпал не отходит от меня ни на шаг. Кажется, большинство ребят здесь потеряли конечности во время боевых операций в Ираке или Афганистане. Мне грустно видеть столько искалеченных людей. Но здесь мало кто себя жалеет. Очень много живого, энергичного позитива. Многие парни ограничены в движениях, но они взглядом подзывают нас с Нэпалом к себе. Раненые хотят больше узнать о моей собаке и о том, как она могла бы помочь им жить с инвалидностью.

Мы не знаем, что ждет нас в будущем, но с таким верным псом жизнь становится намного легче — вот что я пытаюсь объяснить. Я рассказываю, как сильно Нэпал изменил меня, как вернул мне волю к жизни. Таким, как мы, тяжело просить о помощи, но нет ничего сложного в том, чтобы попросить о помощи свою собаку. Это очень интимные моменты, полные сильных эмоций. Появляются настоящие кровные узы. И я знаю, что мы с Нэпалом на своем месте.

Мы проводим в центре добрых полтора часа. В какой-то момент сопровождающий нас медработник говорит, что «пора двигаться дальше». Я отвечаю, что найду время для каждого бойца, который хочет со мной поговорить. Мы с собакой на задании, и никакие больничные бюрократы не собьют нас с курса.

— В системе всегда попадаются такие люди, — замечает Джон.

— Я беру их на себя.

Меня просили не разговаривать с ветеранами, которые в данный момент проходят курс физиотерапии. Но я вижу парня с ампутированной рукой. Он делает упражнения вместе с помощником и, кажется, не сводит глаз с меня и Нэпала. Я солгал нашему сопровождающему, сказав, что мы с этим парнем вместе служили. Это дает мне повод приблизиться к нему и поздороваться. Я подъезжаю, и через несколько минут он завороженно слушает историю моей жизни-с-Нэпалом. Мы с этим парнем продолжаем поддерживать связь, и в конце концов он получает в СПНВ пса, который меняет его жизнь.

После посещения медицинского центра для меня становится очевидно: большинство из этих ребят понятия не имели о возможности получить собаку-помощника. Нужно рассказать об этом стольким ветеранам! Предстоит много работы.

Перед нашим отъездом из Вашингтона Джон говорит, что запланировал для нас последний, очень особенный визит. Он связался с Марком Салливаном, главой Секретной службы США, и нас приглашают встретиться с ним.

Мы едем в штаб Секретной службы. Это довольно новое здание, отделку закончили всего год назад, но приветствуют нас в старинном стиле. Для меня и моего пса расстелена красная ковровая дорожка. Сначала нас ведут в центр управления и рассказывают о работе Секретной службы. Дальше — Стена славы, на которой увековечены имена агентов, погибших при исполнении служебных обязанностей. И наконец Марк Салливан говорит, что мы с Нэпалом приняты в ряды секретных агентов. Мне дают жетон организации, а для Нэпала подготовлен специальный синий ошейник с логотипом Секретной службы и надписью «Он работает на Секретную службу США».

Ничего себе! Настоящий секретный агент Нэпал.

Джон отвозит нас с секретным агентом Нэпалом в аэропорт и на прощание произносит маленькую благодарственную речь. Он говорит, что мы трое — друзья на всю жизнь. Двадцать лет Джон смотрел на мировых лидеров и глав государств, но редко видел кого-либо столь же потрясающего, как мы с Нэпалом.

— Ребята, вам нет равных! Вы настоящие, от вас исходит доброта, вы вдохновляете, и никакие неудачи не могут вас остановить. Если мне когда-нибудь захочется пожаловаться на жизнь, я вспомню встречу с вами. Вы никогда не сдаетесь и помогаете другим. Вы особенные, — говорит Джон нам с агентом Нэпалом. — Таких, как вы, в мире мало. Не забывайте об этом.

Глава тридцатая

Итак, Нэпал теперь секретный агент. Конечно, дальнейшие события покажут, что секретности в его поведении не прибавилось.

Приближается Рождество, и я еду в местную школу слушать рождественские гимны. Блейк не только заядлый футболист, он еще и в хоре поет. Как вам такое? И он очень хочет, чтобы я послушал его выступление. Перед началом учитель музыки обращается к собравшимся:

— Пожалуйста, слушайте внимательно. Постарайтесь прочувствовать музыку. Я приглушу свет. Нужно будет соблюдать тишину.

В комнате становится темно. Воздух наэлектризован ожиданием. Вот-вот должны прозвучать первые такты гимна, как вдруг раздается пронзительное, устрашающее «ЙААААУУУУУУУУУЛЛЛЛ». Акустика в помещении хорошая, и звук просто оглушительный.

Конечно же, это Нэпал. Он зевает, словно говоря: «Когда уже все это закончится?» Но в кромешной тьме не видно черную собаку, лежащую под моей коляской. Все поворачивают голову в ту сторону, откуда послышался звук, и смотрят на меня.

Вряд ли я могу заявить: «Это не я! Это мой пес!»

Как я уже сказал, его совершенно не видно. «Этот парень в коляске — чокнутый, — неизбежно подумают люди. — Сваливает все на воображаемого пса!» Но мои мальчишки, слава богу, замечают в этой ситуации смешную сторону. А вдвойне забавно то, что наш пес теперь — секретный агент.

Я научился воспринимать Нэпала как цельную личность. Без его эксцентричности и вальяжности не было бы и ста одного процента внимания, верности и любви. Думаю, Нэпалу нужны его сиесты в обмен на верность и на то, что он снимает мою боль. Мой пес заслужил в десять раз больше сиест, потому что несет на себе мои страдания, а это чертовски тяжело.

Примерно в то время я получаю электронное письмо, которого не ожидал. Сериал «National Geographic» «Невероятные собаки» показали по всему миру, и со мной связался британский писатель Дэмиен Льюис. Он пишет, что видел нас по телевизору. Ему кажется, что мы с Нэпалом могли бы рассказать потрясающую историю. Как насчет того, чтобы написать книгу? Я отвечаю, что никогда не думал об этом и не знаю, с чего начать, но очень хотел бы рассказать миру нашу историю.

Английский писатель обещает, что пришлет свою предыдущую книгу, написанную в соавторстве с военным и его собакой, чтобы мы могли сориентироваться. Я обсуждаю эту идею с Кори, директором СПНВ. По его мнению, вряд ли из этого что-нибудь получится. Многие говорят, что хотят написать книгу, но очень мало кто это делает.

Я согласен с ним, поэтому, получив посылку, очень удивлен. Книга называется «Сержант Рекс». Ее написали Дэмиен Льюис и морской пехотинец Майк Даулинг. В книге рассказывается история Даулинга и Рекса, пса, который искал взрывные устройства. В 2004 году они были в Ираке. Я начинаю читать, и меня затягивает.

Я приглашаю Мелиссу и двух ее маленьких дочерей от первого брака в зоопарк, а сам беру с собой сыновей. Мы отправляемся в зоопарк, чтобы насладиться жизнью, но в то же время я хочу узнать, что Мелисса думает насчет книги. Я рассказываю ей, что этот безумный англичанин ждет не дождется, когда сможет приступить к книге обо мне и о Нэпале. Мелисса сразу загорается этой идеей и всецело ее поддерживает. Книга — прекрасный способ рассказать о важных вещах. Меня воодушевляет ее энтузиазм.

Мы с Нэпалом бродим по зоопарку, зная, что сможем как следует развлечься. Животные здесь уже привыкли, что на них смотрят люди, но Нэпал — совсем другое дело. Здоровенный лев делает прыжок и застывает в нескольких дюймах от нас, наткнувшись на стекло и испепеляя моего пса взглядом. Не голод ли у него в глазах? Что же касается Нэпала, он прячется от реальности. Сползает вниз, повернувшись к стеклу задом: ничего не вижу, ничего не слышу. «Если не чувствовать запаха и не смотреть, то там ничего и нет».

Я втаскиваю Нэпала к себе на колени и успокаиваю:

— Хороший мальчик… Молодец… Ты способен сразиться с ним, да, Нэпал? Ты мог бы его победить, правда?

Мой пес поглядывает на льва. Он не уверен: «Ничего себе! Большущий кот! Что это за существо? Ох, оно хочет меня съесть!»

Подходит Блейк. Он садится на корточки рядом с Нэпалом, сверля взглядом льва, и по-собачьи рычит:

— Грррр… Я могу сразиться с тобой! Гррр… Я могу сразиться с тобой!

Мелисса и девочки покатываются со смеху.

Потом мы отправляемся к обезьяньему вольеру. Стоит обезьянам увидеть моего пса, как они начинают что-то лопотать, вскрикивать и дико подпрыгивать. Собака им явно не нравится. Нэпал же ставит лапы на ограду и заглядывает в вольер, спокойный, как скала: «У этих животных странный вид. Интересно, какие они на вкус?»

Дальше гепарды. Нежась на солнышке, они не обращают ни на кого внимания, но, заметив моего четвероногого друга, прыжками несутся к нам. Два гепарда за стеклом то рвутся вперед, то отступают, шипят и скребут землю лапами.

Мы с Нэпалом устраиваем для них представление: по моей команде он таскает туда-сюда мою коляску. Мелисса и девочки едва на ногах стоят от смеха, а у Блейка на лице милая мечтательная улыбка, с которой он обычно смотрит на шалости Нэпала.

После поездки в зоопарк я снова обдумываю идею о книге. Я звоню английскому писателю по скайпу, и мы это обсуждаем. Я говорю о своих сомнениях. О том, что многого просто не помню. Огромные промежутки времени окутаны серым туманом. Он успокаивает меня, уверяя, что материала для истории достаточно. К тому же я, возможно, вспомню что-нибудь еще.

Я говорю то, что кажется мне очевидным: Дэмиен Льюис должен встретиться с Нэпалом. Не увидев моего пса, он не получит истинного представления о нашей истории. Мы договариваемся, что либо мы с Нэпалом полетим в Англию, либо — это более вероятно — Дэмиен навестит нас в Техасе. Мы договариваемся рассмотреть варианты.

Мне звонит Джон Либонати. После нашей с Нэпалом поездки в Вашингтон мы созваниваемся почти каждую неделю, и он по-настоящему увлечен нашим делом. Джон рассказывает, что через высокопоставленных лиц Секретной службы пытается организовать для нас с Нэпалом посещение Белого дома. Он думает, что для нас это прекрасная возможность рассказать о том, что могут сделать собаки СПНВ для людей с инвалидностью и ранениями.

Я отвечаю, что мы можем приехать в любой момент, пусть только позвонит.

Со мной связывается организация «Семьи ветеранов-инвалидов». Они спонсировали мою подготовку к Играм воинов. Посмотрев мое выступление, представители организации спрашивают, не хочу ли я проехать марафон — они готовы спонсировать мое участие. Они говорят, что в октябре 2012 года в городе Вашингтон состоится знаменитый Марафон морской пехоты. Остается всего полгода.

Более подходящих условий для первого марафона просто не найти. Я даже не раздумываю. Мне снова вспоминается, как вскоре после выхода из комы я говорил боевым товарищам по спецоперациям: «Знаете, что я сделаю? Пробегу марафон. Как вам такое?»

Я отвечаю организации «Семьи ветеранов-инвалидов», что буду участвовать в забеге.

Теперь я тренируюсь еще более интенсивно. Каждую свободную минуту мы с Нэпалом проводим в зале. Мелисса, как всегда, беспощадна. Мы изучаем маршрут Марафона морской пехоты и видим, что там холмистая местность. Мне придется укрепить верхнюю часть тела и увеличить выносливость. Мелисса добывает для моей коляски специальную подставку, сделанную Джастином Мидерсом, — этот парень становится моим добрым другом. Джастин попал в аварию на мотоцикле и, как и я, парализован ниже пояса. При этом он выступает за сборную США на Параолимпийских играх.

Джастин помогает приспособить мою гоночную коляску к условиям марафона. Мы фиксируем подставку и устанавливаем на ней коляску. Теперь задние колеса стоят на беговой дорожке и упираются во фрикционный барабан — это позволяет воспроизвести проезд по наиболее тяжелым участкам вверх по склону. Спуски почти настолько же сложны: я не могу позволить, чтобы моя коляска покатилась под гору.

Тренировки в зале чередуются с ездой по дорогам. Тротуары нам для этой цели не подходят, потому что если я на большой скорости врежусь в бордюр, от меня вряд ли что-то останется. Мелисса едет впереди на велосипеде, проверяя, нет ли машин на перекрестках. Мы начинаем с пятимильных отрезков и постепенно увеличиваем дистанцию. К июню это уже добрых десять миль. Мы на верном пути и к сентябрю сможем проезжать восемнадцать-двадцать миль. Мелисса не хочет выходить за предел двадцати миль. Она говорит, что если я смогу проехать двадцать миль, то и двадцать шесть для меня не проблема.

Нэпалу нравится, что я постоянно тренируюсь, ведь у него появилась уйма времени для сиест. Пока я довожу себя до изнеможения, он дремлет, растянувшись где-то неподалеку. В отличие от моей австралийской овчарки Блю Нэпал не храпит. Зато сколько снов он видит! Думаю, во сне он гоняется за животными, которые недоступны ему наяву. Мои колеса борются с беговой дорожкой, а Нэпал лежит, распластавшись, и подергивает лапами, словно куда-то мчится. У него вздрагивают губы, а иногда он повизгивает, взлаивает или издает глубокое горловое рычание. Его веки трепещут. Это азарт охоты.

«За кем он гоняется? — думаю я. — За кроликами? Рысями? Койотами? Кто знает…»

Посреди одной из тренировок звонит Джим Зигфрид. У него для меня просто потрясающая новость. Татьяна, младшая сестренка Нэпала, которую он воспитывал, выиграла награду Американской гуманитарной ассоциации, став собакой-героиней. Меньше чем через месяц после выпуска из СПНВ она спасла жизнь Кристине, молодой женщине из Флориды.

Кристина с детства страдала прогрессирующей потерей слуха. Ситуация осложнялась астмой и болезнью Меньера — это воспаление среднего уха, и во время приступов люди могут терять равновесие или падать в обморок. Из Татьяны воспитывали «собаку-слушательницу», чтобы она, уловив какой-либо важный звук (например, звуковой сигнал светофора), подталкивала Кристину носом.

Кристина получила Татьяну в июне 2012 года и вскоре поняла, что ее собака наделена еще одной потрясающей способностью, не усвоенной в СПНВ, а врожденной. Непосредственно перед приступом болезни Меньера Татьяна начинала суетиться вокруг Кристины и тыкаться в нее носом. Девушка сообразила, что собака предчувствует ее приступы, и начала внимательнее наблюдать за ее поведением. Получив от Татьяны предупреждение, Кристина старалась найти безопасное место, лечь или сесть, чтобы не упасть и не получить травму.

Однажды вечером они легли спать. Татьяна спала в комнате Кристины, на ее кровати. Посреди ночи у девушки остановилось дыхание. Татьяна спрыгнула с кровати, выбежала из комнаты и разбудила родителей Кристины.

— Что случилось, Тати? Что?

Собака чуть ли не силой притащила их в спальню Кристины. Они сразу вызвали скорую. Бригада сказала, что еще минута — и девушка бы не выжила.

Кристина прислала Джиму электронное письмо, рассказав обо всем, что сделала Татьяна, и закончив такими словами: «Эта собака стала не только моими ушами и моей лучшей подругой, но и моей героиней и ангелом-хранителем. Ей просто цены нет! Ей и всем, кто занимался ее воспитанием и дрессировкой, всем, кто помог мне ее получить. Я обязана ей своей ЖИЗНЬЮ!»

Джим ездил на вручение награды в Лос-Анджелес, в Беверли-Хиллз. По стечению обстоятельств они с Кристиной одновременно припарковались на стоянке. Стоило Татьяне увидеть (или скорее почуять) Джима, как она чуть не кинулась к нему, но в последний момент сдержалась, храня верность хозяйке. Кристина дала Джиму карточку с таким текстом: «Интересные факты о Татьяне. Карие глаза. Финалистка премии „Собака-героиня“ Американской гуманитарной ассоциации… Лауреат премии 2012 года „Собаки-помощники — герои для детей“. Хвост, как вертолетный пропеллер. Берегитесь, если она начнет им вилять!»

После вручения награды Джим с Татьяной немного побеседовали наедине. Джиму это помогло — в последние месяцы у него было много проблем. Его госпитализировали с пролежнем. Это случилось за несколько недель до возвращения Татьяны в СПНВ, поэтому он не мог присутствовать на церемонии. Собаку привез другой воспитатель. Конечно, Джиму было очень тяжело.

Но и это еще не все. Лежа в больнице, он решил, что пора наконец завести собственную собаку-помощника. Ему дали золотистого ретривера по кличке Дельмар, однако через пару недель пес начал хромать. Джим отвез его на осмотр, и оказалось, что у Дельмара артрит. Пришлось вернуть собаку в СПНВ. Расставание оказалось таким болезненным, что Джим начал сомневаться, сможет ли завести новую собаку-помощника.

Я мог лишь сочувствовать, ставя себя на его место.

Я даже не представлял себе, что могу потерять Нэпала.

Глава тридцать первая

Я очень боюсь потерять Нэпала, но в данный момент должен беспокоиться скорее о себе. У меня образовался пролежень на правой пятке — наверное, я ушибся ею о коляску во время тренировок. Вообще-то он меня не очень тревожит. Я не хочу портить себе настроение.

Мы с мальчиками занимаемся дайвингом в Кристал-лейк, местном водоеме родникового происхождения, и в язву попадает немного ряски. Начинается воспаление. Рану промывают и перевязывают в больнице, но лучше мне не становится. Однажды мы с Мелиссой тренируемся на улице, я делаю слишком сильный рывок, переезжая через бордюр, и ударяюсь пяткой. Язва открывается. Оставив Нэпала с Мелиссой, я отправляюсь в кабинет неотложной помощи в «Бейлоре». Меня направляют к доктору Николсону, специалисту по травмам ног. Он тоже военнослужащий запаса. Доктор Николсон говорит, что в пролежне, судя по всему, нагноение. Понадобится МРТ, чтобы увидеть, дошла ли инфекция до кости.

— А что делать, если дошла? — спрашиваю я.

Доктор Николсон говорит, что в таком случае они вырежут воспаленную часть, зашьют кожу сверху — и примерно через неделю я снова буду в строю и смогу вернуться к тренировкам. После МРТ он меня отпускает. Нужно приехать через пару дней за результатами. Я интенсивно тренируюсь два дня, а затем возвращаюсь. Мрачное лицо доктора Николсона не обещает ничего хорошего.

— Все намного хуже, чем мы думали, — говорит он. — Скорее всего, инфекция в вашей правой ноге была уже давно. У вас остеомиелит. Поражена правая пятка или вся ступня. Мы можем попробовать консервативные методы лечения, но это означает месяцы, если не годы в больнице, и никто ничего не гарантирует.

Я спрашиваю, есть ли альтернатива.

— Мне жаль, Джейсон, — отвечает он, — но я бы рекомендовал ампутировать ногу ниже колена.

Я в ужасе. Это как гром среди ясного неба. «Ампутировать». Я чего угодно ожидал, только не этого.

Я прошу у доктора Николсона разрешения провести несколько минут наедине со своим псом. Я глажу и крепко обнимаю Нэпала, пытаясь понять, что со мной происходит. Нет, не только со мной, с нами. После получения травм я лелеял мечту снова ходить. Снова встать на ноги. Выбраться из коляски, пусть даже ненадолго. Я не забывал свои первые слова, которые произнес, выйдя из комы: «Сэр, я буду ходить». Огромные силы были направлены именно на эту цель. И перспектива потерять часть правой ноги — это страшный удар. Это оглушает меня. Точнее, оглушило бы, не будь рядом Нэпала.

Я сижу в смотровой и рассказываю ему обо всем этом. Думаю, если выбирать между годом в больнице без гарантий на выздоровление и ампутацией, я выберу ампутацию. Я не смогу лежать в больнице, меня это раздавит. Сломает. К тому же инфекция может проникнуть глубже и убить меня. Нэпал не сможет быть рядом со мной в больнице. Разлучиться со своим псом на год или с ногой на всю жизнь? Тут даже и думать не о чем.

Я наклоняюсь и глажу Нэпала, зарываясь пальцами в мягкий блестящий мех.

— Что ж, приятель, настал момент истины. Мы на перекрестке. Я могу снова оказаться в темноте и скатиться в ужаснейшую депрессию. Или смело встретить трудности. Я так хотел проехать марафон. Это придало бы моей жизни смысл. Нам это нужно. Нужно. Что скажешь?

Я смотрю в широко раскрытые глаза моего пса. Это выражение я называю «Кот в сапогах». Вот такой у него сейчас вид. Он словно хочет сказать: «Иногда мы сталкиваемся с тяжелыми проблемами. Тогда нужно смело идти им навстречу, понимая: нам это по силам. И знаешь что, приятель? Ты прав. Давай так и сделаем. Но при одном условии: мы все равно проедем этот марафон. Мы можем отползти в сторону, жалея себя, или двигаться дальше, воплощая свои мечты. Что ты выберешь?»

Я чувствую, что Нэпал со мной. Вместе мы справимся.

Я снова зову доктора Николсона и спрашиваю, смогу ли я после ампутации участвовать в Марафоне морской пехоты. Он внимательно смотрит на меня. Разглядывает меня так, будто видит перед собой сумасшедшего.

— Я бы очень не советовал это делать. Вам нужно будет полностью сконцентрироваться на выздоровлении и адаптации к протезу.

Я отвечаю, что протез мне не нужен. Я проеду марафон в инвалидной коляске. К тому же интенсивные тренировки — лучший способ быстро поправиться.

— Все-все. — Доктор шутливо вскидывает руки, сдаваясь. — Черт возьми! Думаю, если вы действительно так хотите этого, то сможете. Если нога хорошо заживет, полагаю, у вас все получится. Но операция, потеря крови, восстановление — все это отбросит вас на месяцы назад.

Мы заключаем сделку: я соглашаюсь на операцию, а он делает все от него зависящее, чтобы я как можно скорее выписался из больницы и вернулся к тренировкам. Инфекция проникла так глубоко, что откладывать нельзя. Нужно все сделать немедленно.

Я звоню своим спонсорам из «Семей инвалидов-ветеранов». Они первым делом говорят, чтобы я не переживал о деньгах, вложенных в мою подготовку, а сосредоточился на выздоровлении. Мне приходится три раза повторить им, прежде чем они осознают: я не отказываюсь от участия в марафоне. Я звоню Мелиссе и обо всем ей рассказываю. Сначала она думает, что я шучу. Но, осознав серьезность моих слов, всеми силами поддерживает меня. Она понимает. Понимает, что, если передо мной не будет этой цели, этого марафона, я могу впасть в депрессию. Мелисса знает, что мы должны это сделать. Должны проехать этот марафон — он придаст моей жизни смысл.

Утром перед операцией я должен сдать несколько анализов, чтобы убедиться, что воспаление не перекинулось на внутренние органы. Врачи особенно беспокоятся за мое сердце. Если оно затронуто, я могу не пережить ампутацию. Анализы я сдаю в другой больнице. Джули предлагает составить мне компанию, пока мы ожидаем результатов.

Само собой, мы как на иголках. Постоянно звонят мама, отец и мой брат Джон. И все задают один и тот же вопрос: «Результаты уже известны?» Медсестры очень милы. Они приносят Нэпалу миску с водой и возятся с ним. Наконец нас ведут в кабинет кардиолога — он готов меня принять.

Входит парень со стопкой медицинских бланков под мышкой. Он мельком смотрит на нас. Потом, заметив моего пса, смотрит еще раз, внимательнее. Не говоря ни слова, разворачивается и уходит, захлопнув за собой дверь. Мы с Джули обмениваемся удивленными взглядами.

— Это был врач?

— Неужели врач мог так хлопнуть дверью? Кто же это был?

Парень с виду похож на араба, и у меня падает сердце: кажется, повторяется эпизод в магазине. «Никаких собак! Собакам нельзя находиться возле еды!»

Час дня. Операция назначена на два. У нас нет времени. В дверь стучат, входит медсестра. Мы спрашиваем ее: неужели человек, который вылетел отсюда, — это кардиолог?

— Боюсь, вам придется уйти, — отвечает она.

— Это был врач? — повторяет Джули. — Сюда приходил кардиолог?

В определенные моменты лучше не становиться у нее на пути.

Кажется, медсестра совершенно раздавлена.

— Да. Но он сказал, что не примет вас, пока вы не выведете собаку.

Я сижу, скорчившись в своей коляске: от стресса боль усиливается. Нэпал чувствует это. Моя боль причиняет ему страдания. Подняв голову, пес тычется носом мне в ладонь, пытаясь успокоить меня, но эту ситуацию нельзя оставить просто так.

— Нам нужны результаты, — говорит Джули, — и мы без них не уйдем.

Медсестра говорит, что постарается все уладить. Через несколько минут возвращается кардиолог. Он был зол, когда хлопнул дверью, теперь же его просто трясет от гнева или страха. Я тоже готов взорваться. Только присутствие Джули помогает мне держать язык за зубами.

— Дайте нам результаты, пожалуйста, и мы покинем больницу, — говорит Джули, протягивая руку.

— Нет, я отправлю их по факсу вашему хирургу, — отвечает Джули врач, не сводя при этом глаз с моего пса. — Я отправлю их по факсу, — повторяет он.

— Кажется, вы не поняли, — упорствует Джули. — Сегодня в два у моего брата операция. До нее остался час. Нам нужны результаты. Операция сложная. Ему будут ампутировать ногу. Нам нужно знать, выдержит ли его сердце. Вы можете просто сказать, все ли в порядке?

— Нет. Я вам уже ответил: я пришлю результаты по факсу вашему врачу.

Я пытаюсь его задобрить:

— Господи, мне просто нужно знать, все ли в порядке! Операционная бригада ждет!

Кардиолог качает головой.

— Я не буду говорить с вами, пока вы не выведете собаку.

Джули смотрит на меня. Я вижу в ее глазах боль и возмущение.

— Хочешь, я выйду с Нэпалом на лестницу, чтобы ты мог получить результаты?

— Нет, ни в коем случае. Не хочу.

Я поворачиваюсь к врачу.

— Моего пса обязаны пускать со мной повсюду. Это закон. Акт тысяча девятьсот девяностого года. Вы хоть знаете это?

— Собака… Собака в моем кабинете противоречит санитарным нормам.

— Я мог бы… Знаете, что я мог бы сделать? Вы нарушили закон!

Джули встает и говорит, что нам пора. Она выходит из кабинета, я выезжаю, и тут врач идет на попятный.

— Знаете, я прошу прощения, просто я хотел, чтобы собака…

Мы захлопываем за собой дверь, и конец фразы не слышен. Если честно, мне плевать, что он сказал. По закону мы можем подать на доктора-собаконенавистника в суд и пустить его по миру.

К нам сбегается медперсонал. Им очень стыдно за этот инцидент, и они почти так же злы, как и мы.

— Вы можете подать в суд.

— Да, вы можете подать в суд на основании Акта тысяча девятьсот девяностого года.

— Вам просто необходимо это сделать.

Конечно, мы могли бы хоть десять раз подать в суд на этого кардиолога, но мы не из таких. Кроме того, сейчас на кону мое здоровье. Более того, моя жизнь. Именно об этом нужно думать.

Джули отвозит меня обратно в «Бейлор». Результаты пришли по факсу. Инфекция не затронула сердце. Операцию не отменят.

Съезжаются родственники. Брат, взяв черный фломастер, пишет на моей ноге ниже колена: «Если найдете, просьба вернуть», мой телефонный номер и другие контактные данные.

Сестра пишет: «Эта нога недостаточно сексуальна для меня».

При помощи юмора мы, как и раньше, пытаемся преодолеть тяжелую ситуацию. Но, по правде говоря, не существует способа подготовить меня к предстоящему. Пусть я сидел в инвалидной коляске — все равно у меня оставалось все мое тело. Все мои конечности сохранились. И была — пусть даже крохотная — возможность снова встать на ноги. А после ампутации…

Ближе к концу операции выходит одна из медсестер, чтобы поделиться новостями с моей семьей. Операция прошла хорошо — если так можно сказать, когда человеку отрезали половину ноги. Медсестра — немолодая женщина. Кажется, она разделяет семейное чувство юмора Морганов.

— Знаете, я с вами кое-чем поделюсь.

И прямо там, в больнице, она начинает напевать:

— Эта нога недостаточно сексуальна для меня! Недостаточно сексуальна…

— А, вы видели! — смеется Джули. — Да, это забавно.

— Когда мы прочли ваши надписи, вся бригада смеялась до колик. Мы хохотали прямо перед операцией. Но Джейсону этого не говорите, ладно? Ему лучше не знать!

Очнувшись после анестезии, я сначала не замечаю особых изменений: на расстоянии шести дюймов ниже правого колена сплошные бинты, за которыми ничего не видно. Но приходит время сменить повязки, и тогда я впервые вижу культю, которая когда-то была моей правой ногой.

Я отворачиваюсь, потому что не могу на это смотреть. Мама выходит из палаты в слезах. Мелисса долго сидит, обнимая меня, и мы оба плачем. После перевязки я прикрываю обрубок одеялом, чтобы не видеть его.

Меня выписывают из больницы четвертого июля, на праздник. Я решаю отдохнуть у родителей на озере Тексома вместе с мальчиками. Мы берем лодку родителей, чтобы провести время на одном из островов. Но когда мы причаливаем, меня нужно как-то вытащить из лодки, а пристани там нет. Сложная ситуация, особенно учитывая то, что моя правая нога вся в бинтах и ее лучше не касаться.

На острове несколько человек готовятся к собственному пикнику. Мужчины предлагают мне помощь. И вот меня в моей коляске переносят над мелководьем и осторожно ставят на песок. Мы никогда раньше не встречали этих людей. Доброта незнакомцев.

Мы подготовили большой салют, и я тоже при деле. Несмотря ни на что — а может, именно из-за того, что со мной случилось, — я должен быть там и поджигать фитили, сидя в своей коляске. Проблема в том, что коляска не может передвигаться по песку. По траве ездить тяжело, но по песку — просто невозможно. Я могу лишь надеяться на свою удачу, когда все вокруг бегают, а ракеты трещат прямо у меня над ухом.

— Джейсон, не стой рядом, когда они взрываются! — без умолку кричат люди.

— Что я могу поделать? — ору я в ответ. — Колеса застряли в песке! И при всем желании я не смог бы стоять!

Веселье заканчивается, и в воскресенье я еду домой. В Мак-Кинни я первым делом отправляюсь в Walmart и останавливаюсь в отделе для животных. Нэпал помог мне пройти через все это, и я считаю, что он заслужил награду.

— Хороший мальчик, — говорю я. — Выбери себе игрушку. Возьми игрушку.

Нэпал прохаживается туда-сюда вдоль стеллажа, разглядывая игрушки-пищалки. Наконец он, осторожно поставив передние лапы на полку, вытаскивает резинового утенка. Мы направляемся к кассе, Нэпал хватает мой кошелек, платит, и мы едем к машине. Но по пути на стоянку я замечаю, что мой пес прихрамывает. Из больницы меня выписали в четверг. Сегодня воскресенье. Я рассчитываю, что завтра утром мы потренируемся, а потом я отвезу Нэпала к ветеринару. Я очень надеюсь, что он не заболел. Нельзя не заметить, что он хромает на правую заднюю лапу — а мне ампутировали часть правой ноги.

Вечером я лежу в кровати и в моей голове теснятся мрачные мысли. Хватит лукавить. Наедине с собой, в своей спальне, я все осознаю. Мысли вертятся только вокруг моей потери. Часть меня отрезана, у меня ее больше нет. И эта потеря приносит мне боль. Огромную боль. Шторы опущены, на душе темно. Давно со мной такого не было. Пожалуй, с тех пор, когда я сидел в самолете и думал, что хорошо бы ему упасть.

Из этого состояния меня вытаскивает Нэпал. Он столько раз входил в мою комнату, что я уже и счет потерял. Убедившись, что я не готов вставать, пес понуро выходил. Но в один прекрасный момент он отказывается выходить. Вместо этого Нэпал забирается на кровать и делает кое-что, чего никогда не делал раньше. Опираясь на задние лапы, передними он обхватывает меня за шею. Мой большой черный лабрадор дарит мне самое долгое и крепкое объятие, о котором только может мечтать человек.

Я тоже обнимаю его, цепляясь за него, как за спасение.

Нэпал понял, что нужно сделать нечто из ряда вон выходящее. И сделал это. У моего пса особенная аура. Он так и лучится лаской и добротой. Это сразу видно, стоит ему войти в комнату. Никто никогда не спрашивал меня, не укусит ли он. Чувствуется, что этот пес создан для ласки и не обидит даже мухи.

И сегодня своим объятием он вытянул меня из тьмы к свету.

Глава тридцать вторая

После прекрасного, волшебного объятия Нэпала у меня откуда-то берутся силы на то, чтобы встать и встретить утро. Прошло четыре дня после моей выписки, и мы снова приступаем к тренировкам в зале. Конечно, ампутация означает, что нас ждет куча новых проблем.

Обычно я ездил в гоночной коляске, подогнув ноги, как бы сидя на коленях. Теперь Мелисса должна придумать, как мне ездить, подогнув одну ногу, если другая — культя — будет торчать впереди. Нам приходится привязать культю, чтобы она не билась о край коляски. Кроме того, теперь я хуже держу равновесие, ведь одна половина тела оказывается выше, чем другая. Но при помощи Мелиссы у меня с горем пополам что-то получается. Мы начинаем с отрезка пути в три мили, и я неплохо справляюсь. Если возобновить занятия сейчас, то нет причин отказываться от запланированного участия в Марафоне морской пехоты.

Тренировка заканчивается, и я везу Нэпала к ветеринару. Теперь его хромота еще заметнее. Кажется, мой пес повредил лапу. По мнению ветеринара, собака выглядит крепкой и здоровой, как всегда, но он все равно берет немного крови на анализ. Результат меня просто оглушает. Оказывается, на правой лапе у Нэпала раковая опухоль. Лапу придется ампутировать.

Слава богу, не всю лапу целиком. Опухоль удалось распознать на очень ранней стадии, и ветеринар считает, что вряд ли она перекинется дальше. Вырезать придется лишь крошечный пораженный участок. Но мой пес потеряет частичку своего тела, отражая, как в зеркале, мою потерю. Это происходит с нами почти одновременно.

Меня убивает мысль о том, что у Нэпала рак, что я могу его потерять. Ветеринар утешает меня, говоря, что опухоль обнаружена как раз вовремя и волноваться не о чем. Операцию делают почти сразу. Необходимость отрезать Нэпалу часть лапы причиняет мне почти такую же боль, как моя собственная операция. У меня уже давно такое ощущение, будто мы с моим псом живем одну жизнь на двоих. Вот и доказательство.

Мне звонит Джон Либонати. Он слышал об обеих операциях. Разговор очень грустный. Я делюсь с ним своими страхами: что, если Нэпалу придется потерять половину конечности, как и мне? Я говорю Джону, что даже в этом случае я не откажусь от своей собаки. Пусть она не сможет служить мне, как раньше, но мне и не нужна собака-помощник, мне нужен Нэпал. Только Нэпал.

И все же меня терзает один и тот же вопрос: «Что, если я потеряю его?» Джон — прекрасный слушатель. Он умеет поддерживать. Он говорит, что я переживаю о собаке больше, чем о себе, и это доказывает, как сильно мы любим друг друга. Джон просит меня не волноваться. Основа нашей связи — любовь, и эту связь так просто не разорвать.

Жить с ампутированной голенью оказывается намного тяжелее, чем я думал. Когда я под душем вижу эту культю, к горлу подкатывает тошнота. Ощущение почти такое же, как тогда, когда я впервые столкнулся с параличом. Но теперь у меня есть Нэпал. Он помогает мне пройти через это.

Это становится основной мыслью, которую я вкладываю в свои выступления для СПНВ. Хотя мы оба — я и мой пес — лишились части своего тела, мы не потеряли ни капли веры в свою миссию. В этом бою не имеет значения, большая собака или маленькая. Большое ли у нее сердце — вот что важно.

Вместе с Нэпалом мы набираемся сил после операции и усиленно тренируемся. В спортзале мы знакомимся с женщиной по имени Кэрол Лонг. Она только что ушла на пенсию с высокой должности в компании «Кока-Кола». Завязывается разговор, и Нэпал производит на Кэрол такое впечатление, что она решает стать волонтером-воспитателем щенков. Накануне нашего марафона она как раз получает на воспитание своего первого щенка от СПНВ.

Теперь я езжу на своей коляске так быстро, что продолжать тренировки на оживленных улицах больше нельзя. Это рискованно, ведь Мелисса на своем велосипеде может не успеть вписаться в поворот. Мы отправляемся на техасский гоночный трек. Там можно проехать двадцать миль — четыре круга по пять миль.

Сев на велосипед, Мелисса обнаруживает, что теперь проблемы начались у нее. Она старается изо всех сил, но велосипед практически стоит на месте. После первого круга она полностью измотана. Мы останавливаемся, чтобы осмотреть ее велосипед, и выясняется, что заклинило тормоза. Мелисса проехала пять миль с зажатыми тормозами!

— Я с самого начала это заметил, — дразню я ее. — Я видел, как ты из сил выбиваешься, просто говорить не хотел.

— Какое облегчение! — хохочет Мелисса. — В самом деле, не могла же я до такой степени потерять форму!

Мы разводим колодки и проезжаем вместе остальные три круга. Мелисса объявляет, что мы готовы. Техасский гоночный трек, конечно, лишь проба сил. Марафон морской пехоты — совсем другое дело. Но мы в наилучшей форме, насколько это возможно.

Прямо перед марафоном мы летим в Вашингтон. В мою команду входят Мелисса, Билл Стендер — бывший моряк, хозяин спортзала, — и его жена Триша. Накануне пробега мы изучаем карту и ландшафт. Билл, Триша и Мелисса берут напрокат велосипеды и выезжают на разведку перед марафоном. Все проходит так хорошо, что они решают придержать велосипеды до дня гонок. Вообще-то я езжу быстрее, чем большинство людей бегают, особенно если дорога идет под гору. Велосипеды помогут им не отставать и поддерживать меня. Но кажется, что судьба все больше и больше ополчается на нас.

Начинается ураган «Сэнди». Прогнозы обещают тропический шторм и дожди. Двадцать шесть миль толкать коляску в таких условиях — это сущий ад. Но я все равно настроен участвовать. Мелисса берет с собой паек энергетических батончиков и напитков, непромокаемую одежду, запасные перчатки и шины — если вдруг мои спустит. Она упаковывает все это в огромный рюкзак, который будет тащить на себе, сопровождая меня.

Утро марафона серое и мрачное. Нэпала приходится оставить в номере отеля — бежать со мной ему нельзя. Джон Либонати согласился привести его на финишную прямую, чтобы пес мог меня встретить, когда (если) я доберусь. Я ласково прощаюсь с Нэпалом и еду к лифту в своей городской коляске. Мелисса, Билл и Триша идут следом, толкая гоночную коляску. После моего старта они заберут в отеле велосипеды и догонят меня.

Я перебираюсь в гоночную коляску, и Мелисса подвязывает мне правую ногу, закрепив ее в найденном нами оптимальном положении: точно впереди. Я готов к пробегу настолько, насколько это возможно.

С самого старта начинается сущий ад. В лицо хлещет мокрый холодный ветер. Первый отрезок пути, идущий в гору, кажется бесконечным, зато под гору я пролетаю мигом, и от трения рвутся перчатки. Мне нужны запасные, иначе я не смогу прокручивать обручи и поддерживать скорость. Я высматриваю Мелиссу и остальных на нашем первом условленном месте, но там никого нет.

Проехав первые пять миль, я отправляю СМС: «Люди, где вы? Мне срочно нужны перчатки».

Я проезжаю еще две мили и отправляю еще одно СМС, уже нервничая: «Люди, вы где? Мне нужна помощь!»

Проехав в общей сложности десять миль, я чувствую отчаяние. Дождь хлещет сплошной серой завесой. Вода смыла смазку с перчаток и обручей. На одном из подъемов обручи меня уже не слушаются. Еще немного — и я встану намертво.

Я въезжаю на еще более крутой склон. Мышцы на руках и плечах горят огнем. Я почти буксую. Меня обгоняет какой-то бегун. Он предлагает подтолкнуть меня вверх по склону. Я отказываюсь. Либо я все сделаю как положено, либо вообще не буду делать. Если бы только знать, где Мелисса и остальные! Я настроен ехать дальше, один, без помощи. Перчатки снова и снова соскальзывают с мокрых ободов.

Я подползаю к отметке в тринадцать миль. Это почти половина, а моей команды все еще не видно. Понятия не имею, что с ними произошло. Я уже не знаю, могу ли двигаться дальше, но напоминаю себе о собственном обещании: «Полный марафон». Я не даю себе останавливаться, хотя мне отчаянно нужны новые перчатки, спрей для ободов и энергетический напиток. Как ехать дальше, если я не могу удержать обручи? Как заставить мышцы работать, если силы на исходе? Я ведь думал, что моя группа поддержки постоянно будет рядом.

«Приближаюсь к тринадцатой миле. Где вы? Какого х…?» — пишу я.

По-настоящему сильные ругательства — это не мое. Меня ведь называли Чертом, помните? Это сообщение лишь показывает, в каком я отчаянном положении.

Я и не подозреваю, что у моей группы поддержки большие проблемы. Проводив меня на старт, они возвращались в отель за велосипедами, и тут оказалось, что дорога перекрыта из-за сообщения о бомбе. Им пришлось сделать огромный крюк. В итоге они бежали вдоль восьмиполосного шоссе, чтобы попасть в отель. Наконец они добрались и прыгнули на велосипеды, но тут началось самое худшее.

Из-за перекрытых дорог они поехали через болото. Может быть, изначально там был сквер, но в данный момент его по колено залило грязной водой. Ураган «Сэнди» вступил в свои права, и ветер с дождем бушевали вовсю. Ехать на велосипеде через этот потоп было невозможно, поэтому Билл, Триша и Мелисса пошли пешком, таща за собой велосипеды. Они увидели мост, а на нем толпу бегунов. Где-то в хвосте они надеялись найти меня — скрюченного в коляске, измученного, вымокшего до нитки, но продолжающего ехать. Вопрос заключался в том, как подняться с полузатопленного поля на этот мост.

Они увидели дорожку, ведущую к каким-то ступенькам. Но ступеньки почему-то обрывались посреди склона. Последнюю дюжину футов Билл вынужден был ползти на четвереньках. Трише с Мелиссой каким-то образом удалось протолкнуть велосипеды вверх, к Биллу. Он сгрузил их на тротуаре, а потом девочки вскарабкались вверх по склону.

Они оказались на двадцатой миле марафона. В последнем моем сообщении говорилось о том, что я на тринадцатой миле.

Мелисса думала, что я позади них. И она скомандовала Биллу с Тришей ехать к финишу, а сама побежала в противоположном направлении. Теперь кто-то из них точно должен был встретиться со мной.

— Не может быть, чтобы он уехал далеко! — крикнула она. — Мы нужны ему! Ему нужны наши рюкзаки!

В тот момент я как раз приближаюсь к шестнадцатимильной отметке. Ветер хлещет в лицо, пытаясь отбросить меня назад, ледяные струи дождя лупят по обнаженной коже. Я сижу, скорчившись в своей коляске, уже добрых три часа. Боль пронзает спину, как молния. Теперь я понимаю, как далеко назад отбросила меня ампутация. Я никогда не смогу наверстать потерянное время тренировок. Перчатки превратились в лохмотья. Руки и плечи горят, и в то же время я продрог до костей.

Переломный момент. Я уже почти не надеюсь на свою группу поддержки и не знаю, смогу ли ехать дальше. Я смотрю вперед, в серую пелену обжигающего ледяного ветра. Капли дождя барабанят по дороге, как пулеметная очередь. Дорога поднимается к мостику. Еще один чертов холм, а я уже почти не могу удерживать обручи. В водостоке на обочине бурлит грязная вода и с чавканьем исчезает под решеткой канализации, словно насмехаясь надо мной.

«Проехать марафон! Кого я обманывал?»

И тут я вижу! Вижу впереди нечто странное. Какой-то безумец проталкивается через толпу бегунов, в противоположном направлении. Он бежит не туда!

Это женщина. У нее насквозь промокшие светлые волосы и отчаянное выражение лица. Мы одновременно замечаем друг друга.

Редко я чувствовал такую радость от встречи с кем бы то ни было. Мелисса рассыпается в извинениях. Она вынимает из рюкзака ветровку и накидывает на меня. Дает мне новые перчатки. Выливает на ободки уйму спрея. Кормит меня сладким энергетическим гелем. Я жадно глотаю. Мелисса напоминает, что на финише меня ждет мой пес.

Я снова отправляюсь в путь. Мелисса бежит позади, впопыхах рассказывая о приключениях моей команды: ложное сообщение о бомбе, окольные пути, буря, перетаскивание велосипедов вброд через затопленный парк, подъем по склону. Несмотря на все это, я не могу удержаться от смеха. Но и сам я рассказываю, что мне было очень тяжело. Местность оказалась более холмистой, чем мы думали, а уж из-за погоды и вовсе начался сущий ад. Последние несколько миль я еду против ветра, а ехать в коляске против ветра намного тяжелее, чем бежать, потому что коляска — это дополнительный вес.

Последние шесть миль Мелисса пробегает со мной. На двадцать третьей миле к нам присоединяются Билл и Триша. Они очень мне помогают. Ветер и дождь усиливаются до предела, но Билл неустанно выкрикивает слова поддержки. Толпа бегунов выстраивается вдоль дороги, и слова Билла побуждают их приветствовать меня:

— Ветеран-инвалид приближается к финишу! Ветеран-инвалид приближается к финишу!

Крики и аплодисменты придают мне сил. Последняя миля — сущий ад. Это подъем в гору. Дорога неровная, ехать тяжело, но толпа неистовствует, видя, как я ползу к финишу.

Это помогает мне держаться, и откуда-то берутся силы, чтобы преодолеть последние ярды. Пересекая финишную прямую, я расправляю плечи. Все! Мне на шею вешают медаль. Кто-то набрасывает на меня фирменный водонепроницаемый плащ Марафона морской пехоты, потому что меня бьет озноб от холода и усталости. Я едва не отключаюсь.

Боль накатывает волной. Мелисса понимает, как мне тяжело. Редко мне бывало настолько плохо. Я больше пяти часов просидел скрючившись в коляске, и спина болит просто неимоверно. Чтобы не потерять сознание, мне приходится выползти из коляски и распластаться на животе. На финише есть палатка для оказания медицинской помощи, но у меня нет сил перелезть на койку. Кажется, медики не понимают, что со мной делать.

— Положите его на носилки! — кричит Мелисса. — На носилки!

Я оказываюсь на носилках, потом на койке, и Мелисса прикладывает к моей спине лед. Медленно, мучительно медленно волны боли начинают отступать, и в голове у меня немного проясняется. Я лежу и думаю: «Я сделал это. Проехал марафон». Я не пробежал его, как говорил когда-то. Но был настолько близок к выполнению обещания, насколько это в принципе возможно. «Вы никогда не сможете снова ходить. Вам никогда не видать марафона». А я это сделал.

Я просматриваю свои занесенные в компьютер результаты по каждой миле. Некоторые мили я проехал меньше чем за четыре минуты. Когда ветер дул в спину, можно было не напрягать руки, меня и так подталкивало. Но на самых трудных участках, вверх по склону и навстречу ветру, я проезжал милю за тринадцать минут. Обычная ходьба и то быстрее.

Меня находит Джон Либонати и сообщает хорошую новость: я прибыл пятым из всех колясочников. Учитывая обстоятельства, это почти чудо. Мы празднуем. Радуемся простому факту, что мне удалось обуть скептиков. Почти все говорили, что с ампутированной ногой невозможно проехать марафон, но мои родители всегда в меня верили, и сыновья, конечно, тоже. Джон с Мелиссой поддерживали меня на сто процентов. Без их помощи мне бы это ни за что не удалось.

Но главное, мне не удалось бы это без моего Нэпала — так я им говорю. Милая морда оказывается у моего лица. Я лежу на койке, изнуренный и терзаемый болью, у меня на спине мешочки со льдом, а мой пес говорит мне: «Я знал, что ты сможешь. Знал. Мы сделали это вместе. У нас все получилось».

Я оглядываюсь на все, чего добился с тех пор, как получил травмы, и понимаю, что он прав: у нас все получилось. Я снова ходил. Я прошел целых двести пятьдесят шагов. Ездил на лошади. Научился плавать с аквалангом. Участвовал в Играх воинов и, по правде говоря, кое-что сделал для своей команды. А теперь я проехал марафон. Кажется, в списке моих желаний осталось только одно, самое волнующее: прыгнуть с парашютом.

Но думаю, что кое-что все же невозможно и останется таким навсегда.

Глава тридцать третья

В тот вечер у нас праздничный ужин. Джон Либонати говорит нечто очень трогательное. Он начал писать книгу для детей. Основная идея в том, что собаки абсолютно все понимают (пусть даже большинство людей в это и не верят). Собаки знают, что их жизнь коротка (десять-пятнадцать лет) — и поэтому нужно взять от нее все. Вот почему они всегда счастливы и полны любви и желания играть.

— Я хочу на примере собак научить этому и людей. Детей, — объясняет Джон. — Собаки очень верные. Они всегда вам рады. Даже если вы уйдете всего на пять минут, они будут вне себя от счастья, когда увидят вас снова. Собаки становятся злыми лишь тогда, когда их учат этому люди. Они способны радоваться даже мелочам. А Нэпал — живое воплощение всего этого.

Мой пес лежит под столом — ему необходима сиеста. Он снимал мою боль после марафона и теперь полностью обессилен.

— Им не нужна роскошь, — продолжает Джон. — Они понимают, что их жизнь очень коротка, и поэтому стараются пережить как можно больше моментов, наполненных любовью, верностью и счастьем. У нас, людей, впереди целые десятилетия. Мы не ценим жизнь. Мы становимся мелочными и забываем о том, что по-настоящему важно. О счастье, верности и помощи другим. А собаки всегда помнят об этом. Мы очень многому можем у них научиться. — Улыбнувшись мне, он заглядывает под стол. — Меня вдохновил на это Нэпал.

Вот это человек! Кажется, он сумел выразить волшебство собак несколькими отточенными фразами. А еще Джон организовал нашу с Нэпалом поездку в Белый дом.

Я несколько дней восстанавливаю силы после марафона. У меня появляется время заняться Нэпалом. Я тщательно чищу ему зубы собачьей пастой (которая так мерзко пахнет), протираю уши ваткой, купаю и вычесываю его, пока его шерсть не начинает сиять. У меня вошло в привычку раз в месяц отправлять Нэпала в PetSmart на полный комплекс процедур, но его не спешат возвращать. «Можно он побудет у нас еще немного? Пожа-а-алуйста!» Люди не хотят расставаться с моим псом.

Я привел Нэпала в порядок и понимаю, что мы готовы. На работе у Джона Либонати есть старинная пословица: «С Секретной службы не уходят». И Джон яркое тому подтверждение.

К Белому дому нас привозит лимузин. Он влетает в ворота и высаживает нас у входа в западное крыло здания. На каждом шагу агенты Секретной службы смотрят на «удостоверение» моего пса. «О, агент Нэпал, легендарный пес. Теперь он в нашей команде».

Мы надеемся встретиться с президентом Обамой, чтобы поговорить о собаках-помощниках, но у него, к сожалению, слишком плотный график. Это означает, что мы не попадем в Овальный кабинет, а мне всегда так хотелось там побывать.

Я командую Нэпалу подтащить мою коляску к столбикам заграждения. Приподняв ногу с коляски, ставлю ее за ограждение. Теперь никто не сможет сказать, будто я не переступал порог Овального кабинета.

Один из сопровождающих нас агентов говорит, что и Нэпалу нужно оказать эту честь:

— Черт возьми, ваш пес должен побывать в Овальном кабинете! Иначе нельзя.

Я «случайно» роняю ключи по ту сторону ленты. Нэпал пулей пролетает под лентой, хватает ключи и бросает их мне на колени. Он так неистово машет хвостом, что едва не сносит столбики заграждения. Теперь моя собака переступила порог Овального кабинета, совсем как я.

Думаю, Нэпалу мешает быть идеальным псом- помощником лишь одно: он очень привередливо выбирает места для туалета. Собаки в СПНВ должны ходить в туалет на любой поверхности, по команде. Псам-помощникам иногда приходится работать в таких местах, где нет деревьев или травы, поэтому их приучают к щебню и гудрону.

Но Нэпал этого терпеть не может. Он стойко держится, пока не находит пятачок, заросший травой. Для собаки-помощника это может считаться недостатком, потому что означает большие неудобства для ее подопечного. Кроме того, собак-помощников обучают очень быстро есть, чтобы хозяину не приходилось ждать. Еду Нэпал глотает без проблем. Но вот в том, что касается туалета…

Для такой собаки Вашингтон не лучшее место, а Белый дом и подавно. Чувствуя, что Нэпалу нужно в туалет, я говорю об этом агентам Секретной службы и спрашиваю, где нам найти клочок травы.

Они переглядываются, в глазах у них пляшут веселые чертики.

— Розовый сад в вашем распоряжении.

— Вы шутите?

— Нет, сэр. — Они кивают на двери, ведущие в знаменитый Розовый сад. — Агент Нэпал может свободно пользоваться Розовым садом для большой и малой нужды.

Вот так Нэпал становится одной из немногих собак — пожалуй, единственной, — которая входит в Розовый сад с такой целью. Думаю, для моего четвероногого спутника это невиданная честь. А в конце экскурсии, нажав носом кнопку для людей с инвалидностью, Нэпал еще и открывает дверь знаменитого зала брифингов, где президент встречается с журналистами. Жаль, что нам так и не удалось увидеть президента и перекинуться с ним словечком о собаках-помощниках, но в Вашингтоне все равно потрясающе!

Билл, Триша, Мелисса и я прощаемся с Джоном до следующего раза. Нэпал целует и обнимает его. Мы летим в Даллас/Форт-Уэрт с осознанием того, что я сделал нечто невероятное: проехал марафон.

Вернувшись в Мак-Кинни, мы отправляемся в наше любимое заведение, ирландский паб Delaney’s, и до поздней ночи празднуем. Нэпал здесь такой частый гость, что большинство посетителей узнают его.

Уезжаем мы поздно. Я еду в своей коляске на стоянку для людей с инвалидностью, и тут мимо проносится какой-то недоумок на пикапе. Скорость — миль пятьдесят, он нас чуть не сбил.

— Эй, ограничение скорости не для тебя, что ли? — кричу я. — Притормози!

Пикап тут же останавливается. В воздухе разносится запах паленой резины. Парень задним ходом направляет машину к нам. К счастью, у меня есть союзники — трое парней из паба. Мистер Задира вылетает из машины и начинает переругиваться с моими друзьями. От него несет алкоголем. На пассажирском сиденье съежилась какая-то несчастная женщина.

Дело идет к драке, и я решаю вмешаться:

— Это я сказал тебе притормозить, потому что ты чуть не задавил моего пса!

Я надеюсь разрядить обстановку. Никто ведь не набросится на парня в инвалидной коляске, правда? Поэтому, когда он напускается на меня, я просто глазам своим не верю. Из него так и летят мерзости. Он словно не в себе. Мои друзья начинают его теснить, и он в конце концов прыгает в машину и уезжает.

Я прошу парней побыть на улице, пока мы с Нэпалом не доберемся до машины. Сев за руль, я успеваю проехать совсем немного — загорается красный свет. Я останавливаюсь и слышу позади визг тормозов. Я точно знаю, что это мистер Задира. Он подстерегал меня в одном из соседних переулков.

Хлопнув дверцей, он выходит и тяжелой поступью идет к моей машине. Просунув руку в окно, пытается открыть дверцу. Если ему это удастся и он вытащит меня из машины, мне конец. Нэпал на заднем сиденье, он ошарашен. У меня есть лишь доли секунды. Я должен решить, что делать.

Я отклоняюсь назад насколько могу. Удерживаю левой рукой дверцу и, опираясь на нее, правой бью мистера Задиру в нос. Он явно не ожидал, что его ударит парень-колясочник! Я луплю его изо всех сил, накопленных во время подготовки к марафону. Мистер Задира, спотыкаясь, пятится от моей машины, и я жму на газ. Я еду на красный свет, но уже три часа утра и улицы пусты. Я петляю вокруг своего района, чтобы убедиться в том, что он отстал, потом подъезжаю к своему дому и глушу двигатель. Мой пульс еще долго бьется лихорадочными толчками.

Но хорошего гораздо больше, чем плохого. На деньги спонсоров мне покупают мини-фургон с крюком и лебедкой в кузове. Теперь нет необходимости каждый раз разбирать и собирать коляску — ее можно загружать и выгружать в готовом к использованию виде. А еще там есть тент, который можно опускать и поднимать, проветривая машину, чтобы водительское кресло не намокало от пота. Покупку машины профинансировали нефтяная компания Pennzoil, владелец гоночной команды Роджер Пеншке и организация «Парализованные ветераны Америки». Я безмерно благодарен за их щедрый подарок.

Я направляюсь на гонки NАSСКАR (Национальной ассоциации гонок серийных автомобилей) в столицу Аризоны, город Финикс, чтобы забрать свою новую машину и дать несколько интервью. Я еду на ней домой, чтобы показать мальчикам. Мы останавливаемся перед домом, и Нэпал издает свое раскатистое «АРРРРУУУФФ», сообщая о нашем прибытии: «Вот наша новая тачка». Высыпав на улицу, сыновья любуются красивыми линиями машины и выдвижной лебедкой для коляски. Я понимаю, чем заняты лихорадочно работающие мозги мальчишек: лето не за горами.

— А куда мы поедем на каникулах? — выпаливает Остин. — Нам ведь все дороги открыты.

— В Скалистые горы! — предлагает Блейк. — Будем жить в палатках!

Мы уже много раз об этом говорили, и мне постоянно приходится остужать пыл мальчишек, хотя я меньше всего хочу их расстраивать. Скалистые горы — прекрасная идея, и я никогда не ходил в поход с сыновьями — по крайней мере, в таком возрасте, чтобы им что-то запомнилось. Но, к сожалению, пока у меня нет такой возможности.

— Ребята, простите. Не забывайте о моей коляске. Я не могу ездить по камням и неровной поверхности.

— Тогда поехали во Флориду! — говорит Остин. — На пляж!

Я чувствую себя законченным занудой, отвечая:

— Не могу. Моя коляска не проедет по песку.

Машина от Pennzoil просто чудесна. Она очень облегчит нам жизнь. Но она может возить лишь прикованного к инвалидной коляске отца.

Вскоре после поездки в Белый дом у нас в штате выборы. Мы с Нэпалом едем голосовать. Ярко светит солнце, и я надеваю темные очки. Нэпал рядом со мной, как всегда. Я пристраиваюсь в хвост очереди, но женщина-ассистентка отзывает меня в сторону.

— Как хорошо, что вы приехали, — говорит она. — У нас новейшее оборудование для голосования, никогда еще не использовавшееся. Следуйте за мной, пожалуйста.

Мне это кажется странным, ведь передо мной в очереди много избирателей, но я следую за ней. Она открывает дверь в новенькую кабинку.

— Вот сюда. Кабинка в вашем распоряжении.

Внутри механизм, который позволяет людям голосовать с помощью шрифта Брайля. Кажется, женщина подумала, что я слепой, хотя я ехал за ней по всей территории избирательного участка. Но с Нэпалом я научился не переживать из-за пустяков. К тому же я напоминаю себе, что она не имела в виду ничего плохого.

— Э-э-э, знаете, я не владею шрифтом Брайля, — говорю я. — И мой пес тоже, — пытаюсь я пошутить.

Мы с Нэпалом вместе уже три года. Теперь я научился смеяться над большинством проявлений идиотизма и предвзятости, с которыми мы сталкиваемся. Я потерял счет случаям, когда вылезал из машины, а меня спрашивали: «Это ваш пес-поводырь?» Получается, люди думают, будто я слепой, но каким-то образом вожу машину… «Да, и он очень крут, — неизменно отвечаю я. — Всего за неделю научился водить».

Вскоре после случая со шрифтом Брайля мне поднимают настроение два телефонных звонка. Один — из СПНВ. Мне говорят, что пес по кличке Джейсон Морган успешно занимается со своим воспитателем. Выпускной запланирован на День ветеранов в 2014 году, и меня спрашивают, смогу ли я произнести речь. Второй звонок — от ветерана по имени Дана Боуман. У Даны ампутированы обе ноги, и он тоже служил в спецподразделении. Он основал некоммерческую организацию «HALO-Свобода» и приглашает меня на мероприятие в город Минерал-Уэллс, расположенный на западе Техаса, чтобы я рассказал о собаках-помощниках и СПНВ. Будет охота на кабана с вертолета и другие развлечения.

Дикие кабаны — настоящий бич Техаса. Они опустошают фермерские угодья и невозделанные земли. Их популяцию невозможно держать под контролем. Кабаны размножаются так быстро, что их количество удваивается каждые несколько лет. У кабанихи рождается примерно двадцать четыре поросенка в год. Количество кабанов просто астрономическое. Прореживать популяцию — единственный способ хоть как-то с ней справляться.

Наше с Нэпалом выступление на мероприятии «HALO-Свобода» проходит очень успешно. Утром предстоит большое событие — охота на кабанов. Я тут же спрашиваю, нельзя ли моему старшему сыну полететь со мной. Дана Боуман говорит, что его с удовольствием возьмут, если будет место. Я прошу Джоанну внести это в наше расписание.

Я звоню Блейку и велю хорошенько подготовиться: мы едем на охоту. На полученной от спонсоров машине я проделываю двухчасовой путь домой, забираю не помнящего себя от восторга Блейка, и мы возвращаемся в Минерал-Уэллс, оставив Остина и Гранта под присмотром Карлы, которая любезно согласилась нам помочь. Я хотел бы взять с собой всех троих мальчиков, но в вертолете просто нет места.

Хотя мы приезжаем в Минерал-Уэллс затемно, долгая дорога оправдывает себя. Следующий день подарит нам с сыном много прекрасных воспоминаний.

Во время службы в вертолетном десантном отряде АПСН меня учили стрелять с воздуха.

Это совсем непросто. Целиться нужно не прямо в объект, а чуть дальше, чтобы учитывать движение вертолета вперед. Вылеты начинаются рано утром, но мы с Блейком пока ждем: я не хочу, чтобы мой сын занял место, предназначенное для какого-нибудь раненого бойца. Мы договариваемся, что полетим последними, но потом оказывается, что нужно место для съемочной группы, и участие Блейка в охоте приходится отложить.

Вертолет взлетает, и я вижу кабана. Я рассуждаю так: чем быстрее я его подстрелю, тем раньше съемочная группа получит материал и пилот сможет вернуться, чтобы я взял на борт Блейка.

Я стреляю в кабана семь раз, и он падает. Оператор снимает через люк, выглядывая из-за моего плеча. Многие раненые бойцы, летевшие до меня, никогда не стреляли из вертолета по движущейся мишени, и им долго не удавалось подстрелить кабана, а мы сделали это вдвое быстрее обычного.

Оказывается, пилот — бывший боец АПСН. Он увидел нашивки на моей коляске и понял, что мой сын не смог полететь вместе со мной. Он садится и что-то объясняет людям снаружи. Я вижу, как Блейк спешит к нам, и вот он уже забирается в вертолет.

— Смотри, чтобы твой сын не выпал, — говорит пилот, ткнув в нас пальцем. — Покажем ему, на что способны в АПСН!

Как хорошо! Я очень хотел, чтобы Блейк полетал на вертолете.

Мы поднимаемся в воздух, и пилот устраивает нам незабываемый полет. Он летит так низко, что взбивает пыль, проносясь над кустами и петляя между деревьями. Для Блейка этот полет намного лучше, чем тот, во время которого я подстрелил кабана.

— Мы петляем между деревьями, сливаясь с листвой! — кричу я ему. — Точно так же мы летали во время операций в Эквадоре — очень низко, чтобы плохие парни не могли нас заметить. Круто, скажи?

Для нас после охоты устраивают игру в гольф. До получения травм это был мой основной вид спорта. С тех пор у меня не было возможности играть. Дана все уладил: у нас коляски-внедорожники с моторами и гидравликой, которые могут поднять тебя на ноги. И мне удается «стоять» и играть в гольф впервые с тех пор, как меня парализовало.

Нэпал упорно пытается приносить мне мяч, но все равно я очень рад, что он здесь. Игру в гольф спонсировал известный человек, бывший президент, Джордж Буш-младший. Думаю, ничего удивительного в том, что он поддается соблазну поздороваться с моим псом. И пока он гладит Нэпала, я, пользуясь случаем, рассказываю об СПНВ и о возможностях собак-помощников.

На торжественном завершении мероприятия меня ждет сюрприз. Бывшие пилоты вертолетов «Хьюи» основали некоммерческую организацию Американский фонд «Хьюи 091» (теперь это «Корпус независимости»). Организация дарит мне коляску-внедорожник с электромотором. Она выкрашена камуфляжной краской. Привод на все четыре колеса, большие плотные шины и даже фары!

Эта коляска обещает абсолютную свободу человеку, который не может ходить. Она дает возможность передвигаться по любым поверхностям — по камням, гальке, песку, траве.

Я просто потрясен, когда Боуман вручает эту коляску самому счастливому в мире ветерану-инвалиду — мне.

Глава тридцать четвертая

Суть организации «HALO-Свобода» воплощена в слогане «Не ограничения, а возможности». Эту фразу я часто употребляю в своих выступлениях: «Моя жизнь по-настоящему изменилась тогда, когда я начал думать не об ограничениях, а о возможностях». Она стала моей фирменной.

Подаренная мне коляска-внедорожник в разы увеличила мои возможности. Теперь мы с мальчиками получили свободу, которой нам так давно не хватало. Сам я никогда не смог бы позволить себе такую покупку. Двадцать пять тысяч долларов — неподъемная для меня цена, а Управление по делам ветеранов не предоставляет такие коляски (они считаются роскошью).

Мы с Блейком прощаемся со всеми, но дольше всего длится прощание у Нэпала. Там тридцать ветеранов с травмами. Сегодня эти люди впервые увидели пса-помощника в деле. Никто из них понятия не имел о таких собаках и не знал об СПНВ. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Когда видишь Нэпала в работе — это потрясающе.

На одного из ребят мой пес производит особое впечатление. Марк Фукарил пострадал от взрывов на Бостонском марафоне. Он даже не участвовал в нем, а просто был зрителем, но в итоге ему пришлось ампутировать одну ногу. Есть опасность потерять и другую. Из всех жертв именно он провел в больнице больше всего времени. Подобно многим, Марк ничего не знал о собаках-помощниках, а уж тем более о том, на что они способны. Он, мягко говоря, не настроен прощаться с Нэпалом.

— Нет, это уже не твой пес. Теперь он мой. Ты не заберешь его домой. Ты никуда его не заберешь. Он останется со мной.

Я смотрю на него.

— Марк, не заставляй меня выбираться из коляски. Потому что если возникнет такая необходимость, я из нее вылезу, и тогда будет жарко.

Я еду домой с сыном и псом, а в фургоне надежно зафиксирована коляска-внедорожник. Жду не дождусь, когда смогу достать ее и вырваться на природу с мальчиками. Но первым делом я думаю о том, что мы сможем поехать на пляж — я мечтал об этом более десяти лет!

Погрузив в машину троих сыновей и коляску, я еду во Флориду на летний отдых. Дорога занимает часов двенадцать, и мы преодолеваем их почти без остановок. Около полуночи мы на месте. Я измучен, но очень воодушевлен. Мне не терпится попасть на пляж. Припарковавшись, я выгружаю коляску, сажусь в нее и еду по чистейшему белому песку. Ночь ясная и лунная, а еще на моей коляске есть фары, чтобы освещать нам путь.

Раньше в такие моменты мне всегда приходилось смотреть издали, как играют мои дети. Я не мог быть рядом с ними. А сейчас в волшебном лунном свете мы перебрасываемся мячом до утра. До восхода я езжу на своем внедорожнике, а мальчишки бегают рядом, кричат и катаются по песку.

Нэпал тоже на седьмом небе от счастья. Моя свобода — это его свобода. Раньше он не мог отойти от меня ни на шаг. А сегодня, когда на воде играют лунные блики, я спускаю его с поводка и он носится по абсолютно безлюдному пляжу. Пес бросается за мячом, пытаясь опередить мальчиков. Я швыряю мяч в воду, подальше, и Нэпал обгоняет их, как черная стрела, рассекающая лунные блики. Он кидается за мячом прямо в воду. Нэпалу нужно освежиться, он разгорячен игрой, но рокочущий хаос волн пугает его. Пес не заходит дальше мелководья, прыгая туда-сюда. Наблюдать за этим так забавно и радостно.

Я люблю моих мальчишек — всех четверых. Наверное, я редко это показываю. Я не из тех, у кого душа нараспашку. Но в эту волшебную ночь на озаренном луной пляже мы настоящая семья, а я — настоящий отец. Не знаю почему, но чувствую, что готов рассказать мальчикам о том, как все это случилось. Я никогда не делился с ними подробностями. Они знали только одно: папа получил травмы на службе.

Они усаживаются, и я рассказываю почти все — по крайней мере, то, что мне удалось собрать из немногих свидетельств и вернувшихся ко мне воспоминаний. Думаю, я хотел защитить мальчиков от неприглядной правды. Я ждал, когда мы все будем готовы с ней смириться. Думаю, время пришло.

Потом мы направляемся в ресторанчик на пляже — мы слышали, что там потрясающая кухня и атмосфера. Есть лишь одна проблема: за столом никак не удается найти место для моей коляски, потому что в зале сплошь длинные скамейки. Я все же кое-как устраиваюсь, проскользнув вдоль скамьи.

Еда действительно потрясающая… Нам пора, и мальчики отправляются за моей коляской, которую мы оставили снаружи. А тем временем парень за соседним столом просит сфотографировать его с семьей и передает мне фотоаппарат. Я фотографирую их.

— А вы не могли бы встать вон туда? — спрашивает он, посмотрев на сделанный снимок. — Чтобы пляж попал в кадр? Было бы просто супер.

— Я бы с удовольствием, но у меня ноги парализованы.

— Да бросьте, приятель, — говорит сосед, думая, что я шучу.

— Нет, вы не поняли, — отвечаю я, пытаясь улыбнуться. — Я езжу в инвалидной коляске. Я не могу ходить.

— Перестаньте! — смеется он. — Шутка себя исчерпала. Идите сфотографируйте нас.

— Приятель, я не могу. У меня нижняя часть тела парализована.

— Всего лишь один снимок!

Возвращаются мальчики с моей коляской.

— Я же говорил, — указываю я на нее, пожимая плечами.

Парень цепенеет.

— Господи! Простите. Простите меня. Я… С виду… Ну, то есть пока вы сидите…

Стараясь успокоить беднягу, я подзываю Нэпала, который до этого тихо и незаметно лежал под столом.

— А вот мой пес-помощник. Его нужно погладить, просто чтобы показать, что инцидент исчерпан.

Теперь я умею не заводиться по пустякам. Мой пес — очень хороший учитель. Я еду по пляжу, возвращая себе частичку потерянного. Каждый день я что-нибудь отвоевываю, а мой верный пес всегда рядом со мной.

Джоанна организовала для нас с Нэпалом выступление в Новом Орлеане. Американская автомобильная ассоциация продает с аукциона мотоцикл «Harley-Davidson», чтобы пожертвовать вырученные деньги СПНВ. Мы с Нэпалом запланировали обычное выступление: я собираюсь говорить о возможностях, а не об ограничениях.

Я рассказываю, как Нэпал изменил мою жизнь. Как я провел в больницах в общей сложности почти три года. А теперь мы с Нэпалом постоянно занимаемся волонтерской работой в «Бейлоре» в отделениях нейро- и кардиохирургии. Я рассказываю, что каждый понедельник с семи утра мы общаемся с пациентами и их родными. Может быть, во время операции семья потеряет любимого человека. Но пока они пребывают в неизвестности, Нэпал может их отвлечь. В этом волшебство моего пса. На это способна лишь такая собака, как Нэпал. Я перечисляю все свои достижения с момента получения травмы и говорю, что не добился бы ничего этого без Нэпала. Я говорю это на каждом выступлении и действительно так думаю.

И вдруг я теряю нить. Я убеждаю себя, что если вдруг забуду, что говорить — если отвлекусь посреди выступления, — то всегда могу закрыть лицо руками и просидеть неподвижно секунд пятнадцать. Никто не шевельнется. Мои выступления эмоциональны, и кто-нибудь всегда плачет.

— Секунду, — говорю я. — Мне сейчас очень больно.

Иногда у меня и в самом деле начинается приступ боли посреди выступления, но чаще всего мне просто нужно вспомнить, что, черт возьми, говорить дальше. Когда меня парализовало, у меня стало хуже с памятью и концентрацией, поэтому пришлось освоить небольшие трюки, чтобы выиграть немного времени, не смущая толпу замерших в ожидании людей.

Напоследок я говорю, что знаменитый Нэпал сейчас им поклонится.

— Вы представляете, насколько он знаменит? Это единственный пес, которому позволили сходить в туалет в Розовом саду!

И я рассказываю о нашем посещении Белого дома. Публика в восторге.

После выступления организатор говорит, что мы просто потрясающие.

— Ваша история и ваш путь невероятны. И ваша с Нэпалом работа очень вдохновляет.

Организатор вносит нас в программу торжественных благотворительных мероприятий на три года вперед.

Мы с Нэпалом едем в Мак-Кинни и наслаждаемся отдыхом. На эти выходные сыновья отправились к Карле. Я хочу, чтобы они проводили как можно больше времени с мамой, им полезно с ней общаться. Под журнальный столик, стоящий перед телевизором, падает моя кроссовка. Я прошу Нэпала помочь мне, но задание оказывается непростым даже для него, потому что столик очень низкий. Пес подбирается то с одной стороны, то с другой и добрых пять минут скребет лапами и возится, прежде чем вытаскивает кроссовку и с гордым видом приносит ее мне.

Я хвалю его и наклоняюсь, чтобы погладить, но он отстраняется и бежит на кухню. Странно. С каких это пор Нэпал стал отказываться от ласки? Может быть, я чем-то обидел его, может быть, я его недостоин? Я знаю, что этот пес — истинное благословение. Может быть, я недостаточно его ценю?

Спустя несколько секунд Нэпал возвращается с пакетиком Cesar Softies в зубах. Мой пес забрался в чулан, нашел на полке свои лакомства и открыл пакетик. А теперь сует его мне: «Вот, вот возьми. Это за то, что я сейчас сделал. Иногда обнимашек мало! Я заслужил Cesar Softies!»

Думаю, мой пес чертовски прав. Я даю ему несколько «лапок», а потом мы валяемся в обнимку на диване чуть ли не до утра. Я думаю о том, что сказал мне Дана Боуман в конце мероприятия «HALO-Свобода». HALO расшифровывается как High Altitude Low Opening. Это означает «затяжной прыжок с раскрытием парашюта на малой высоте» — техника прыжков в элитных спецподразделениях, которая позволяет быстро и незаметно снижаться над целью. Во времена службы я и сам так прыгал.

Дана говорил о своих дальнейших планах — взять получивших травмы бойцов на борт самолета, чтобы они могли выполнить такой прыжок. Он спросил, интересует ли это меня. Я прыгал бы в тандеме, привязанный к парашютисту без инвалидности, и у нас был бы один парашют на двоих. Я ответил, что очень хотел бы этого. Я давно лелею мечту снова прыгнуть с парашютом. И Дана пообещал внести нас с Нэпалом в программу следующего мероприятия.

А еще нас приглашают проехать в автомобиле Скотта Тернера на параде в День ветеранов. Скотт баллотируется от штата Техас в палату представителей и хотел бы видеть нас с Нэпалом на переднем сиденье своей машины с откидным верхом. Сбоку на машине будет надпись «Ветеран ВВС США» и мое имя.

Поставив ноги на задние кресла, Скотт сидит высоко на багажнике, чтобы собравшиеся видели его и могли приветствовать. Он играл в Национальной футбольной лиге, и за «Редскинз», и за «Денвер Бронкос». А еще он пламенный приверженец СПНВ. Но во время парада обнаруживается забавная штука: мы с моим псом производим особое впечатление на толпу. Точнее, как вы уже поняли, впечатление производит скорее мой пес.

Я устроился на переднем сиденье, положив Нэпала себе на колени. Высунув голову и передние лапы в окно, он держит нос по ветру. Выражение его морды преисполнено чувства собственного достоинства: «Я — знаменитый Нэпал. Кто из вас, двуногих, проголосует за меня?»

Толпа приветствует автомобиль аплодисментами. Когда люди замечают моего пса, тут же слышатся долгие охи и ахи. И эти сентиментальные возгласы людей, увидевших нечто невероятно милое, преследуют нас по всему маршруту.

А потом кто-то кричит:

— Я проголосовал бы за этого пса!

Думаю, этого человека нельзя винить. Встреться вы с Нэпалом, может быть, вы бы и в президенты его выдвинули. И это наводит меня на мысль: «Пожалуй, у нас с моей собакой действительно такая интересная жизнь, что хватит на целую книгу».

Мы с англичанином переписываемся по электронке и созваниваемся по скайпу, разрабатывая идеи. Наконец решаем встретиться, чтобы он мог посмотреть на моего пса. Он планирует прилететь в Даллас/Форт-Уэрт через пару месяцев. Это будет в воскресенье, после моего прыжка с парашютом.

Джоанна предлагает поехать с нами на летное поле, чтобы все организовать. А еще к нам присоединяются Кэрол Лонг и Джаз — щенок, которого она воспитывает для СПНВ. Кэрол хочет рассказать об СПНВ. Мои родители тоже приедут. Они ждут не дождутся, когда я прыгну с парашютом. По правде говоря, я тоже. Это действительно очень важное событие. Если мне удастся прыгнуть с парашютом, то все мои большие цели будут достигнуты. Все мои демоны до единого будут побеждены при помощи Нэпала.

В этом году в день прыжка будут вручены три Медали Почета — две участникам войны во Вьетнаме и одна афганцу. Там будет много раненых бойцов, которые, вероятно, ничего не знают о собаках-помощниках и о том, как может измениться их жизнь. Я надеюсь, что благодаря мне кто-нибудь из них запишется в очередь СПНВ.

Миссия продолжается. Поэтому мы здесь.

Глава тридцать пятая

Наступает день затяжного прыжка. Всех предупредили, что я не прыгал более десяти лет, с тех самых пор, когда служил военным метеорологом в Авиационном полку специального назначения и приземлился в эквадорских джунглях.

Я подъезжаю к самолету. Джоанна уже там, с камерой, чтобы заснять все на видео. Ребята вынимают меня из коляски и заносят в самолет через грузовой вход — оттуда мы и будем прыгать, когда самолет поднимется достаточно высоко. Пол, мой партнер по тандему, привязывает меня к себе, и мы готовимся вывалиться из самолета на высоте примерно десять тысяч футов.

Накануне вечером мы много общались, поэтому Пол знает мою историю. Он знает, что у меня хрупкие кости ног и существует большой риск перелома. Но он понимает, почему я очень скучал по прыжкам и почему хочу сейчас рискнуть. Он связывает мне ноги, чтобы во время приземления они держались вместе… и мы готовы.

Мигает зеленый сигнал — можно прыгать. Чтобы ни за что не зацепиться руками, я прижимаю их к туловищу, и Пол выталкивает меня в люк. Мы вместе ныряем в клубящийся вихрь. Я в восторге от того, что делаю невозможное.

Мы камнем летим вниз, ветер ревет в ушах.

Адреналин.

— АААААААА! — кричу я, не помня себя от восторга.

— ДАААААА! — вторит мне Пол.

В свободном падении орешь так, что срываешь голос.

Это даже лучше, чем подсказывала мне память. Адреналин свободного падения и рев ветра вызывают каскад воспоминаний о том, каким я был когда-то. Я не жалею о жизни до инвалидности. И в то же время не пытаюсь отрицать эту жизнь.

Каким-то образом мне удается чувствовать себя цельным.

Пол раскрывает парашют. Только что ветер выл так, что ни слова не было слышно, а теперь вмиг наступают полная тишина и покой. Пол выполняет несколько крутых разворотов, и в конце концов мы оказываемся почти в горизонтальном положении относительно парашюта. Просто безумие. Это страшная перегрузка, и, конечно, я в восторге от каждой секунды. Этот дикий полет к земле оказывается именно таким, как я и мечтал.

Я касаюсь земли. Адреналин просто зашкаливает. Это почти нереальный кайф. Найдя Нэпала, я говорю ему то, что он и так знает: «Мы это сделали. Сделали. Мы взобрались на самую крутую гору, покорили самую высокую вершину».

Я делюсь с Полом и ребятами безумной мыслью, которая только что пришла мне в голову: если я смог прыгнуть в тандеме, то, может быть, смогу прыгнуть и один, в коляске? Признáют ли меня годным к прыжкам, если я в коляске? Тогда я мог бы на таких мероприятиях лететь один в свободном падении, а потом приземляться в своей коляске. Вот это было бы эффектное появление!

Пол говорит, что для этого понадобится коляска особой конструкции, оборудованная амортизаторами и протестированная в аэродинамической трубе. Но он тоже считает, что это было бы круто.

Сегодняшний прыжок снимали на видео. Вечером во время официального приема нам показывают запись. Не помню, что я говорил сразу после прыжка — я столько всего наплел, — но от этого видео слезы подступают к глазам. Здесь мои родственники и друзья. Мы говорим о том, что в последний раз я прыгал более десяти лет назад во время того задания. О том, каково это — ждать годами, мечтая о полете, а теперь наконец осуществить свою мечту.

Нэпал слишком умен, чтобы думать, будто я плачу от горя. Он понимает, что сейчас я счастлив как никогда — если не считать дня нашей встречи. Пес подходит ко мне, чтобы обнять, но почему-то его лапы не отрываются от земли. Со стороны кажется, что он не может поднять свое большое тяжелое тело и запрыгнуть ко мне в коляску. Не похоже на моего сильного как бык лабрадора-шестилетку.

Совсем не похоже.

Позже, в номере отеля, Нэпал кажется необыкновенно усталым. Я звоню ветеринару на личный номер и рассказываю о проблеме. Мы были на консультации две недели назад: у Нэпала никак не проходил кашель. Теперь кашля нет, но почему мой пес так измучен? Ветеринар просит привезти Нэпала на осмотр, как только мы приедем.

На следующее утро мы покидаем отель. В ожидании лифта Нэпал мочится в угол. Просто невероятно. Никогда раньше он не делал ничего подобного. Я устраиваю его в машине, и мы отправляемся домой. Вообще-то мой пес любит ездить на машине. Он сидит выпрямившись, подставив голову потоку воздуха, врывающемуся в приоткрытое окно, и наслаждаясь каждой минутой. Нос по ветру, уши покачиваются.

Но сегодня все не так. Сегодня Нэпал заползает на заднее сиденье и погружается в глубокий-глубокий сон. Мой пес сворачивается калачиком, и мир для него словно умирает. Сидя за рулем, я думаю о своем прыжке и о том, как хорошо было бы прыгнуть в коляске вместе с Нэпалом.

— Что скажешь, малыш? — спрашиваю я. — Ты хотел бы прыгнуть с парашютом?

Никакой реакции. Я смотрю в зеркальце. Мой пес так тихо лежит на заднем сиденье, что я даже не знаю, дышит ли он.

— Нэпал! — окликаю я его.

Никакого ответа.

— Эй, Нэпал! — зову я уже более настойчиво. — Нэпал! Эй, Нэпал! Ты как, приятель?

Ответа по-прежнему нет.

— Нэпал! Нэпал!

Ответа нет.

— НЭПАЛ! ПРОСНИСЬ, ПРИЯТЕЛЬ!

Он наконец дергает головой и сонно приоткрывает один глаз. Слава богу. Но в следующую секунду снова проваливается в сон. Я испугался до смерти, когда подумал было, что Нэпал уже не проснется.

До дома чуть больше часа пути. Я бужу Нэпала, когда мы приезжаем, но ему едва удается самостоятельно выползти из машины. Он никогда таким не был. Позвать на помощь мальчиков я не могу — они на неделю уехали с мамой в Колорадо кататься на лыжах, чтобы я мог спокойно поработать с английским писателем.

Мы добираемся до дома. Нэпал спотыкается. Никогда раньше такого не было. Он словно не может идти ровно и с трудом держится на ногах. А может быть, стал хуже видеть.

Я очень беспокоюсь, но в данный момент мало что могу сделать. Я устал с дороги. За последние двое суток я спал всего несколько часов, и то урывками. Сегодня вечер субботы, а ветеринарная клиника по выходным закрыта. Я еще раз звоню ветеринару, и он просит привезти Нэпала в понедельник с самого утра.

И мы с моим псом вырубаемся, лежа на одной кровати. Спим. Но даже сон теперь какой-то не такой.

Обычно у нас пятнадцатиминутные обнимашки в кровати, а потом Нэпал устраивается поудобнее и ворчит, издавая свой рычаще-лающий зевок: «Я тебя люблю, приятель, но мне тут не очень удобно». Он спрыгивает с кровати и выходит на улицу, в туалет. Потом неслышным шагом возвращается и плюхается на свою подстилку рядом с кроватью. Все дела сделаны, пора на отдых. Это постель Нэпала. Она ему нравится.

Но сегодня все не так. Он всю ночь лежит на моей кровати, очень тесно прижимаясь ко мне, словно ему невыносима даже сама мысль о разлуке. Кажется, мой пес боится.

В определенный момент ко мне снова приходит страх, который я ощущал по дороге домой, когда не мог разбудить Нэпала. Он спит очень крепко и почти не шевелится. Дышит медленно и глубоко, словно всхлипывая, и на миг мне кажется, что его больше нет. Что он угас.

Но почему я так боюсь?

Почему я думаю, что его, моего малыша, преследует смерть?

Мы две недели назад были у ветеринара. Нэпала тщательно обследовали и ничего не нашли. Так почему же теперь, в Мак-Кинни, я лежу без сна и терзаюсь страхом за своего пса?

На следующий день приезжает английский писатель, чтобы поработать над нашей книгой. Он летит из Лондона. Я так радовался, что он наконец увидит Нэпала. Увидит моего пса, от которого все без ума. Но в данный момент я даже не знаю, смогу ли взять Нэпала с собой в аэропорт. Мне не хватит сил затащить его на руках в машину, и он будет явно не в состоянии забраться туда сам.

Утром улучшений не видно. Нэпал не хочет вставать с кровати. Я наполняю миску собачьим кормом, но пес, кажется, не может есть. Он отказывается от еды. Такого прежде никогда не было. Да, у Нэпала нежная пищеварительная система. Если накормить его человеческой едой, ему будет плохо. Несколько раз у него было расстройство желудка.

Но чтобы он отказывался от «Eukanuba» — это немыслимо.

Я вывожу Нэпала в туалет, а потом подзываю к себе, но он не может меня найти. Пес входит в дверь, но словно не видит меня. Я зову его из своей коляски, но он не видит и не слышит меня. Мне приходится подъехать к нему. Жутковатое ощущение от смены ролей. Моя собака всегда заботилась обо мне, а теперь я пытаюсь заботиться о ней.

Все утро Нэпал отдыхает. Спит. Кажется, он не в силах больше ничего делать. Может быть, его просто утомила вся эта суета вокруг моего прыжка? Мой пес играл свою обычную роль представителя СПНВ и справился идеально. Многие раненые бойцы — кажется, даже один из награжденных Медалью Почета — сказали, что подадут заявку на получение собаки СПНВ. Они приняли это решение, увидев Нэпала в действии. Мой пес применил свое волшебство. Может быть, это его и вымотало: он столько отдал другим, что самому ничего не осталось. Но потом я вспоминаю обо всем, что мы уже сделали.

Однажды мы за три дня посетили три города, летая между восточным и западным побережьями. И почти не отдыхали. Нэпал наслаждался каждой минутой. В самолете он сидел рядом со мной — у него было собственное кресло — и смотрел фильмы. Этот пес был рожден для того, чтобы работать, выкладываться на полную и заботиться обо мне. Пожалуй, у него это в крови.

Известно, что обычно из всех собак СПНВ до выпуска доходят лишь тридцать процентов. В роду Нэпала этот показатель составлял семьдесят процентов. Лучших собак просто не существует.

После обеда я еду в аэропорт. Нэпал продолжает спать, поэтому я оставляю его в кровати. Он явно не в состоянии выйти из дома. В аэропорту я паркуюсь не там, где нужно. Я пытаюсь выехать с этого паркинга, но без Нэпала все идет наперекосяк. Я никогда без него не езжу. Мы неразлучны. Да, он включается в работу медленно. Долго раскачивается и бурчит: «Эй, человек, что за спешка? Ты не очень-то прыткий, так что я еще успею тебя догнать».

Но в данный момент я пытаюсь выехать с огромного многоэтажного паркинга и без своего пса-помощника чувствую… растерянность. Как будто мне угрожает опасность. Я уязвим. Лишь теперь, когда Нэпала нет рядом со мной, я понимаю, насколько мы с ним срослись. Нэпал словно часть меня. Моя рука или нога. Часть моего тела и души. Нечто необходимое.

Но сегодня приходится обойтись без него.

Из-за проблем с парковкой я поздно приезжаю к терминалу. К счастью, на паспортном контроле большая очередь, и я предполагаю, что писатель задержался. Навожу справки, и сотрудники аэропорта подтверждают это. Но хотя я и стараюсь спокойно ждать, на сердце у меня тревога.

Появляется писатель. Я сразу узнаю его. Он машет мне, и я машу в ответ, а потом быстро подъезжаю в своей коляске, чтобы приветствовать его. Мы пожимаем друг другу руки.

— Джейсон Морган. Наконец-то тебя пропустили.

— Дэмиен Льюис. Да, это слегка затянулось. Очень рад наконец встретиться с тобой лично.

Я вижу, что он ищет взглядом моего пса. Дэмиен знает, что мы неразлучны.

— Нэпал остался дома. Он сейчас не очень хорошо себя чувствует, пусть отдыхает.

Эти слова как раз в моем стиле. Замалчивание. Ни следа переживаний, которые бушуют во мне. За мной стоят многие поколения Морганов, и все мужчины нашей семьи были такими: сильными и непроницаемыми для внешнего мира. Никогда не показывающими своих страхов. Поэтому я говорю Дэмиену, что Нэпал просто немного устал, хотя на самом деле очень боюсь, что моему псу угрожает опасность. У него нет аппетита. Это очень плохо. Но я не сообщаю об этом парню, приехавшему, чтобы помочь мне написать нашу историю.

У меня очень болит правая нога. Та, половину которой отрезали. Боль прохватывает позвоночник и доходит до головы. Меня словно пронзают острым копьем. Мама уверена, что все обусловлено психологическим состоянием: от тревоги, скручивающей мои внутренности морским узлом, начинаются боли.

Мы едем домой, и я вижу, что Нэпал уже на ногах. Меня это радует. Он подходит поздороваться. Я глажу его, вкладывая в это всю свою любовь. Заглядываю в его миску — к еде он не притрагивался. Я достаю из холодильника сосиску. Хотя я никогда не даю Нэпалу человеческую еду, сейчас особая ситуация. Пытаюсь скормить ему кусочек. Пес его не видит и даже не чует запаха. Я подношу кусочек к самому его носу, и лишь тогда Нэпал начинает есть. Я скармливаю ему целую сосиску, но с каждым кусочком все больше убеждаюсь, что мой пес плохо видит.

Мы с Дэмиеном говорим о Нэпале. Англичанин согласен, что ситуация внушает опасения. Я звоню ветеринару на мобильный. К счастью, он отвечает. Извинившись, что беспокою его в воскресенье вечером, я объясняю ситуацию. Ветеринар предлагает открыть клинику завтра ровно в восемь, чтобы принять Нэпала с самого утра. Я ложусь спать. Нэпал хочет лечь на мою кровать, но мне приходится попросить Дэмиена помочь ему — мой пес не может сам забраться ко мне.

Этой ночью Нэпал снова очень крепко спит, словно впав в кому, и тесно прижимается ко мне, отчаянно пытаясь быть рядом.

Глава тридцать шестая

У Нэпала такое тихое и медленное дыхание, что временами я боюсь, не прекратилось ли оно совсем. Я вспоминаю о том, как сам лежал в коме. Одна мысль об этом очень пугает меня.

Мне страшно до тошноты. Я давно не испытывал такого стресса. Боль отвоевывает свои позиции. Она усиливается в правой ноге, а потом стреляет через позвоночник прямо в мозг. Мою ночь заполняет белый шум и голубой свет телевизора. Это ширма от моих криков и стонов, когда я извиваюсь и корчусь.

Настает утро. Я почти не спал. Я знаю, что не смогу спать, пока Нэпал не выздоровеет. Наши жизни так тесно переплетены, что из-за его загадочной болезни — в чем бы она ни заключалась — я напряжен, словно сжатая пружина.

Дэмиену приходится погрузить Нэпала в машину. Мой пес слишком слаб, чтобы забраться туда самостоятельно, и слишком тяжел, чтобы я мог взять его на руки. Но я же не ради этого приглашал парня из самой Англии! Я хотел, чтобы он посмотрел на чудо-пса Нэпала в действии.

И, что еще хуже, я вижу душевные мучения Нэпала. Он по-прежнему пытается выполнять свою работу, ходить рядом со мной и заботиться обо мне, но в данный момент он на это просто не способен. Вместо этого я испытываю необычное, тревожное чувство. Теперь не Нэпал присматривает за мной, а я за ним. При этом у меня нет возможности заботиться о нем, ведь я прикован к коляске. Нет физических сил. Если бы не Дэмиен, я даже в машину не смог бы его погрузить. Сидя в коляске, никаких особых тяжестей не поднимешь, а тут семидесятифунтовый пес.

Мы приезжаем в клинику за десять минут до открытия. Это LazyPaw, и я всего второй раз привожу сюда Нэпала (мы как раз недавно сменили клинику). Я выступал перед шестиклассниками — эту встречу организовала Аннетт, мамина подруга. Именно Аннетт посоветовала мне перейти в LazyPaw: она сказала, что у них есть опыт работы с собаками СПНВ — многие из них наблюдаются в этой клинике. Мы с Нэпалом приезжали сюда всего один раз, но мне тут очень понравилось.

Мы паркуемся в секции для людей с инвалидностью. Две стильно одетые молодые женщины открывают приемную. Я смотрю на часы. Думаю, настало время узнать плохую новость. Пока я готовлю коляску, Дэмиен вытаскивает моего пса из машины. Нэпал стоит, мрачно повесив голову, а потом, еле переставляя ноги, бредет на свое место рядом со мной.

Я долго глажу и утешаю его:

— Все хорошо, малыш. Ни о чем не беспокойся. Мы тебя вылечим.

Я прошу Дэмиена:

— Ты мог бы надеть на него жилет? Он очень просто застегивается…

Когда Нэпал готов, я еду к пандусу. На миг я останавливаюсь: кажется, моему псу нужно в туалет. Я указываю Нэпалу на выцветшую от зимних холодов траву. В воздухе уже веет весной. Поднимающееся над Мак-Кинни солнце приятно пригревает.

— Поторопись, — командую я. — Давай, малыш, пора в туалет.

Нэпал проходит пару шагов по траве, но едва успевает сойти с тротуара. На моего пса это совсем не похоже.

Я бормочу, обращаясь к Дэмиену и к самому себе:

— Это не похоже на Нэпала. Он всегда ищет хороший клочок травы, а тут едва с тротуара успел сойти.

Одна из девушек-администраторов выглядывает из приемной:

— Как только будете готовы, заходите.

— Мы тут вам газон поливаем, чтобы трава лучше росла, — говорю я, пытаясь объяснить, почему Нэпал остановился прямо у входа.

— Не стесняйтесь, — улыбается она, — газон специально для этого и предназначен.

Нэпал заканчивает, и я веду его внутрь. Он нетвердо держится на ногах и идет медленно. Готов поклясться, что он плохо видит. Мне приходится на каждом шагу направлять его.

Администратор сопровождает нас в простенький смотровой кабинет. Там выложенный коричневой плиткой пол, деревянная скамейка и стеллаж с инструментами. Я останавливаюсь посреди кабинета и наклоняюсь, скорчившись от пожирающей тело боли. Нэпал плюхается на пол. Стоит ему коснуться головой пола, и он погружается в глубокий, похожий на кому сон, такой же, как ночью.

Дэмиен садится. Наши беспокойные взгляды встречаются, а потом мы снова смотрим на Нэпала.

— Мне кажется, у него проблемы со зрением… Ты же видел, как мне пришлось вести его? Что с ним?

— Понятия не имею, — качает головой англичанин. — Но он явно болен. Будем надеяться, что ветеринар все уладит.

Мы ждем.

В дверь тихонько стучат. Входит Брент Билхарц. Мне он кажется высоким. Впрочем, из кресла на колесах все кажутся высокими. На ветеринаре клетчатая рубашка, линялые джинсы и ковбойские сапоги. У него добрые голубые глаза. Брент выглядит абсолютно гармоничным человеком, способным на огромное сочувствие. Он опускается на корточки и треплет уши моего пса.

— Здравствуй, знаменитый Нэпал. Всегда рад тебя видеть.

Он смотрит на меня.

— Джейсон, не ожидал, что мы так скоро встретимся.

— И я не ожидал. Но Нэпалу очень плохо.

Брент на миг задерживает взгляд на незнакомце.

— Это Дэмиен Льюис, — говорю я. — Он писатель. Прилетел из Англии для работы над книгой о нас с Нэпалом. — Я глажу своего пса по голове. — Ты очень нужен нам, приятель. Чтобы мы могли взяться за книгу.

— Вы пишете книгу? — улыбается Брент. — Чудесно. Нэпал достоин того, чтобы о нем написали книгу. — Он начинает прощупывать живот, бедра, шею и голову моего пса. — Как он себя чувствует в последнее время? Плохо?

— Он просто на себя не похож. Как будто измучен. Постоянно спит, причем очень крепко. Натыкается на вещи. Судя по всему, он стал плохо видеть.

Ветеринар прерывает осмотр и идет за фонариком. Он долго светит Нэпалу в глаза, внимательно наблюдая за реакцией.

Выключив фонарик, Брент смотрит на меня.

— На свет он реагирует нормально, моргает, когда нужно. И все же он явно не похож на себя. Это не тот пес, которого вы привозили две недели назад.

Я сижу, сгорбившись в коляске, борясь с болью, которая колет и режет ножом мои внутренности.

— Да. Но если со зрением у него все нормально, почему он плохо ориентируется? Он не может найти еду. А еще я звал его вчера со двора, и похоже было, что он заблудился.

Ветеринар долго молча смотрит на Нэпала.

— Думаю, он изможден и переутомлен. У него просто нет сил на то, чтобы сконцентрироваться и посмотреть, куда он идет.

— Но почему?

— Я не знаю, но мы это выясним. Вы сможете оставить его у нас на пару часов? Мы сделаем анализ крови и несколько рентгеновских снимков, а затем снова встретимся, ладно? И не волнуйтесь. Мы поставим вашу собаку на ноги.

— Спасибо. Я очень благодарен вам. Ведь это же Нэпал.

— Это Нэпал, — кивает ветеринар. — К тому же нам повезло. Сейчас пасхальные каникулы, и местная молодежь приехала домой из колледжей. Многие из них у нас на стажировке. Справляются они намного лучше, чем некоторые постоянные молодые сотрудники! Это я к тому, что недостатка в персонале нет и о Нэпале позаботятся наилучшим образом.

— Чудесно. Он будет очень рад. Знаете, он любит, когда рядом молодежь.

Ветеринар на секунду замирает, ощупывая внутреннюю поверхность задних лап. Несколько долгих секунд он что-то ищет, а потом поднимает взгляд на меня. В его глазах тревога.

— Там что-то есть… Какая-то шишка. Вот здесь. Это у него давно? Вот этот твердый участок под левой задней лапой.

— Не может быть, чтобы давно, — качаю я головой. — Я бы нащупал эту шишку, когда надевал на него жилет. Я бы сразу ее заметил.

— Да, я тоже так подумал, — кивает ветеринар. — И я нащупал бы ее две недели назад. Я ни за что не пропустил бы ее. Получается, она появилась совсем недавно…

Меня еще сильнее скручивает в коляске. Я прикрываю живот руками; боль прошивает спину, словно удары молний.

— Да, получается, что она появилась недавно. Я очень рад, что мы обратились в LazyPaw…

Я не знаю, что еще сказать. Поблагодарив Брента, я выезжаю из кабинета. Нэпал пытается встать на ноги. Он все еще намерен сопровождать меня несмотря ни на что. Я прошу его остаться с ветеринаром и хорошо себя вести и обещаю через пару часов вернуться.

Брент уводит Нэпала, но в дверях приостанавливается, наблюдая за моим псом. Тот ступает очень медленно, опустив взгляд и склонив голову так низко, словно она стала слишком тяжелой.

— Он вел себя совсем иначе, когда я видел его две недели назад. Он очень быстро сдал, — говорит Брент, глядя на меня. — Не стану лукавить: меня это беспокоит. — Он делает паузу. — Но через пару часов мы сможем все обсудить.

Они с Нэпалом исчезают за порогом. Я слышу голос Брента:

— Это знаменитый Нэпал! Нам в отделение интенсивной терапии. Анализы крови и…

Дверь закрывается.

Я остаюсь без своего пса, с Дэмиеном, нашим гостем-писателем. Нам нужно убить два часа, и я не знаю, чем заняться. Покинув здание, мы останавливаемся на солнышке.

Я смотрю на Дэмиена.

— Знаешь, мне страшно. Нэпал в таком состоянии… Да еще эти слова ветеринара.

— Да, я понимаю. Тут есть о чем волноваться, но давай просто подождем результатов обследования. Знаешь, что я придумал? Я хочу подарить ветеринару свою книгу. Это был бы красивый жест. Он, кажется, хороший парень.

— Да, отличная мысль. Обязательно подпиши. Брент обрадуется. У тебя ведь в машине есть экземпляр?

Дэмиен отвечает, что есть, и отправляется за книгой. Я остаюсь один и смотрю на плавную линию горизонта. Солнце уже поднялось высоко, оно греет мне лицо, но я еще никогда не чувствовал такого холода и опустошения.

Нэпал всегда наслаждался работой. То, что происходит с ним последние сорок восемь часов, идет вразрез со всей его жизнью. Сейчас он не может работать и страдает от этого. Мучается. Я чувствую его боль, и от этого мне самому очень плохо. Не знаю, что с ним, но молюсь, чтобы Брент все уладил как можно скорее.

Мы уезжаем из LazyPaw, и я по громкой связи звоню маме, рассказывая основное.

— О боже… Господи…

Мама так потрясена, что не может найти слов.

— Целую и люблю тебя, мама, — как всегда, говорю я на прощание.

— Целую, Джейсон. Я люблю тебя. Уверена, что все образуется.

Я нажимаю на отбой.

— Мы с родителями очень близки, — говорю я Дэмиену. — Именно они помогли мне пройти через все испытания. Мои родственники. И Нэпал…

Мы едем домой. Я не могу придумать, куда еще поехать. Мы пытаемся убить время, но обстановка очень напряженная. Ровно через два часа я звоню в LazyPaw. Трубку берет девушка-администратор, и я спрашиваю, что с Нэпалом. Она отвечает, что обследование закончено и диагноз поставлен.

— Это хорошо. Так что с ним?

— Джейсон, вам лучше приехать. Брент хочет лично сказать вам это. Сможете?

— Да… Мы выезжаем.

Я заканчиваю телефонный разговор и смотрю на Дэмиена.

— Они поставили диагноз, но просят, чтобы я приехал лично — тогда мне скажут. — Секундная пауза. — Это ведь плохой знак?

Бедняга явно не знает, что ответить. Он только вчера прилетел. Думал провести несколько дней в приятной компании со мной и моим псом. Мы планировали поехать во Флориду — там есть возможность остановиться в доме возле пляжа. Сидели бы втроем у воды и рассказывали истории. А все вон как обернулось.

Мы молча едем обратно в LazyPaw. Нас ведут в смотровой кабинет. Входит Брент, чрезвычайно бережно ведя за собой на поводке Нэпала.

Мой пес обессиленно плюхается на пол возле моей коляски. Я приветствую его, почесывая за ушами — мне известно, что он это любит, — и приговаривая что-то ободряющее. Но Нэпал, рухнув на пол, почти мгновенно погружается в полудрему.

Брент садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной. Пару секунд мы молчим.

— Джейсон, смягчить эту правду я никак не могу: ситуация тяжелая. — Он бросает взгляд на Дэмиена, который сидит на скамейке у стены. — Я могу говорить? Может быть, вы хотите, чтобы я сказал вам наедине?..

— Нет-нет. Дэмиен приехал сюда, чтобы записать нашу историю, поэтому должен все знать… Если эта книга будет написана… Говорите, прошу вас.

— Как я уже сказал, смягчить эту новость никак нельзя: у Нэпала в теле очень много раковых опухолей. Жить ему осталось несколько недель, если не дней. Даже при полном курсе химиотерапии — к тому же половину этого времени ему пришлось бы провести в клинике. Это особенный, очень особенный пес. Ради него мы можем обойти все ограничения. Но это, пожалуй, все, что мы можем сделать.

Тишина.

Ощущение такое, словно меня лягнула лошадь. И одновременно вонзили нож по самую рукоять точно в центр спины. Меня прошивает болью, которая отрывает мясо от костей, вспарывая нервные окончания. Все тело охвачено огнем. Оно пульсирует болью. Горит. В ушах какой-то страшный рев. Я понятия не имею, что сказать.

— Хотите поговорить с онкологом? — Голос Брента доносится словно издалека, и меня затягивает в какой-то темный ревущий туннель. — Она вряд ли добавит что-то к моим словам, но вдруг вам это поможет? Вы будете знать, что сделали все возможное…

— Онколог? Да, я думаю, если я поговорю с ней, хуже не станет. — Не знаю, откуда берутся эти слова. Говорю не я, а кто-то вместо меня. — Но для меня главное, чтобы Нэпал не страдал.

Брент встает.

— Схожу расшевелю их. Посмотрим, есть ли у них сегодня время.

Он выходит. Меня накрывает боль. Словно со всех сторон — стены бушующего огня, которые отрезают меня от мира. Брент возвращается. Не знаю, долго ли его не было. Я был где-то далеко.

— У них сегодня очень много работы, но они стараются все уладить как можно быстрее, и тогда…

Я смотрю на Брента, и под моим взглядом он замолкает.

— Скажите, что бы вы сделали, случись такое с вашим псом?

Слова падают, как темные камни в пруд. Водное зеркало разлетается вдребезги.

— Что сделал бы я, случись такое с моим псом? — Брент явно не ожидал этого вопроса. — Джейсон, решение тяжело принимать всегда, о какой бы собаке ни шла речь, но Нэпал… Жена говорит, что если мне станет легко принимать решения, то нужно будет бросить эту работу. Должен вам сказать, что он изнурен. Болезнь находится в последней стадии. Вот что мы видим. — Он смотрит на Нэпала, распластавшегося рядом с моей коляской. — Не буду вас обманывать. Он заснул на осмотре, и какое-то время мы, глядя на него, думали: «Господи, неужели мы его потеряли?» Это был очень глубокий сон. Будь это мой пес, я бы его усыпил. Вот что я сделал бы.

Чей-то голос говорит:

— Я просто не хочу, чтобы он страдал.

Кажется, это сказал я.

Брент смотрит на Нэпала.

— Мы могли бы химиотерапией продлить ему жизнь еще на два месяца. Могли бы. Но для него это были бы не лучшие два месяца. Думаю, глядя на него, глядя, как он лежит на полу, все мы знаем, что нужно сделать.

— Мне меньше всего хочется, чтобы он страдал…

Брент смотрит на дверь.

— Какая там погода? Мы могли бы это сделать здесь, но если погода хорошая, то…

— Погода хорошая. Солнечно. Тепло. Нэпал любит лежать на солнце. Очень любит, даже в сильную жару.

— Мы можем выйти на улицу… уложить его на одеяло на солнце.

— Нэпал согласился бы.

— Да, нужно на улицу. Почему нет? Если от этого ему станет хоть чуточку легче… Я сделаю все возможное. На все пойду. Ведь это же Нэпал.

Брент встает и не без труда поднимает пса на ноги.

— Мне придется поставить ему капельницу, а это нелегко, потому что давление у него очень низкое… Я на пару минут.

Когда Брент во второй раз уводит Нэпала, видно, что мой пес хочет остаться. Остаться и служить мне, быть рядом до последнего часа. Но этот час уже настал. Так внезапно. В это невозможно поверить. Он должен был прожить еще лет десять. А сегодня его последний час. Последний час жизни в прекрасном мире, в котором мы — так недолго — были вместе.

Нэпалу всего шесть лет. Как такое могло произойти? Мы столько сделали, но столько всего еще предстояло. Нас ожидала целая жизнь, полная приключений, любви и добрых дел. Мы должны были прийти к стольким людям, меняя их судьбы. И я не могу — просто не могу — хотя бы на миг поверить, что вот-вот потеряю его.

Брент останавливается на пороге, ожидая, пока ассистентка примет у него Нэпала. Это миниатюрная белокурая девушка по имени Бет. На вид ей немногим больше двадцати. Она едва сдерживает слезы, когда берется за поводок.

Брент оборачивается ко мне.

— Его кремируют. Урна будет особенная. Очень особенная. В каталоге нет ничего достойного. У меня есть друг, дизайнер. Я попрошу его что-нибудь придумать. Что-то по- настоящему достойное вашего пса… И вы не волнуйтесь, все это бесплатно. За все, что мы тут сегодня сделали, мы не возьмем ни цента.

Я бормочу слова благодарности.

Выезжаю из клиники. Все кажется мне ненастоящим. Я не знаю, что говорить. У меня мелькает мысль позвонить мальчикам, но они за сотни миль отсюда, отдыхают с мамой. Они не смогут быть здесь, чтобы провести в последний путь пса, которого мы так любили и лелеяли.

Но я думаю, что одно мне все-таки нужно сделать: позвонить Мелиссе. Если кто-то еще и должен быть рядом, когда уйдет Нэпал, так это она. Я набираю ее номер. Не знаю, что я ей говорю. Я лишь понимаю, что Мелисса все бросит и через несколько минут будет с нами.

Мы с Дэмиеном находим освещенный солнцем безветренный клочок земли. У нас просто нет слов. Я вижу, что Дэмиен и сам вынужден сдерживать слезы, хотя знает Нэпала всего один день. Вот так мой пес действует на людей. Не верится, но через несколько секунд Нэпал уйдет.

К нам выходят Брент и Бет. Ей приходится мягко направлять Нэпала по освещенной солнцем жухлой траве. Глаза Бет полны слез, и она смущенно извиняется.

— Простите, — бормочет она, шмыгая носом, — но я сегодня впервые увидела его. Знаменитого Нэпала…

Брент расстилает одеяло на солнце. Дэмиен спрашивает, хочу ли я сфотографироваться в последний раз. «Сфотографироваться в последний раз». Никогда не думал, что настанет такой момент. Я отвечаю, что хочу.

Нэпал мужественно стоит возле моей коляски. Видно, что даже это дается ему с огромным трудом. Я вижу, что напоследок не будет ни ласковых обнимашек, ни крепких объятий. Нэпал едва может стоять, что уж говорить о том, чтобы залезть ко мне в коляску. Я обхватываю его морду ладонями, наклоняюсь к нему и шепчу на ухо ласковые слова, полные любви и нежности. Я говорю, что все будет хорошо:

— Славный мальчик… Храбрец… Уже недолго осталось. Ты такой храбрый… Ты понимаешь это?

Я говорю Нэпалу, что, если существует рай для собак, он обязательно туда попадет. Я обещаю когда-нибудь навестить его там.

Кто-то бежит к нам с парковки. Это Мелисса. Она падает на колени рядом с Нэпалом, отбрасывая назад свои красивые светлые волосы. У нее по щекам текут слезы. Все отступают. Мы втроем обнимаемся, Мелисса одной рукой обхватывает меня, другой моего пса. Нэпал узнаёт ее, и я каким-то образом чувствую, что в свой последний час он рад ее видеть.

Я поднимаю ему голову и на прощание целую в нос.

Мы прощаемся навсегда.

Брент забирает у меня Нэпала и укладывает на одеяло на солнце. Нэпал закрывает глаза. Я знаю, он понимает, что уходит. И я чувствую, что он готов. Он настолько изнурен, что я поражаюсь: как я мог не видеть этого раньше? Похоже, мой пес пытался держаться весь последний отрезок нашего славного пути. Он проводил меня в HALO и смотрел на мой прыжок. И лишь когда задание было выполнено и мы наконец вернулись, позволил себе сдаться.

Бет укладывает Нэпала так, чтобы ветеринар мог ввести иглы. Мой пес до последнего остается таким доверчивым, что не рычит, не скулит и не жалуется.

— Первая игла, — тихо поясняет Брент. — Общая анестезия.

И он вводит иглу.

— Вторая.

Он вводит дополнительную дозу.

Несколько долгих мгновений не слышно ни звука, кроме подавляемых рыданий. Я буквально чувствую, как Нэпал уходит. Еще секунда — и я ощущаю, как его душа — теплая, заботливая, любящая, прекрасная, верная — отлетает. И вот моего друга на всю жизнь, лучшего моего друга, моего сына, моего боевого товарища, существа, с которым я за последние годы провел больше времени, чем с кем бы то ни было — его больше нет.

Брент поворачивается ко мне.

— Все. — Пауза. — Мы тут обо всем позаботимся.

Я не могу найти слов. По лицу катятся слезы. Что тут сказать?

— Давай уберем его, — тихо говорит Брент ассистентке. — Пока тело не начало меняться.

Бет протягивает мне мокрую от слез руку.

— Мне очень жаль. Я так рада встрече с вами, несмотря на…

Она обрывает фразу. «Несмотря на то что мы встретились в день, когда Нэпал ушел».

Они с Брентом заворачивают моего пса в одеяло. В погребальный саван. Поднимают его. Черный блестящий нос — последнее, что я вижу, когда они уносят мою обожаемую собаку.

— Мы обо всем позаботимся, — повторяет Брент, когда они исчезают за углом. — Обо всем позаботимся.

И я верю ему всем сердцем.

Мелисса, рыдая, обнимает меня.

— По крайней мере, Нэпал провел последние дни с ранеными бойцами, — всхлипывает она, — он занимался любимым делом, работал и воодушевлял людей.

— Да. Буквально в пятницу, после встречи с Нэпалом, трое ребят подали заявки на получение собаки-помощника.

Мелисса утирает слезы тыльной стороной ладони.

— Он был как яркая звезда.

Я все еще не могу поверить, что Нэпала больше нет.

Глава тридцать седьмая

Этот день никогда не должен был настать. Один из тех дней, которых просто не должно быть. Родители не должны хоронить детей. Вот что значил для меня Нэпал. Этого никогда не должно было произойти.

Несколько часов после смерти Нэпала — едва ли не самые тяжелые в моей жизни. Я подавлен и измучен болью… Но главное, самое сильное чувство — огромная растерянность. Я знаю, что должен рассказать о смерти Нэпала стольким людям. Я звоню мальчикам в Колорадо. Для них это известие как гром среди ясного неба. Я звоню Джули — она в Мексике на отдыхе, — и она рыдает. Я звоню маме и папе — они раздавлены.

Это случилось так неожиданно. Мы все оглушены. А дальше — огромная сеть фанатов и поклонников Нэпала, но в данный момент я просто не нахожу в себе сил для разговора с большинством из них.

Я звоню еще одному человеку: Джиму Зигфриду.

Он отвечает своим фирменным «Да, что там у тебя?»

Сказать Джиму, что Нэпала больше нет, пожалуй, одна из самых трудных задач в моей жизни. В каком-то смысле это даже тяжелее, чем сказать об этом мальчикам. Мы с Джимом несколько часов разговариваем, вспоминая пса, которого так любили. Нашего пса. Пса, который научил нас обоих надеяться и который так рано нас оставил.

Вечером я езжу в своей коляске по местному магазину сети «Walmart». Никто не замечает меня. Я вернулся туда, откуда начинал, — в чистилище жизни. За каких-нибудь несколько часов я лишился всего, что сделал для меня Нэпал — безграничной радости, надежды, любви и смысла, которыми он наполнил мою жизнь. Именно этого мне будет не хватать в первую очередь: моста, который этот пес перекинул от меня к внешнему миру. К «нормальным» людям. К жизни.

Многие оказываются достаточно внимательными, чтобы задать вопрос: «А где ваша собака? Где Нэпал?»

Меня без него словно не существует. Я не представлял, что могу так скучать. Нэпал был со мной каждый день, каждую секунду. Я страдаю так, будто потерял родного сына.

Той ночью я почти не сплю, а стоит задремать — сразу просыпаюсь, сам не зная почему. На миг я замираю, прислушиваясь. Я жду знакомого перезвона жетончиков на ошейнике у Нэпала: мой пес просыпается вместе со мной и поднимает голову, чтобы убедиться, все ли в порядке. Я зову его. Тишина. И тут я вспоминаю: «Нет больше моего пса». И тогда все это наваливается на меня. «Нэпала больше нет».

Посреди ночи звонит телефон. Я смотрю на определитель номера. Когда просочилась новость о смерти Нэпала, люди просто с ума посходили, а я не могу заставить себя говорить с кем-либо. Но это особенный звонок. От Джона Либонати.

Разговор очень эмоциональный. Мы взрослые мужчины, но не можем сдержать слез. В какой-то момент я начинаю убеждать Джона, что очень важно почтить память Нэпала. Этот пес был лучшим. Должен быть какой-то способ сохранить память об этом потрясающем посланнике СПНВ. Джон обещает мне позаботиться об этом.

Он пытается приободрить меня: недавно выпустился пес, названный в честь меня, Джейсон Морган. Его подарили на День ветеранов инвалиду, участнику войны во Вьетнаме. Джон пытается деликатно намекнуть мне, что в СПНВ захотят подобрать мне новую собаку — ведь без собаки я не могу быть представителем организации. Но кто сможет заменить Нэпала?

Утром я направляюсь в гараж к своей машине и зову Нэпала:

— Эй, приятель, нам пора!..

А потом замолкаю на полуслове. «Нэпала больше нет». Мне приходится снова и снова напоминать себе: «Нэпала больше нет».

Я оказываюсь в больнице: из-за стресса боль настолько усиливается, что без морфия не обойтись. Мне приходит множество сообщений — меня утешают. Поступает масса приглашений выступить с речью и разделить с людьми свое горе. Я вряд ли смогу это сделать. У меня нет слов.

Присутствие Дэмиена помогает мне — кто бы мог подумать. Мы вместе пробираемся сквозь мои воспоминания. Я говорю ему, что у всех событий есть причины. И была причина, по которой он оказался здесь перед смертью Нэпала: эта книга станет данью уважения, прекрасным памятником четвероногому герою, его достойно прожитой жизни. Это будет памятник псу, подарившему мне надежду.

Я не представляю себе лучшего способа увековечить жизнь этого необыкновенного создания, изменившего столько судеб. Я должен рассказать его историю. Чтобы она осталась на этих страницах. День встречи с Нэпалом был воистину потрясающим. Этот пес изменил всю мою жизнь и, скорее всего, попросту спас меня. Он исцелил мою семью. Из нашей любви, из наших особенных отношений родилась моя миссия. Он подарил мне надежду. Главным качеством этого пса была способность надеяться и беззаветно любить.

Мы с Дэмиеном едем к моим родителям. Сидим с мамой, папой и моим братом Джоном и делимся воспоминаниями. Мама приносит огромную пыльную кипу всевозможных памяток. Я и понятия не имел, что она сохранила все до последнего листочка: газетные вырезки, фотографи