Book: Ружье. Сборник



Ружье. Сборник

Эд Макбейн

Десять плюс один

Глава 1

Было чудесное весеннее утро. Мужчина, выходивший из административного здания на Калвер-авеню, думал о своем дне рождения. На следующей неделе ему стукнет сорок пять, а он себя чувствует всего лишь на тридцать пять. Ему казалось, что тронутые сединой виски придают его лицу поистине благородный вид. Внешность у него была все еще впечатляющая, и — слава Богу! — регулярные занятия теннисом помогли ему избавиться от наметившегося было животика. Он решил заняться любовью с женой — прямо в ресторане, где они должны встретиться, — и если потом им запретят и нос показывать к Шрафту, тем хуже для Шрафта.

Пока он обо всем этом размышлял, в чистом весеннем воздухе пролетела пуля. Она буквально ввинтилась в него — злобно, ни на миллиметр не отклонившись от тщательно рассчитанной траектории. Пуля вылетела с крыши дома на другой стороне улицы, пролетела над божьими коровками — автомобилями и муравьями — прохожими, наслаждавшимися весной, долетела до противоположного тротуара, быстрая, смертоносная, и ударила мужчину в лоб.

Он перестал думать, чувствовать — внезапно наступила пустота, — попятился и, пошатнувшись, столкнулся с молодой женщиной в желтом платье. Женщина машинально отстранилась, и он упал навзничь, сложившись, как порванные мехи аккордеона; его тренированные мускулы теннисиста расслабились, и он умер, прежде чем коснулся тротуара. Из отверстия над переносицей, в которое вошла пуля, текла тонкая струйка крови, а из огромного выходного отверстия кровь лилась на тротуар ослепительно ярким красным потоком, еще сохранявшим тепло жизни. Ручеек приближался к молодой женщине. Окаменев от ужаса, она смотрела, как он течет по тротуару, и отодвинулась, лишь когда он почти достиг ее высоких каблуков.

* * *

Детектив Стив Карелла смотрел на лежащее на тротуаре тело. Все-таки странно. Десять минут назад, когда он вышел из комиссариата, мух не было, к тому же в это время года не так жарко. Сейчас, когда он рассматривал мертвеца, весь тротуар был покрыт мухами, тучи мух носились в воздухе, и почти полдюжины их сидело на отверстии во лбу, которое проделала пуля.

— Вы что, не можете его накрыть? — сухо сказал он одному из санитаров.

Тот пожал плечами и вместо ответа пальцем показал на полицейского фотографа, который перезаряжал камеру в тени стоявшей у края тротуара “скорой”.

— Мне нужно сделать его портрет, — сказал фотограф, не поднимая головы.

Карелла отвернулся от трупа. Детектив был высоким, мощным мужчиной — литые мускулы, выступающие скулы, очень коротко постриженные темно-каштановые волосы. Углы карих глаз Кареллы были чуть опущены, что придавало ему несколько восточный, болезненно печальный вид, особенно теперь, когда, обернувшись, он прищурился на солнце.

Карелла подошел к женщине в желтом платье, разговаривавшей с репортерами.

— Попозже, ребята, — сказал он, и странно присмиревшие рядом со смертью журналисты послушно отошли к зевакам, стоявшим за полицейским кордоном.

— Все в порядке? — спросил Карелла.

— Да. О-ля-ля! — сказала она. — О-ля-ля!

— Вы сможете ответить на несколько вопросов?

— Да, конечно. О-ля-ля! Такого я в жизни не видала! Вот мужу-то расскажу!

— Ваша фамилия, миссис?..

— Миссис Ирвинг Грант.

— А имя?

— Лизанна.

— Ваш адрес, миссис Грант?

— Тысяча сто сорок два, Гровер. — Она замолчала, потом добавила: — Это в конце Первой улицы.

— Хорошо, — сказал Карелла, записывая адрес в блокнот.

— Я это говорю, чтоб вы не подумали, будто я живу в пуэрториканском квартале.

— Нет, — ответил Карелла, — я этого не думаю. Вы можете рассказать, что произошло?

— Ну что… я просто шла… Он буквально в меня врезался. — Она слегка пожала плечами. — Потом он упал, я посмотрела и увидела, что из него так и хлещет кровь. О! Клянусь вам, я никогда…

— Как это — “врезался”?

— Ну как… по правде говоря, он сильно стукнул меня, когда пятился…

— Вы хотите сказать, что он был ранен, не так ли? И что он упал на вас, так?

— Откуда я знаю… Ранен? Да, похоже.

— Он покачнулся и сразу упал? Или как?

— Не знаю. Мне ведь было ни к чему. Я только отодвинулась и тут увидала кровь — и поняла, что он ранен.

— Вы слышали выстрел, миссис Грант?

— Нет.

— Вы видели кого-нибудь с оружием?

— С оружием? Нет. С чем-чем? Ружьем? О, нет!

— Вы никого не заметили в окнах дома напротив или на крыше, ничего странного?

— Я не глядела, — ответила миссис Грант. — Я… я видела только его голову.

— Он ничего не успел сказать?

— Ни слова.

— Благодарю вас, миссис Грант, — сказал Карелла. Он улыбнулся ей — резко, но очень любезно — и закрыл блокнот.

— Это все?

— Да, спасибо.

— Но… — У миссис Грант был разочарованный вид. Она пожала плечами.

— Да, миссис Грант?

— Простите, а мне не нужно прийти в суд или…

— Нет, не думаю. Спасибо, миссис Грант, огромное спасибо.

— А! Хорошо… — сказала миссис Грант, разочарованно проводив глазами детектива, который подошел к мертвецу.

Фотограф исполнял вокруг трупа какую-то сложную пантомиму: он делал снимок, менял лампу вспышки, изворачивался, чтобы сделать снимок под другим углом. Санитары беззаботно курили около машины, обсуждая случай трахеотомии, с которым они имели дело накануне.

Карелла подошел к фотографу, собиравшему аппаратуру.

— Все? — спросил он.

— Местечко еще теплое.

— Мне нужно несколько фотографий.

— Сделаем. Кстати, какой это округ?

— Восемьдесят седьмой.

— Хорошо, — сказал фотограф. — На чье имя?

— Карелла. Стив Карелла.

— Завтра они будут у вас. — Фотограф посмотрел на остановившийся у тротуара закрытый автомобиль и улыбнулся: — Глядите-ка, что там такое?

— Ребята из лаборатории. Теперь остается только ждать, пока и они отработают свой номер! Все, что меня сейчас интересует, — имя этого чертова парня!

Глава 2

Имя “этого чертова парня” он узнал, пошарив в его бумажнике. Самое трудное было впереди.

Убит был Энтони Форрест. В водительских правах был указан его адрес — дом 301 по Моррисон-драйв, рост — метр семьдесят восемь, глаза — голубые. В бумажнике лежали шесть кредитных карточек: “Дайнерз Клаб”, “Америкен Экспресс”, “Карт Бланш”, “Галф Ойл Корпорейшн”, “Мобил Ойл” и карточка крупного магазина готового мужского платья. Была там и визитка, на которой стояло его имя, название компании — “Индиан экспорт” и адрес: 580, Калвер-авеню — перед этим домом его и застрелили. На визитной карточке была указана должность — вице-президент и номер телефона компании: Фредерик 7-4100. Кроме того, в бумажнике было множество других карточек и бумажек, пятидолларовая банкнота, сложенная вчетверо и засунутая в водительские права, несомненно на случай штрафа, и еще шестьдесят пять долларов — три банкноты по двадцать и пять долларовых.

В одном из отделений бумажника Карелла обнаружил фотографии. Женщине было около тридцати пяти лет, у нее были живые молодые глаза и белокурые волосы. Улыбка ее сияла сквозь целлофан. Он нашел фотографии троих детей: двоих мальчиков и девочки, таких же светлоглазых и белокурых, как женщина. Мальчишки были в скаутской форме, им было не больше десяти-одиннадцати лет. Девочке было лет пятнадцать-шестнадцать. Их сфотографировали на берегу озера — девочка улыбалась, держа в руке большой надувной мяч в разноцветных полосках. Форрест, стоявший за ее спиной, держал у нее над головой пальцы, сложенные рожками, и смеялся, как мальчишка.

Карелла вздохнул и закрыл бумажник.

У полиции есть странное правило: каждый труп должен быть опознан. Это дает ей возможность утверждать, что разыскивается убийца Джона Смита, а не Джона Доу. Обычно формальное опознание производит один из родственников.

Если верить фотографиям, у Энтони Форреста была жена и трое детей. Значит, кто-то должен пойти к ним домой, подождать, пока ему откроют дверь, посмотреть этой женщине и детям в глаза и сказать, что Энтони Форрест — муж, отец, возлюбленный — умер. И этот кто-то был Стив Карелла.

Девушка, открывшая дверь дома 301 по Моррисон-драйв, была той самой, которую Карелла видел на фотографии — улыбающуюся и с мячом в руках. Но фотография, видимо, была сделана несколько лет назад, теперь девушке было лет девятнадцать-двадцать. Волосы ее немного потемнели, но глаза смотрели так же живо. Она немного смущенно улыбнулась Карелле и вежливо спросила:

— Что вам угодно?

— Мисс Форрест? — спросил Карелла.

— Да.

— Детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата, — сказал он, показывая свой жетон и удостоверение. Он откашлялся. — Могу я видеть вашу мать?

— Ее нет дома, — ответила девушка.

— Не знаете ли, где я могу ее найти?

— Они с отцом хотели встретиться и пообедать в городе. Что случилось?

— Видите ли… — начал Карелла.

И внезапно девушка поняла. Глаза ее расширились, она сделала шаг назад и спросила:

— В чем дело?

— Я могу войти?

— Да, конечно, — сказала девушка. — Но в чем все-таки дело? С ним что-то случилось?

— Мисс… — сказал Карелла. Он заколебался. Он решал, достаточно ли она взрослая, чтобы правильно воспринять то, что он должен ей сказать. И тем не менее он понимал, что нужно разыскать ее мать и сообщить новость ей. — Вы знаете, где они хотели встретиться?

— Да, в ресторане Шрафта. Я не знаю, собирались ли они там обедать или только встретиться. Прошу вас, вы можете мне сказать, в чем все-таки дело?

Карелла долго смотрел на нее, потом тихо сказал:

— Мисс, ваш отец мертв.

Девушка отшатнулась. Потом как-то странно улыбнулась и покачала головой.

— Нет, — сказала она.

— Мне очень жаль, мисс.

— Это, должно быть, ошибка. Они с мамой хотели встретиться, чтобы…

— Я не думаю, что произошла ошибка, мисс Форрест.

— Но… в конце концов, вы-то что об этом знаете? Что произошло?

— Его застрелили.

— Застрелили? Моего отца? Вы шутите?

— Очень жаль, мисс, но я не шучу. Я хотел бы видеть вашу мать. Могу я позвонить?

— Подождите… Нет… то, что вы говорите… это невозможно, вы понимаете? Моего отца зовут Энтони Форрест. Я уверена, что…

Карелла легонько дотронулся до руки девушки.

— Мисс Форрест, — сказал он, — в бумажнике мы нашли документы, удостоверяющие личность. Мы почти на сто процентов уверены, что это ваш отец.

— Значит, у него украли эти бумаги. Так часто случается. Конечно, человек, которого убили, украл у отца бумажник, а вы сделали вывод, что…

— Кто это, Синди? — раздался мальчишеский голос.

— Ничего особенного, Джефф. Все в порядке.

— Я хотел бы позвонить вашей матери, — сказал Карелла.

— Зачем? Вам так нужно и ее встревожить понапрасну? Хорошо, давайте звоните. Но для вас же будет лучше, если вы не ошиблись. В ваших интересах, чтобы этот человек оказался моим отцом. Потому что… для вас же будет лучше не ошибиться. — Глаза ее наполнились слезами. — Телефон в этой комнате. — Проведя его в гостиную, она добавила: — Но я совершенно уверена, что это не мой отец. Не может же мой отец так глупо… позволить себя убить.

Карелла нашел телефон Шрафта в справочнике и снял трубку. Девушка дотронулась до его руки.

— Послушайте, — сказала она, и слезы неудержимо потекли по ее лицу, — послушайте, мама не очень сильный человек. Прошу вас… когда вы ей скажете… прошу вас, сделайте это поосторожнее. Ну, когда вы скажете, что отец умер. Прошу вас.

— Не беспокойтесь, — сказал Карелла и набрал номер.

* * *

Клара Форрест, хрупкая женщина лет под сорок, с мелкими морщинками, сеточкой окружающими ее глаза и губы, ни слова не говоря, поехала с Кареллой в морг. На лице ее появилось то странно замкнутое, почти сердитое выражение, которое бывает у людей, узнавших об ударе, нанесенном смертью. Она молча ждала, пока смотритель вывезет ящик на хорошо смазанных колесиках, потом долго всматривалась в лицо мужа и только один раз кивнула головой. Она поверила в случившееся сразу, как только Карелла сказал ей об этом по телефону. И сейчас, глядя в лицо человека, за которого она в девятнадцать лет вышла замуж, которого она любила с семнадцати лет, которому она родила троих детей, с которым она делила все самое хорошее и самое плохое, глядя в лицо своего мужа, который теперь был только трупом, лежащим в ящике морга, она всего лишь выполняла формальность.

Сердце ее разорвалось в тот момент, когда Карелла заговорил. Все остальное было формальностью.

— Это ваш муж, миссис Форрест? — спросил Карелла.

— Да.

— Его зовут Энтони Форрест?

— Да. — Клара опустила голову. — Теперь мы можем уйти?

Они вышли из огромной гулкой комнаты и остановились в госпитальном коридоре.

— Будет вскрытие? — спросила она.

— Да, миссис.

— Мне это очень не по душе.

— К сожалению, это необходимо.

— Как вы думаете, ему было больно?

— Он должен был скончаться сразу же.

— Слава Богу! — Последовало долгое молчание. — В доме полно стенных часов, у нас их почти дюжина, — сказала Клара.

— Да?

— Он сам их всегда заводил. У некоторых ведь очень тонкий механизм. И потом, эти иностранные часы… такие сложные. Он их заводил каждую неделю по субботам. Все часы. — Она замолчала, устало улыбнулась, снова заговорила: — Я всегда боялась, что это случится. Понимаете, он… Я никогда не умела их заводить.

— Я не совсем вас понимаю, — сказал Карелла.

— А теперь… теперь, когда Тони больше нет… — сказала она глухо. — Кто будет заводить часы? — И заплакала.

Из акта баллистической экспертизы Карелла узнал, что пуля, застрявшая в двери, перед которой стоял Энтони Форрест, и гильза, которую нашли на крыше противоположного дома, были от патрона типа “Ремингтон-308”. В акте говорилось также, что подобные патроны, полностью одеты в металл, а у пули наличествует медная оболочка с шестью насечками и закругленным концом. Весит она 12,4 грамма и нарезана справа налево. Высказывалось предположение, что убийца Форреста пользовался оптическим прицелом, поскольку между крышей и тротуаром, на котором находился Форрест, было около пятидесяти метров.

Карелла прочел акт и попытался действовать как новичок. Он хотел прогнать предчувствие, охватившее его, как только он увидел труп; он надеялся, что, забыв об этом, облегчит себе задачу. Поскольку на первый вызов ответил он, расследование числилось за ним официально. Сотрудники восемьдесят седьмого комиссариата редко работали в постоянных командах. Работа распределялась во многом случайно, хотя на результатах это не сказывалось. Дела доставались тем, у кого было время и необходимая энергия. Хотя шел только апрель, Мейер Мейер уже вернулся из отпуска на замену Берта Клинга. В бригаде было шестнадцать детективов. Карелле доводилось работать с каждым из них, но к Мейеру он испытывал особую симпатию и потому обрадовался, узнав, что тот будет его заместителем.

Странное дело: Мейер сразу же стал действовать так, как наметил Карелла. Он тоже очень постарался не замечать того, что просто бросалось в глаза. Казалось, он был весьма удовлетворен, узнав, что установлены личность убитого, место жительства его семьи, вид пули, убившей его. Им часто приходилось начинать расследование, не имея ни малейшего представления ни об имени, ни об адресе жертвы, ничего не зная о его семье и знакомых. Они согласились, что разыскивают одного, конкретного человека, убившего другого, тоже конкретного человека. Совершенно невозможно распутать все дела об убийствах, но при хорошей дозе терпения, пройдя немало километров пешком и задав нужные вопросы нужным людям, очень часто получаешь желаемые результаты. Они полагали, что человек, которого убили, — это человек, чья смерть кому-то очень нужна.

Им пришлось изменить это мнение. И не позже чем на следующий день.



Глава 3

И снова был ослепительный весенний день.

Рэндольф Норден проснулся в половине восьмого утра по сигналу радиобудильника, который он когда-то купил, подумав, что неплохо просыпаться каждое утро под звуки музыки. Именно поэтому теперь каждое утро Рэндольф Норден слушал дурные новости по радио, которое он купил, чтобы слушать музыку. По его мнению, это было еще одно доказательство того, что мир полон несправедливости.

Он встал, тяжело подошел к окну, приподнял пижамную куртку и поскреб грудь. Он был зол на все на свете: на приемник, на свою жену Мэй, которая была еще в постели и спала как убитая, на детей, которые тоже спали как убитые каждый в своей комнате в другом конце квартиры. Он злился на служанку: хозяином был он, но каждое утро она вставала позже его, и ему приходилось самому готовить себе завтрак. Он поднял штору и открыл окно.

Норден быстро и бесшумно оделся — надел белье, брюки, носки и ботинки, потом пошел в ванную и включил электробритву. Когда он побрился, надел рубашку, повязал галстук, надел пиджак, поставил на стол в кухне стакан фруктового сока и сварил кофе, ему вдруг страшно захотелось очутиться в своем кабинете на Хелл-авеню, чтобы проверить на деле гениальные идеи, пришедшие ему в голову во время бритья. Он залпом проглотил сок и кофе и быстро прошел в другой конец квартиры, где еще лежали в кроватях дети. Джоан уже проснулась; она читала, сидя на кровати.

— Привет, па! — сказала она и снова уткнулась в книгу..

Он поцеловал ее.

— До вечера, хорошо? — сказал он.

Не прерывая чтения, она кивнула. Он вошел в другую комнату, где еще спал Майк, не стал его будить и вернулся к себе, чтобы поцеловать Мэй, которая что-то пробормотала и повернулась на другой бок. Он улыбнулся, взял в прихожей портфель и вышел.

Лифтер встретил его словами:

— Здравствуйте, мистер Норден! Хорошая погода сегодня.

— Отличная, Джордж.

Они молча спустились на первый этаж. Норден вышел из лифта, кивнул лифтеру, пожелавшему ему доброго дня, заглянул в почтовый ящик — машинально, потому что почту не приносили так рано, — открыл входную дверь, вышел на тротуар, посмотрел на небо и снова улыбнулся. И когда он глубоко вдохнул весенний воздух, пуля ударила его в лоб и убила на месте.

Детектив шестьдесят пятого комиссариата, получивший это сообщение, был из тех, кто любит хорошо сделанную работу и старается быть в курсе всего, что происходит в его секторе. Убийства редко случались в этом богатом квартале, и детектив был удивлен, когда патрульный полицейский доложил ему о происшедшем по телефону. Он надел шляпу, сделал знак коллеге, сел в полицейскую машину с лысыми шинами и отправился туда, где на тротуаре лежал мертвый Рэндольф Норден. Детективу не понадобилось много времени, чтобы понять, что убийца стрелял с верхнего этажа одного из зданий, расположенных на другой стороне улицы, — из окна, а может быть, и с крыши. Пуля вошла Нордену в лоб между глаз и вышла в нижней части затылка. Это означало, что стреляли с большой высоты. Детектив был из тех полицейских, которые не любят спихивать свою работу другим. По правде говоря, ему не хотелось упускать расследование настоящего убийства — ведь в этом квартале приходилось заниматься только кражами да уличными драками. Но утром он читал газеты и знал, что накануне на Калвер-авеню был убит некий Энтони Форрест. Однако он решил немного обождать, прежде чем звонить в восемьдесят седьмой комиссариат. Ждать ему пришлось недолго.

Из акта баллистической экспертизы он узнал, что пуля, пробившая голову Нордена и расплющившаяся о тротуар, была от “Ремингтона-308”. Кроме того, в акте указывалось, что данный тип патронов полностью покрыт металлом, а у пули медная оболочка с шестью насечками и закругленным концом, нарезана справа налево и весит 12,4 грамма. К тому же один из экспертов, особенно смышленый, добавил от руки внизу: “Надо позвонить детективу второго класса Стивену Карелле, 87-й комиссариат, Фредерик 7-8024. Занимается похожим случаем, вчерашним убийством. Идентичный патрон, идентичный способ убийства. Дж. Л.”.

Детектив шестьдесят пятого комиссариата прочитал акт экспертизы, потом приписку и, ни к кому в особенности не обращаясь, сказал:

— Он что, считает, что я сам до этого не додумался бы?

Он взял телефон и набрал номер.

Карелла и Мейер старательно отгоняли мысль, что Энтони Форрест вполне мог быть убит каким-то ненормальным — “стрелком с крыш”, так называемым снайпером. Снайпер принадлежит к мало распространенному типу убийц, у которых со снайпером времен воины — стрелком экстракласса — лишь одно общее: метод. Это может быть подросток, обнимающий свой новенький карабин, стреляя по прохожим из окна своей комнаты. Это может быть какой-нибудь господин, решивший стрелять во всех, кто носит красное. Это может быть новый Джек Потрошитель, стреляющий в хорошо сложенную блондинку, идущую по улице. Этот тип может быть настроен против священников, вегетарианцев, евреев, пацифистов, восьмидесятилетних старцев — против кого угодно.

У снайпера, действующего в мирное время, достаточно досуга и для того, чтобы убить, и для того, чтобы исчезнуть. Он спокоен, потому его жертвы обычно безоружны и не подготовлены к акту насилия. За выстрелом почти всегда следует паника, позволяющая ему исчезнуть. Никто не рискует дать отпор. Он оставляет за собой труп и может преспокойно уйти по улице, как самый мирный гражданин.

Карелле и Мейеру совсем не хотелось иметь дело с таким снайпером, но в восемьдесят седьмом комиссариате первыми получили вызов — значит, дело числилось за ними. Это дело было похоже на толстого орущего младенца, подкинутого им под дверь. Если речь действительно шла о снайпере, и если этот снайпер решил уничтожить весь город, дело все равно останется за ними. В городе насчитывалось десять миллионов жителей, любой из них мог быть убийцей. Или следующей жертвой. Как играть в игру, у которой нет правил? Как применять логику к тому, в чем нет логики? Делаешь что можешь. Начинаешь сначала.

— А если это действительно снайпер? — говорил Мейер. — Заметь, все еще может быть по-другому. Пока только двое, Стив. Если хочешь знать мое мнение, этот парень из шестьдесят пятого… Как его зовут?

— Ди Нобиле.

— Вот именно. Мне кажется, он немного поторопился свалить на нас это дело.

— Тот же способ убийства, — сказал Карелла.

— Ну и что?

— Тот же патрон.

— Все люди — двуногие, — сказал Мейер, пробуя себя в софистике. — Значит, все двуногие — люди.

— Ну и что?

— А то, что если двух парней подстрелили с двух разных крыш и сделали это одинаковыми пулями…

— Мейер, я бы много дал за то, чтобы в действительности этих парней угрохала моя тетушка Матильда ради их страховки. Но пока что-то не очень похоже. Скорее можно говорить о заранее выработанном плане.

— Каком плане?

— Ну, сначала самое очевидное: как это сделано и каким оружием.

— Это может быть простым совпадением.

— Хорошо, допустим. Но ведь и все остальное, похоже, тоже совпадает.

— Не рановато ли об этом говорить? — ответил Мейер.

— Ты думаешь? Ну, тогда взгляни. — Карелла взял со своего стола отпечатанный на машинке листок, взглянул на Мейера и начал читать: — “Энтони Форрест, сорок четыре года, трое детей, должность: вице-президент; годовой оклад: сорок семь тысяч долларов; вероисповедание: протестант; голосовал за республиканцев”. Ты слушаешь?

— Продолжай.

– “Рэндольф Норден, сорок шесть лет, двое детей, должность: младший компаньон в адвокатской конторе; годовой оклад: пятьдесят восемь тысяч долларов; протестант; голосовал за республиканцев”.

— И что из этого следует?

— А то, что поменяй имена — и это почти один и тот же человек.

— Не хочешь же ты сказать, что снайпер убивает всех парней, которым за сорок, женатых, с детьми и с хорошей должностью?

— Почему бы и нет?

— Стив, по самому скромному подсчету, таких парней в этом городе сто тысяч.

— Ну и что? Кто тебе сказал, что наш снайпер торопится? У него вся жизнь впереди. Кто знает, может, он решил их всех без исключения перестрелять одного за другим.

— Тогда он чокнутый, — сказал Мейер.

Карелла посмотрел ему в глаза.

— Мейер, — сказал он, — именно поэтому я и надеялся, что это все-таки не снайпер.

— Это же не точно… только потому, что кто-то поторопился сделать вывод…

— Я так не думаю. Он, мне кажется, умный полицейский, который сделал именно тот вывод, который напрашивался. Я думаю, что мы имеем дело именно со снайпером, и надеюсь только, что он еще и не псих в придачу. Так что в наших интересах как можно скорее начать копаться в жизни Нордена и Форреста, чтобы узнать, есть ли у них еще что-то общее. Это мое мнение.

— Только снайпера нам и не хватало.

Глава 4

Президент компании Индиан экспорт”, в которой работал Энтони Форрест, был мужчина лет шестидесяти, начинающий лысеть, несколько полноватый, несколько напыщенный, несколько слишком немец, ростом около метра семидесяти пяти, с плоскими ступнями и выпирающим животом. Мейер Мейер, еврей по национальности, сразу же почувствовал себя неуютно рядом с ним.

Президента звали Людвиг Эттерман. Стоя за своим письменным столом, он олицетворял собою отчаяние.

— Тони был отличным человеком. Не понимаю, как могло произойти подобное, — сказал он. Говорил он с легким немецким акцентом.

— Как долго вы работали вместе, мистер Эттерман? — спросил Карелла.

— Пятнадцать лет. Это большой срок!

— Можете ли вы дать нам некоторые разъяснения?

— Что вы хотите знать?

— Как вы познакомились, чем занимается ваша компания, каковы были функции мистера Форреста.

— Когда мы познакомились, он был представителем одной фирмы, а у меня уже было это дело. Форрест продавал упаковочные материалы одной фабрики в центре города; теперь она уже закрылась. Мы импортировали товары из Индии и рассылали их по всей стране, а значит, нуждались в упаковке. В те времена я почти все мои коробки покупал у Тони. Мы встречались, пожалуй, раза два в месяц.

— Это было почти сразу после войны, не так ли?

— Да.

— Вы не знаете, мистер Форрест воевал?

— Да, — сказал Эттерман. — Он служил в артиллерии. Был ранен в Италии, в одном из боев с немцами. — Эттерман замолчал, потом повернулся к Мейеру и сказал: — Видите ли, я — американский гражданин. Я приехал сюда в девятьсот двенадцатом году. Родители привезли меня еще ребенком. Почти вся моя семья покинула Германию. Некоторые уехали в Индию. Так вот и начался мой бизнес.

— Каков был чин Форреста в армии?

— Кажется, он был капитаном.

— Спасибо. Продолжайте, прошу вас.

— Честное слово, он мне сразу понравился. Что-то в нем было привлекательное. В конце концов, ведь все коробки одинаковы, какая разница, кто их делает. Я покупал у Тони, потому, что он был симпатичным парнем. — Эттерман предложил полицейским сигары и закурил сам. — Единственный мой грех, — сказал он. — Врач утверждает, что они меня убьют, а я ему отвечаю, что хотел бы умереть или в объятиях хорошенькой блондинки, или с сигарой в зубах. — Он захихикал. — Но в моем возрасте приходится довольствоваться сигарой.

— Как мистер Форрест стал вашим сотрудником? — спросил, улыбаясь, Карелла.

— Однажды я спросил, доволен ли он своей работой, а то я бы мог предложить ему кое-что. Мы довольно подробно все обсудили, и он перешел работать ко мне. Тоже в качестве представителя фирмы. Это было пятнадцать лет назад. А умер он вице-президентом.

— Почему вы предложили ему занять эту должность, мистер Эттерман?

— Я же вам сказал: он мне сразу понравился. А еще… — Эттерман покачал головой. — Нет, это неважно.

— Что именно?

— Понимаете… — Эттерман снова покачал головой. — Вы понимаете, я потерял сына. Он был убит на войне.

— Сочувствую вам, — сказал Карелла.

— О, это было уже давно, жизнь продолжается, не так ли? — Он грустно улыбнулся. — Он служил в эскадрилье бомбардировщиков, мой сын. Его самолет сбили над Швейнфуртом тринадцатого апреля сорок четвертого года. Там есть завод подшипников, в этом городе. — Он мотнул головой. — Иногда я спрашиваю себя… — Он замолчал.

Карелла откашлялся.

— Мистер Эттерман, что за человек был Энтони Форрест? Он ладил с сослуживцами? Он…

— Я никогда не встречал человека лучше, — ответил Эттерман. — Все любили его. Я уверен, что только сумасшедший мог его убить.

— Он всегда уходил со службы в одно и то же время?

— Мы закрываемся в пять, — сказал Эттерман. — Обычно мы с Тони еще четверть часика болтали. Да, я думаю, что он всегда уходил между пятью пятнадцатью и половиной шестого.

— У них с женой были хорошие отношения?

— Клара и он были весьма дружной парой.

— А дети? Его дочери должно быть около девятнадцати лет, не так ли?

— Да, так.

— Никаких неприятностей с этой стороны?

— Что вы хотите сказать?

— У детей никогда не было каких-нибудь неприятных историй?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— С полицией, с другими ребятами, дурные знакомства и тому подобное.

— Это отличные малыши, — сказал Эттерман. — Синтия — лучшая в своем классе в лицее. Она получила стипендию университета Рэмси. Мальчики тоже хорошо учатся. Один играет в бейсбол, второй — член клуба “Спорщики”. Нет, дети никогда не доставляли Тони никаких неприятностей.

— Вы знаете что-нибудь о его службе в армии, мистер Эттерман? Тот, кто его убил, отличный стрелок, значит, он может быть бывшим военным. А так как мистер Форрест служил в армии…

— Этого я не знаю, но уверен, что Тони был отличным офицером.

— Он никогда не рассказывал о каких-нибудь ссорах со своими подчиненными, которые могли бы повлечь за собой…

— Он был в армии во время войны. А война давно кончилась. Кто бы мог столько лет хранить злобу?

— Никогда не знаешь, — сказал Карелла. — Мы отрабатываем любую возможность.

— Это, должно быть, ненормальный, — сказал Эттерман. — Только ненормальный…

— Надеюсь, что нет, — ответил Карелла.

Детектива попрощались, поблагодарив Эттермана за то, что он согласился принять их.

* * *

Мэй Норден была сорокатрехлетней, коротко стриженной шатенкой с круглым лицом и очень темными глазами. Они встретились с ней в зале похоронного бюро, где в обитом шелком гробу находилось тело Нордена. Бальзамировщик отлично загримировал лоб в том месте, где его пробила пуля. Нужно было очень пристально всматриваться, чтобы заметить рану. В зале толпились родственники и друзья, и среди них вдова Нордена и двое детей — Джоан и Майк. Майку было восемь лет, Джоан — пять. Оба сидели рядом с гробом на стульях с высокой спинкой, повзрослевшие, растерянные. Мэй Норден была в черном, по ее глазам, хотя и сухим, было видно, что она много плакала. Она вышла с детективами на улицу, и там, стоя на тротуаре, они курили и говорили о ее муже, лежащем на своем шелковом ложе в тихом зале.

— Я не представляю себе, кто мог это сделать, — сказала Мэй. — Я знаю, женам свойственно считать, что всем вокруг нравится их муж, но я долго думала и так и не нашла никого, кто мог бы его ненавидеть. Это правда.

— А его компаньоны, миссис Норден? Он ведь был адвокатом?

— Да.

— Возможно ли, что один из его клиентов…

— Но ведь нужно быть не совсем нормальным, чтобы вот так просто кого-то убить, разве нет?

— Необязательно, — сказал Мейер.

— Даже так? — Она слегка улыбнулась. — Значит, совершенно нормальный человек забрался на крышу и убил моего мужа, когда тот выходил из дома? Так, что ли? Совершенно нормальный?

— Миссис Норден, мы не психиатры. Мы говорим о нормальности с точки зрения закона. Убийца, возможно, и не является душевнобольным в том смысле, как это подразумевает закон.

— Мне наплевать на закон, — резко возразила Мэй. — Тот, кто убивает другого человека, сумасшедший, и мне плевать, что там говорит закон.

— Но ваш муж был адвокатом, не так ли?

— Сегодня я не жена адвоката, а его сорокатрехлетняя вдова.

— Миссис Норден, может быть, вы сможете сообщить некоторые сведения, которые помогли бы найти человека, убившего вашего мужа.

— Какие именно?

— Он каждое утро выходил из дома в одно и то же время?

— Да. В рабочие дни. В субботу и воскресенье он любил поспать.

— Значит, если бы кто-то решил проследить за его передвижениями, то увидел бы, что ваш муж каждое утро уходит на работу в одно и то же время?

— Без сомнения.

— Миссис Норден, ваш муж был ветераном?

— Ветераном? Вы хотите спросить, воевал ли он?

— Да.

— Три года на флоте во время второй мировой войны, — сказала Мэй.

— На флоте? А не в сухопутных войсках?

— На флоте.

— Он был младшим компаньоном в своей фирме?

— Да.

— Что он об этом думал?

— А что он должен был думать? Он был очень доволен.

— Сколько всего было компаньонов, миссис Норден?



— Трое, включая моего мужа.

— Ваш муж был единственным младшим компаньоном?

— Да. Он был моложе остальных.

— Он хорошо с ними ладил?

— Очень хорошо. Он со всеми ладил. Я же вам сказала.

— Значит, никаких недоразумений — ни с тем, ни с другим?

— Никаких.

— Какого рода делами они занимались?

— Их контора бралась за любые дела.

— И уголовные?

— Иногда.

— Вашему мужу случалось защищать преступников?

— Да.

— Сколько раз?

— Три или четыре. Я сейчас не помню. Четыре, мне кажется, с тех пор как он поступил в эту контору.

— Их оправдали или осудили?

— Двоих его клиентов оправдали, а двоих осудили.

— Где сейчас двое осужденных?

— Конечно, в тюрьме.

— Вы помните, как их звали?

— Нет. Но Сэм, конечно, мог бы… Сэм Готлиб, один из компаньонов. Он должен это знать.

— Ваш муж был родом из этого города?

— Да. Он и учился здесь — в школе и на юридическом факультете.

— Какого университета?

— Рэмси.

— Где вы познакомились?

— Мы случайно встретились в зоопарке. Потом стали встречаться и поженились.

— До или после войны?

— Мы поженились в сорок девятом.

— Вы уже были знакомы, когда он служил в армии?

— Нет. Он пошел на флот, прервав учебу в университете. Сдал экзамены по праву уже после демобилизации и почти сразу начал работать. Когда я с ним познакомилась, у него уже была своя контора в Бестауне. У Готлиба и Грэхема он только три года.

— А до этого у него была своя контора?

— Нет. Он работал в нескольких.

— Никаких неприятностей?

— Никаких.

— Там тоже были уголовные дела?

— Да, но я не могу вспомнить…

— Вы можете назвать эти конторы, миссис Норден?

— Не думаете же вы в самом деле, что это один из его осужденных клиентов?

— Мы не знаем, миссис Норден. Сейчас мы почти ничего не знаем. Мы ищем, и ищем очень упорно.

— Я составлю вам список. Вы пойдете со мной? — Она остановилась на пороге похоронного бюро и сказала: — Извините меня. Я была не очень любезна. — Она помолчала и добавила: — Понимаете, я очень любила мужа.

Глава 5

В понедельник тринадцатого апреля, через пять дней после первого убийства, Синтия Форрест явилась к Стиву Карелле. Она поднялась по широким низким ступеням комиссариата, прошла мимо зеленого шара с белыми цифрами “87” и вошла в вестибюль, где прочла надпись, предлагавшую изложить цель визита дежурному сержанту. Она объяснила сержанту Мерчисону, что хочет поговорить с детективом Стивеном Кареллой. Мерчисон спросил ее имя и велел подняться по лестнице. Она пошла в направлении, которое указывали стрелки с надписью “Дежурное помещение детективов”, поднялась по железной лестнице на третий этаж и очутилась в узком коридоре. Она пошла по этому коридору и наткнулась на мужчину в красной спортивной рубашке, прикованного наручниками к скамье, потом остановилась у деревянной перегородки и, встав на цыпочки, оглядела комнату. Заметив шедшего к ней Кареллу, Синтия не удержалась и помахала рукой.

— Здравствуйте, мисс Форрест, — сказал Карелла, улыбаясь. — Заходите, заходите.

Он открыл дверь и провел девушку в свой рабочий кабинет. На ней был белый джемпер и темно-серая юбка, длинные волосы цвета конопли были стянуты на затылке в конский хвост. Она положила книги и тетради на стол, села, закинув ногу на ногу, и натянула юбку на колени.

— Хотите кофе? — спросил Карелла.

— А можно?

— Конечно. Мисколо! — крикнул он. — Принесешь два кофе?

Из глубины секретарской с другого конца коридора до них донесся голос Мисколо:

— Сейчас!

Карелла улыбнулся девушке:

— Чем могу служить, мисс Форрест?

— Меня почти все зовут Синди, — ответила она.

— Хорошо, пусть будет Синди. Итак, Синди?

— Дело в том… Папу похоронили в субботу, вы знаете?

— Да, я знаю.

— Я прочитала в газетах, что еще одного человека убили. — Как вы думаете, это тот же самый?

— Мы не знаем.

— У вас еще нет никакой версии?

— Мы ищем.

— Я спросила моего преподавателя психологии. Видите ли, я посещаю педагогические курсы. Я у него спросила, что он думает об этих убийствах, — сказала Синди, на секунду замолчала, потом снова заговорила: — Это ведь убийца-снайпер, не так ли?

— Может быть. Так что же вам сказал ваш преподаватель психологии?

— Что он не так много знает о снайперах и даже не знает, изучали ли их вообще. Но у него есть несколько собственных соображений по этому поводу.

— Да? И каких же?

— Он считает, что снайперы очень похожи на любителей подглядывать.

— Да что вы?

— Да. Он сказал, что их динамические схемы почти идентичны.

— Как это — “динамические схемы”?

— Реакция на увиденный в детстве акт грехопадения.

— Акт грехопадения?

— Да.

— А что это такое? — наивно спросил Карелла.

Не моргнув глазом Синди ответила:

— Сексуальные отношения между родителями.

— А!

— Мой преподаватель говорит, что подглядывают все дети, но стараются притвориться, что не смотрят. Снайпер — носитель видимого символа: обычно он пользуется оптическим прицелом, он смотрит, оставаясь невидимым, действует и не попадается.

— Понятно, — произнес Карелла.

— Мой преподаватель говорит, что такой человек действует в основном под сильным импульсом сексуальной агрессивности. Его поступок дает ему сексуальный стимул и даже сексуальное удовлетворение. — Синди посмотрела на Кареллу огромными голубыми глазами — детскими и наивными. — Что вы об этом думаете?

— Я? Не знаю.

— Разве у вас нет психологов? — спросила Синди.

— Есть один.

— Так почему вы не спросите у него, что он обо всем этом думает?

— Все это хорошо для телевидения.

— Значит, я ошибалась, думая, что современная полиция хочет докопаться до психологических мотивов, побуждающих преступников к действию. Мои соображения…

— Бросьте, — сказал Карелла. — Вы слишком юны и милы, чтобы обижаться на старого дурня полицейского.

— Я не юная и не милая, а вы не дурень, — возразила Синди.

— Вам девятнадцать лет…

— В июне будет двадцать.

— И почему же вы не милая?

— Потому что я слишком много видела и слышала.

— Что, например?

— Ничего, — сухо ответила она.

— Но мне интересно, Синди.

Синди собрала свои книги и прижала их к груди.

— Мистер Карелла, не забывайте, что мы живем не во времена королевы Виктории.

— Постараюсь. Но, может быть, вы все-таки объясните, что вы хотели всем этим сказать?

— Я хотела сказать, что в наши дни большинство семнадцатилетних уже видели и слышали все, что можно видеть и слышать.

— Ну и скучно же им, должно быть, — сказал Карелла. — А что вы делаете, когда вам исполняется восемнадцать или девятнадцать?

— В девятнадцать, — ледяным тоном ответила Синди, — вы идете к полицейскому, который объявил вам о смерти вашего отца, в надежде рассказать ему кое о чем, чего он, может быть, не знает и что могло бы ему помочь. И вот тогда, как это всегда бывает с так называемыми взрослыми, вы осознаете, что вас даже не слушают. Это разочаровывает.

— Сядьте, Синди. Что вы хотите мне рассказать о снайпере? Если, конечно, это был снайпер.

— Тот, кто стреляет в людей с крыши, может быть только снайпером.

— Необязательно.

— Он убил уже двоих одним способом!

— Если это он их убил…

— В газетах пишут, что патроны были одинаковые.

— Это может означать очень многое, а может и совершенно не иметь смысла.

— Нет, серьезно, не будете же вы меня убеждать, что верите в простое совпадение?

— Я лишь могу вам сказать, что мы рассматриваем все варианты. Сядьте, прошу вас, у меня от вас голова кружится.

Синди резко села и снова бросила книги на стол. Хотя она и была девятнадцатилетней девушкой, которая все видела и слышала, в этот момент она выглядела просто девятнадцатилетней девушкой.

— Хорошо, — сказала Синди. — Допустим, что моего отца и этого человека убил один и тот же тип; допустим, что это действительно снайпер. Тогда, мне кажется, вам следует рассмотреть, не действовал ли он по сексуальным причинам.

— Мы не преминем это сделать.

Синди вскочила и собрала свои книги.

— Вы смеетесь надо мной, детектив Карелла, — гневно сказала она. — И это мне совсем не нравится!

— Нет же, я вовсе не смеюсь над вами! Я все понял, что вы сказали. Неужели вы думаете, Синди, что мы никогда не имели дела с подобными типами?

— Что?

— Я вас спросил: неужели вы думаете, что полиция никогда не имела дела…

— Ох!

Синди снова села и положила книги на стол.

— Мне и в голову не пришло. Простите меня.

— Да ничего.

— Нет, действительно, простите меня. Конечно. Вы конечно, должны видеть кучу всякого. Мне так стыдно.

— Во всяком случае, Синди, я рад, что вы пришли поговорить со мной.

— Правда? — быстро спросила она.

— Нам не часто приходится видеть здесь симпатичных и умных ребят, а это оказывает хорошее влияние.

— Хорошая девчонка с соседней улицы, да? — спросила Синди со странной улыбкой. Она встала, пожала Карелле руку, поблагодарила его и ушла.

* * *

В женщине, которая брела по Калвер-авеню, не было ничего от хорошей девчонки с соседней улицы. Ей был сорок один год — выцветшие светлые волосы, слишком ярко накрашенные губы и щеки. На ней была черная юбка в обтяжку, которую она испачкала рисовой пудрой, когда красилась. Грудь ее, высоко задранную лифчиком, чрезмерно облегал довольно грязный белый пуловер. В руке у нее была черная кожаная сумочка. Она выглядела совсем как проститутка, и не без оснований…

Денек выдался трудный. Она была проституткой и к тому же пьяницей. Она проснулась в шесть утра. Летучие мыши и крысы вытанцовывали сарабанду в ее грязной меблированной комнате с осыпающимся потолком, а увидев, что в бутылке, стоявшей рядом с кроватью, не осталось ни капли, она быстро оделась, тем более что под одеждой редко носила что-то кроме лифчика, и вышла на улицу. К полудню она набрала денег на бутылку дешевого виски; к часу дня бутылка была пуста. В четыре часа она проснулась, летучие мыши и крысы возобновили свой танец по комнате; бутылка у кровати была пуста. Она надела лифчик, пуловер, черную юбку и черные босоножки на высоком каблуке, напудрилась, ярко намазала губы и слишком ярко нарумянилась. Теперь она ходила взад и вперед по знакомому тротуару, на город мало-помалу спускались сумерки.

У нее вошло в привычку ходить по этому тротуару каждый вечер, потому что на углу Калвер-авеню и Пятнадцатой Северной улицы был завод, рабочие которого кончали работу в половине шестого. Когда ей улыбалась удача, она подхватывала клиента, платившего ей четыре доллара за быстрое удовольствие, а при большой удаче парня удавалось заполучить на ночь, и он платил сумасшедшую цену — пятнадцать долларов в звонкой американской монете.

В этот вечер она чувствовала себя в ударе. В этот вечер она смотрела на мужчин, группами выходивших из заводских ворот на углу улицы, и чувствовала, что скоро вытащит главный приз. Чуть-чуть удачи, и парню захочется немного выпить перед тем, как лечь в кровать. И кто знает, вдруг он безумно влюбится в нее. Какой-нибудь мастер или даже директор… с ума будет сходить по ее волосам, глазам и увезет ее с собой в огромный особняк в шикарном пригороде; у нее будет горничная, дворецкий, и любовью она будет заниматься только тогда, когда захочет… и… не смеши меня!

Но все-таки… она чувствовала себя в ударе. Она все так же была уверена в удаче, когда пуля пробила ее верхнюю губу, разбила зуб, прорвала трахею и разворотила огромное выходное отверстие в затылке.

Пуля расплющилась о кирпичную стену здания, возле которого она упала, убитая наповал.

Пуля была от “Ремингтона-308”.

Глава 6

Гарри Уолач жил или чаще всего бывал в одной компании с проституткой по имени Бланш Леттиджер, — той самой женщиной, которая была убита вечером тридцатого апреля. Полиции не составило труда найти его. Все знали дружка Бланш. Его забрали на следующее утро в бильярдной на Сорок первой Северной, привели в комиссариат, усадили и начали задавать вопросы. Он был высокого роста, хорошо одет, с седеющими висками и проницательными зелеными глазами. Он попросил у детективов разрешения закурить, зажег пятидесятицентовую сигару и, когда Карелла заговорил, преспокойно устроился поудобнее на стуле, снисходительно улыбаясь.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь, Уолач?

— Биржа.

— И во что помещаешь капитал? — спросил Мейер.

— Акции, недвижимость… Все в таком духе.

— Какая сегодня котировка у Эй-Ти-Ти? — спросил Карелла.

— У меня нет этих акций.

— А какие есть?

— Так сразу и не вспомню.

— А маклер у тебя есть?

— Да.

— Его имя?

— Он сейчас в Майами, отдыхает.

— Тебя не спрашивают, где он. Тебя спрашивают, как его зовут.

— Дейв.

— Дейв, а дальше?

— Дейв Миллас.

— Где он остановился в Майами?

— Не имею ни малейшего представления.

— Хорошо, Уолач, — сказал Мейер. — Что ты знаешь об этой женщине — Бланш Леттиджер?

— Бланш… как?

— Хочешь нас поводить за нос? А, Уолач? Так, что ли?

— Нет, уверяю вас, это имя мне незнакомо.

— Неужели! Бланш Леттиджер. Ты живешь вместе с ней на Калвер-авеню, в квартире шесть “б”, снятой на имя Фрэнка Уолача, и живешь ты там уже полтора года. Теперь это имя тебе что-нибудь говорит?

— Не знаю, о чем это вы.

— Стив, может, это он ее пришил?

— Начинаю думать, что так.

— О чем вы говорите? — спросил Уолач, которого все эти разговоры, по-видимому, оставляли равнодушным:

— Зачем ты пытаешься нас провести, Уолач? Думаешь, мы интересуемся таким дешевым сутенером, как ты?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — с достоинством произнес Уолач.

— Нет? А как ты сам называешь свое ремесло?

— Не так, как вы.

— Как это мило, — сказал Мейер, — он не хочет пачкать свой хорошенький ротик сердечком такими словами, как “поганый сутенер”. Послушай, Уолач, ты нам надоел. Если хочешь, чтобы мы тебе это дело навесили, не беспокойся — нет ничего легче. Подумай лучше о своем здоровье. Все, что нам от тебя нужно, — это сведения об этой бабе.

— Какой?

— Ах ты сволочь! Той, которую вчера убили. Да ты человек или нет, дерьмо поганое?!

— Я не знаю никакой такой женщины, — упорно стоял на своем Уолач. — И убийство вы мне не навесите. Знаем мы вас! Ищете фраера, да я не из таких!

— Мы не ищем фраера, — сказал Карелла, — но раз уж ты об этом заговорил, то в принципе это неплохая идея. Как ты думаешь, Мейер?

— Почему бы и нет? — ответил Мейер. — Почему бы и не он? Мы тебе так навесим, что потащишь как миленький. Где ты был вчера вечером, Уолач?

— Вчера вечером? В котором часу? — спросил Уолач, не теряя спокойствия и попыхивая сигарой.

— Когда была убита эта женщина.

— В котором часу и какая женщина?

— Около половины шестого. Где ты был?

— Я обедал.

— Так поздно?

— Я поздно обедаю.

— Где?

— У “Ремблера”.

— Где это?

— В городе.

— Где в городе? Послушай, Уолач, если тебе хочется, чтобы мы с тобой по-другому поговорили, то так оно и будет.

— Валяйте, доставайте дубинки, — сказал Уолач спокойно.

— Мейер, — сказал Карелла, — достань дубинку.

Мейер пересек комнату, открыл ящик стола, вытащил оттуда шестидесятисантиметровую дубинку и, постукивая ею по руке, вернулся к Уолачу, спокойно наблюдавшему за ним. Все сохраняли полную невозмутимость.

— Ты этого хочешь, Уолач? — спросил Мейер.

— Вы, может, думаете, что напугали меня? — спросил Уолач.

— С кем ты обедал?

— Один.

— Дубинка не нужна, Мейер. Он сам себя загнал в ловушку.

— Это только ты так думаешь, приятель. Хозяин узнает меня.

— Может быть, удастся заставить его передумать? — заметил Карелла. — Не забывай, мы ищем фраера. Ты что же, думаешь, что какой-то трактирщик нам помешает?

— Он подтвердит, что я там был, — сказал Уолач, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Честное слово, я на это надеюсь, — сказал Карелла. — А пока суд да дело, мы тебя задержим и предъявим обвинение в убийстве, Уолач. Мы не скажем сразу, что ты сутенер. Прибережем до суда. На присяжных это производит чертовски сильное впечатление.

— Послушайте, — сказал Уолач.

— Да?

— Что вы от меня хотите? Я ее не убивал, и вы это знаете.

— Тогда кто ее убил?

— Какого черта! Откуда я знаю?

— Ты ее знаешь?

— Конечно, я ее знаю. Как же иначе?

— А говорил, что нет.

— Уж и пошутить нельзя! Я ведь не знал, что все так серьезно. К чему такой шум?

— Как давно ты ее знаешь?

— Около двух лет.

— Она уже тогда была проституткой?

— Вы все-таки хотите меня впутать? Откуда я знаю, чем она занималась? Я зарабатываю на жизнь, понемногу играя на бирже. Я жил с ней, вот и все. А чем уж она занималась, это ее дело.

— Ты что, не знал, что она девка?

— Нет.

— Уолач, — сказал Карелла, — тебя возьмут под стражу и предъявят обвинение в убийстве, потому что ты врешь, и на это очень противно смотреть. Так что, за неимением лучшего, удовлетворимся тобой. Ты этого хочешь, Уолач? Или ты все выложишь начистоту, и в этом случае будем считать, что ты честный гражданин, а если и занимаешься сутенерством в свободное время, то это так, случайно. Что скажешь?

Уолач долго молчал, потом произнес:

— Она уже была проституткой, когда мы познакомились.

— Два года назад?

— Да, два.

— Когда ты ее видел в последний раз?

— Позавчера ночью я домой не возвращался. И вчера меня там не было. Днем я ее не видел.

— В котором часу ты ушел из дома накануне?

— Около восьми.

— Куда ты пошел?

— В город. На Риверхед.

— Для чего?

Уолач вздохнул:

— Сыграли партию в картишки. Вас это устраивает?

— Бланш была в квартире, когда ты уходил?

— Да.

— Она тебе ничего не сказала?

— Нет. Она была в комнате с клиентом.

— Это ты ей его привел?

— Вот именно, — сказал Уолач.

— Расскажи нам о Бланш.

— Что вы хотите знать?

— Сколько ей было лет?

— Она говорила, что тридцать пять, но на самом деле ей было сорок один.

— Откуда она? Из каких?

— Откуда-то со Среднего Запада. Оклахома, Айова — почем мне знать. Какая-то дыра.

— Когда она сюда приехала?

— Давно.

— Когда, Уолач?

— До войны. Я не могу точно сказать. Если вам нужна ее подробная биография, поищите в другом месте. Я ее не так уж хорошо знал.

— Зачем она сюда приехала?

— Учиться.

— Где?

— В университете, конечно.

— В каком?

— Рэмси.

— Она там долго оставалась?

— Не знаю.

— Как она стала проституткой?

— Не знаю.

— Ее родители живы?

— Не знаю.

— Она была замужем, разведена, не знаешь?

— Не знаю.

— А что же ты знаешь, Уолач?

— Я знаю, что она была старая и жалкая девка, и возился я с ней только из человеколюбия, ясно? Я знаю, что она была грязная пьянчужка, зануда и самым лучшим для нее было получить пулю в лоб, что и случилось. Понятно? Вот что я знаю.

— Ты отличный парень, Уолач.

— Спасибо, я вас тоже обожаю. Чего вы от меня хотите? Она бы сдохла на тротуаре еще год назад, если бы я не нашел ей крышу. Я был с ней великодушен.

— Еще бы!

— Да, еще бы. Вы что, думаете, она меня миллионером сделала? Кому она была нужна с такое-то рожей? Я ей приводил парней, вот и все. А денег чаще всего от нее и не видел. Когда я приходил, все денежки уже вылетали на выпивку, да и выпивка тоже была тю-тю! Вы думаете, это было так уж весело, а? Попробуйте, увидите!

— Как получилось, что студентка стала проституткой? — спросил Карелла.

— Вы полицейский или социолог? Студенток, ставших проститутками, тут пруд пруди. Спросите в полиции нравов, они вас просветят.

— Оставь в покое полицию нравов, — сказал Мейер. — Не знаешь, кто мог ее убить?

— Нет.

— Доволен, что избавился от нее?

— Еще как! Только это не значит, что это я ее убил. Ну, ребята, вы же сами знаете, что это не так. Так что не стоит терять время.

— Торопишься, Уолач? Партия в картишки?

— Как я вам и говорил.

— Тогда не торопясь. Времени полно.

— Хорошо. Посидим поболтаем. В конце концов, плевать, налогоплательщики заплатят.

— Ты в жизни не платил налогов, Уолач.

— Кто, я? — возмутился Уолач. — Я каждый год плачу государственные налоги и даже федеральные! Так что не вешайте мне лапшу на уши!

— А какую профессию ты указываешь в декларации?

— Снова вы за свое?

— Нет. Вернемся к Бланш. Ты случайно не знаешь — ей угрожали?

— Откуда мне знать? Парни, они все разные. Одни ну просто сосунки — балдеют от своей первой бабы. А есть и такие, кто любит еще и прибить девчонку. В любом случае мужик, который идет к проститутке, уже ненормальный.

— Этот парень, — сказал Мейер, — не сутенер, а просто психолог какой-то!

— О девках я все знаю, — просто сказал Уолач.

— Во всяком случае, о Бланш Леттиджер ты знаешь не так уж много.

— Я вам рассказал все, что знал. Что вы еще хотите?

— Расскажи о ее привычках.

— Каких?

— Во сколько она вставала утром, например.

— Утром? Вы что, смеетесь?

— Хорошо. Тогда днем.

— Обычно она просыпалась между часом и двумя и сразу же пускалась на поиски бутылки.

— Во сколько она проснулась в тот день, когда ее убили?

Уолач улыбнулся и погрозил Карелле пальцем:

— Ага! Вот вы и попались!

— Что? — спросил Карелла.

— Я вам уже сказал, что вчера весь день ее не видел, — ответил Уолач, не переставая улыбаться.

— Я не собирался тебя ловить.

— Все шпики всю жизнь стараются нас поймать.

— Послушай, Уолач, — сказал Карелла, — хорошо, я согласен: ты честный и добропорядочный гражданин и с тобой плохо обращаются. Так что кончим с этим и вернемся к фактам. Меня начинает тошнить от тебя.

— Можно подумать, вы на меня действуете успокаивающе, — ответил Уолач.

— Нет, что он себе думает, этот тип? Он что, в цирке? Думай, что говоришь, подонок, или я тебе морду разобью!

Уолач открыл было рот, но передумал и ничего не сказал. Он только бросил на Мейера злобный взгляд.

— Понял? — проорал Мейер.

— Понял, понял, — ответил Уолач обиженно.

— Итак, она всегда уходила из дому между пятью и половиной шестого?

— Ага.

— Куда она шла?

— Там недалеко есть завод. Ей иногда удавалось подцепить парня, шедшего с работы.

— И так каждый день?

— Нет, но часто. Когда станешь такой, как она, берешь что ни попадя.

— Где этот завод?

— На углу Калвер-авеню и Пятнадцатой Северной.

— Итак, почти каждый день между пятью и половиной шестого она выходила из квартиры и шла к заводу. Так?

— Да.

— Кто, кроме тебя, знал об этом?

— Патрульный полицейский должен был знать, — ответил Уолач, который не мог не выпендриваться. — Может, это он ее… а?

— Осторожно, Уолач…

— Хорошо, хорошо. Нет, я не знаю, кто еще был в курсе. Парень, который ее убил, конечно. Кто угодно мог знать. Надо было только приглядеться.

— Ты нам здорово помог, — сказал Карелла. — Вали отсюда.

— А вы мне весь день испортили, — ответил Уолач.

Он встал, стряхнул пепел с брюк и направился к двери. Мейер изо всей силы дал ему пинка в зад. Но Уолач даже не обернулся. С достоинством он покинул помещение комиссариата.

Глава 7

Итак, полиции пока не удалось добиться хоть каких-нибудь результатов.

Утром, после того как ушел Уолач, детектива предприняли попытку исправить положение, позвонив Самуэлю Готлибу — адвокатская контора “Готлиб, Грэхэм и Норден”. Они осведомились у старшего компаньона, сколько уголовных процессов провел Норден со времени поступления в контору. “Четыре”, — ответил Готлиб и сразу же выдал имена четырех клиентов, уточнив, кто из них был осужден, а кто оправдан. Потом они взялись за составленный миссис Норден список, где фигурировали названия контор, в которых раньше работал Норден. К одиннадцати часам они обзвонили все эти конторы, и черный список пополнился еще двенадцатью именами осужденных клиентов Нордена. Список передали в справочную службу полиции с просьбой выяснить все адреса. Затем они сели в служебную машину и отправились в университет Рэмси в надежде получить хоть какие-нибудь сведения о Бланш Леттиджер, убитой проститутке.

Карелла припарковал машину в запрещенном месте, опустил противосолнечный щиток с надписью “Полиция” и, сопровождаемый Мейером, пошел вверх по аллее.

Они поднялись по ступеням в административное здание. Внутри было прохладно и сумрачно. Службой регистрации заведовала очаровательная шестидесятилетняя дама в хорошо накрахмаленной блузке с оборками и воткнутым в волосы карандашом. Ее звали Мориарти. Узнав, что посетители из полиции, она пошутила:

— Мориарти, позвольте вам представить Шерлока Холмса и Ватсона.

— Карелла и Мейер, — улыбаясь, поправил ее Карелла.

— Чем могу помочь, господа?

— Мы хотели бы получить некоторые сведения о бывшей вашей студентке Бланш Леттиджер.

Изучив регистрационные книги, они узнали, что Бланш Леттиджер в 1940 году, в возрасте восемнадцати лет, действительно поступила в университет Рэмси на факультет театрального искусства и дикции. Был указан адрес ее родителей: Джонсборо, штат Индиана, — городишко недалеко от Кукумо; а также ее временный адрес: 1107, Хорсли Роад. В университете она пробыла только около пяти месяцев, а потом бросила учебу. Этот поступок был довольно странным, потому что оценки у нее были превосходные: три и восемь из четырех. Мисс Мориарти не имела ни малейшего представления о том, что стало с Бланш Леттиджер. Она никогда больше не приходила в университет, никогда не давала о себе знать.

Карелла спросил мисс Мориарти, мог ли остаться в университете кто-нибудь, кто знал Бланш Леттиджер в те времена, когда она была студенткой. Не колеблясь, мисс Мориарти отвела их к профессору Ричардсону, который вел курс театрального искусства и дикции. Ричардсон был тощий старичок. Походкой и жестами он очень напоминал актера шекспировских времен, говорил очень громко, как бы для того, чтобы ребята с галерки получили сполна за свои денежки. Карелла почти с уверенностью мог бы сказать, что каждое слово, которое он таким образом запускал в пространство, обязательно долетало до комиссариата, расположенного на другом конце города.

— Бланш Леттиджер? — спросил он. — Бланш Леттиджер… — Он поднес тонкую руку к львиному лбу, большим и указательным пальцами потеребил переносицу, как бы в молчаливом раздумье, потом покачал головой, поднял на них глаза и сказал: — Да.

— Вы ее помните? — спросил Карелла.

— Да.

Ричардсон повернулся к мисс Мориарти:

— Помните такую труппу — “Парики и котурны”?

— Да, — сказала она.

— Тогда вы должны помнить и “Долгое возвращение”.

— Боюсь, что я этой пьесы, не видела, — тактично сказала мисс Мориарти. — Университетская театральная труппа так плодовита…

— М-м… да. Хорошо, — сказал Ричардсон и повернулся к Карелле: — Я был художественным руководителем этой труппы в течение четырех лет. Бланш играла в этой пьесе.

– “Долгое возвращение”?

— Да. Прелестная девушка. Я ее очень хорошо помню. Это был наш первый спектакль в сезоне. Бланш Леттиджер, да, именно так. Она играла роль… э-э-э… малодобродетельной особы.

— Как это? — спросил Карелла.

— Видите ли… — Ричардсон промолчал, глянул на мисс Мориарти и продолжил: — Одну из проституток.

Карелла и Мейер молча переглянулись.

— Это была очаровательная девушка, — продолжал Ричардсон, — немного скрытная, чуточку меланхоличная, но очаровательная. И очень хорошая актриса. Действие пьесы происходит в притоне в лондонских доках, а значит, героиня Бланш должна была говорить как кокни. Она сразу сумела найти верный тон, нужный акцент. Это просто удивительно. У нее и память была отличная. После двух репетиций она уже помнила все реплики партнеров. У нее была главная женская роль Фреды. У этой девушки в пьесе длинные диалоги с Ольсеном; она берется усыпить его, чтобы силой затащить на корабль, на котором не хватает экипажа. В этой пьесе мы использовали круглую сцену. Это было впервые у нас. Играли мы в университетском театре, конечно, но расположили скамьи для зрителей полукругом прямо на сцене. Актеры играли посередине. Это было потрясающе. В одной из сцен, если вы помните…

— Мистер Ричардсон, — прервал его Карелла, — а она играла еще в каких-нибудь пьесах, кроме этой пьесы О’Нила?

— Нет.

— Она посещала ваши занятия?

— Нет.

— Вы не знаете, были у нее здесь какие-нибудь родственники?

— Мне очень жаль, но я не знаю.

— Большое вам спасибо, — сказал Карелла.

— Не за что, не за что, — ответил Ричардсон. Они вышли из его маленького кабинета и вместе с мисс Мориарти спустились по лестнице.

— Кошмарно скучный человек! — сказала мисс Мориарти. — Но у него великолепная память. Я убеждена, что он описал вам Бланш Леттиджер именно такой, какой она была тогда. Как вы думаете, вам будет полезно то, что он рассказал?

— Увы, мисс Мориарти, — сказал Карелла, — самое обидное в нашей работе, что мы толком не знаем, что нам будет полезно, пока не склеятся все разрозненные куски.

— Надо будет запомнить, — сказала мисс Мориарти. — Это могло бы помочь в моей смертельной борьбе с Шерлоком Холмсом.

— Пусть победит сильнейший, — сказал Карелла. Они попрощались с мисс Мориарти и очутились на залитой солнцем улице.

— Ну и что ты думаешь? — спросил Мейер.

— Пока не знаю. Почему она бросила университет вот так, ни с того ни с сего? Хорошая студентка, хорошие оценки, участвовала в разных мероприятиях… — Карелла пожал плечами.

— Странно, да? Особенно если ты приехал из такой дыры, как Кукумо.

— Да не Кукумо.

— Ну, тогда Джонсборо.

— Именно.

— Ты думаешь, стоит туда поехать?

— Зачем?

— Не знаю, может, посмотреть, что за семья, родственники — в таком духе.

— Ну и что нам это даст? Нет, Мейер, почему эта девица вдруг все бросила? До этого была хоть какая-то связь, пусть самая хрупкая. А теперь… — Он пожал плечами. — Мне это не нравится. Правда.

— Я ведь тоже не особенно в восторге.

— Может, все-таки псих? Тогда мы так и будем бегать. Он будет забавляться и стрелять в кого попало, просто так, наудачу.

— Кто эта блондинка, которая машет тебе рукой? — спросил вдруг Мейер.

Думая, что он шутит, Карелла ответил:

— Блондинки всегда мне машут руками, старина.

— Неужто? Даже шестнадцатилетние?

Карелла посмотрел туда, куда показывал Мейер. С противоположного конца парка им навстречу быстро шла белокурая девушка в темно-синей плиссированной юбке и голубом пуловере. Он сразу узнал ее и помахал рукой в ответ.

— Ты ее знаешь? — спросил Мейер.

— Конечно. Одна из моих поклонниц.

— Я все забываю, что ты звезда сыска.

— Вот и не забывай, понятно?

* * *

Волосы Синди Форрест рассыпались по плечам. Она чуть-чуть подкрасила губы и надела жемчужное ожерелье. Книги она прижимала к груди. Синди подошла к детективам, загадочно улыбаясь.

— Привет! — сказала она. — Вы меня ищете?

— Нет, — ответил Карелла, — но я очень рад вас видеть.

— Вы очень любезны, — сказала Синди. — Какими судьбами вас занесло сюда?

— Хотели пошарить в архивах. А вы, вы что здесь делаете?

— Вы забыли? Я здесь учусь.

— Я не забыл, вы готовитесь стать психологом.

— Вот и нет. Преподавателем.

— И вы хотите преподавать в университете.

— Нет, в колледже, — поправила Синди.

— Вот так суперсыщик! — вздохнул Мейер.

— Мейер, познакомься. Это Синтия Форрест. Мисс Форрест, мой коллега детектив Мейер.

— Очень приятно, — сказала Синди, протягивая руку.

Мейер, улыбаясь, пожал ее.

— Счастлив познакомиться.

Она тут же опять повернулась к Карелле:

— Вы нашли то, что искали?

— Кое-что нашли, но не уверен, что это будет нам так уж полезно.

— Архивы не полны?

— Да, почти так, — сказал Карелла. — Только…

— Вы видели мистера Фергюсона?

— Кого?

— Фергюсона. Тренера футбольной команды.

— Нет, его мы не видели.

— Он, наверное, мог бы вам помочь. Он здесь уже тысячу лет. Команда никогда не выигрывает, но он все равно остается тренером, потому что он очаровательный старикашка.

— Понятно, — сказал Карелла.

— Вам следует с ним поговорить.

— А зачем, Синди?

— Но разве вы пришли не за тем, чтобы… — Синди посмотрела на Кареллу. — Извините, кажется, я что-то не так поняла.

— Думаю, мы все здесь в одинаковом положении, — сказал внезапно Мейер, прищурившись. — Почему вы считаете, что мы должны повидаться с этим тренером, мисс Форрест?

— Да потому, что он тоже играл в этой команде.

— Кто играл в команде? — спросил Карелла.

— Папа, конечно! — Она замолчала, а потом, глядя на детектива широко открытыми глазами, спросила: — Так вы что, не знали, что он учился в Рэмси?

* * *

Сальваторе Палумбо, пятидесяти семи лет, маленький, сухонький человек родом из Неаполя, приехал в Соединенные Штаты в 1938 году. Приехал потому, что ему не нравился ни Муссолини, ни то, что он делал со страной. Палумбо высадился в Америке, не зная ни слова по-английски, и всего богатства у него было сорок долларов, жена, двое детей и адрес одного из кузенов. Он разыскал его в Филадельфии. Кузен радушно принял их, а потом дал понять, что Сальваторе лишний. И Палумбо, который еще совсем не говорил по-английски — все произошло через неделю после его приезда, — истратил половину своих долларов на железнодорожные билеты, посадил семью в вагон и отправился в другой город, где постарался выбиться в люди.

Америка — страна, где все возможно. Тот, у кого есть отвага, воля, честолюбие, как у Сальваторе Палумбо, может лет через двадцать пять стать владельцем маленького дома на Риверхед — в итальянском квартале, конечно, но не в трущобах или гетто — и маленького овощного магазинчика неподалеку от дома, а точнее, на Доувер Плейнз-авеню, и звать его будут Сэл вместо Сальваторе.

Первого мая, в полдень, когда совсем в другом районе детектива Карелла и Мейер сделали целый ряд удивительных открытий, Сэл Палумбо, стоя на тротуаре перед своим магазином, перетирал фрукты. Во-первых, детектива только что выяснили, что Энтони Форрест учился в университете Рэмси (чего они до сих пор не знали), а во-вторых, под сильным впечатлением от этого открытия они вспомнили, что Мэй Норден, вдова Рэндольфа Нордена, адвоката, говорила им, что муж учился на юридическом факультете этого университета. Они как будто отыскали недостающую деталь скучнейшей головоломки, которую никак не могли найти, а она все это время ждала их, лежа под пепельницей на столе. На радостях они наконец-то могли связать два первых убийства со смертью Бланш Леттиджер, проститутки, тоже учившейся в Рэмси. Исполненные невыразимого блаженства, они сочли, что загадка почти решена, тогда как все еще только начиналось.

Что до Сэла Палумбо, то он вовсе не блаженствовал, перетирая фрукты. Против фруктов он ничего не имел, он их даже очень любил, но не испытывал никакой радости от того, что их надо перетирать. Делал он это, чтобы фрукты нравились покупателям.

Одна из его клиенток как раз приближалась к магазину — ирландка миссис О’Греди. Он не знал, как зовут эту даму. Он знал, что она живет на Риверхед, но не очень близко от его лавки.

— О, синьора! — сказал Палумбо, когда она подошла к нему.

— Ах, Сэл, никаких этих ваших итальянских штучек! — ответила она.

Миссис О’Греди, маленькой очаровательной женщине с лукавыми зелеными глазами, было около пятидесяти лет. Она уже почти пять лет делала покупки на Доувер Плейнз-авеню, потому что цена и качество товара тут выгодно отличалась от тех, что были в ее квартале. Ни миссис О’Греди, ни Сэл Палумбо не потерпели бы ни малейшего намека на то, что уже почти пять лет они легко и невинно флиртуют. Они назвали бы сказавшего такое человека просто сумасшедшим. У Палумбо была жена, двое взрослых сыновей и еще три малыша; миссис О’Греди была замужем, и дочь ее тоже уже была замужем и ждала ребенка. Но у Палумбо была слабость к женщинам — ко всем женщинам, будь они южанки с черными волосами и еще более черными глазами, как его жена, или ирландки — миниатюрные, с упругим задом и зелеными глазами, как миссис О’Греди. Что до миссис О’Греди, то она была женщиной темпераментной и любила пообниматься с хорошо сложенным парнем, а у маленького Сэла Палумбо были очень сильные руки и мощная грудь, покрытая вьющимися волосами, выбивавшимися в открытый ворот рубашки. Они обменивались невинными фразами о фруктах и продолжали флиртовать, в чем никогда бы не признались. Впрочем, этот флирт никогда бы и не зашел дальше легкого касания рук. Но тем не менее раз в неделю, по вторникам, флирт этот расцветал пышным цветом благодаря грушам, яблокам, сливам и персикам.

— Сегодня у вас не очень-то хороший товар, Сэл, — сказала миссис О’Греди. — Это все, что есть?

— Что же вам нужно?! — вскричал Палумбо, в голосе которого слегка ощущался итальянский акцент. — Мои фрукты великолепны. Чего вы хотите? Хотите отличных груш? У меня даже абрикосы есть. Первые в этом сезоне.

— Держу пари, горькие, как хина.

— У меня? Горькие фрукты у Сэла Палумбо? Ах, прекрасная синьора, не оскорбляйте меня!

— Это ведь испанские дыни?

— Конечно. Есть же у вас глаза? Вы их правильно назвали: испанские дыни.

— Они хорошие?

— Великолепные?

— Откуда мне знать?

— Синьора, только для вас… Я вам отрежу ломтик, но это только потому, что это для вас, и потому, что тогда вы увидите, что не бывает дынь более сладких, сочных и зеленых… зеленых, как ваши глаза.

— Оставите мои глаза в покое, — сказала миссис О’Греди. — Не стоит резать для меня ваши дыни. Я вам верю. А слив еще разве нет?

— Каждому времени года свои плоды, — ответил Палумбо.

— Хорошо, так и быть, дайте мне кило яблок. А сколько стоят абрикосы?

— Тридцать девять центов за фунт.

— Это слишком дорого.

— Я и так на них теряю.

— Ну да? — спросила она, улыбаясь.

— Синьора, — сказал Палумбо, — так вы берете их? Да или нет?

— Возьму, — сказала миссис О’Греди, лукаво глядя на него. — Возьму, но вы просто бандит с большой дороги.

Палумбо взял коричневый бумажный пакет, кинул туда немного абрикосов и положил пакет на весы. Он собирался добавить еще несколько штук, но в этот момент с платформы станции метро, нависавшей над улицей, вылетела пуля, которая попала ему в голову. Он рухнул на прилавок, потом скатился на тротуар. Фрукты и овощи раскатились вокруг него — отлично отполированные яблоки и груши, зеленый перец, апельсины, лимоны и картофель. Миссис О’Греди посмотрела на него и закричала.

Глава 8

Только около четырех часов пополудни того же дня, вернувшись в комиссариат, Карелла и Мейер узнали, что убит некий итальянец по имени Сальваторе Палумбо, торговец фруктами и овощами.

Всю первую половину дня они провели в университете, изучая личные дела Энтони Форреста и Рэндольфа Нордена. Документы эти следствию ничем не помогли.

Энтони Форрест поступил в университет Рэмси во втором семестре 1937 года, на курс коммерции, чтобы получить диплом. Тогда ему было восемнадцать лет, и он только что закончил колледж Маджеста. Весной 1940 года, в то время, когда Бланш Леттиджер поступила в университет, он перешел на четвертый курс. Это был весьма посредственный студент, которому едва удавалось переползать с курса на курс. Он попал и в футбольную команду. В январе 1941 года он окончил учебу двести пятидесятым среди сокурсников. Во время учебы он прошел военную подготовку, но мобилизовали его только через год, когда разразился кошмар Перл Харбора.

Рэндольф Норден поступил в Рэмси в октябре 1935 года; ему было восемнадцать лет, и он окончил колледж в Бестауне. Сначала он хотел получить диплом по литературе, а затем перейти на юридический факультет. Весной 1937 года, когда Форрест поступил в университет, Норден уже два года изучал литературу. Весной 1940 года, когда в университете появилась Бланш Леттиджер, Норден отучился три подготовительных года и уже второй год изучал право. Он сдал выпускные экзамены в июне сорок первого и пошел на флот как раз после Перл Харбора.

Норден был блестящим студентом. На втором курсе его избрали в студенческий совет, имя его было занесено в ежегодник высших школ и американских университетов. Он был также главным редактором правоведческого журнала, издававшегося в Рэмси.

Из архивных данных следовало, что Рэндольф Норден никогда не посещал те же лекции, что Форрест. Получалось также, что ни тот ни другой — а в 1940 году они уже довольно давно учились в университете — не слушали курсов вместе с Бланш Леттиджер, поступившей туда совсем недавно.

— Итак, что ты обо всем этом думаешь? — спросил Карелла.

— Это ты у меня спрашиваешь? — ответил Мейер.

* * *

Было уже четыре часа дня, и они вернулись в комиссариат. По дороге они задержались около стола Мисколо, чтобы выпросить у него по чашечке кофе. На своем столе Карелла нашел записку, в которой говорилось, что ему звонили из справочной службы полиции. Ему уже не казалось, что знать имена преступников, которых защищал Норден, так важно, но он все-таки позвонил — из чувства долга. И пока он разговаривал с неким Симмонсом, зазвонил другой телефон. Мейер снял трубку.

— Восемьдесят седьмой комиссариат. Мейер у аппарата.

— Позовите Кареллу, — произнес голос.

— Кто его спрашивает?

— Маннхейм из сто четвертого комиссариата в Риверхеде.

— Не кладите трубку, — сказал Мейер, — он говорит по другому аппарату.

— Хорошо, — ответил Маннхейм.

Карелла поднял голову.

— Сто четвертый, Риверхед, — прошептал Мейер. — Некто Маннхейм.

Карелла покачал головой и продолжил разговор:

— Итак, они все в тюрьме?

— Именно, — ответил Симмонс. — У вас пошли кражи?

— Нет, речь идет об убийстве.

— Ну и как продвигается?

— Пока не очень.

— Не расстраивайтесь. С убийствами все само собой распутывается в конце концов.

— Не всегда, — ответил Карелла. — Большое спасибо, Симмонс.

— Не за что, — ответил Симмонс и повесил трубку.

Карелла нажал на кнопку первой линии.

— Алло! — сказал он.

— Карелла?

— Да.

— Это Маннхейм из сто четвертого комиссариата, Риверхед.

— Как дела, Маннхейм?

— Отлично. Скажи-ка, это ты занимаешься снайпером?

— Ага, — сказал Карелла. — Есть что-то новое?

— Да.

— Что?

— Еще один труп.

* * *

Роза Палумбо говорила на вполне сносном английском только тогда, когда была в нормальном состоянии; однако, когда Карелла приехал в ее домишко на Риверхед, она уже была вне себя. Несколько минут они ссорились на языке Шекспира. Она упрямо повторяла слово, похожее на “топсия”. Карелла ничего не понимал. В конце концов один из сыновей, Ричард Палумбо, объяснил ему, что она очень боится, что мужа разрежут на куски для проведения аутопсии. Карелла попытался по-английски объяснить женщине, что полиции нужно всего лишь установить причину смерти, но она упрямо повторяла слово “топсия”, щедро орошая полицейского слезами и прерывая свою речь икотой. Выведенный из себя, Карелла схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул.

— Что она там плетет? — спросил Мейер.

— Что не хочет аутопсии.

— Скажи, что ее разрешение необязательно.

— Ни черта это ее не остановит! Она с ума сошла от горя. — И он снова обратился к женщине: — Синьора, в этом нет ничего страшного.

— Да, да…

— Все будет нормально, успокойтесь.

— Да, да, понимаю.

— Прошу вас, синьора… — Он похлопал ее по плечу и повернулся к Ричарду (Ричарду Палумбо было около тридцати — крепко сколоченный мужчина с широкими плечами и талией танцовщика); — Вы позволите, мистер Палумбо? Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Прощу вас, простите маму, — сказал Палумбо, — она плохо говорит по-английски.

— Ничего, — ответил Карелла.

— Отец хорошо говорил по-английски, но не тогда, когда приехал сюда. Он учил язык, а мама… — Ричард покачал головой. — Мне кажется, она всегда думала, что Америка — это что-то временное, только этап. Видите ли, я думаю, она все время верила, что вернется в Неаполь. А отец — нет. Он был здесь дома, это была его страна. Он нашел родину, вот и выучил язык. И неплохо — небольшой акцент, но почти незаметный. Он был настоящий мужчина.

Все время, пока говорил, Ричард смотрел в какую-то точку над плечом Кареллы, стараясь не глядеть ему в глаза, даже в лицо. Он произнес эти слова, как молитву над открытой могилой своего отца. Глаза его были сухи, но он был страшно бледен и, не отрываясь, упорно смотрел в эту воображаемую точку за спиной Кареллы.

— Он много работал. Всю жизнь, — продолжал Ричард. — Когда он приехал в эту страну, я был совсем малышом. Это было в тридцать восьмом году, давно. Мне было восемь лет, а брату только три. Тогда нам было нечего есть, представляете? Отец работал как зверь, грузил пароходы. Видели бы вы его тогда — маленький заморыш. Он накачал себе мускулы, таская все эти грузы. Да, отец был настоящим мужчиной! — Он жестом показал на фотографию в рамке, стоящую на камине. — Он все делал сам, понимаете? Все: дом, магазин. Он начал с нуля, экономил каждый грош, учил английский. Из первых денег, которые он накопил, работая докером, купил тележку. Как в Неаполе, он таскал свою тележку по улицам, а домой возвращался вечером, совсем без сил. Помню, он на меня орал, а однажды даже ударил. Но не потому, что сердился, а просто больше не мог, не было сил. Но ведь он пробился! Стал владельцем магазина! Хорошее у него было дело, да и сам он был мужик что надо!

Карелла посмотрел на Мейера, но оба промолчали.

— А потом его кто-то убивает, — продолжил Ричард. — Кто-то усаживается там наверху, на платформе станции, и стреляет в него. Что отец ему сделал? Он никогда никому не причинил зла. Он и меня-то ударил только один раз. Меня, своего сына! И то потому, что был вымотан, а не зол. Он никогда никого не ударил со зла, да и вообще никогда и никого. И его убивают. Я его даже не видел сегодня утром. Он ушел до того, как я проснулся. Мы с женой живем здесь в верхнем этаже. Обычно я его каждое утро вижу. Мы почти одновременно уходим на работу. Я работаю на заводе, на Двадцать третьей улице, делаю детали для самолетов, но сегодня я приболел, и жена сказала: “Лежи в постели!” — и позвонила, что я заболел. И я не смог повидать отца. Даже не смог ему сказать: “Привет, па! Как дела?” И конечно, именно сегодня его убили. В тот день, когда я его не повидал.

— Вы не знаете, кто мог это сделать? — спросил Карелла.

— Нет.

— Вашему отцу угрожали?

— Нет.

— Никаких недоразумений с другими торговцами?

— Никаких. — Ричард покачал головой. — Все его любили. Это сумасшедший сделал. Все его любили. — Он потер нос указательным пальцем и повторил: — Я его даже не видел сегодня. Даже не смог поздороваться.

Глава 9

На следующее утро, в среду второго мая, Стив Карелла отправился к лейтенанту Бернсу и объяснил, что дело принимает неожиданный оборот. Они с Мейером, сказал Карелла, подумали было, что напали на след, но теперь уже не так в этом уверены. Вполне возможно, что убийца просто сумасшедший. И поэтому Карелла попросил лейтенанта дать ему в подкрепление свободных сотрудников восемьдесят седьмого комиссариата и потребовать помощи от других комиссариатов, поскольку убийца каждый раз появлялся в другом районе и время, которое можно было бы посвятить размышлениям, они теряли в изнурительных переговорах. Если, конечно, было над чем размышлять, что при настоящем положении дел представлялось крайне сомнительным.

Бернс внимательно выслушал Кареллу и заверил его, что постарается сделать все, что в его силах. Как только у него появится свободная минута и он разберется с расписанием, тут же позвонит дивизионному комиссару в центральный комиссариат. Однако Карелле пришлось прождать почти до вечера, прежде чем была получена просимая помощь. И помощь эта совершенно непредвиденным образом пришла к нему из кабинета районного прокурора.

Эндрю Маллиген был помощником прокурора. Он хотел стать губернатором штата, а потом — поскольку отныне Кеннеди открыл дорогу католикам — он отлично мог бы вписаться в шкуру президента Соединенных Штатов. Его офис находился на Хай-стрит, как раз напротив Дворца правосудия. Бернс позвонил дивизионному комиссару точно в одиннадцать часов пятнадцать минут, но Маллиген об этом ничего не знал, потому что был во Дворце и вместе с прокурором участвовал в процессе о налоговых нарушениях. Маллиген не знал, что прокурор сам хотел стать губернатором штата, но если бы и знал, это не лишило бы его сна. В деле, которым они занимались, обвиняемым был крупный гангстер, и все местные газеты писали о нем на первых страницах. Маллиген обожал, когда о нем писали в газетах. Единственным, что его нервировало, было существование джазиста Джерри Маллигена, который даже не был его родственником. По мнению помощника прокурора, когда произносилось или фигурировало в газетах имя Маллиген, в воображении должен был сразу же возникнуть образ молодого прокурора, горевшего на работе, а не какого-то жалкого барабанщика или Бог его знает какого шута балаганного, как этот Маллиген.

Поскольку Маллиген вскоре должен будет сыграть свою роль в деле об убийстве, надо сказать еще, что с тех пор, как он поступил в прокуратуру, Маллиген участвовал в четырех процессах об убийствах. Такие дела нравились ему, потому что газеты обычно писали о них на первых полосах.

Он спустился по широким ступеням Дворца правосудия, лениво размышляя о том, чем будет заниматься после того, как осудят этого грязного гангстера, который, прикрываясь поставками мяса в магазины, занимается рэкетом, приносившим миллионные прибыли. А еще он думал о том, что будет есть в полдень. Расположенный на тихой улице, в самом центре делового квартала ресторан, в котором он обычно обедал, был местом встреч адвокатов, и Маллигену нравился тот легкий шепоток, который всегда встречал его здесь.

С преувеличенно рассеянным видом он задержался у входа, дожидаясь, пока хозяйка ресторана заметит его, что и не замедлило произойти.

— О, мистер Маллиген, — сказала она огорченно, — я не знала, что вы придете сегодня. Ваш столик занят. Но я посажу вас за другой. Очень хороший столик, мистер Маллиген, в другом зале. Пойдемте, я покажу вам. — Она направилась было в другой зал, но остановилась, и на лице ее появилась широкая улыбка. — Подождите, они уходят. Смотрите, уже расплачиваются, видите, мистер Маллиген, все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас вам предоставят ваш столик.

— Я очень доволен, — сказал Маллиген, — честное слово.

Два джентльмена, занимавшие столик Маллигена, расплатились, встали, зажгли сигары и вышли. Официант сменил скатерть и подвинул стул, чтобы Маллиген мог сесть, а тот придвинул стул ближе к столу и, не глядя на официанта, сказал:

— Виски со льдом, пожалуйста!

Потом он расслабился и стал смотреть на улицу сквозь огромное окно. Он любил каждый день сидеть на этом месте: здесь он был на виду. Он особенно любил этот столик у окна: его могли видеть как с улицы, так и из ресторана. Мимо столика прошел его коллега.

— Привет, Энди! Как дела? — спросил он, похлопав Маллигена по плечу.

Маллиген улыбнулся в ответ и подумал: “Где же это чертово виски?” И тут же появился официант и принес виски.

— Будете заказывать, мистер Маллиген?

— Только посмотрю меню.

Официант принес меню. Маллиген взял стакан, отпил и стал читать. Меню менялось не часто, и он знал его наизусть. Он как раз размышлял, взять ли запеченных крабов, как вдруг окно напротив его столика разлетелось вдребезги.

Маллиген не успел понять, что стекло разбила пуля, потому что она разбила и второе препятствие, которым была его височная кость.

* * *

Если бы пришлось классифицировать все происшедшие убийства по десятичной шкале, то смерть Бланш Леттиджер равнялась бы нулю, смерть Сала Палумбо — двум, а Энтони Форрест и Рэндольф Норден тянули уже на три или даже четыре.

Эндрю Маллиген, уткнувшись носом в свой стакан, отправил “смертомер” на отметку семь и восемь десятых.

В городе были две крупные вечерние газеты: одна большого, другая малого формата — за одинаковую цену (пусть читатель выбирает!). Обе были омерзительны. Газета большого формата всегда печатала заголовки красным, а другая — синим, потому что эта газета была либерального направления, но не хотела казаться слишком либеральной и не хотела, чтобы думали, будто она поддерживает отношения с красным цветом. Заголовок большой газеты гласил: “Снайпер убивает прокурора”, а красный подзаголовок — “Победы Маллигена, страница 5”. В маленькой газете самым жирным синим заголовком было: “Убийство Маллигена”, а на самом верху страницы было написано: “Прокурор-забияка, статья Аньес Лавли, страница 33”.

Но то, о чем кричали эти заголовки, было совсем неважно, ибо помощник прокурора Эндрю Маллиген потихоньку остывал на мраморном столе морга, в то время как сам прокурор, некто Картер Коул, менялся в цвете от синего до алого при известии, что одного из его помощников, к сожалению, застрелили в самый разгар процесса, в момент, когда он потягивал виски.

Прокурор схватился за телефон и позвонил шефу полиции, чтобы узнать, “куда мы идем, черт побери, если в этом городе весьма уважаемый и драгоценный помощник прокурора даже не может зайти в ресторан выпить виски, не получив пулю в лоб”. Шеф полиции заверил его, что пустит в ход все средства, чтобы добиться результатов, повесил трубку, а потом позвонил дивизионному комиссару.

Шеф полиции осведомился у комиссара, “куда, черт побери, мы придем, если в этом городе весьма уважаемый и драгоценный помощник прокурора не может зайти в ресторан, не получив пулю в лоб вместе с виски”. Дивизионный комиссар заверил, что пустит в ход все средства, чтобы добиться результатов, повесил трубку и позвонил лейтенанту Питеру Бернсу в восемьдесят седьмой комиссариат.

Лейтенант Питер Бернс напомнил комиссару, что как раз утром он звонил и просил помощи, так как это дело принимало опасные масштабы, людей убивали просто как мух, включая драгоценных помощников прокурора, получающих пулю в лоб, и так далее. Дивизионный комиссар заверил лейтенанта Бернса, что тут же сделает все необходимое, чтобы этот “как его? Капелло?” получил помощь. Он понизил голос и сказал буквально следующее:

— Пусть это останется между нами, Пит, но сам прокурор недоволен ситуацией.

А в это время Эндрю Маллигена тихо и мирно резали на куски — искали потерянную пулю, которая оказалась от “Ремингтона-308”… Надо же, как интересно! Эндрю Маллиген умер, не узнав, что Карелла и Мейер из восемьдесят седьмого комиссариата искали таинственного пария, коллекционировавшего скальпы честных граждан. Он так же не узнал, до какой степени его собственная смерть помогла полиции.

Уже в полночь этого дня Карелла получил в помощь несколько команд детективов из всех комиссариатов города. Теперь в его распоряжении была целая маленькая армия.

Ей оставалось только выбить противника с занимаемых позиций.

Глава 10

Время шло, и это свидетельствовало о том, что следствие топчется на месте. Правда, с того дня, когда Эндрю Маллиген выпил свой последний скотч, убийств больше не было, но время уходило, и возвращение Берта Клинга в родной комиссариат — Берта, беловолосого, пышущего здоровьем, загоревшего под лучами отпускного солнца, — свидетельствовало именно об этом. Лейтенант Бернс, который терпеть не мог свежих и бодрых людей, поспешил подключить его к расследованию.

Седьмого мая, во второй половине дня, в то время как Мейер и Карелла допрашивали миссис О’Греди — очаровательную маленькую женщину, присутствовавшую при кончине Сальваторе Палумбо, — Берт Клинг, сидя в комиссариате, изучал досье снайпера, чтобы быть в курсе дела. Он едва поднял голову, когда в дежурку вошла молоденькая блондинка.

Мейер и Карелла сидели в гостиной маленького двухэтажного домика в районе Риверхед. Миссис О’Греди поила их кофе, пытаясь в подробностях припомнить все происшедшее в последние минуты жизни Сальваторе Палумбо.

— Мне кажется, он взвешивал фрукты. Молоко? Сахар?

— Мне — черный, — сказал Мейер.

— Детектив Карелла?

— Немного того и другого.

— Я должна называть вас детектив Карелла, мистер Карелла или как-то еще?

— Как вам нравится.

— Тогда, с вашего позволения, я буду звать вас мистер Карелла. Когда я называю вас детективом, мне кажется, что вы назовете меня женщиной О’Греди. Хорошо?

— Отлично, миссис О’Греди. Вы говорите, он взвешивал фрукты. А потом? Я знаю, что мы уже обо всем этом говорили, но…

— Потом он упал на свой лоток и соскользнул на землю. А я, кажется, закричала.

— Вы слышали выстрел, миссис О’Греди? В какой момент?

— Как раз перед тем как поезд въехал на станцию.

— Какой поезд?

— Метро. Наверху, на платформе.

— Значит, поезд въезжал на станцию; когда выстрелили в мистера Палумбо?

— Видите ли, я ведь не знаю толком, в каком порядке все произошло, — сказала миссис О’Греди. — Я хочу сказать, что слышала выстрел, но в тот момент я не поняла, выстрел это, или треск мотора, или лопнувшая шина. Ведь когда покупаешь фрукты, не ждешь выстрела, не так ли? Поэтому, хотя я и слышала выстрел, я не подумала, что Сэл — мистер Палумбо получил пулю. Я подумала, что у него плохо с сердцем или что-то вроде того, когда увидела, что он падает… А потом все эти скачущие фрукты… и, конечно, я увидела, как у него по затылку течет кровь. Вот тогда-то я, наверное, и связала этот выстрел и то, что Сэл… нет, я не знала, что он мертв… Ну, ранен, по крайней мере.

— А метро?

— Честное слово… Все произошло так быстро… Поезд подходил… по крайней мере, я так думала, а может, он отъезжал… И выстрел, и раненый Сэл на земле. Все случилось так быстро, и я не могу сказать, что было за чем. Бедняга!

— Значит, вы не знаете, подъезжал или отъезжал поезд?

— Именно так. Но он ехал, я уверена. Он не стоял у платформы.

— Вы видели кого-нибудь на платформе, миссис О’Греди?

— Нет. Я даже не посмотрела. Сначала я подумала, что это треск мотора или что-то в этом духе. Мне даже в голову не пришло, что могли стрелять из ружья. Мне незачем было смотреть по сторонам. Я покупала фрукты и вовсе не обратила бы внимания на выстрел. Я поняла это только потом, поразмыслив после смерти Сала, если вы понимаете, что я хочу сказать. В конце концов, мне кажется, что я слышала выстрел, — заключила миссис О’Греди.

— Это вполне возможно, — ответил, улыбаясь, Карелла. — Мы справимся у контролера этой станции. Во всяком случае, миссис О’Греди, большое вам спасибо, вы были очень любезны.

— Это был очаровательный мужчина, — вздохнула миссис О’Греди, — честное слово, очаровательный мужчина.

* * *

Контролер станции, находящийся над магазином Палумбо, уж никак не был очаровательным мужчиной. Это был старый и ворчливый маньяк, который задал им хлопот, как только они подошли к окошечку.

— Сколько? — спросил он сразу.

— Чего сколько? — спросил Мейер.

— Читать не умеете? Уточните количество билетов.

— Нам билеты не нужны.

— Карта метро весит вон там, на стене, — сказал контролер. — Мне не платят за то, что я даю справки.

— А за сотрудничество с полицией вам платят? — спросил Карелла любезно.

— С кем?

— С полицией, — сказал Мейер, показывая свой жетон.

— Что там у вас написано? Я немного близорук.

— Там написано: “Детектив полиции”, — ответил Мейер.

— Хорошо. Чего вы хотите?

— Узнать, как лучше добраться до Кэррузерс-стрит, Калмз Пойнт, — сказал Карелла.

— Никогда не слышал о такой!

— Неудивительно, я только что ее придумал, — сказал Карелла.

— Я вижу, вы просто пройдохи.

— Нет, бойскауты, ищем сокровища. Нам велели привести медведя, впавшего в спячку. Вы — первый, которого мы встретили сегодня.

— Смешно, — произнес контролер мрачно. — Очень смешно.

— Как вас зовут? — спросил Карелла.

— Квентин. Хотите мне устроить неприятности? Я ведь тоже служащий, знаете ли. Не очень-то любезно доставлять неприятности коллеге.

— Ваше имя, мистер Квентин?

— Стэн. И что с того? — Старик подозрительно покосился на Мейера. — А вот вас как звать?

Мейер, отец которого в припадке веселости дал ему еще и имя Мейер, поспешил ответить:

— Давайте-ка лучше оставим имена в покое, мистер Квентин. Мы хотели только задать вам несколько вопросов о том, что произошло на прошлой неделе там, внизу. Хорошо?

— Итальяшка, которого пристрелили, вы это хотите сказать? — спросил Квентин. — Ну и что? Я ведь даже его не знаю.

— А откуда вы взяли, что он итальянец?

— Прочитал в газетах. — Он повернулся к Мейеру: — Вы можете мне сказать, что такого особенного в имени Стэн Квентин?

— Расскажите нам о дне убийства.

— А сказать-то нечего. Ну, выстрелили в него там внизу, вот и все.

— Стреляли с этой платформы, мистер Квентин, — сказал Мейер. — Если это докажут, то обвинить могут вас.

— Смешно, — ответил Квентин.

— А почему бы и нет?

— Почему нет? Я вот вашу бляху не могу толком разглядеть с двух метров, как же вы хотите, чтобы я застрелил этого парня внизу на улице?

— Вы могли использовать оптический прицел, мистер Квентин.

— Конечно. Я мог бы быть и губернатором штата, почему бы и нет?

— Вы не видели кого-нибудь на платформе с ружьем?

— Скажите, — спросил Квентин, — вы меня совсем не поняли? Я плохо вижу, сечете? Другого такого косоглазого еще поискать.

— А что же вы очки-то не носите? — спросил Карелла.

— С ума сошли! Мне это всю рожу искорежит, — совершенно серьезно ответил Квентин.

— А как же вы видите, какие деньги вам дают? — спросил Мейер.

— Я их прямо к глазам подношу.

— Хорошо, давайте уточним: если бы кто-нибудь пришел сюда с ружьем, вы бы не увидели, что он несет. Так?

— Вам еще разжевать нужно? — возмутился Квентин.

— Лучше скажите, мистер Квентин, у вас есть расписание поездов? — спросил Мейер.

— В метро не вывешивают расписания. Должны бы знать.

— Конечно, знаю. Но разве служащим не выдают расписание? Вы знаете, когда приходят и уходят поезда? Может, вы любезно согласитесь рассказать нам?

— Конечно. Про все поезда, которые сюда приходят?

— Нет, только те, которые приходят и уходят около полудня по направлению к пригороду.

— В будние дни? Около полудня?

— Именно.

— Есть поезд, который приходит в одиннадцать пятьдесят семь и уходит через тридцать секунд. Следующий приходит в двенадцать ноль три.

— А уходит?

— Также примерно через тридцать секунд. Они только открывают двери, чтобы люди успели выйти и войти, и сразу же уезжают. А чего вы хотите? Это же метро, а не Восточный экспресс.

— А ваши уши, мистер Квентин?

— Мои… что?

— Ваши уши? Вы не слышали выстрела около полудня, в тот день, когда был убит мистер Палумбо?

— Это какой день был?

— Первое мая.

— Вы мне число говорите, а я вас про день спрашиваю. Я дни по названиям запоминаю.

— Это был вторник.

— Неделю назад?

— Завтра как раз будет неделя.

— Нет, я не слышал выстрела в день, когда завтра как раз будет неделя.

— Спасибо, мистер Квентин, — сказал Мейер, — ваше содействие было просто драгоценным.

* * *

Выйдя на улицу, Мейер спросил Кареллу:

— Ну и?..

— Думаю, парень пользуется глушителем.

— Согласен.

— Здорово это нам помогло, а?

— Да, чертовски здорово.

— Ты знаешь, у меня от этого дела уже голова кругом идет.

— Хочешь кофе?

— Нет, у меня даже аппетит пропал. Мне еще надо повидать лифтера из дома Нордена и ту женщину, которая присутствовала при убийстве Форреста, а потом…

— Пусть ребята сходят.

— Нет, я хочу сам с ними поговорить. Не доверяю полицейским.

* * *

Молоденькая блондинка, которая вошла в дежурку, где Берт Клинг изучал дело, была не кто иная, как Синди Форрест. В руках у нее была черная сумка, а под мышкой большой голубой конверт; она искала детектива Стива Кареллу, без сомнения, для того, чтобы передать ему содержимое конверта.

Она вошла в дежурку, ожидая увидеть Кареллу, но наткнулась на Берта Клинга, сидевшего за своим столом. Солнечные лучи пробивались сквозь зарешеченные окна и ореолом сияли над его светловолосой головой. Он был загорелый, мускулистый, носил белую рубашку с открытым воротом и был погружен в досье, разбросанное по столу. Она его сразу возненавидела.

— Извините, — сказала она.

Клинг поднял голову:

— Да, мисс?

— Я хотела бы видеть детектива Кареллу.

— Его сейчас нет, — ответил Клинг. — Могу я вам быть чем-то полезен? Я детектив Клинг.

— Очень приятно. — Она на секунду замолчала. — Вы сказали — детектив Клинг?

— Да.

— Вы выглядите так… — она помолчала, будто то слово, которое она готова была произнести, казалось ей несколько неприличным, — молодо. Для детектива, я хочу сказать.

Клинг почувствовал враждебность девушки и среагировал соответственно.

— Понимаете, — сказал он, — я сын начальника. Поэтому меня и сделали детективом так рано.

— Понимаю, — сказала она и оглядела комнату, явно раздраженная присутствием Клинга, самой комнатой, отсутствием Кареллы и вообще вселенной. — Когда он вернется?

— Он не сказал. Пошел поговорить с людьми.

Синди улыбнулась злой, сладенькой улыбочкой:

— А вас оставили охранять заведение? Как мило!

— Да, — сказал Клинг. — Меня здесь оставили охранять заведение.

Он-то не улыбался. Ему совершенно не нравилась эта маленькая вздорная девчонка с лицом, как будто сошедшим со страниц “Сатердей ивнинг пост”, и студенческим жаргоном.

— Ну а поскольку я его охраняю, вам остается только сказать мне, чего вы хотите. И побыстрее, я занят. Чем могу вам помочь?

— Ничем. С вашего позволения, я подожду Кареллу.

Она уже собиралась открыть дверь, как Клинг внезапно вскочил со стула.

— Оставайтесь на месте, — сказал он сухо.

— Что-что? — спросила Синди, широко раскрыв глаза.

— Не двигайтесь, мисс! — крикнул Клинг и, к великому ужасу Синди, вытащил из кобуры пистолет и направил на нее. — Идите сюда! — скомандовал он. — И не трогайте свою сумку!

— Что? Вы с ума…

— Сюда! — проорал Клинг.

Она поспешно повиновалась, уверенная, что он убьет ее на месте. Она слышала о полицейских, которые теряют голову и начинают стрелять во все, что движется. Ей даже начало казаться, что Клинг вовсе не полицейский, а хулиган, случайно оказавшийся здесь.

— Выложите на стол все, что у вас в сумке, — сказал Клинг.

— Да за кого вы меня принимаете, черт побери!

— Быстро все на стол, мисс, — сказал он угрожающе.

— Предупреждаю, что подам на вас в суд, — холодно ответила она и перевернула сумку, содержимое которой рассыпалось по столу.

Клинг быстро осмотрел все ее добро.

— Что у вас в конверте? — спросил он.

— Документы для детектива Кареллы.

— Хорошо, — кивнул Клинг, убирая пистолет в кобуру.

Она протянула ему конверт и произнесла ледяным тоном:

— Будьте любезны, передайте это детективу Карелле, пожалуйста.

Клинг взял конверт:

— От кого?

— От Синтии Форрест.

— Послушайте, я извиняюсь. Понимаете… около двух лет назад сюда пришла девушка. Спросила Стива Кареллу, а его не было. Стива Кареллу, и никого другого. Сказала, что подождет его, открыла дверь, вот так, как и вы, вынула револьвер и заявила, что пришла убить Кареллу. Вот почему я…

— Детектив Клинг, — произнесла Синди, четко и твердо выговаривая каждый слог, — я никогда не видела более отвратительного типа, чем вы.

Она повернулась на каблуках и вышла. Клинг посмотрел ей вслед и пожал плечами. Потом подошел к столу Кареллы, чтобы положить конверт. И тут внезапно вспомнил, что имя Синтии Форрест фигурировало в досье по меньшей мере два раза, и осознал, что речь шла о дочери Энтони Форреста, одного из убитых. Он чуть не бросился вслед за ней, но передумал.

— Ну и черт с ней, в конце концов, — сказал он, — бросив конверт на стол Кареллы.

Конверт был набит сведениями о человеке, который был ее отцом. Большинство бумаг относилось к тому времени, когда он был студентом университета Рэмси: составленные им доклады, фотографии футбольной команды, бюллетени за триместры, журнал, который он издавал, и все в таком роде. Карелла не увидит это до следующего утра, потому что до вечера пробудет в городе, а потом поедет прямо домой ужинать с женой и двумя детьми.

Во всяком случае, в конверте не было ничего такого, что могло бы ему помочь. Кроме одной вещи, может быть. Этой вещью была старая театральная программка, порванная и пожелтевшая, в которой можно было прочесть:

“Труппа “Парики и котурны” представляет “Долгое возвращение”. Пьеса в одном действии Юджина О’Нила”.

Программка дремала в конверте на столе Кареллы. Ее левая внутренняя страница была разделена на две части — в одной говорилось о заслугах труппы, а в другой содержались пожелания выпускникам 1940 года. На последней странице было рекламное объявление ресторана “У Гарри”, специализировавшегося на домашнем мороженом и расположенного в двух шагах от университета.

На правой внутренней странице были помещены следующие сведения:

Участвуют (в порядке появления на сцене):

Толстый Джо: Томас ди Паскуале

Ник: Эндрю Маллиген

Мэг: Маргарет Баф

Олсон: Рэндольф Норден

Дрисколл: Энтони Форрест

Коки: Дэвид Артур Коэн

Айвен: Питер Келби

Кейт: Хелен Стразерс

Фреда: Бланш Рут Леттиджер

Первый хулиган: Сальваторе Палумбо

Второй хулиган: Руби Ферстенмахер

Этим вечером, когда детектив Карелла ужинал со своей женой Тедди и сыновьями — близнецами Марком и Эйприл, некий Руди Ферстенмахер выходил из метро, направляясь к своему дому в Маджеста. Но домой он не вернулся, потому что пуля от “Ремингтона-308” ударила его в голову и убила на месте.

Глава 11

Следующий день Карелла начал с оглушительных криков. По натуре он не был крикуном, и ему очень нравился Берт Клинг, которому были адресованы его упреки. Но он орал так, что было слышно в вестибюле первого этажа.

— И ты считаешь себя полицейским? Только вот каким полицейским?

— Мне и в голову не пришло посмотреть, вот и все, — терпеливо объяснял Клинг. — Она сказала, что это для тебя, так что…

— Мне казалось, что тебя ввели в курс дела. Тогда почему?

— Черт возьми, откуда мне было знать, что в конверте?

— Она тебе его дала или нет?

— Она сказала, что это для тебя!

— А ты даже и не подумал взглянуть, что…

— Я пощупал конверт, — сказал Клинг, — когда она пришла.

— Ты пощупал? Я не ослышался? Ты сказал — пощупал? Господи, для чего?

— Чтобы узнать, нет ли у нее оружия.

— Как тебе в голову пришло, что Синтия Форрест…

— Она спросила тебя. А когда я сказал, что ты ушел, она толкнула дверь и заявила, что будет тебя дожидаться. И я вспомнил об истории с Вирджинией Додж и подумал, что эта тоже хочет пустить тебе пулю в лоб. Вот почему. Ясно?

— О, дерьмо! — простонал Карелла.

— Тогда я пощупал конверт, посмотрел, что у нее в сумке, и, когда понял, что она безоружна, взял конверт и положил тебе на стол.

— Не заглянув в него? О, дерьмо! — повторил Карелла.

— Послушай, я знаю, что я только жалкий любитель по сравнению с гением…

— Заткнись! — крикнул Карелла.

— …бригады, но я только что появился, еще половины людей по этому делу не знаю, и у меня нет привычки вскрывать письма, которые адресованы…

— Послушай, Мейер, принеси-ка ему полотенце, пусть вытрет глаза, хорошо?

— …кому-то другому. Теперь, если тебе угодно, сделай из этого государственное преступление.

— Человека вчера вечером убили! — заорал Карелла.

— Я знаю, Стив, — сказал Клинг, — но в программке много других имен. И пока мы тут скандалим, что я должен был сделать, а чего не должен, этот тип уже стреляет в другого. — Клинг замолчал на секунду, потом продолжил: — Будем продолжать орать друг на друга или возьмем телефонный справочник и попытаемся отыскать остальных?

— Чуток опоздал, юный Шерлок. Мы с Мейером с семи утра этим занимаемся, а ночь провели в семье Руди Ферстенмахера, который был убит вчера вечером, потому что…

— Перестань ко мне придираться, Стив, — сказал Клинг. — То, что произошло вчера вечером, не моя вина.

— Может быть! — крикнул Карелла.

— Никакого “может быть”.

— Хорошо. Я тебе уже сказал, что мы начали искать этих людей, как только я обнаружил на своем столе программку. В пьесе было одиннадцать актеров, шестеро уже убиты. Из пяти оставшихся мы нашли двух мужчин. Третьего в справочнике нет. А женщины, конечно, вышли замуж и сменили фамилии. Мы уже позвонили в университет, и если они что-то найдут, то перезвонят. Мужчинам мы тоже позвонили, и они нас ждут. Если я дам тебе имя и адрес, как ты полагаешь, ты сможешь найти дом и как-нибудь расспросить…

— Стив, ты начинаешь мне надоедать!

— Нужного человека зовут Томас ди Паскуале. Он играл Толстого Джо в пьесе О’Нила. Живет он в доме четыреста девятнадцать по Ред Роад, здесь, в Айсоле. Он тебя ждет.

— Что я должен у него узнать? — спросил Клинг.

— Я хочу, чтобы он рассказал, что произошло в сороковом году.

* * *

Томас ди Паскуале жил в весьма респектабельном доме в южном конце города. В ответ на звонок он прокричал:

— Входите! Входите, не заперто!

Клинг повернул дверную ручку и очутился в большой прихожей, устланной толстым ковром. Прихожая вела в салон, расположенный уровнем ниже; там разговаривал по телефону хозяин квартиры.

Тот, что когда-то воплотил в университетской постановке образ Толстого Джо, теперь был высоким, худым человеком лет за сорок. На нем был шелковый халат. Когда Клинг вошел, закрыл за собой дверь и остановился в прихожей, он говорил по телефону. Не глядя на детектива, даже не прерывая разговора, ди Паскуале сделал ему знак садиться в кресло напротив, зажег сигарету, замолчал, позволив собеседнику наконец вставить слово, и снова заговорил:

— Нет, Гарри, старина, только не это. Так дело не пойдет. Даже и говорить не стоит.

Клинг, сидя напротив, делал вид, что не интересуется разговором.

— Нет, Гарри, ты ведь понимаешь, что когда ты говоришь о двухстах тысячах за парня такого класса и репутации, то дело не пойдет. Извини, Гарри, я перегружен работой, мне надо бежать, так что…

Пока ди Паскуале несколько секунд выслушивал аргументы собеседника, Клинг зажег сигарету.

— Ты думаешь? Когда ты решишь разговаривать всерьез, Гарри… Кто? Ты его называешь сценаристом? Для меня, Гарри, это мелкий французишка-болтун. Он даже не говорит по-английски, а ты хочешь, чтобы он тебе написал вестерн! Черт возьми, Гарри, не говори глупостей! — Он прикрыл трубку рукой, посмотрел на Клинга и сказал: — Если хотите, на кухне есть кофе. — Потом снова в телефон: — Ну получил он премию Французской академии, и что? Знаешь, что ты можешь сделать с этой премией, а? Послушай, Гарри, мне плевать на людей, которых ты можешь нанять за двести тысяч. Если хочешь, найми этого французского болтуна, и пусть он тебе пишет вестерн. Давай не стесняйся. И удачи тебе! — Ди Паскуале помолчал. — Как это сколько я прошу? Сделай мне приличное предложение, черт возьми! Начни с сотни, и я, может быть, начну тебя слушать. — Он снова закрыл трубку рукой. — На кухне есть кофе, — сказал он опять Клингу.

— Спасибо, я уже позавтракал.

— Если хотите, на кухне есть… Как это он в жизни не получал пятисот тысяч? Последний раз “Метро Голдвин Майер” выложил ему семьсот пятьдесят, а раньше “Твенти Сенчури Фокс” — пятьсот пятьдесят! Так что, Гарри, или говори серьезно, или не заставляй меня терять время. Отлично, отлично, ты перезвонишь. Правильно, пока, милок, хорошо, подумай. Привет. Да, спасибо, что позвонил. До скорого, милок. — Он повесил трубку и повернулся к Клингу: — Чертов мужлан! Еще ни одного хорошего фильма не сделал! Хотите кофе?

— Нет, спасибо. Я только что позавтракал.

— Ну и что? Чашка кофе вас не убьет. — Ди Паскуале, повернулся и пошел на кухню. — Как вас зовут?

— Детектив Клинг, — сказал Клинг очень громко, чтобы его было слышно на кухне.

— Немного молоды для детектива, как вы считаете?

— Нет, есть люди моего возраста, которые…

— Где это вы так загорели? — крикнул ди Паскуале из кухни.

— Был в отпуске. Вчера вернулся.

— Вам здорово идет загар, малыш. Загорелые блондины отлично смотрятся. А я только краснею, как рак. Вам с молоком и сахаром?

— Да.

— Отлично. Принесу и то и другое. Предлагает триста семьдесят тысяч! Я не шутил. Попробуй я позвони сценаристу с таким предложением, да он рассмеется мне в лицо! — Ди Паскуале вернулся в салон, неся на подносе кофейник, чашки, молоко и сахар. — Может, хотите стаканчик? — спросил он. — Когда я проснулся, было так темно, что я подумал, будто ослеп. — Ди Паскуале расхохотался и разлил кофе по чашкам. — Итак, — произнес он, — в чем дело, малыш?

— Мистер ди Паскуале, вы играли в пьесе “Долгое возвращение” в сороковом году в университете Рэмси?

— Да, да, верно… Господи, где вы все это откопали? Это же было в доисторические времена, когда еще динозавры разгуливали!

— Но вы играли в этой пьесе, мистер ди Паскуале?

— Конечно! Роль Толстого Джо, бармена. Кстати, у меня неплохо получилось. Я тогда хотел стать актером, но был слишком толстым. Когда кончил учебу, потратил кучу времени, обошел всех режиссеров, и они мне как один говорили, что я слишком толстый. Тогда я сел на драконовскую диету, и посмотрите — полпорции в сорок пять кило. Меня можно сбить с ног щелчком. Самое смешное, что, похудев, я потерял всякое желание быть актером. И кем же я стал? Литературным агентом! Теперь я каждый день больше занимаюсь кино, чем за все время моей актерской карьеры. Ну так что с этой пьесой, малыш? Пейте же кофе!

— Вы помните, кто играл с вами, мистер ди Паскуале?

— Только одну девицу, Хелен Стразерс. Это было нечто! Красивая крошка, отличная актриса, просто отличная. Хотел бы я знать, пробилась ли она.

— Вы помните Энтони Форреста?

— Нет.

— А Рэндольфа Нордена?

— Рэндольф Норден… Да-да, погодите… он играл роль шведа. Да, помню!

— Мистер ди Паскуале, вы читаете газеты?

— Конечно. “Варьете”, “Голливудский репортер”…

— А ежедневные?

– “Голливудский репортер” и есть ежедневная газета, — ответил ди Паскуале.

— Вы читали, что пишут в газетах о снайпере, который убил шесть человек?

— Конечно.

— Вы знаете, что Рэндольф Норден был…

— Господи! Рэндольф Норден! — воскликнул ди Паскуале, стукнув себя по лбу. — Сладчайший Иисусе! А я и не сообразил! Конечно! Вот черт! Какой-то псих его застрелил, так ведь? И поэтому вы пришли ко мне. Кто это сделал?

— Мы еще не знаем. Я вам сказал про Нордена, потому что вы вспомнили его. Мистер ди Паскуале, можно сказать, что все эти убийства идут по некоему плану…

— Не говорите мне, — прервал его ди Паскуале, подняв глаза к потолку. — Он решил пришить всех, кто играл в этой пьесе.

— Мы тоже начинаем так думать.

— Так я и знал!

— Откуда?

— Малыш, я продавал сценарии, когда вы еще были в колыбели. Другого и быть не может. Есть сумасшедший, который вбил себе в голову, что надо убрать всех, кто играл в этой пьесе. Конечно. Это совершенно очевидно. Он уже убил Хелен Стразерс? Вот это, поверьте, было бы обидно. Великолепная была девушка. Впрочем, трудно сказать, она могла превратиться черт знает во что, постарев… Никогда не знаешь.

— Вы не кажетесь очень обеспокоенным…

— Обеспокоенным? Почему?

— Ну, если он решил убить всех, кто…

— Меня? Вы думаете, что и меня?

— Вы играли в этой пьесе, мистер ди Паскуале.

— Конечно, но… Вот как! — произнес ди Паскуале, серьезно посмотрел на Клинга и спросил: — Вы думаете?

— Это возможно. Вы не знаете, кто бы это мог быть?

— Кто это может быть? Вы говорите, их уже шестеро? Кто? Кого убили?

— Энтони Форрест. Вы сказали, что не помните его.

— Нет, не представляю, кто это…

— Рэндольф Норден…

— Да.

— Бланш Леттиджер…

— Бланш Леттиджер? Нет, не помню.

— Сальваторе Палумбо…

— А, да! Маленький итальянский эмигрант, отличный мужик. Он учил английский на вечерних курсах. Однажды после занятий он случайно зашел на репетицию. Мы искали актера на маленькую роль, не помню какую. И этот парень, который и трех слов не знал по-английски, согласился сыграть. А играл он роль англичанина, понимаете? Было чертовски смешно видеть, как он выходит и начинает говорить, как кокни, с таким итальянским акцентом, что закачаешься. Он был бахвал. И его убили? Жаль. Он был хороший парень. — Ди Паскуале вздохнул. — Кто еще?

— Эндрю Маллиген.

— Да, я читал. Прокурор. Я не представлял, что это тот, из пьесы.

— А вчера вечером Руди Ферстенмахер.

— Это пять, — сказал ди Паскуале.

— Нет, шесть, — сказал Клинг. — Норден, и Форрест, и Леттиджер, и маленький итальянец — это четыре. Еще Маллиген и Ферстенмахер. Итого шесть.

— Именно так, шесть. Вы правы.

— Вы можете немного рассказать о пьесе?

— Мы играли по системе круговой сцены, — объяснил ди Паскуале. — Мы были тогда желторотиками, вы ведь знаете все эти любительские штучки. Все, кроме маленького итальянца… Как его звали?

— Палумбо.

— Ну да. Ему, должно быть, было около тридцати пяти. Все остальные — просто ребятишки. Совсем неудачная была постановка. Но Хелен Стразерс, которая играла одну из проституток… Интересно, что с ней стало?

— Мы еще ищем. Может, она вышла замуж, вы не знаете? Или уехала из города?

— Я ее больше не видел. Может, иногда в коридорах, между лекциями — “привет, пока”. Вот и все.

— Вы закончили Рэмси, мистер ди Паскуале?

— Да. А ведь когда заговорю, то и не подумаешь, а?

— Вы говорите очень правильно.

— Да ладно уж, нечего меня умасливать. Я ведь знаю, как я говорю. Что вы хотите, в кино полным-полно продавцов. Если бы я начал разговаривать, как интеллектуал, им было бы не по себе. Они хотят, чтобы и я разговаривал, как продавец кальсон. Вот я и говорю так. — Он пожал плечами. — Вы знаете, я ведь всего Чосера помню наизусть. Но этим киношникам начхать на Чосера. Попробуйте процитировать что-нибудь продюсеру — он вызовет “скорую”, и на вас наденут смирительную рубашку. Да, я получил диплом, сдал экзамены в июне сорок второго.

— Вы воевали, мистер ди Паскуале?

— Нет. Прободение барабанной перепонки.

— Что еще вы можете сказать о пьесе?

— А что вы хотите услышать? Это была студенческая постановка. Распределили роли, репетировали, сыграли, подвели итог, и все — конец главы.

— Кто был постановщиком?

— Руководитель курса. Даже не помню, как его… Нет, не он. Это был профессор Ричардсон, точно! Забавно, как все всплывает в памяти, а? Как подумаешь, что прошло больше двадцати лет… — Ди Паскуале замолчал. — Вы полагаете, что кто-то пытается… — Он пожал плечами. — Знаете, двадцать лет — это срок. Я хочу сказать, здорово же надо ненавидеть, чтобы помнить все двадцать лет!

— Вы не помните, были ли какие-нибудь инциденты во время репетиций?

— Да ничего особенного. Вы же знаете, что такое актеры, даже профессионалы — всегда только “я”, “я”, “я”. А любители еще хуже. Но, насколько я припоминаю, ссор или чего-то в этом роде никогда не было. Ничего такого, что могло бы длиться двадцать лет.

— А профессор Ричардсон? Вы с ним ладили?

— Да. Безобидный тип. Ничего в голове, но безобидный.

— Итак, вы не знаете, что могло бы послужить причиной такой жестокой реакции?

— Честное слово, нет. — Ди Паскуале немного подумал. — Вы и вправду думаете, это этот парень хочет убить нас всех?

— Этой вероятностью мы не можем пренебречь.

— Хорошо, а что же мне делать? Вы приставите ко мне охрану?

— Если хотите.

— Пожалуй.

— Тогда так и сделаем. И еще одно… — сказал Клинг.

— Знаю. Не уезжать из города.

Клинг улыбнулся:

— Как раз это я и собирался сказать.

— Естественно. Что еще вы могли сказать… Я давно этим делом занимаюсь, малыш. Я прочел все сценарии, видел все фильмы. Не надо быть волшебником… для того, чтобы понять: если кто-то решил убрать всех действующих лиц какой-то пьесы, то это вполне может быть кто-то из самих актеров. Когда вы пришлете кого-нибудь?

— Через полчаса полицейский будет здесь. Вы должны знать, что до сих пор преступник стрелял неожиданно и всегда издалека. Не знаю, так ли уж поможет охрана…

— Лучше так, чем никак, — прервал его ди Паскуале. — Скажите, милейший, я вам больше не нужен?

— Нет, я думаю…

— Отлично, малыш, — сказал ди Паскуале, провожая его к дверям. — Если вы не возражаете, я чертовски тороплюсь. Парень, с которым я говорил, должен мне перезвонить, а еще у меня на столе лежит куча всяких бумаг и ждет меня. Так что спасибо за визит, спасибо за все. Жду вашего полицейского, хорошо? Рад был познакомиться, не расстраивайтесь и до скорого, хорошо?

И дверь закрылась за Клингом.

Глава 12

Дэвид Артур Коэн был маленьким ершистым человечком, который зарабатывал на жизнь, строя из себя весельчака. Его контора состояла из единственной комнаты на 15-м этаже, где он принял детективов. Коэн усадил их и крайне раздраженно спросил:

— Вы по поводу этих убийств, да?

— Да, мистер Коэн, — ответил Мейер.

Коэн покачал головой. Он был худ, карие глаза глядели страдальчески. Он был почти так же лыс, как Мейер, и оба они, сидевшие по разные стороны от Кареллы и разделенные столом, были похожи на бильярдные шары, ждущие, когда опытный игрок выберет наилучший способ ввести их в игру.

— Я подумал об этом, когда убили Маллигена, — сказал он. — Я сразу узнал имена, но только смерть Маллигена открыла мне глаза, и я сообразил, что нас всех хотят убить.

— Вы это поняли, когда был убит Маллиген? — переспросил Мейер.

— Именно.

— Маллигена убили второго мая, мистер Коэн, а сегодня восьмое. Прошла почти неделя, мистер Коэн. Почему вы не позвонили в полицию?

— А зачем?

— Чтобы рассказать о своих подозрениях.

— Я очень занят.

— Согласен, — сказал Карелла, — но не настолько же, чтобы не подумать о собственной шкуре?

— Никто меня не убьет, — буркнул Коэн.

— Вы уверены?

— Вы что, спорить со мной пришли? Так я не могу терять время попусту!

— Почему вы нам не позвонили, мистер Коэн?

— Я уже сказал, что занят.

— Что вы делаете, мистер Коэн? Чем это вы так заняты?

— Я придумываю комические сюжеты. Изобретаю шутки для художников-карикатуристов.

— Впервые в жизни встречаю изобретателя шуток, — сказал Мейер, прочувствованно склоняя голову.

— А я в первый раз в жизни встречаю детектива полиции, — парировал Коэн.

— Можете ли вы рассказать о пьесе, в которой играли в сороковом году? — задач вопрос Мейер.

— Рассказывать особо нечего, — сказал Коэн. — Я в ней участвовал просто для развлечения. Я учился на филологическом факультете и еще не очень хорошо понимал, чем хочу заниматься, так что пробовал все помаленьку. Я около года состоял в этой труппе.

— Вы были актером?

— Да, а потом написал скетчи для ревю, которое мы ставили.

— Когда это было?

— После постановки “Долгого возвращения”. Кажется, в сорок первом.

— А другие актеры? Вы их помните?

— Послушайте, прошло столько лет, — ответил Коэн.

— Ничего особенного? — Какое-нибудь происшествие? Ссора или просто слишком оживленный спор?

— Насколько я помню, ничего такого. Все шло как по маслу. Мне кажется, мы хорошо ладили.

— В этой пьесе играли три девушки, — сказал Карелла. — С этой стороны никаких недоразумений?

— Как это?

— Ну, двое ребят, которые влюбились в одну девушку, или что-то в этом роде?

— Нет, ничего в этом роде, — ответил Коэн.

— Итак, ничего особенного не произошло?

— Не припоминаю. Это был типичный университетский спектакль. Все хорошо ладили друг с другом. — Коэн заколебался. — Была даже вечеринка после спектакля.

— Ничего ненормального на ней не случилось?

— Нет.

— Кто там был?

— Актеры, технический персонал и еще профессор Ричардсон, художественный руководитель. Он ушел очень рано.

— А вы когда ушли?

— В самом конце.

— В котором часу?

— Сейчас уж и не помню. На следующий день рано утром.

— Кто еще оставался до самого конца?

— Нас было пятеро или шестеро. — Коэн пожал плечами. — Скорее — шестеро.

— Кто были эти шестеро?

— Трое ребят и три девушки, которые играли в спектакле. Хелен Стразерс и другие.

— А ребята?

— Тони Форрест, Рэнди Норден и я.

— И все было нормально?

— Мы были так молоды, знаете ли, флиртовали по разным комнатам. А потом разошлись по домам.

— Хорошо. Что вы делали после окончания университета? Воевали? Какой род войск?

— Наземные, пехота.

— В каком чине?

— Я был капралом.

— А чем конкретно вы занимались?

Коэн заколебался.

— Я… — Он пожал плечами. — Я же вам сказал, я был в пехоте.

— А что вы делали в пехоте?

— Я был снайпером, — произнес Коэн.

Воцарилось молчание.

— Да, я понимаю, какое это может произвести впечатление.

— И какое же, мистер Коэн?

— Ну не считаете же вы меня совсем идиотом! Я знаю, что человек, совершивший все эти преступления, отличный стрелок… Снайпер.

— Да, вот именно.

— Я ни разу после демобилизации не притрагивался к ружью, — сказал Коэн. — И никогда больше не притронусь. Потому что это мне не нравилось: прятаться для того, чтобы убивать.

— Но вы были первоклассным стрелком, не так ли? А сейчас вам случается стрелять?

— Я вам сказал, что…

— На охоте, я имел в виду. Спортивная стрельба, а?

— Нет.

— Мистер Коэн, у вас есть ружье?

— Нет.

— Револьвер?

— Нет.

— Вы когда-нибудь пользовались оптическим прицелом?

— Да, в армии. — Коэн помолчал, потом заговорил снова: — Вы ошиблись адресом. В настоящее время если я и заставляю людей умирать, то только от смеха, показывая им какой-нибудь трюк, и только так.

— Мистер Коэн, — спросил Мейер, — где вы живете? Мы хотели бы взглянуть на вашу квартиру, если вы не возражаете.

— А если я откажусь?

— Тогда вам придется брать ордер на обыск.

Коэн порылся в кармане и бросил на стол связку ключей.

— Мне нечего прятать, — сказал он. — Ключ с круглой головкой открывает дверь дома, а бронзовый ключ — от квартиры.

— Адрес?

— Сто двадцать семь. Северный Гаррод, квартира четыре “С”.

— Мы дадим вам квитанцию за ключи, мистер Коэн, — сказал Карелла.

— К шести вы кончите? — спросил Коэн. — У меня свидание.

— Да, конечно. Благодарю за помощь.

— Я хотел кое-что спросить, — сказал Коэн. — Если этот тип и вправду хочет всех нас поубивать, то кто поручится, что не я следующий в списке?

— Вы хотите охрану? — спросил Карелла. — Мы можем предоставить ее вам.

— Какую именно?

— Полицейского.

Коэн задумался.

— Ничего не надо, — сказал он наконец. — Против снайпера не может быть защиты. Уж я-то знаю.

На улице Карелла спросил Мейера:

— Что ты об этом думаешь?

— Мне кажется, он здесь ни при чем, — ответил Мейер.

— Почему?

— Честное слово, послушай. Я смотрю телепередачи, кино, читаю книги и, в конце концов, кое-что понимаю в преступлениях. Если в истории замешан еврей, или итальянец, или негр, или пуэрториканец, или вообще парень с иностранной фамилией, он никогда не бывает преступником.

— Почему?

— Просто потому, что этого делать нельзя. Нужно, чтобы убийца был стопроцентным американцем, белым протестантом. Держу пари на что хочешь, что в квартире Коэна мы не найдем даже рогатки.

Глава 13

Детектива сидели в дежурке комиссариата, пили кофе из бумажных стаканчиков и любовались майским солнцем, проникавшим сквозь зарешеченные окна. Они обыскали дом Коэна от подвала до крыши, включая даже маленькую террасу, с которой открывался великолепный вид на реку, и не нашли ничего подозрительного. Это вовсе не означало, что Коэн не был весьма хитрым убийцей. Он мог, к примеру, спрятать ружье в каком-нибудь заброшенном гараже. Просто в настоящий момент детектива не нашли в его квартире ничего подозрительного.

В половине четвертого, уже после того как вернул Коэну ключи, Карелла снял трубку телефона, стоявшего на его столе.

— Восемьдесят седьмой комиссариат, Карелла слушает.

— Мистер Карелла, это мисс Мориарти.

— Алло, мисс Мориарти, как поживаете?

— Спасибо, хорошо. Немного болят глаза, а в остальном все нормально.

— Что-нибудь нашли?

— Мистер Карелла, после вашего звонка я носа не высовывала из архива. Совершенно вымоталась.

— Очень здорово, что вы нам так помогаете, — сказал Карелла.

— Не обольщайтесь, подождите, пока я вам скажу, что я нашла.

— А что вы нашли, мисс Мориарти?

— Ничего!

— О! — Карелла помолчал секунду. — Действительно ничего?

— Аб-со-лют-но! Я не смогла разыскать ни малейших следов этих девушек. У меня были их городские адреса, но ведь прошло двадцать три года, мистер Карелла, и, когда я позвонила, мне ответили, что ничего не знают ни о Маргарет Баф, ни о Хелен Стразерс.

— Этого и следовало ожидать, — произнес Карелла.

— О да! Тогда я позвонила мисс Финч, которая занимается Ассоциацией бывших студентов, и спросила, знает ли она что-нибудь. Оказалось, что они один раз приходили на встречу выпускников, которая бывает раз в пять лет. Тогда они еще не были замужем, а вскоре и совсем вышли из ассоциации. — Мисс Мориарти помолчала, потом продолжила: — Знаете, эти собрания иногда бывают ужасно мрачными.

— А мисс Финч не знает, вышли ли они замуж?

— После этого собрания она о них ничего не слыхала.

— Досадно, — сказал Карелла.

— Мне очень жаль.

— А юноша? Питер Келби?

— Я опять-таки прочесала все досье. Даже позвонила по телефону, который он когда-то дал, но попала на какого-то разъяренного господина, который сказал, что работает по ночам и ему вовсе не нравится, когда его на заре будят старые девы. Я спросила, не он ли Питер Келби, и он ответил, что это Ирвинг Дрейфус. Это вам говорит о чем-нибудь?

— Нет, абсолютно.

— Если верить ему, он никогда не слышал о Питере Келби, и меня это не так уж удивило.

— И что вы сделали потом?

— Я еще раз позвонила мисс Финч. Она просмотрела досье, а потом перезвонила и сказала, что Келби, возможно, никогда не заканчивал университета, потому что она не нашла ничего о нем в архивах. Я ее поблагодарила, повесила трубку и вернулась к своим собственным досье. Мисс Финч была права. Как только я себя ни обзывала — проглядела, что Питер Келби бросил университет на третьем курсе.

— Итак, и здесь ничего.

— А так как мыслю я достаточно последовательно, для старой девы по крайней мере, то в конце концов я выяснила, что Питер Келби состоял в студенческом клубе “Каппа-Каппа-Дельта”. Я позвонила в местное отделение, чтобы спросить, не знают ли там, где он теперь. Мне посоветовали позвонить в центральное бюро, что я и сделала; мне сообщили последний адрес, который он дал в пятьдесят седьмом году.

— И где это?

— Миннеаполис, штат Миннесота.

— Вы пытались с ним связаться?

— Наша администрация всегда косо смотрит на междугородные звонки, мистер Карелла. Но я записала адрес и дам его вам. При одном условии.

— Каком, мисс Мориарти?

— Если вы пообещаете, что аннулируете все штрафные проколы, которые я получу за превышение скорости.

— Как, мисс Мориарти? — воскликнул Карелла. — Вы превышаете скорость?

— Вы думаете, я признаюсь в этом полицейскому? — сказала мисс Мориарти. — Сначала дайте слово.

— А почему вы думаете, что я смогу это сделать?

— Мне говорили, что у вас все можно уладить, кроме наркотиков и убийств.

— И вы поверили?

— Нападение стоит сто долларов наличными, так мне говорили. Кража — уже около пяти сотен.

— Где вы все это узнали, мисс Мориарти?

— Для старой девы, — произнесла мисс Мориарти, — я неплохо осведомлена.

— А вы знаете, что я могу вас арестовать за попытку подкупа государственного служащего и за сокрытие информации? — сказал Карелла, улыбаясь.

— Какое сокрытие? О чем это вы?

— Сокрытие последнего адреса Питера Келби.

— Питера Келби? А кто это?

Карелла расхохотался:

— Хорошо, хорошо, даю вам слово. Но никаких гарантий, ясно? Просто сделаю все, что смогу.

— У вас есть карандаш? — спросила мисс Мориарти.

* * *

Телефонистка сообщила Карелле номер телефона, соответствовавший адресу Питера Келби в Миннеаполисе, штат Миннесота. Он попросил соединить его, услышал какие-то щелчки, жужжание и, наконец, звонок — очень далеко, на другом конце линии. Потом раздался женский голос:

— Кто будет говорить?

— Детектив Стивен Карелла.

— Минуточку подождите, пожалуйста.

— Алло, резиденция Келби.

— Могу я поговорить с мистером Келби? — спросил Карелла.

Он подождал, потом услышал, как кого-то позвали, потом чей-то голос произнес: “Кто?” — а первый голос ответил: “Какой-то детектив Карелла”, потом послышался звук шагов, приближающихся к телефону, потом шум в трубке, которую взяли со стола, и другой женский голос произнес:

— Алло?

— Это детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата города Айсола. Я звоню…

— Да? Я миссис Келби. Что вы хотите?

— Могу я поговорить с вашим мужем, миссис Келби?

Долгое молчание на другом конце провода.

— Миссис Келби? Могу я…

— Да, я слышала. — Снова молчание. — Мой муж умер, — наконец произнесла миссис Келби.

* * *

Что и объяснило одно обстоятельство. Но только одно. Питер Келби был убит четвертого мая, в то время когда он, как обычно, возвращался в автомобиле из клуба в конце долгой рабочей недели в страховой компании, которую возглавлял. Пуля от “Ремингтона-308” разбила ветровое стекло и продырявила шею водителя. Машина пошла зигзагами и врезалась во встречный молоковоз. Питер Келби умер еще до столкновения. Но убийца получил некоторые дополнительные выгоды, поскольку в кабине молоковоза было два человека. Сильный удар отбросил одного из них к ветровому стеклу, и осколки перерезали ему яремную вену; второй вцепился в руль, пытаясь удержать машину на дороге, но обнаружил, что руль продавил ему грудь. Времени продолжить открытия у него не было, потому что через десять секунд он умер.

Итак, эти три смерти прояснили одно обстоятельство, а именно: между вторым мая, днем смерти Эндрю Маллигена, и седьмым мая, когда был застрелен Руди Ферстенмахер, в городе не было убийств.

Нельзя быть сразу повсюду.

* * *

Ровно в 17 часов 37 минут в дежурку вошла женщина, именно в тот момент, когда Карелла и Мейер собирались пойти по домам. Карелла начал было длиннющую фразу, украшенную грязными ругательствами, но “Мне осто…” застряло у него в горле, когда женщина распахнула дверь.

Она была высокая, рыжеволосая, с молочно-белой кожей и миндалевидными зелеными глазами. На ней был темно-зеленый костюм, выгодно подчеркивающий цвет глаз и фигуру — классически округлую, с тонкой талией и крутыми бедрами. Ей было почти сорок лет, этой женщине, остановившейся за перегородкой, но от нее исходил какой-то аромат сладострастия. У Мейера и Кареллы, хотя оба были женаты, на секунду перехватило дух — это было как бы воплощение мечты. В другом конце коридора, за спиной женщины, Мисколо, заметивший ее, когда она проходила мимо открытой двери его бюро, вытягивал шею, чтобы получше рассмотреть ее. Потом он восторженно поднял глаза к небу.

— Мисс…

— Я Хелен Вейль, — сказала она.

— Да, мисс Вейль? Чем могу быть полезен?

— Миссис Вейль, — поправила она. — Хелен Стразерс Вейль.

Ее голос, низкий от природы, безошибочно указывал на то, что она училась дикции и речи. Руки она положила на барьер, и казалось, что они сжимают его в любовных объятиях. Она спокойно ждала, и создавалось впечатление, что ей неловко здесь находиться. И от этого только росла неловкость тех, кто смотрел на нее. Она выглядела как жертва гнусного насилия, которая ждет худшего и этим привлекает худшее к себе. Детективам понадобилось несколько секунд, чтобы отделить имя Стразерс от других окружавших его имен и вырваться из тяжелого облака чувственности, заполнившего комнату.

— Входите, миссис Вейль, — произнес Карелла.

— Спасибо, — сказала она.

Проходя мимо него, она опустила глаза, почти как послушница, не слишком охотно решившая наконец дать обет целомудрия.

Мейер схватил стул, поставил его у стола и пригласил гостью сесть. Она села, положила ногу на ногу, хотела немного натянуть короткую юбку, открывавшую красивые колени, не смогла этого сделать и, смирившись, одарила всех смущенной улыбкой.

— Мы вас искали, миссис Вейль, — сказал Карелла. — Ведь вы та самая Хелен Стразерс, которая…

— Да, — ответила она.

— Мы так и думали, что вы вышли замуж, но не знали ни за кого, ни где вас искать в таком большом городе. Мы попытались, но… — Он внезапно замолчал, осознав, что говорит слишком много и слишком быстро.

— Но мы очень рады вас видеть, — заключил Мейер.

— Да, я так и думала, что надо прийти, — сказала Хелен, — и рада, что сделала это.

Последние слова она произнесла как хвалу двум самым красивым, самым очаровательным, самым любезным и умным мужчинам на свете. Оба детектива бессознательно заулыбались, потом каждый заметил улыбку на лице соседа, насупился и придал лицу подобающее выражение.

— Что вас натолкнуло на такую мысль, миссис Вейль? — спросил Карелла.

— Но… все эти убийства, конечно, — широко раскрыв глаза, ответила Хелен.

— А почему?

— Но разве вы не видите, что он убивает всех, кто играл в этой пьесе?

— Кто “он”, миссис Вейль?

— Этого я не знаю, — сказала она, снова опустив глаза и пытаясь одернуть упрямую юбку. — Я об этом подумала, когда сопоставила имена Форреста и Нордена, а потом сказала себе: “Нет, Хелен, это только работа твоего воображения”. У меня богатое воображение, — пояснила она, поднимая глаза.

— Да, миссис Вейль, продолжайте.

— Потом убили эту девицу, не помню сейчас ее имени, потом пришел черед Сэла Палумбо, очаровательного итальянца, учившего английский на вечерних курсах, потом Эндрю Маллиген и Руди… Так что тени сомнения не оставалось. Я сказала мужу: “Алек, кто-то убивает всех, кто играл в “Долгом возвращении” в сороковом году, в Рэмси”. Вот что я ему сказала.

— А что ответил ваш муж?

– “Хелен, ты спятила. Совсем спятила!” — сказала Хелен, нахмурившись. — Тогда я и решила прийти.

— Почему? Вы можете нам что-нибудь сообщить, миссис Вейль?

— Нет. — Хелен облизнула губы. — Понимаете, я актриса. Да, Хелен Вейль. Думаете, Стразерс было бы лучше?

— Простите?

— Стразерс — моя девичья фамилия. Считаете, она лучше звучит?

— Нет, так очень хорошо.

— И вот, петому что я актриса, я и подумала, что мне надо к вам прийти. Мертвая актриса совсем ни на что не годится, не так ли? — сказала Хелен; она пожала плечами и очень естественным жестом протянула к ним руки.

— Да, правда, — произнес Мейер.

— И вот я тут.

Непринужденной походкой вошел Мисколо и спросил:

— Кто-нибудь хочет кофе? Простите, я не знал, что у вас посетители!

Он обольстительно улыбнулся Хелен, которая скромно ответила ему тем же и опять одернула юбку.

— Хотите кофе, мисс? — спросил Мисколо.

— Очень любезно с вашей стороны, не нет, спасибо.

— Не за что, не за что, — ответил Мисколо и, напевая, вышел из комнаты.

— Миссис Вейль, — спросил Карелла, — что вы помните о “Долгом возвращении?

— Я играла роль Кейт, — произнесла она и улыбнулась. — Кажется, это было отвратительно. Я плохо помню.

— А другие актеры? Их вы помните?

— Все мальчики были просто очаровательны.

— А девушки?

— Их я совсем не помню.

— Вы случайно не знаете, Маргарет Баф вышла замуж?

— Маргарет… как?

— Баф. Она играла в пьесе.

— Нет. Не представляю, кто это.

Как бы случайно в дежурку вошли двое полицейских. Они подошли к картотеке, открыли ящики и уставились на Хелен Вейль, не менявшую позы. Когда они ушли, вошли еще четверо, тоже как бы случайно. Карелла нахмурился, но все они срочно занялись делами, позволявшими как бы ненароком не терять Хелен из виду.

— Вы начали играть в театре, когда заканчивали учебу, миссис Вейль? — спросил Карелла.

— Да.

— Вы играли здесь, в городе?

— Да, я “гаев актерской гильдии.

— Миссис Вейль, вам когда-нибудь угрожали?

— Нет. — Хелен нахмурила брови. — Какой странный вопрос! Если убийца решил убить нас всех, почему он должен интересоваться мной в особенности?

— Миссис Вейль, возможно, он устроил эту массовую резню только для отвода глаз. Убийца может ненавидеть кого-то одного, а других убивать, чтобы заставить поверить в побудительные мотивы, далекие от истинных.

— Правда? Я ни слова не поняла из того, что вы здесь мне наговорили.

— Честное слово, разве вы не понимаете…

— Во всяком случае, меня это не интересует. Эти истории с побудительными мотивами и тому подобное…

В комнате теперь было четырнадцать полицейских. Сведения распространялись по всему участку, а может, и по району со скоростью света. Никогда за все время работы детективом Карелла не видел в дежурке столько детективов сразу. Кроме, пожалуй, того дня, когда руководство издало приказ, запрещающий полицейским вести посторонние и бесполезные разговоры в служебное время, и все полицейские района собрались в дежурке, превратившейся в подобие римского форума.

— Тогда что же вас интересует, миссис Вейль? — спросил Карелла.

— Мне кажется, ко мне должны приставить охрану. — Она опустила глаза, будто речь шла о защите не от снайпера, а от полицейских, набившихся в комнату, как сардины в банку.

Карелла внезапно встал:

— Эй, ребята! Здесь уже дышать нечем. Продолжайте собрание в вестибюле.

— Какое собрание? — спросил один из полицейских.

— То, которое будет продолжаться в вестибюле через три секунды, если вы не хотите, чтобы я снял трубку и сказал пару слов капитану Фрику.

Полицейские начали расходиться. Один из них очень громко пробормотал: “Больно испугались!” — но Карелла сделал вид, что не слышит. Он проводил их взглядом, потом повернулся к Хелен и сказал:

— Мы приставим к вам полицейского, миссис Вейль.

— Буду вам бесконечно благодарна, — сказала она. — А кого?

— Честное слово… пока не знаю. Надо посмотреть по расписанию, кто свободен…

— Уверена, что смогу положиться на вашего полицейского.

— Миссис Вейль, — произнес Карелла, — постарайтесь вспомнить о пьесе. Я знаю, что это было очень давно, но…

— О, у меня отличная память! Знаете, актриса обязана иметь хорошую память, иначе она не сможет заучивать роли, — сказала Хелен, улыбаясь.

— Конечно. И что же вы помните о спектакле?

— Ничего.

— Вы все были в дружеских отношениях? — предположил Карелла.

— О да! Это была маленькая, но совершенно очаровательная труппа!

— А во время вечеринки? Никаких неприятностей?

— Нет, прекрасная вечеринка.

— Вы не сразу ушли?

— Нет. — Хелен улыбнулась. — Я всегда остаюсь допоздна.

— А где вы собрались после спектакля, миссис Вейль?

— Ах, это! У Рэнди, кажется. Рэнди Нордена. Он настоящий гуляка. Блестящий студент, но такой, знаете, гуляка… Его родители были тогда в Европе, вот мы и пошли к нему после спектакля.

— Вы и две другие девушки задержались допоздна, не так ли?

— Да. Чудесная вечеринка!

— С тремя молодыми людьми?

— О нет! Ребят было много.

— Я хочу сказать, что вы остались до утра с тремя молодыми людьми.

— О да! Именно так.

— Ничего неприятного не произошло?

— Нет, — сказала Хелен, нежно улыбаясь. — Мы занимались любовью.

— Вы хотите сказать — флиртовали?

— Нет-нет! Мы кувыркались.

Карелла откашлялся и посмотрел на Мейера.

— Это и вправду была отличная вечеринка, — продолжала Хелен.

— Миссис Вейль, — спросил Карелла, — вы имеете в виду…

Хелен опустила глаза:

— Ну, в общем… видите ли…

Карелла снова взглянул на Мейера. Тот безнадежно пожал плечами.

— С молодыми людьми? Тремя молодыми людьми? Вы были в разных комнатах, не так ли?

— Да. Вообще-то… во всяком случае, вначале. Было полно выпивки, да и родители Рэнди были в Европе, так что мы и вправду разошлись.

— Миссис Вейль, — спросил Карелла, наконец решившись взять быка за рога, — что вы хотите сказать? Что вы и две другие девушки вступили в интимные отношения с этими молодыми людьми, так?

— О да! Весьма интимные.

— Эти трое были Энтони Форрест, Рэндольф Норден и Дэвид Артур Коэн, не так ли?

— Да. Очаровательные ребята!

— И вы… вы все ходили из комнаты в комнату?

— Ну да! — воскликнула Хелен с воодушевлением. — Это была настоящая оргия!

Карелла закашлялся, и Мейер постучал его по спине.

— Вы так заболеете, — сказала Хелен нежно, — надо пойти домой и лечь в постель.

— Да-да. Я пойду домой, — сказал Карелла, все еще кашляя. — Тысяча благодарностей, миссис Вейль, вы нам очень помогли.

— Мне было очень приятно поболтать с вами, — сказала Хелен. — Я почти забыла про эту вечеринку, а ведь она была одной из лучших, какие я видела. — Она встала, взяла сумочку, открыла ее и положила на стол маленькую белую карточку. — Вот мой адрес и номер телефона, — сказала она. — Если меня нет дома, служба отсутствующих абонентов вам подскажет, где меня найти. — Она улыбнулась и направилась к выходу.

Карелла и Мейер застыли на стульях, глядя, как она идет по комнате. Подойдя к перегородке, она обернулась:

— Вы ведь устроите так, чтобы меня не убили, правда?

— Обещаю вам, — с жаром сказал Карелла. — Мы сделаем все, что в человеческих силах.

— Спасибо, — тихо произнесла она и вышла в коридор.

Они услышали стук ее высоких каблуков по металлической лестнице.

— Поверьте, дорогая, — сказал Мейер тихо, — убить вас будет просто преступлением. Богом клянусь, это будет непростительным преступлением.

По бешеным крикам “ура!” полицейских, ждавших ее на улице, стало ясно, что она покинула здание комиссариата.

Глава 14

Да, в расследовании произошел перелом к лучшему.

Они знали не только то, что все семь жертв участвовали в представлении “Долгого возвращения” на университетской сцене в 1940 году, но и то, что после спектакля была вечеринка, где собрались все актеры, технический персонал, а также профессор Ричардсон, художественный руководитель. Кроме того, вышеозначенный руководитель перестал руководить достаточно рано, а число участников сократилось до шести, и они широко воспользовались подвернувшейся возможностью.

На следующее утро детектива решили еще раз побеседовать с принимавшим участие в тех ночных забавах Давидом Артуром Коэном, который, по его собственному признанию, во время войны был снайпером. Ему позвонили и попросили прийти в комиссариат. Он было запротестовал, говоря, что потеряет напрасно целый день, что как раз сейчас ему в голову приходят очень хорошие шутки, на что ему ответили, что речь идет об убийстве и, явившись лично, он избавит полицию от необходимости доставлять его силой.

Коэн появился ровно в десять часов.

Ему предложили сесть. Клинг, Карелла и Мейер стояли вокруг. Коэн был одет в полосатый хлопковый костюм, не совсем соответствовавший времени года. Вид у него был свежий и отдохнувший. Нахмурившись, он сидел на стуле и ждал, когда детектива соберутся задавать вопросы. Мейер начал первым:

— Мистер Коэн, нас очень интересует вечеринка, которая состоялась после спектакля. Мы хотим знать, что там произошло.

— Я вам уже рассказывал.

— Очень хорошо, мистер Коэн, — сказал Карелла. — Перво-наперво, кто там был?

— Все, кто участвовал в спектакле. И актеры, и все остальные: технический персонал и “паразиты”.

— Какие паразиты?

— Ребята привели своих девушек, да еще те, кто не участвовал в спектакле, но всегда болтался неподалеку.

— Кто еще?

— Профессор Ричардсон.

— Это была приятная вечеринка?

— Да, неплохая. Но, черт возьми, это было больше двадцати лет назад. Не хотите же вы, чтобы я помнил…

— Вчера к нам приходила Хелен Стразерс, мистер Коэн, — сказал Мейер. — Вот она хорошо запомнила эту вечеринку. Она сказала, что это была самая потрясающая вечеринка в ее жизни. Что вы об этом думаете?

— У каждого свой вкус, в конце концов. — Коэн замолчал. — Хелен, — снова начал он, — как она?

— Очень хорошо. А на ваш взгляд, мистер Коэн, хорошая была вечеринка или нет?

— Неплохая.

— А по мнению Хелен, лучше чем неплохая, — заметил Карелла. — Особенно ей запомнилось то, что произошло, когда большинство народа разошлось.

— Мы немного пофлиртовали, не больше. Мы тогда были детьми.

— Честное слово, мистер Коэн, Хелен считает, что для детей вы зашли немного дальше простого флирта.

— Что ей кажется?

— Что вы все кончили постелью. А еще ей кажется, что в определенный момент вы все оказались в одной постели.

— Вот как?

— Да. Она заявила, мистер Коэн, что вся эта вечеринка была настоящей оргией. Просто смешно, мистер Коэн, что вы забыли такое важное событие, вы не находите? Конечно, если у вас не вошло в привычку участвовать в оргиях…

— Хорошо, хватит, — сказал Коэн.

— Все именно так и было? Теперь вы вспомнили?

— Вспомнил ли я? — произнес Коэн. — Вот уже двадцать три года, как я пытаюсь забыть это. Шесть лет назад я даже у психоаналитика был, чтобы попробовать забыть то, что произошло тогда.

— Почему?

— Потому что это было отвратительно. Мы все перепились. Это было отвратительно. Это отравило всю мою жизнь.

— Почему?

— Да потому, что мы из милого собрания сделали… настоящий цирк. Вот. Скажите, вам очень надо обо всем этом говорить?

— Да, нам очень надо. Все были пьяны?

— Да. Рэнди Норден был довольно опытным парнем, да и старше остальных — уже за двадцать. У его родителей была большая квартира с террасой на Гровер, а сами они уехали в Европу. Так что мы все туда отправились после спектакля. Девушки слишком много выпили. Мне кажется, что Хелен их завела. Вы ее видели, знаете, что это за человек. Она и тогда была такая…

— Минутку, мистер Коэн, — сухо сказал Мейер, — Откуда вы знаете, какая она была, мистер Коэн? Когда вы ее видели в последний раз?

— Я не видел никого из участников спектакля с тех пор, как окончил университет.

— Тогда откуда вы знаете, как она сейчас выглядит?

— Я этого не знаю.

— Тогда почему вы говорите, что она не изменилась?

— Это предположение. Она всегда была немного сумасбродна, такие не меняются.

— А другие девушки?

— Это были… просто славные девушки, не более. Они опьянели, вот и все.

— Что же произошло?

— Понимаете, мы… кажется, это Рэнди придумал. Он был старше нас всех, понимаете, да еще, конечно, Хелен… тогда мы разделись… в квартире было много комнат… А потом… вот что произошло… Я не хочу об этом говорить! — вдруг крикнул Коэн.

— Почему?

— Потому что мне стыдно. Этого вам достаточно?

— Расскажите нам о том, как вы были снайпером, мистер Коэн, — сказал Карелла.

— Это было давно.

— Вечеринка тоже. Рассказывайте…

— Что вы хотите знать?

— Какой фронт?

— Тихий океан. Гуам.

— Тип оружия?

– “Бар” с оптическим прицелом.

— Бездымный порох? Сколько человек вы убили?

— Сорок семь, — не колеблясь ответил Коэн.

— Какие чувства вы испытывали?

— Ужас.

— Почему не бросили?

— Я просил о переводе, но мне отказали. Я был слишком хорошим стрелком.

— Вы убивали японцев?

— Да.

— Вы много выпили на вечеринке? Сколько?

— Не помню. Но пить по-настоящему мы начали после ухода профессора Ричардсона. Было много спиртного. Тони отвечал за билеты… Тони Форрест. Он занимался входными билетами, и, я думаю, он взял из кассы деньги, чтобы закупить все для вечеринки. В этом ведь не было ничего противозаконного, я хочу сказать, что в труппе все знали об этом. Это было сделано для вечеринки. Но спиртного было огромное количество. — Коэн на секунду умолк. — И потом, была такая атмосфера… В Европе уже началась война, и мне кажется, большинство студентов понимали, что Америка рано или поздно вступит в войну. Так что получилось нечто вроде проводов на войну. Всем было наплевать на последствия.

— Вы стреляли с дерева или как-то еще? — вдруг спросил Клинг.

— Что?

— Когда вы были на Гуаме.

— А! Да, в основном.

— А потом? — спросил Карелла.

— Зависело от задачи. Обычно я должен был…

— Когда Хелен и Рэнди подали сигнал, я хочу сказать.

— Мы все очутились в одной комнате, комнате матери Рэнди. Самой большой, спальне.

— Где вы были в пятницу, четвертого мая? — спросил Мейер.

— Не знаю.

— Постарайтесь вспомнить. Пятница, четвертое мая. А сегодня среда, девятое мая. Где вы были, Коэн?

— Кажется, меня не было в городе.

— Где же вы были?

— За городом. Да, именно. Я уехал в пятницу утром. Несколько затянувшийся уик-энд.

— Уж не в Миннеаполис ли случайно вы ездили?

— Миннеаполис? Нет. Что мне там делать? Никогда там не бывал.

— Помните такого Питера Келби?

— Да, он играл в спектакле.

— Он был на вечеринке?

— Да был.

— Куда именно за город вы ездили на выходные?

— На рыбалку.

— Я спрашиваю, не что вы делали, а где вы были.

— Был в палатке.

— Где?

— Около Кетсуин, в специально отведенном месте.

— В палатке?

— Да.

— Один?

— Да.

— В лагере были еще люди?

— Нет.

— По дороге вы покупали бензин?

— Да.

— По кредитной карточке?

— Нет.

— Ив ресторане, где ели, тоже платили наличными?

— Да.

— Другими словами, мистер Коэн, мы только на слово можем вам поверить, что ездили вы в Кетсуин, не в Миннеаполис, для того чтобы убить некоего Питера Келби.

— Что? Скажите, я…

— Да, мистер Коэн?

— Скажите… почему… откуда, по-вашему, я мог знать, где этот Питер Келби? В конце концов…

— Кто-то узнал, где он, мистер Коэн, потому что кто-то влепил ему пулю в голову. Мы полагаем, что этот кто-то убил еще шесть человек здесь, в Айсоле.

— Я ни разу не видел Питера Келби после окончания университета! — возразил Коэн. — Я ни малейшего представления не имел о том, что он живет в Миннеаполисе.

— Да, мистер Коэн, но кто-то узнал. Кроме того, узнать это было вовсе не трудно. Смогла же очаровательная дама из университета Рэмси, мисс Агнес Мориарти, разузнать адрес Келби, а уж у нее-то не было ни малейшего намерения убить его.

— У меня тоже! — крикнул Коэн.

— Но эта вечеринка все еще терзает вас, Коэн, а?

Вопросы посыпались один за другим как из рога изобилия:

— Слишком здорово повеселились? Вы любите стрелять из ружья? Что вы чувствуете, убив человека? С какой из девушек вы были, Коэн? Что еще вы делали этой ночью?

— Заткнитесь! Черт возьми, заткнитесь! — завопил Коэн.

В дежурке воцарилось тяжкое молчание. Карелла первым нарушил его:

— Кто ваш психоаналитик, Коэн? Мы хотели бы задать ему несколько вопросов.

— Идите к черту!

— Вы не совсем отдаете себе отчет, Коэн, в какое трудное положение вы попали.

— Я прекрасно отдаю себе отчет. Но то, о чем я рассказывал психоаналитику, мое дело, а не ваше. Я не имею никакого отношения к этим гнусным убийствам. Я уже достаточно людей поубивал. Я убил сорок семь человек, это были японцы, и по ночам я оплакиваю каждого из них.

Детектива долго смотрели друг на друга, потом Мейер кивнул коллегам, и они встали тесным кружком в углу комнаты.

— Ну, что вы думаете? — спросил Мейер.

— Мне кажется, что это было бы слишком просто, — вздохнул Карелла.

— Да, похоже.

— А я не уверен, — возразил Клинг.

— Посадим?

— Против него нет ничего серьезного, — сказал Карелла.

— Мы же не обязаны обвинять его в убийстве. Можно что-нибудь другое придумать, чтобы подержать его здесь. Я думаю, он расколется, если еще поднажать.

— В чем ты его хочешь обвинить? В бродяжничестве? Он зарабатывает себе на хлеб.

— Нарушение общественного порядка.

— Что он сделал?

— Оскорбление словом, только что. Он послал тебя к черту.

— Слабовато, — возразил Карелла.

— Что же, мы его так и отпустим?

— На сколько его можно задержать, не предъявляя обвинения?

— Если передавать в суд, то только он может определить срок задержания. Но если он невиновен, то он сам подаст на нас в суд за незаконный арест, ты и глазом не успеешь моргнуть, старик.

— Да, но все-таки, если нет обвинения, нет и ареста, разве не так? — настаивал Клинг.

— Если мы не дадим ему выйти отсюда, это уже будет арест. Он будет вправе подать жалобу. Я думаю, надо позвонить окружному прокурору, — сказал Карелла.

— Ты думаешь?

— Уверен. Надо позвонить и объяснить, что мы нашли парня, который, похоже, почти готов, и хотим, чтобы кто-нибудь от них присутствовал на допросе. Надо, чтобы решение приняли они, а не мы.

— Думаю, ты прав, — сказал Мейер. — А ты, Берт?

— Надо бы еще чуток над ним поработать. Скажем, минут десять. Может, сумеем его расколоть.

— Я не согласен.

— Хорошо, как хотите.

— Стив, ты звонишь?

— Да. А что пока с ним делать?

— Отвести вниз.

— Только не в камеру, Мейер.

— Нет-нет. Я ему заговорю зубы, чтобы задержать. Во всяком случае, вряд ли он знает, как предъявляется обвинение.

— Согласен, — произнес Карелла.

Мейер пересек комнату.

— Идите за мной, Коэн.

— Куда вы меня ведете?

— Вниз. Я хочу, чтобы вы взглянули на фотографии.

— Какие фотографии?

— Людей, убитых снайпером. Мы хотим быть уверены, что речь идет именно о тех, кто играл в пьесе.

— Хорошо, — сказал Коэн с явным облегчением. — А потом я смогу уйти?

— Сначала вам надо взглянуть на фотографии. Коэн, Мейер и Клинг вышли из дежурки. В коридоре они столкнулись с маленьким, толстеньким мужчиной, лет сорока пяти, с очень печальными карими глазами, в помятом коричневом костюме. Подойдя к перегородке, он остановился, да так и остался стоять, со шляпой в руке, ожидая, когда его соизволят заметить.

Карелла уже набрал номер прокуратуры, он сидел совсем рядом с барьером. Подняв голову, он заметил посетителя, но продолжал разговор.

— Нет, обвинение ему еще не предъявлено, — сказал он. — Ничего серьезного еще нет. — Он замолчал, слушая собеседника. — Нет, он все отрицает. Но мне кажется, он расколется, если его допросить с пристрастием. Хорошо. Кто-нибудь от вас может сейчас приехать? Сколько его еще можно держать по закону? Но именно об этом и идет речь! Я считаю, что решение должны принять вы. Значит, когда — самое раннее? Нет, это слишком поздно. Вы не можете прислать кого-нибудь утром? Хорошо. Ждем. — Он повесил трубку и повернулся к посетителю: — Чем могу помочь?

— Меня зовут Льюис Редфилд.

— Да, мистер Редфилд?

— Мне очень неудобно вас беспокоить, но… Боюсь, что моей жене угрожает опасность.

— Входите, мистер Редфилд, — сказал Карелла.

Редфилд кивнул, робко шагнул к барьеру, ощупью нашел дверцу и резко остановился с ошарашенным видом. Карелла встал и распахнул дверцу.

— Спасибо, — вымолвил Редфилд.

Карелла предложил ему сесть.

— Почему вы думаете, что ваша жена в опасности, мистер Редфилд? Ей угрожали?

— Нет, но я… Вам это может показаться глупым…

— Что именно, мистер Редфилд?

— Я думаю, этот парень хочет убить ее… этот снайпер.

Карелла облизнул губы и пристально посмотрел на маленького кругленького человечка, сидевшего напротив.

— Почему вы так думаете, мистер Редфилд?

— Я прочел в газетах, — сказал Редфилд. — Убили людей, которые… играли в одном спектакле с Маргарет когда-то…

— Маргарет Баф? Это девичья фамилия вашей жены?

— Да.

— А! — Карелла, улыбаясь, протянул ему руку. — Отлично. Я очень рад видеть вас, мистер Редфилд. Мы из сил выбиваемся, чтобы найти вашу жену.

— Я должен был прийти раньше, но я не был уверен…

— Где сейчас ваша жена? Нам бы очень хотелось с ней поговорить. Мы, кажется, поймали виновного, и любые сведения…

— Вы нашли убийцу?

— Мы не уверены, мистер Редфилд, но похоже, что так.

Редфилд шумно вздохнул:

— Как я рад это слышать! Вы даже не представляете, скольких нервов мне все это стоило. Я был уверен, что с минуты на минуту Маргарет… — Он тряхнул головой. — Большое облегчение!

— Можем мы с ней поговорить?

— Да, конечно. — Редфилд немного помолчал. — Кого вы арестовали? Кто этот человек?

— Его зовут Дэвид Артур Коэн, — сказал Карелла. — Но мы его еще не арестовали.

— Он играл в спектакле?

— Да.

— Почему он это сделал? Почему он убил всех этих людей?

— Мы еще до конца не знаем. Думаем, это связано с вечеринкой, на которой он присутствовал.

— Вечеринкой? — переспросил Редфилд.

— Честное слово, все очень запутано. Поэтому нам не хотелось бы сейчас вдаваться в подробности, до разговора с вашей женой.

— Конечно, — вымолвил Редфилд. — Наш телефон: Гровер шесть — две тысячи сто. Думаю, сейчас она дома.

— Это ваш личный телефон? Она сможет сразу же приехать?

— Думаю, да.

— У вас есть дети?

— Что?

— Дети. Потому что ей, может быть, нужно их… В этом случае я мог бы сам…

— Нет-нет, детей нет. — И Редфилд поторопился добавить: — Мы только недавно поженились.

— Понимаю, — сказал Карелла и набрал номер.

— Ровно два года назад. Я второй муж Маргарет. Она развелась с первым в пятьдесят шестом году.

Карелла приложил трубку к уху и услышал гудок на другом конце провода.

— Нужно, чтобы она приехала как можно быстрее, потому что нам придется или предъявить Коэну обвинение в предумышленном убийстве, или отпустить его. Сейчас приедет представитель прокуратуры, и мы должны дать ему хоть что-нибудь конкретное, — нам бы это очень помогло. А ваша жена могла бы…

— Алло? — раздался в трубке женский голос.

— Миссис Редфилд? Говорит детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата. Ваш муж рядом со мной, миссис Редфилд. Мы решили вам позвонить. Это по поводу убийцы-снайпера.

— А, да-да! — Голос ее был странно безжизненным.

— Вы не могли бы приехать в комиссариат? Мы задержали подозреваемого, и нам нужно поговорить с вами.

— Хорошо.

— Отлично, миссис Редфилд. Когда приедете, скажите дежурному, что вы ко мне. Детектив Карелла. Он покажет вам, куда идти.

— Хорошо. Где вы находитесь?

— Гровер-авеню, как раз напротив входа в парк.

— Хорошо. Льюис у вас?

— Да. Вы хотите поговорить с ним?

— Нет, не стоит.

— Тогда до встречи. — Карелла улыбнулся и повесил трубку; телефон почти сразу же зазвонил снова.

— Восемьдесят седьмой комиссариат, Карелла слушает.

— Карелла, это Фреди Хольт из восемьдесят восьмого, с другой стороны парка.

— Привет, Фреди, — весело сказал Карелла. — Чем могу помочь?

— Ты все еще занимаешься снайпером?

— Да.

— Отлично. Мы его поймали.

— Как?

— Ну, того парня, который подстрелил столько народа, забрали минут десять назад. Шильдс и Дуранте сцапали его на крыше в Рексворс. Он застрелил двух женщин на улице, пока мы сумели его снять оттуда. — Хольт помолчал, потом спросил: — Карелла? Ты меня слушаешь?

— Я тебя слушаю, — сказал Карелла устало.

Глава 15

В “клетке” восемьдесят восьмого комиссариата сидел буйный помешанный. На нем были джинсы и белая рубаха в лохмотьях; у него были длинные, всклокоченные волосы и сумасшедший взгляд. Он пытался взобраться на стены своей маленькой зарешеченной тюрьмы, совсем как обезьяна, рычал, плевался, пучил глаза, выслеживая детективов, сидевших в служебном помещении.

Когда вошел Карелла, человек в клетке начал орать:

— Еще один явился! Смерть грешникам!

— Этот? — спросил Карелла у Хольта.

— Да, он. Эй, Денни! — крикнул Хольт; один из сидевших за столом детективов встал и подошел к ним. — Стив Карелла, а это Денни Шильдс.

— Привет, — сказал Шильдс. — Мы ведь уже встречались? По-моему, пожар на Четырнадцатой улице.

— Да, кажется, — ответил Карелла.

— Не подходи слишком близко к “клетке”, — посоветовал Шильдс. — Он плюется.

— Как вы его взяли, Денни? — спросил Карелла.

Шильдс пожал плечами:

— И рассказывать-то нечего. Нам позвонил патрульный полчаса назад. Так, Фреди?

— Да, примерно, — ответил Холм.

— Он сказал, что на крыше сидит псих и стреляет. Ну, мы с Дуранте туда и рванули. Он там стрелял во все стороны, когда мы пришли. Я вошел в этот дом, а Дуранте в соседний — хотел подняться на крышу и застать его врасплох. Когда мы взобрались наверх, он уже двух баб подстрелил: старуху и одну беременную. Обе в госпитале. — Шильдс покачал головой. — Я только что звонил врачу. Он говорит, что беременная умрет, а у старухи есть шанс выкрутиться. Вот ведь всегда так, а?

— Что произошло на крыше, Денни?

— Дуранте начал стрелять, а я исхитрился и схватил его сзади. Хорош подарочек, посмотри-ка на него! Воображает себя Тарзаном.

— Смерть грешникам! — заорал человек в “клетке”. — Смерть всем негодяям грешникам!

— Оружие его забрали?

— Ага. Вон лежит на столе с ярлычком. Готово к отправке.

Карелла посмотрел на стол.

— Вроде двадцать второй калибр, — сказал он.

— Точно.

— А триста восьмым патроном нельзя стрелять из ружья двадцать второго калибра.

— Я этого и не утверждал!

— Так почему ты решил, что это именно тот тип, которого я ищу?

— Кто ж его знает? И потом, понимаешь, нас чертовски достают с этим вашим делом. Вот не далее как вчера звонили лейтенанту и спрашивали, помогаем мы вам или бьем баклуши.

— Мне кажется, он не имеет отношения к нашему делу. Вы обыскали его квартиру?

— Какую квартиру? Он, скорее всего, спит под мостом.

— Где он взял ружье?

— Проверяем список украденного оружия. Позавчера вечером обчистили два магазина, где его дают под залог. Может, это его рук дело.

— Его уже допросили?

— Допросили? Да он совсем чокнутый, орет тут все время про грешников да плюет на всех, кто пытается подойти. Посмотри-ка на этого идиота! — Шильдс расхохотался: — Господи, ну чисто обезьяна! Нет, ты посмотри на него!

— Хорошо, если узнаете его адрес, пошли туда кого-нибудь. Мы ищем оружие, из которого можно было бы стрелять патронами “Ремингтон-308”.

— Таких много, приятель.

— Да, но о двадцать втором и речи быть не может.

— Совершенно верно.

— Ты бы позвонил Буэнависте, чтобы он приготовил место в отделении для буйных.

— Уже позвонили, — сказал Шильдс. — Значит, это не твой парень?

— Было бы удивительно, если так.

— Жаль. Если хочешь знать, Карелла, скажу тебе, что мы ждем не дождемся, когда его отсюда уберут.

— Почему? Такой приятный старичок!

— Понимаешь, возникает одна проблема: кто будет его извлекать из “клетки”? — спросил Шильдс.

* * *

Вернувшись в комиссариат, Карелла увидел в дежурке ждавшую его Маргарет Баф. В тридцать девять лет у нее был крайне усталый вид. Карие глаза, каштановые волосы, слишком яркая помада, жалко висящее платье.

Усталым движением она пожала протянутую Кареллой руку, когда ее муж знакомил их, а потом посмотрела на него так, будто ждала, что он наградит ее парой пощечин. Карелла вдруг почувствовал, что эту женщину били, и не раз. Он посмотрел на робкого мистера Редфилда, потом снова на Маргарет.

— Миссис Редфилд, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— Я согласна, — сказала Маргарет.

Кареллу вдруг осенило.

— Мистер Редфилд, — сказал он, — с вашего разрешения, я хотел бы поговорить с вашей женой наедине.

— Почему? — удивился Редфилд. — Мы женаты, нам нечего скрывать друг от друга.

— Я в этом убежден и нахожу это совершенно естественным, но из нашего опыта явствует, что люди часто нервничают в присутствии своего мужа или жены, так что по возможности мы предпочитаем задавать им вопросы с глазу на глаз.

— Понимаю, — сказал Редфилд.

— Если позволите, я попрошу Мисколо проводить вас в соседнюю комнату. Там вы найдете газеты, можете покурить, если…

— Я не курю, — сказал Редфилд.

— Мисколо! — крикнул Карелла. — Будь любезен, проводи мистера Редфилда в приемную и займись им.

— Пройдите за мной, прошу вас, — сказал Мисколо.

Редфилд неохотно встал и вслед за Мисколо вышел из комнаты. Карелла подождал, пока они отойдут подальше, и только тогда повернулся к Маргарет:

— Расскажите мне о той вечеринке в сороковом году.

— Что? — спросила она с ужасом.

— Вечеринка у Рэнди Нордена.

— Как… как вы узнали? Муж тоже знает?

— Мы у него не спрашивали, миссис Редфилд.

— Вы ведь не скажете ему, правда?

— Конечно нет. Мы только хотим получить сведения о Дэвиде Артуре Коэне, миссис Редфилд. Можете вы рассказать, что он делал той ночью?

— Я не знаю? — сказала она, буквально осев на стуле. Голос ее был похож на стон. Можно было подумать, что Карелла размахивает дубиной и собирается ее бить. Глаза Маргарет расширились, она скрючилась на стуле, вжалась в спинку, как бы отшатнувшись от него.

— Что он делал, миссис Редфилд?

— Я не знаю, — снова простонала она; глаза ее заморгали, забегали.

— Миссис Редфилд, я не спрашиваю, что в тот вечер делали вы. Все, что я хочу узнать…

— Я ничего не сделала, нет! — крикнула она, вцепилась в ручки кресла, как будто ожидала, что ее сейчас ударят, и напряглась, чтобы противостоять удару.

— Но никто ничего такого и не говорит, миссис Редфилд. Я только хочу знать, не произошло ли тогда чего-то такого, что могло бы толкнуть Коэна…

— Ничего не произошло, — сказала она. — Я хочу вернуться домой, к мужу.

— Миссис Редфилд, мы думаем, что поймали убийцу. Он здесь. Он утверждает, что не убивал, но если мы найдем хоть что-то, все равно что, чтобы заставить его говорить…

— Я ничего не знаю. Я хочу домой.

— Миссис Редфилд, у меня совершенно нет намерения…

— Я ничего не знаю!

— …вас смущать или ставить в затруднительное положение, но если мы не найдем ничего конкретного для…

— Говорю вам, я ничего не знаю! Я хочу домой. Я ничего не знаю.

— Миссис Редфилд, — очень спокойно сказал Карелла, — мы знаем все, что произошло той ночью в доме Нордена. Все. Хелен Стразерс рассказала нам. И Коэн.

— Я ничего не делала. Это остальные.

— Кто?

— Хелен и Бланш. Не я! Не я!

— Что они сделали?

— Им не удалось меня заставить, — сказала Маргарет. — Я не хотела, и заставить меня они не могли. Я знала, что это плохо. Мне было только семнадцать лет, но я отлично понимала, что плохо, а что хорошо. Это все другие, понимаете?

— Вы совершенно не участвовали в том, что произошло?

— Совершенно.

— Тогда почему вы не ушли, миссис Редфилд?

— Потому что они… они силой задержали меня. Все. Даже девушки. Они силой держали меня, когда… вы знаете, я даже не хотела играть в той пьесе. У меня была роль Мэг, служанки в баре. Эта служанка не такая, как другие девушки. Сначала моя мать не хотела, чтобы я играла, из-за того, кого надо было играть. Я согласилась, меня Рэнди уговорил. Но я не знала, что Рэнди такой, пока не увидела его на вечеринке с Хелен, а потом все столько выпили…

— Вы были пьяны, миссис Редфилд?

— Нет. Да. Я не знаю. Наверное. Иначе бы я никогда не позволила им… — Маргарет замолчала.

— Миссис Редфилд, может быть, вы предпочитаете поговорить с кем-нибудь из нашего женского персонала? Я позову…

— Мне нечего сказать. То, что произошло, не моя вина. Я никогда… вы думаете, я хотела, чтобы это случилось?

— Мисколо! — заорал Карелла. — Позови кого-нибудь из сотрудниц, да поскорее!

— Другие — да! Но не я. Если бы я не опьянела, они не смогли бы меня задержать. Мне было только семнадцать лет. Я ничего такого не знала, я была из хорошей семьи. Если бы я не опьянела, я бы не дала им испортить мне жизнь. Я не знала, что Рэнди такой… отвратительный и духом, и телом, как остальные, особенно Хелен. Если бы я знала, что она такое, я бы не осталась, не выпила бы ни капельки, не стала бы играть в их пьесе, если бы я знала, каковы они… Если бы я знала, что они со мной сделают, если бы я только знала! Но мне было только семнадцать лет. Я ни о чем таком и не думала, и когда они мне сказали, что будет вечеринка после спектакля… и профессор Ричардсон тоже придет. А потом они начали пить, даже при нем. А когда он ушел, наверное в полночь, они просто перепились. Они заставляли меня пить, и, прежде чем я поняла, мы вшестером оказались…

Альф Мисколо заметил, что по коридору по направлению к дежурке быстро прошла одна из сотрудниц вспомогательного персонала. Он подумал, что ему недолго осталось делать вид, будто он занимается Льюисом Редфилдом. Редфилда быстро утомило чтение газет, он ерзал, сидя на стуле в комнате, которую в комиссариате несколько расплывчато называли приемной и которая была просто небольшим чуланчиком, примыкавшим к секретарской. Мисколо ужасно хотелось, чтобы Редфилд и его жена ушли, тогда он смог бы вернуться к своей пишущей машинке и картотекам. Но сотрудница исчезла в конце коридора, а Редфилд по-прежнему вертелся на стуле. Можно было подумать, что его жена попала в руки истязателей, жаждущих ее крови. Мисколо был женат, поэтому он сказал:

— Не волнуйтесь за нее, мистер Редфилд. Ей только хотят задать несколько вопросов.

— Моя жена очень нервная, — ответил Редфилд. — Боюсь, она заболеет от этих вопросов.

Редфилд говорил, не глядя на Мисколо. Его взгляд и внимание были полностью сосредоточены на двери в коридор. Со своего стула он не мог видеть дежурку или слышать, о чем там говорили, но он упорно смотрел в коридор и, казалось, пытался уловить обрывки разговора.

— Вы давно женаты? — спросил Мисколо только для того, чтобы поддержать разговор.

— Два года.

— Почти молодожены — улыбнулся Мисколо. — Вот почему вы так за нее беспокоитесь. А вот я женат уже…

— Не думаю, чтобы нас можно было называть молодоженами, — сказал Редфилд. — Нам же не по двадцать лет.

— Я не имел в виду…

— К тому же моя жена уже была замужем.

— Да? — вымолвил захваченный врасплох Мисколо.

— Да.

— Ба! Многие женятся поздно, — без особой убежденности сказал Мисколо. — К тому же такие браки самые крепкие. С обеих сторон люди готовы нести семейные обязательства…

— У нас нет семьи, — сказал Редфилд.

— Простите?

— У нас нет детей.

— Но это никогда не поздно, — сказал Мисколо, оживляясь. — Вот у меня двое — девочка и мальчик. Дочь учится на секретаршу здесь, в городе, а парень — в Массачусетском технологическом институте. Это в Бостоне. Вы бывали в Бостоне?

— Нет.

— Я туда ездил, когда служил на флоте задолго до войны. А вы воевали?

— Да.

— В каких войсках?

— Пехота.

— Неподалеку от Бостона вроде есть какая-то часть.

— Не знаю.

— Когда я служил, там, помнится, было полно солдат. — Мисколо пожал плечами. — Вы в какой части служили?

— Скажите, они еще долго ее продержат? — внезапно спросил Редфилд.

— Еще несколько минут, не больше. Вы где служили?

— В Техасе.

— А за границей воевали?

— Участвовал в десанте, в Нормандии.

— Серьезно?

Редфилд кивнул:

— На второй день высадки.

— Да, это уж не увеселительная прогулка была, а?

— Я выкрутился, — произнес Редфилд.

— И слава Богу! Многие там так и остались. Должен признаться, я немного жалею, что не попал на войну. Когда служил на флоте, мы и подумать не могли, что будет война. А когда началось, я уже был слишком стар. Я был бы горд сразиться за свою страну.

— Почему?

— Почему? — Мисколо смутился, но через секунду сказал: — Ну, для… для будущего.

— Чтобы защитить демократию? — спросил Редфилд.

— Да, и для этого…

— И чтобы обеспечить свободу грядущим поколениям? — В голосе Редфилда звучал странный сарказм.

Мисколо пристально посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы мои дети жили в свободной стране, — произнес он наконец.

— Я тоже, — ответил Редфилд. — Ваши дети и мои дети.

— Вот именно. В конце концов, они у вас будут.

— Да, когда они у меня будут.

В комнате стадо очень тихо. Редфилд зажег сигарету, потушил спичку.

— Что они там делают так долго? — спросил он.

* * *

Сотрудница, которая с глазу на глаз разговаривала с Маргарет Редфилд, была молода, ее звали Элис Бенион. Сидя за столом в пустой дежурке, она ловила каждое слово сидящей напротив миссис Редфилд. Глаза у нее были величиной с блюдце, сердце сильно стучало в груди. Маргарет понадобилось всего четверть часа, чтобы в деталях рассказать о вечеринке сорокового года, и все это время Элис Бенион то краснела, то бледнела, охваченная совершенно противоположными чувствами: отвращением, странным возбуждением, интересом, жалостью. В час дня Маргарет и Льюис Редфилд ушли из комиссариата, а детектив третьего класса Элис Бенион села печатать на машинке рапорт. Взялась она за него с максимальным хладнокровием и безразличием, а вытащив из машинки последний отпечатанный листок, вся взмокла. Элис отнесла рапорт в кабинет лейтенанта, где ждал Карелла, и, пока тот читал, стояла у стола.

— Значит, вот в чем дело, — произнес Карелла.

— Да, — ответила она, — но в следующий раз, уж будьте любезны, задавайте ваши вопросы сами.

— Дайте-ка я взгляну, — сказал лейтенант Бернс.

Карелла протянул ему рапорт. Бернс начал читать:

“Миссис Редфилд очень нервничала, не хотела говорить на эту тему. Утверждала, что никому об этом не рассказывала, за исключением семейного врача, и то по необходимости, так как нуждалась в его помощи. Ее до сих пор лечит тот же врач, Эндрю Фидио, 106, Эйнсли-авеню, Айсола. Миссис Редфилд утверждает, что в апреле 1940 года на вечеринке у Рэндольфа Нордена ее заставили пить против воли. Уверяет, что, когда между часом и двумя ночи почти все студенты ушли, она была пьяна. Поняла, что оставшиеся начали вести себя плохо, но осталась, потому что у нее кружилась голова. Отказалась участвовать в том, что должно было произойти в других комнатах, и сидела в салоне около рояля. Другие девушки — Бланш Леттиджер и Хелен Стразерс — силой затащили миссис Редфилд в спальню и вместе с молодыми людьми держали ее, пока Рэнди Норден “пользовался” ею. Хотела уйти из комнаты, но они привязали ее за руки, и все молодые люди по очереди “нападали” на нее, пока она не потеряла сознание.

Она сказала, что в этом участвовали все юноши, а девушки, по ее воспоминаниям, смеялись. Ей кажется, что был пожар, горели занавеси, но воспоминания эти у нее нечеткие. Около пяти утра кто-то отвел ее домой, она не помнит кто. Она ничего не рассказала о происшествии матери, единственной своей живой родственнице, потому что боялась. В октябре 1940 года она была на приеме у доктора Фидио. Казалось, она страдает от обыкновенного воспаления шейки матки. Анализы крови показали, что речь идет о венерическом заболевании, хронической гонорее с внутренним изъязвлением половых органов. Она рассказала доктору Фидио о том, что произошло в апреле 1940 года, он посоветовал ей подать в суд. Она отказалась, не желая, чтобы об этом узнала ее мать. Доктор Фидио посчитал, что серьезность симптомов предполагает хирургическое вмешательство. В ноябре она легла в госпиталь, и он сам провел операцию по удалению матки. Матери она сказала, что речь идет об аппендиците. Миссис Редфилд всегда считала, что заразил ее Норден, но она не совсем уверена, так как “нападали” на нее все молодые люди. Из ее показаний можно с определенностью заключить, что она имела также противоестественные сексуальные отношения с девушками, но ей слишком тяжело об этом говорить. Она говорит, что рада, что они умерли. Узнав, что Бланш Леттиджер стала проституткой, она сказала: “Это меня не удивляет”. Она закончила такими словами: “Я была бы рада, если бы и Хелен умерла. Это она все начала””.

* * *

Четыре часа подряд они обрабатывали Коэна и применили к нему шоковую терапию, которая повергла бы в ужас его психоаналитика. Они заставляли его снова и снова вспоминать все детали той давней вечеринки, читали и перечитывали ему отрывки из заявления Маргарет Редфилд, требовали рассказать своими словами о том, что произошло, объяснить, почему загорелись занавески, что делали девушки, и так далее до той минуты, как он заплакал, повторяя: “Я не убийца, я не убийца!” Когда они прекратили допрос, помощник прокурора провел с детективами маленькое совещание.

— Не думаю, что его можно посадить, — сказал он. — У нас нет никаких конкретных доказательств.

Карелла и Мейер согласились.

— Проследим за ним, — сказал Карелла. — Спасибо, что пришли.

Они отпустили Дэвида Артура Коэна в четыре часа пополудни. Детективу Берту Клингу было поручено проследить за ним, но он не успел взяться за работу — Коэн был застрелен в ту самую минуту, когда спускался по залитым ярким солнцем ступеням комиссариата.

Глава 16

На другой стороне улицы, напротив комиссариата, домов не было, только парк. За невысокой стеной ни единого дерева не нависало над тротуаром. Они нашли гильзу у подножия стены, из чего сделали вывод, что стреляли именно отсюда — стрелок находился гораздо ближе к жертве, чем обычно, и этим объяснялось то, что Коэну разнесло половину черепа. Клинг сразу выбежал из здания и, перепрыгивая через ступени, рванул на ту сторону дороги. Он обыскал все тропинки и кусты, но все напрасно — убийца исчез. Слышен был только отдаленный шум деревянной карусели.

Полицейских эта история начинала забавлять. Убийство прямо на ступенях комиссариата — довольно хороший образчик черного юмора, и полицейские оценили именно комическую сторону происшествия.

А Карелле было совсем не смешно. Он знал, что ни Томас ди Паскуале, ни Хелен Вейль не могли пустить пулю в голову Коэну по той простой причине, что за ними постоянно следовали двое полицейских. Что касается Льюиса и Маргарет Редфилд, то они ушли из комиссариата в час дня, почти за три часа до фатальной встречи Коэна с пулей от “Ремингтона-308” на ступенях комиссариата. Детектива Мейера срочно направили в квартиру Редфилдов на углу Гровер и 41-й улицы. Он узнал, что Маргарет Редфилд из комиссариата сразу направилась в салон красоты, без сомнения почувствовав необходимость привести себя в порядок после мучительного разговора. Льюис Редфилд сказал Мейеру, что из комиссариата вернулся в свою контору и оставался там до пяти часов, а потом пошел домой. Он вспомнил, что до пяти часов диктовал письма секретарше. Они позвонили в контору и убедились, что Редфилд вернулся на работу к половине второго и ушел только в пять. Там не знали, где именно он находился в четыре часа, когда убили Коэна, но, конечно, где-то в конторе. И все-таки, пока оставался хоть намек на сомнение, надо было наблюдать и за Редфилдами. Карелла согласился, что эта идея хороша, и пошел домой обедать.

Если уж Карелла не веселился, то Мейер и подавно. Это дело им окончательно осточертело. Однако с помощью капитана Фрика и по вине простого полицейского делу был дан новый толчок.

В одиннадцать часов вечера Фрик позвонил Карелле, когда тот, сидя дома в гостиной, пытался читать газету. Услышав звонок, Карелла разгневанно посмотрел на телефон, встал и снял трубку:

— Алло?

— Стив, это капитан Фрик. Я вас не разбудил, надеюсь?

— Нет-нет. В чем дело?

— Мне очень жаль вас беспокоить, но я еще на работе. Стараюсь уточнить и увязать график работы полицейских.

— Что-то не в порядке?

— Понимаете, в принципе Антонио должен был быть с этой дамой, Хелен Вейль, с восьми утра до четырех дня, а потом до двенадцати ночи его менял Бордмен. Семелмен должен был быть с ди Паскуале с восьми утра до четырех дня. Но по табелю я вижу, что он ушел в три часа дня, а Кеневен, который должен был его сменить в шесть, позвонил в девять и предупредил, что заступает на пост. Я не понимаю, Стив, это вы дали такое разрешение?

— Как, капитан, вы хотите сказать, что с ди Паскуале никого не было с трех до девяти вечера?

— Похоже, так. Если верить табелю, по крайней мере.

— Понимаю, — сказал Карелла.

— Вы дали им такое разрешение?

— Нет, — сказал Карелла, — я такого разрешения не давал.

* * *

Вечером, когда Карелла подъехал к дому ди Паскуале, он увидел у двери полицейского. В квартире находилась какая-то женщина. Полицейский отошел в сторону, чтобы начальник смог позвонить. Карелла поспешно нажал на кнопку звонка и стал ждать, когда ди Паскуале откликнется. Но тот действовал отнюдь не так быстро, а кроме того, находился в спальне на другом конце квартиры и должен был еще надеть халат и тапочки и пройти через шесть комнат быстрым шагом, прежде чем добрался до входной двери. Он открыл ее и очутился нос к носу с незнакомым мужчиной.

— Это еще что за шутки? — гневно спросил он.

— Мистер ди Паскуале? Я детектив Карелла.

— Отлично. Вы знаете, что уже почти полночь?

— Я очень огорчен, мистер ди Паскуале, но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

— Не могли бы подождать до завтра?

— Нет, к сожалению, это невозможно.

— Я не обязан вас впускать, вы это знаете? Вполне могу послать вас к черту.

— Совершенно верно, но в таком случае мне придется взять ордер на ваш арест.

— Послушай, сынок, ты меня за идиота считаешь? — спросил ди Паскуале. — У вас нет никаких резонов меня арестовывать по той простой причине, что я ничего не сделал.

— А если бы вас обвинили в убийстве?

— Ну и что? Это ничего не значит. В убийстве? Смеетесь? Кого это я должен убить?

— Мистер ди Паскуале, может, мы поговорим об этом в квартире?

— Почему? Боитесь разбудить соседей? Вы уже разбудили меня, так что дюжиной больше, дюжиной меньше — уже не играет роли. Хорошо, входите. Совершенно невоспитанные полицейские в этом городе. Врываются в дом среди ночи. Да входите же, черт возьми, не торчите в коридоре!

Они вошли в квартиру. Ди Паскуале зажег лампу в гостиной, и они уселись друг против друга.

— Итак? — произнес хозяин. — Вы пришли, вытащили меня из кровати, и чего вы от меня хотите?

— Мистер ди Паскуале, в четыре часа дня убили еще одного человека. В тот самый момент, когда он выходил из комиссариата.

— И что дальше?

— Мистер ди Паскуале, полицейский, который должен был вас охранять, сказал, что вы отпустили его в три часа дня. Это так?

— Да.

— Вы сказали, что он не понадобится до девяти вечера. Это так?

— Точно. Ну и что? И вы из-за этого пришли ко мне среди ночи? Проверить, сказал ли ваш полицейский правду? Вам что, делать больше нечего? Это вы тот парень, который однажды звонил мне в полвосьмого утра? Вам нравится будить людей?

— Мистер ди Паскуале, почему вы сказали полицейскому, что он вам не будет нужен?

— Да потому, что вторую половину дня я провел в “Коламбия Пикчерз”, обсуждая контракт с директором сценарного отдела. Я поехал туда в три часа, прикинув, что пробуду до шести, потом мы выйдем вместе, сядем в машину, которая будет ждать у входа, и поедем в ресторан, где я постараюсь не садиться у окна. До семи мы успеем выпить пару стаканов в баре. К этому времени к нам присоединится сценарист, в общих чертах изложит парню со студии проект фильма, потом мы пообедаем, и я опять постараюсь не садиться у окна. Потом мы снова сядем в “кадиллак”, и они отвезут меня домой, где я и попросил этого дурня полицейского меня подождать. Кроме того, меня ожидала молодая дама, которая сейчас спит в соседней комнате. Вот видите, мистер Карелла, который любит будить людей по ночам, я хотел сэкономить несколько долларов муниципалитету и позволить использовать полицейского в другом месте. В этом добром городе юнцы в черных куртках постоянно устраивают драки, и потом, не так уж и нужно, чтобы он постоянно таскался за мной, я ведь знаю, что мне не грозит опасность. Вот почему, мистер Карелла. Я ответил на ваш вопрос?

— Нет.

Вне себя от бешенства, ди Паскуале вскочил на ноги:

— Что все это значит, можете вы мне объяснить? У вас что, не хватает подозреваемых?

Он говорил под влиянием гнева, но был не так уж далек от истины. Им действительно стало не хватать подозреваемых. Они с самого начала двигались на ощупь. Карелла громко вздохнул:

— Я полагаю, глава сценарного отдела сможет подтвердить…

— Вы сейчас хотите ему позвонить? Я дам вам его домашний телефон. Давайте звоните. Раз уж вы начали, будите весь город, черт возьми!

— Подожду до завтра, — сказал Карелла. — Извините, что потревожил вас. Спокойной ночи, мистер ди Паскуале.

— Выход сами найдете? — саркастически спросил ди Паскуале.

Приближалась полночь, как утверждают, час преступлений. Мейер Мейер сидел в укрытии на углу улиц, напротив дома, где жили Редфилды. Он уже начал сомневаться, не напрасна ли эта его затея. Мейер ждал с вечера, а теперь было без двадцати двенадцать. Он ждал, когда у Редфилдов погаснет свет и они лягут спать. Однако в семь вечера Маргарет Редфилд вышла на улицу с фокстерьером на поводке. Они обошли квартал и в семь двадцать пять вернулись домой. У Мейера не было собаки, но он считал, что одной гигиенической прогулки в семь часов домашней собаке явно мало. Он посмотрел на часы. Уже без четверти двенадцать, ничто не предвещало, что Маргарет и Льюис Редфилд спустятся прогулять собаку перед тем, как лечь спать. К тому же пошел дождь.

Сначала дождь был несильным — только пелена, пронизывавшая до костей. Не покидая своего укрытия, Мейер посмотрел на освещенные окна четвертого этажа, выругался сквозь зубы, решил уйти, передумал и перешел улицу, чтобы спрятаться под козырьком булочной. Улица была пустынна. С реки подул резкий ветер, он гнал перед собой большие черные тучи. Потоп хлынул на город. В несколько секунд пелена превратилась в потоки воды. Небо над домами испещрили молнии. Стоя под козырьком булочной, Мейер мечтал о тепле кровати и тела Сары. Он снова проклял Редфилдов, снова решил уйти домой, но, вспомнив о чертовом фокстерьере, сказал себе, что собаку непременно нужно будет выгулять, поднял воротник плаща и снова уставился на освещенное окно четвертого этажа. Козырек был дырявый. Он посмотрел сначала на дыру, потом снова на окно. Свет погас.

По его прикидке, света не было около получаса, потом он зажегся в другой комнате, должно быть спальне, потом еще в одном, маленьком, оконце. Мейер предположил, что это ванная. Слава Богу, они решили лечь спать. Под влиянием внезапной мысли он пересек улицу и вошел в дом. Лифт был как раз напротив входной двери. Он пересек вестибюль, остановился на полдороге и посмотрел на табло над дверью лифта. Стрелка указывала на шестой этаж. Он терпеливо ждал. Внезапно стрелка пришла в движение: шесть, пять, четыре… Стрелка остановилась.

— Четыре, — сказал он себе. — Редфилды живут на четвертом.

Стрелка вновь пришла в движение. Он выбежал из дома и занял свой пост под мокрым козырьком. Льюис, а может, и Маргарет — кто-то из них вывел пса на прогулку перед сном. Он подумал, ему-то что за дело, и снова стал мечтать о теплой постели. Вышла Маргарет Редфилд, она держала на поводке собаку. В этот момент на углу появился патрульный.

Было без пяти двенадцать.

Проходя мимо, патрульный покосился на Мейера. Он отметил мужчину без шляпы, с лысым черепом, поднятым воротником, стоявшего перед закрытой булочной. Без пяти двенадцать, дождь, пустые улицы… Патрульный повернул обратно.

* * *

Снайпер совсем запыхался. Он перепрыгнул через вентиляционный колодец, разделивший два дома, и занял позицию за парапетом. Он смотрел вниз на улицу. Улица была пуста, необитаема, но он знал, что очень скоро она появится на углу, спокойно обойдет квартал, ведя на поводке собаку. Он знал, что скоро она умрет. Он тяжело дышал, он ждал.

В его руках — длинное смертоносное ружье. Еще более смертоносное потому, что оптический прицел переносил мишень прямо ему под нос. Он нацелил ружье на фонарный столб, стоящий на полпути на улице. Далекий. Но и близкий, благодаря прицелу. Он подумал, что она будет хорошей мишенью.

Он спросил себя, сможет ли он когда-нибудь остановиться, будет ли она последней, не должна ли была она быть первой. Он знал, что собака потащит ее к столбу. Он знал, что там она остановится. Он переместил столб в перекрестье прицела и проклял дождь. Он никогда бы не подумал, что дождь будет так ему мешать. Видно было как сквозь туман, и он подумал, не лучше ли будет отложить это до следующего раза.

Нет.

Он подумал: “Банда негодяев. И ты. Я должен был начать с тебя”.

Дождь колотил его по плечам, по голове. На нем был черный непромокаемый плащ. Ночь обнимала его, ночь его прятала. Дрожь нетерпения пробежала по его телу, он ждал. “Где ты? Ну, иди под мое ружье, иди под мой прицел, давай иди, я убью тебя, иди, иди…”

* * *

Собака остановилась на углу, около пожарного гидранта, понюхала, заколебалась, снова понюхала. Мейер, пристально следивший за Маргарет и собакой, не заметил, что к нему подошел полицейский.

— Что это вы тут делаете? — спросил полицейский.

Мейер вздрогнул:

— Что?

— Какого черта вы тут торчите?

Мейер улыбнулся. Не хватало только усердного полицейского!

— Послушайте! — начал было он.

Полицейский толкнул его. Он только что заступил на дежурство, у него была сильная изжога и не было никакого желания выслушивать сказки какого-то подозрительного типа, который, казалось, замышлял что-то недоброе.

— Проходите! — сказал он со злобой. — Слышите, проходите!

Мейер перестал улыбаться.

— Эй, вы! Вы что, не видите, что я…

— Неприятностей хотите? — спросил полицейский. Он ухватил Мейера за рукав.

Именно в этот момент Маргарет Редфилд исчезла за углом.

Снайпер увидел, как она вышла из-за угла. Пелена дождя немного скрывала ее, но он их сразу узнал — ее и собаку. Он вытер руки о плащ и только тогда понял, что плащ был еще более мокрым, чем ладони.

“Я убью тебя легче, чем остальных, — подумал он. — Дрянь, я убью тебя гораздо легче, чем остальных”.

Он уже отдышался, но сердце стучало как барабан, а руки начали дрожать. Он снова наклонился над парапетом и увидал, что она спокойно идет по улице.

Дул сильный ветер. Нужно было принять это в расчет. Он вытер воду, заливавшую ему глаза, прижал приклад к плечу, навел прицел на фонарь и стал ждать.

“Давай иди. Ах ты, погань, ты идешь или…”

* * *

— Я детектив полиции, — сказал Мейер, — и постарайтесь отпустить мой рукав.

Вместо того чтобы повиноваться, полицейский заломил ему руку за спину и обшарил в поисках оружия. Ему не составило труда обнаружить револьвер.

— У вас есть разрешение на эту штуку? — спросил он.

Мейер смотрел на другой конец улицы и никого не видел. Он только слышал стук каблуков Маргарет, поворачивающей за угол.

— Идиот! — крикнул Мейер полицейскому. — Ты что, хочешь снова патрулировать Бестаун? Дай сейчас же револьвер!

В голосе Мейера полицейский распознал типично профессиональные интонации и подумал, что вполне может снова оказаться в Бестауне, если не подчинится этому щипаному негодяю.

— Вы понимаете… — начал он сокрушенно.

Но у Мейера не было ни желания, ни времени выслушивать оправдания. Он рванул к перекрестку и вышел на другую улицу. На полдороге он увидел Маргарет Редфилд; собака в нерешительности стояла у фонарного столба на краю тротуара. Он пошел за ними, перебегая от подъезда к подъезду, чтобы не быть замеченным. Он был уже метрах в тридцати, как вдруг она рухнула на тротуар. Выстрела он не слышал.

Она упала очень быстро и бесшумно. Мейер знал, что Маргарет была застрелена, но совершенно не представлял, где мог спрятаться снайпер. Он побежал было к женщине, потом остановился, посмотрел на крыши домов. Фокстерьер принялся лаять, скорее даже скулить — ужасный жалобный вой, похожий на мрачное завывание койота. “Женщина, — подумал Мейер. — Надо позаботиться о женщине”.

“Крыша! Надо посмотреть на крыше! Какая крыша? Куда идти?” Он резко остановился посреди улицы.

“Убийца где-то наверху”, — подумал он, и рассудок его перестал действовать. Стучал дождь, на тротуаре лежала Маргарет Редфилд, выла собака, любопытный полицейский показался на углу улицы, и в голове у Мейера все смешалось. Он не знал, что делать. Он не знал, в какую сторону броситься.

Как робот, он добежал до ближайшего от фонаря дома, мимо истекавшей кровью Маргарет Редфилд и ее воющего пса, добежал, не думая о том, что делает, инстинктивно, потому что, очевидно, выстрел был сделан оттуда. Потом он остановился на тротуаре, на секунду закрыл глаза и заставил себя думать. Убийца спустился не здесь. Скорее всего, он перепрыгнул через вентиляционный колодец на соседнюю крышу и ушел по ближайшей поперечной улице.

Он помчался на перекресток. Поскользнулся на мокром асфальте, едва не упал. Опять побежал, судорожно сжимая в руке револьвер. Добежал до угла, обогнул его, пробежал перед домом Редфилдов, поднял глаза… Окна были все так же освещены… Мейер посмотрел на улицу и ничего не увидел. Где ты? Ну где же ты?

Полицейский обнаружил тело Маргарет Редфилд. Когда он собрался пощупать пульс на руке, на него бросился фокстерьер. Он ударил собаку и взял Маргарет за руку. Из раны в плече текла кровь.

Она была в тяжелом состоянии, лил дождь, полицейского мучила изжога. Тем не менее он понял, что она не умерла. Он сразу же позвонил в ближайшую больницу и вызвал “скорую”.

Снайпер не спустился на улицу там, где его ждал Мейер. Мейер подумал, что он, должно быть, покинул крышу, удрал с другой стороны, его поглотили дождь и тьма. Он будет продолжать убивать.

Мейер убрал револьвер в кобуру, спрашивая себя, на какое количество ошибок имеет право полицейский. Он поднял голову и услышал, как подъезжает “скорая”.

Глава 17

Больница была погребена под медленным бесконечным дождем, серым, как ее стены. Они приехали туда в час ночи. Припарковав машину, прошли в приемный покой. Медсестра объяснила, что миссис Редфилд поместили в палату 407.

— Мистер Редфилд уже здесь? — спросил Мейер.

— Да, он наверху, — ответила медсестра. — Врач миссис Редфилд тоже там. Вам придется спросить у него разрешения, чтобы поговорить с больной.

Она направилась к лифту. Карелла нажал кнопку вызова и сказал:

— Редфилд слишком быстро приехал.

— Он был в душе, когда я поднялся к ним, чтобы предупредить, что его жену ранили, — сказал Мейер. — Он перед сном принимает душ. Потому-то в ванной и был свет.

— Как он отреагировал?

— Он мне открыл в банном халате, с него лилась вода. Сказал, что сам должен был вывести собаку.

— Это все?

— Все. Потом спросил, где его жена, заверил, что сейчас же оденется и поедет.

Они доехали в лифте до четвертого этажа и остановились в коридоре перед дверью в палату Маргарет. Десять минут спустя из палаты вышел седой мужчина лет шестидесяти. Он посмотрел на часы и быстро пошел к лифту. Карелла остановил его.

— Простите, — сказал он.

Мужчина обернулся.

— Вы лечащий врач миссис Редфилд?

— Да, я доктор Фидио.

— Детектив Карелла из восемьдесят седьмого комиссариата. Мой коллега — детектив Мейер.

— Очень приятно, — сказал Фидио, пожимая им руки.

— Мы хотели бы задать несколько вопросов миссис Редфилд, — сказал Карелла. — Как по-вашему, выдержит она?

— Не знаю, — ответил Фидио с сомнением, — я только что дал ей снотворное. Оно скоро подействует. Впрочем, если вы ненадолго…

— Мы постараемся закончить как можно быстрее.

— Буду вам признателен, — сказал Фидио, на секунду умолк, потом добавил: — Я прекрасно осознаю, что речь идет о тяжком преступлении, но я бы просил вас не утомлять Маргарет. Она выкарабкается, но ей понадобятся все ее силы.

— Мы понимаем, доктор.

— Льюису тоже. Я знаю, что вы должны его допросить, но он и так подвергся тяжким испытаниям за этот месяц.

— Вы хотите сказать, что он беспокоился за Маргарет?

— Да.

— Конечно, это вполне понятно; — сказал Карелла. — Очень тяжко осознавать, что снайпер разгуливает на свободе, и спрашивать себя, когда…

— Да-да, конечно, и это тоже.

Мейер с любопытством уставился на Фидио. Потом повернулся к Карелле. Тот тоже пристально смотрел на доктора. Около дверей палаты внезапно воцарилась тишина.

— И это тоже? — переспросил наконец Карелла.

— Что вы хотите этим сказать? — подхватил Мейер.

— Что его еще мучает? — продолжил Карелла.

— Ну, вся эта история с Маргарет. Это не имеет никакого отношения к вашему расследованию, господа. Маргарет Редфилд была ранена и чуть не умерла этой ночью. А то, другое — это ее личное дело. — Он снова посмотрел на часы. — Если вы хотите ее допросить, советую поторопиться. Снотворное…

— Доктор Фидио, это мы должны определять, что относится к этому делу, а что нет. Что беспокоит Льюиса Редфилда?

Доктор Фидио тяжело вздохнул. Он внимательно посмотрел на детективов и рассказал им все, что они хотели знать.

Когда они вошли в палату, Маргарет Редфилд спала. Муж сидел рядом с ней, печальные карие глаза на круглом лице придавали ему туповатый вид. Черный плащ лежал на стуле в другом конце палаты.

— Добрый вечер, мистер Редфилд.

— Добрый вечер, детектив Карелла, — ответил Редфилд.

За его спиной дождь стучал в окно, стекая по стеклу, превращая его в волшебный экран с лучами живого света.

— Доктор Фидио сказал, что ваша жена поправится.

— Я надеюсь, — произнес Редфилд.

— Совсем не весело, когда в тебя стреляют, — сказал Мейер. — В фильмах все кажется так просто, но это вовсе не смешно.

— Да уж, — вздохнул Редфилд.

— Полагаю, в вас никогда не стреляли?

— Нет.

— Вы воевали? В каких войсках?

— В пехоте.

— Вы были на фронте?

— Да, — ответил Редфилд.

— Значит, умеете обращаться с оружием?

— Конечно.

— Нам кажется, вы хорошо умеете обращаться с оружием, мистер Редфилд.

Редфилд с внезапно возникшим подозрением спросил:

— Что вы хотите этим сказать?

— Нам кажется, что во время войны вы были отличным стрелком. Не так ли, мистер Редфилд?

— Сносным.

— Значит, с тех пор вы значительно продвинулись вперед.

— Что вы хотите этим сказать? — повторил Редфилд.

— Мистер Редфилд, где вы были ночью, когда ваша жена вышла из квартиры с собакой?

— В душе.

— В каком душе?

— Что… что вы имеете в виду? В душе, в обыкновенном душе, — сказал Редфилд.

— В ванной комнате или на крыше? Шел дождь, мистер Редфилд. Вы поэтому промахнулись? Поэтому угодили в плечо?

— Я не знаю, о чем… о ком… моя жена, вы хотите сказать? Вы говорите о Маргарет?

— Да, мистер Редфилд. Вы знали, что ваша жена выведет собаку незадолго до полуночи. Как только она покинула квартиру, вы поднялись на крышу здания на углу улицы и стали ждать ее. Вот о чем мы говорим, мистер Редфилд.

— Это… Я никогда не слыхал ничего более бессмысленного. Как? Я… я был в душе, когда… когда это произошло. Я даже дверь открыл в халате. Я…

— Сколько времени нужно, чтобы выстрелить в цель, снова спуститься в квартиру и встать под душ, мистер Редфилд?

— Нет, — сказал Редфилд, качая головой, — нет.

— Мистер Редфилд, — сказал Карелла, — мы только что в коридоре говорили с доктором Фидио. Он рассказал, что в браке с миссис Редфилд вы хотели иметь детей. Вот уже два года. Это точно?

— Точно.

— Он сказал, что в начале апреля вы пришли к нему, вы думали, что детей нет, быть может, по вашей вине.

— Да.

— Но доктор Фидио рассказал вам, что ваша жена Маргарет перенесла операцию по удалению матки в ноябре сорокового года и не может иметь детей. Это так?

— Да, он мне так сказал.

— А до этого вы не знали?

— Нет.

— Но у вашей жены, без сомнения, есть шрам. Вы никогда не спрашивали, откуда он?

— Спрашивал. Она сказала, что ей удалили аппендицит.

— Но когда доктор Фидио рассказал вам о том, что это была за операция, он еще добавил, что ее пришлось сделать в результате некой вечеринки, имевшей место в сороковом году, и что венерическое заболевание, которое…

— Да, да, — произнес Редфилд измученным голосом, — он мне все это рассказал. Я не понимаю, почему…

— Сколько вам лет, мистер Редфилд?

— Сорок семь.

— У вас были дети?

— Нет.

— Вы, должно быть, очень хотите их иметь?

— Я… я хотел ребенка.

— Но из-за “них” это стало невозможно, не так ли?

— Я… я… не понимаю, что вы хотите сказать. Совсем ничего не понимаю.

— Совершенно верно, мистер Редфилд. Вы не знали, кто “они” были. Вы только знали, что после представления “Долгого возвращения” была вечеринка, и решили, что на ней были все, кто играл в спектакле. Что же вы сделали? Вы отыскали старую театральную программку Маргарет и устраняли их одного за другим в порядке выхода на сцену.

Редфилд покачал головой.

— Где ружье, мистер Редфилд? — спросил Карелла. — Кто следующий в вашем списке?

— Я ничего такого не делал, — сказал Редфилд. — Я никого не убивал.

— Это ваш плащ? — спросил Карелла. — Если да, то лучше наденьте его.

— Почему? Куда вы меня ведете?

— В участок.

— Зачем? Я же вам сказал, что я не…

— Вы обвиняетесь в убийстве, мистер Редфилд, — произнес Карелла торжественно.

— Я никого не убивал! Как вы можете… Вы и о Коэне думали, что он виноват.

— Есть только одно отличие, мистер Редфилд: на этот раз мы уверены.

* * *

Было два часа ночи, когда они вернулись в комиссариат. Сначала Редфилд пытался хорохориться, но он не знал, что, пока его допрашивали, полицейские обыскивали его квартиру. Он все отрицал. Он упрямо повторял, что был в душе, когда ранили его жену, что ничего не знал, что ему обо всем рассказал Мейер. Как он мог оказаться на крыше? Когда застрелили Коэна, он был на работе. Да, никто не видел его после совещания в половине четвертого. Конечно, он мог уйти из конторы по служебной лестнице, добраться до комиссариата и дождаться Коэна, но разве это не бредовое предположение? В таком случае в убийстве можно обвинить первого встречного. Нет, он не имеет никакого отношения к этому делу.

— Где вы были в пятницу четвертого мая? — спросил Карелла.

— Дома, — ответил Редфилд.

— Вы ходили на работу?

— Нет, я был простужен. — Он замолчал. — Спросите у жены, она подтвердит. Весь день я провел дома.

— Мы обязательно спросим, — сказал Карелла, — уж поверьте. Как только она будет в состоянии разговаривать.

— Она вам скажет!

— Она скажет, что вы не были в Миннеаполисе, не так ли?

— Я там никогда не был. Я здесь ни при чем. Вы совершаете ужасную ошибку.

В этот момент в дежурку вошел полицейский. Может быть, Редфилд признался бы и так, все они этим кончают. Полицейский направился прямо к Карелле и положил на стол длинный кожаный чехол.

— Мы нашли это в шкафу, в его спальне.

Карелла открыл чехол. Это был автоматический карабин “Винчестер-70”.

— Это ваше, мистер Редфилд? — спросил Карелла.

Редфилд замолчал. Он пристально смотрел на карабин.

— И еще вот это лежало на полке за шляпами, — продолжал полицейский.

Рядом с карабином он положил на стол коробку патронов “Ремингтон-308”. Карелла посмотрел на патроны, потом повернулся к Редфилду.

— Мистер Редфилд, — сказал он, — через десять минут баллистическая экспертиза даст ответ на все наши вопросы. Вы не хотите избавить нас от лишней работы?

Редфилд вздохнул.

— Ну?

Еще один вздох.

— Позвони баллистам, Мейер, — сказал Карелла. — Пусть пришлют кого-нибудь за карабином. Надо сравнить пули…

— Не надо, — произнес Редфилд.

— Стенограф! — крикнул Карелла.

— Я не хотел их убивать. Я никого не хотел убивать, — сказал Редфилд. — Вначале…

— Минутку, — прервал Мейер. — Мисколо, ты позвал стенографа?

— Понимаете, — продолжал Редфилд, — когда доктор Фидио объяснил мне, что произошло с Маргарет, я… это было шоком для меня, конечно. Я подумал… я не знаю, о чем я подумал…

— Мисколо! Да скоро ты там, черт возьми?

— Бегу! Бегу! — кричал Мисколо. Он почти вбежал в дежурку, приладил блокнот на колено и сам стал стенографировать признания Редфилда.

— Разочарование, — конечно, — сказал Редфилд. — Я хотел иметь детей, пока еще не совсем поздно. — Он пожал плечами. — И потом… когда… когда я стал обо всем этом размышлять, мне кажется, я… Гнев меня охватил. Понимаете, моя жена не могла иметь детей. И никогда не сможет из-за операции. А это по их вине, понимаете? Тех, кто с ней это сотворил. Тех, кто был на вечеринке, о которой мне рассказал Фидио. Только я… я не знал, кто они.

— Продолжайте, мистер Редфилд.

— Я случайно нашел программку. Искал что-то в шкафу и наткнулся на пыльный чемоданчик… совсем запыленный… Программка была внутри. Вот так я… так вот… узнал их имена. Я знал, что именно эти люди сотворили с ней такое, те, кто был на вечеринке, и я… я стал их искать. Сначала не для того, чтобы убить. Я хотел только их увидеть, посмотреть на людей, из-за которых у моей жены не могло быть детей. А потом… не знаю когда, кажется, в тот день, когда я разыскал Бланш Леттиджер… Я шел за ней до самого ее грязного логова, и она… она остановила меня на улице и стала приставать. Думаю, именно в этот день… Когда я увидел, каким дерьмом она стала, вспомнил, какие гадости они творили с Маргарет, наверное, именно тогда я решил убить их всех. — Редфилд на минуту умолк, Мисколо поднял голову. — Я совсем не специально убил Энтони Форреста первым. Я просто решил убить его сначала, и все. Наверное, подсознательно я знал, что не должен убивать их в том порядке, в каком они указаны в программке. Надо просто наудачу… видите ли… Чтобы не заметили связи между ними… Просто убить их как будто… как будто они не имели друг к другу никакого отношения.

— Когда вы решили убить свою жену, мистер Редфилд?

— Не знаю… Не сразу. Ведь она же была их жертвой, не так ли? Но потом… Я мало-помалу понял, в какой опасной ситуации очутился. А что, если установят связь между убитыми? Что, если заметят, что все они были в одной университетской труппе? Понимаете, если бы, убив всех, я оставил Маргарет в живых, вы подумали бы, что это странно. Подумали бы: почему пощадили только ее? Единственную из всей труппы? Положение мое было крайне опасным.

— Итак, вы решили и ее убить. Чтобы обезопасить себя?

— Да… нет… не только. — Глаза Редфилда загорелись злобой. — Откуда мне знать, что она ни в чем не виновата? Что в тот вечер она действительно была их жертвой? Или она пошла за остальными добровольно… в эту грязь. Я не знал, вы понимаете… Тогда я решил и ее убить. С десятью остальными. Поэтому я и пришел к вам. Чтобы меня не заподозрили. Я подумал, что, если сам первый сообщу вам об опасности, грозящей Маргарет, меня не заподозрят.

— Значит, вы были четвертого мая в Миннеаполисе, мистер Редфилд?

— Да. Это я убил Питера Келби.

— А Коэн?

— Что вы хотите знать?

— Как вы рассчитали свой удар?

— Да, это было опасно. Я не должен был рисковать. Но раз уж получилось…

— Как вы это сделали, мистер Редфилд?

— Вчера я ушел отсюда в час дня и приехал в контору в половине второго. Продиктовал несколько писем секретарше и без четверти три пошел на совещание. Я сказал, что оно началось в три, а закончилось в четверть четвертого. Я ушел по служебной лестнице. В моем офисе есть маленькая дверь в коридор, и я спустился…

— Вы никого не встретили?

— Нет.

— Вы кого-нибудь предупредили, что уходите?

— Нет. Я хотел было сказать секретарше, чтобы меня не беспокоили в течение часа, но передумал. Я подумал, что потом, когда начнут задавать вопросы, пусть лучше думают, что я был где-то в здании.

— Вы готовились всерьез, не так ли, мистер Редфилд?

— Я собирался убить, — просто ответил Редфилд.

— Вы отдавали себе отчет в том, что совершаете убийство?

— Конечно, отдавал.

— Что вы сделали, когда ушли из конторы?

— Поймал такси и поехал домой за карабином.

— Вы все время хранили его дома?

— Да, в шкафу. Где его нашел ваш человек.

— Ваша жена видела его?

— Да, один раз.

— Она не спросила, зачем вам ружье?

— Она не знала, что это карабин. Оружие было в чехле. Я сказал ей, что это спиннинг.

— И она поверила?

— Думаю, она никогда в жизни не видела ни карабина, ни спиннинга. Она не могла знать, что это такое.

— Итак, вы поехали за карабином…

— Да. Я поймал такси. Через двадцать минут приехал к дому, а еще через десять был в парке напротив комиссариата. Коэн вышел в четыре часа, и я его убил. Потом бегом пересек парк и снова сел в такси, но уже на другой стороне парка.

— Вы увезли карабин с собой?

— Нет, оставил в автоматической камере хранения на Центральном вокзале.

— И забрали, когда вчера вечером возвращались домой?

— Да. Видите ли, я решил убить Маргарет вчера вечером. Я промахнулся из-за дождя.

— Где вы взяли карабин, мистер Редфилд?

— Купил. В тот день, когда решил их всех убить.

— А глушитель?

— Сделал из куска медной трубы. Я боялся, что дуло разнесет первым же выстрелом. Но мне повезло. А вообще-то глушители портят оружие, да.

— Мистер Редфилд, вы знаете, что убили восемь человек?

— Знаю.

— А почему вы не усыновили какого-нибудь ребенка? Вы сумели совершить все эти убийства, но не сообразили, что можно прийти в службу социального призрения! Черт возьми, почему?

— Мне как-то в голову не пришло, — сказал Редфилд.

* * *

Признание было отпечатано и подписано. Редфилда заперли в камере на первом этаже. Потом, утром, его переведут в центральную тюрьму.

Карелла взял телефон и позвонил ди Паскуале, чтобы сказать ему, что он может спать спокойно.

— Спасибо, — ответил ди Паскуале. — Черт, который теперь час?

— Пять утра, — сказал Карелла.

— Вы что, никогда не спите? — спросил ди Паскуале, вешая трубку.

Карелла улыбнулся и отодвинул телефон. Потом, днем, он позвонил Хелен Вейль, чтобы сообщить ей хорошую новость.

— Просто здорово, — сказала она. — Теперь я могу спокойно уехать.

— Куда вы едете, миссис Вейль?

— В летнее турне. В следующем месяце начинается театральный сезон. Вы не знали?

— Конечно! — воскликнул Карелла. — Где была моя голова?

— Я еще раз хочу вас поблагодарить, — сказала Хелен.

— За что, миссис Вейль?

— За вашего полицейского, — произнесла она. — Совершенно очаровательный мальчик.

* * *

Синтия Форрест зашла в комиссариат во второй половине дня, чтобы забрать бумаги, которые приносила: старые вырезки из журналов, записные книжки, театральную программку. Когда она уходила, в коридоре ей встретился Берт Клинг.

— Мисс Форрест, — сказал он, — я хочу извиниться перед вами…

— Идите вы к черту! — сказала Синди. Она спустилась по металлической лестнице и вышла на улицу.

Детектива остались одни в пустой дежурке. Это был один из последних майских дней, начиналось долгое лето. С улицы доносился задыхающийся шум города: миллионы спешащих людей.

Зазвонил телефон.

— Ну, поехали! — сказал Клинг, снимая трубку.

Эд Макбейн

Легавые

Глава 1

Ну и неделька!

Четырнадцать разбойных нападений, три изнасилования, поножовщина на Калвер-авеню, тридцать шесть краж и ограблений, а тут еще в следственном отделе начали красить стены.

Впрочем, это не мешало бы сделать давным-давно.

Детектив Мейер Мейер и сам не раз говорил, что стены необходимо покрасить. Но кто мог предположить, что городским властям приспичит затеять ремонт именно сейчас, в начале марта, когда на улицах промозгло, сыро, холодно, противно и нельзя даже чуточку приоткрыть окна, потому что проклятые батареи еле теплые. Так в отделе одновременно с резким запахом скипидара появились двое маляров. Они лениво водили кистями, один где-то под потолком, другой внизу, как раз под ногами сыщиков 87-го участка.

— Виноват, — сказал один из маляров, — не могли бы вы подвинуть эту штуковину?

— Какую? — спросил Мейер Мейер.

— Вот эту.

— К вашему сведению, — сказал Мейер Мейер, с трудом сдерживая негодование, — это не штуковина, а вшивый архив. В нем содержится драгоценнейшая информация о хулиганах, ворах и бандитах нашего района. Без него мы, трудолюбивые детективы, не смогли бы и шагу ступить.

— Страшное дело, — сказал первый маляр.

— Он не хочет двигать? — осведомился его напарник.

— Двигайте сами, — предложил Мейер Мейер. — Вам надо, вот и двигайте.

— Это не входит в наши обязанности, — объяснил первый маляр.

— Наше дело — красить, — поддакнул ему второй.

— В мои обязанности это тоже не входит, — возразил Мейер. — Мое дело — расследовать преступления.

— Как хотите, — отозвался первый маляр. — Но тогда мы забрызгаем ваш вшивый архив зеленой краской.

— А вы его накройте чем-нибудь.

— Нечем, — сказал второй. — Все ушло на столы.

— Ну почему мне вечно приходится играть в плохих водевилях? — спросил Мейер самого себя.

— Чего-чего? — не понял первый маляр.

— Он так шутит, — пояснил второй.

— Во всяком случае, в мои планы не входит двигать вшивый архив. И ничего другого я тоже двигать не намерен. Вы устроили здесь такой тарарам, что нам и за неделю не навести порядок.

— Стараемся, — скромно сказал первый маляр.

— И вообще, мы к вам не напрашивались, — сказал второй. — Думаете, приятно торчать в полицейском участке? Думаете, это творческая работа? Ничего подобного. Это чистое занудство.

— Неужто? — спросил Мейер.

— А то нет, — сказал первый маляр.

— Еще какое занудство, — поддержал его второй.

— Представляете, все красим в один цвет. Стены — светло-зеленые. Потолок — светло-зеленый. Лестница тоже. Кошмар!

— На прошлой неделе мы красили киоски на ярмарке, знаете, на Каунсил-стрит. Совсем другое дело!

— Таких хороших заказов у нас еще не бывало, — сказал второй маляр. — Мягкие тона, у каждого киоска свой цвет. А знаете, сколько там у них киосков? И сколько красок? Там мы работали от души.

— А здесь скрепя сердце, — сказал первый.

— Через силу, — согласился второй.

— Все равно двигать ничего не буду! — отрезал Мейер. И в этот момент зазвонил телефон. — Восемьдесят седьмой участок, Мейер слушает.

— Неужели это действительно сам Мейер Мейер? — раздался голос в трубке.

— Кто говорит? — в свою очередь спросил Мейер.

— Умоляю вас, скажите, неужели это детектив Мейер Мейер собственной персоной?

— Он самый.

— Господи, я сейчас упаду в обморок!

— Послушайте, кто это…

— Сэм Гроссман.

— Привет, Сэм! Какого…

— У меня нет слов! Я в восторге оттого, что говорю с такой знаменитой личностью, — сказал Сэм Гроссман.

— В чем дело? Ничего не понимаю.

— Неужели ничего?

— Честное слово. Что случилось?

— А ты угадай.

— Если я чего не переношу, так это загадок, — сказал Мейер. — Почему бы тебе не сказать прямо, что произошло.

На это Сэм только хмыкнул.

— Только тебя мне сегодня не хватало, — вздохнул Мейер.

— Ладно. Я звоню насчет мужского пиджака спортивного покроя, из шотландки в красно-синюю клетку. Кто-то из ваших делал запрос по поводу пятна на левой поле. Ты в курсе?

— Это я делал запрос.

— Карандаш под рукой есть?

— Да.

— Пиши: крови не обнаружено. Сперма отсутствует. Похоже, самое обыкновенное жирное пятно. Можем уточнить, что за жир.

— Не обязательно.

— Хозяин пиджака подозревается в изнасиловании?

— У нас на этой неделе три десятка насильников. И два маляра.

— Не понял.

— Это я так. У тебя все?

— Все. Был рад поговорить с вами, Мейер Мейер. Если бы вы только знали, какое удовольствие мне это доставило…

— Если ты еще раз… — начал Мейер, но Сэм Гроссман дал отбой.

Мейер подержал трубку в руке, положил ее на рычаг. По черной пластмассе рассыпались светло-зеленые крапинки.

— Неряхи чертовы! — пробормотал он.

— Вы что-то сказали? — осведомился один из маляров.

— Ничего.

— А мне показалось…

— Слушайте, в каком отделе вы работаете?

— Коммунального хозяйства, — сообщил первый маляр.

— В ремонтном управлении, — уточнил второй.

— Почему бы вам не прийти красить летом? Какого дьявола вы заявились сейчас, когда нельзя открыть окна?

— А что?

— А то, что здесь воняет черт знает как! — сказал Мейер.

— Здесь и до нас воняло, — поставил его на место первый маляр.

В общем-то, маляр был прав. Презрительно хмыкнув, Мейер повернулся спиной к работягам и попытался найти папку с отчетами за прошлую неделю. Папка как сквозь землю провалилась.

Многое в этой жизни раздражало Мейера Мейера, но беспорядок просто выводил его из себя. Сейчас в комнате следственного отдела был страшный хаос. На полу, столах, шкафах, подоконниках, холодильнике и всех прочих предметах стояли, валялись, лежали стремянки, газеты, мешковина, банки с краской — и полупустые, и еще непочатые, кисти — засохшие и новенькие, склянки со скипидаром, палочки для размешивания краски, дощечки с образцами колера (все светло-зеленые), красильные валики, рабочая одежда и просто грязные тряпки. Вчера один из маляров чуть было не накрыл мешковиной детектива Энди Паркера, который, закинув ноги на выдвинутый ящик стола, дремал по своему обыкновению. Посреди этого безумия словно статуя, олицетворяющая безграничное терпение, возвышался Мейер Мейер — крепкий, коренастый человек с голубыми глазами и совершенно лысой головой, макушка которой была в светло-зеленых крапинках, о чем ее обладатель и не подозревал. Круглое лицо Мейера выражало страдание, плечи устало поникли. Похоже, он не мог взять в толк, куда его занесло. Кошмар, думал он.

В это мгновение снова зазвонил телефон.

Мейер стоял возле стола Стива Кареллы, накрытого мешковиной. Он сунул руку под ткань, пытаясь нащупать телефон, не нащупал и, вынув руку, обнаружил на рукаве светло-зеленую кляксу. Чертыхнувшись, он ринулся через всю комнату к своему столу и снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Мейер.

— Если завтра до двенадцати часов я не получу пять тысяч долларов, будет застрелен смотритель парков Каупер, — услышал он мужской голос. — Подробности позже.

— Что-что? — не понял Мейер.

Но его собеседник дал отбой.

Мейер посмотрел на часы. Было 16.15.

* * *

Как только в половине пятого детектив Стив Карелла появился в следственном отделе, его попросили зайти к лейтенанту Бернсу. Тот сидел за письменным столом, курил сигару и выглядел настоящим хозяином своего кабинета с двумя окнами (каковым, собственно, и являлся). Бернс был в сером костюме (чуть темнее, чем его седеющие волосы), черном с золотом галстуке и белой рубашке (с крошечным светло-зеленым пятнышком на левой манжете). Он спросил Кареллу, не хочет ли тот кофе, позвонил в канцелярию Мисколо и велел принести еще чашечку. После этого он попросил Мейера еще раз рассказать о телефонном звонке. Мейер повторил свой разговор с незнакомцем.

— Дела… — протянул Карелла.

— Это точно.

— Что скажешь, Стив? — спросил Бернс.

Карелла примостился на краю большого обшарпанного письменного стола. Выглядел он как последний оборванец. С наступлением темноты ему предстояла операция. Подыскав подходящий проулок, подворотню или парадное, Карелла собирался залечь там и, благоухая винным перегаром, ждать, не захочет ли кто-нибудь его подпалить. Две недели назад какие-то остряки подожгли на улице пьяницу, а еще через неделю второй бездомный стал растопкой для костра и сгорел дотла. Теперь Карелла проводил вечера в подворотнях, прикидываясь пьяным и надеясь, что кто-то попробует подпалить и его. Он не брился три дня. На щеках появилась щетина того же цвета, что и каштановая шевелюра. Но росла она клоками, придавая лицу странную незавершенность — что-то вроде портрета, сработанного сильно торопившимся художником.

Его карие глаза (он считал их проницательными) сейчас казались тусклыми и усталыми, возможно, из-за пятнистой щетины и толстого слоя грязи на лице. Через лоб и переносицу тянулся свежий шрам — умело наложенный грим создавал впечатление запекшейся крови и нагноившейся раны. Казалось даже, что по нему ползают вши. При виде Кареллы Бернсу стало слегка не по себе. Примерно то же чувствовали и сыщики, собравшиеся в кабинете лейтенанта. Прежде чем ответить на вопрос Бернса, Карелла вынул из кармана носовой платок, явно подобранный на помойке, и громко высморкался. Перевоплощение — дело полезное, подумал лейтенант, но не до такой же степени. Карелла спрятал платок в карман и спросил:

— Он хотел поговорить с кем-то конкретно?

— Нет, я назвал себя, и он сразу выдал свой текст.

— Псих? — предположил Карелла.

— Может быть.

— Почему он позвонил именно нам? — спросил Бернс.

В самом деле, почему? Допустим, это не псих и он действительно намерен убить смотрителя парков, если до завтра ему не заплатят пять тысяч; тогда с какой стати ему звонить именно в 87-й участок? В городе хватало участков, где сейчас не красили стен и где работали детективы, ни в чем не уступавшие молодцам лейтенанта Бернса. Все сыщики в городе знали смотрителя парков не хуже, чем люди Бернса. Почему же он позвонил именно сюда?

Каверзный вопрос. Ответ на него требовал времени. В этот момент вошел Мисколо с чашкой кофе. Он спросил, не хочет ли Карелла принять душ, и снова поспешил в свою канцелярию. Карелла взял чашку заскорузлой от грязи рукой, поднес ее к потрескавшимся, обветренным губам и спросил:

— Мы когда-нибудь имели дело с Каупером?

— В каком смысле? — не понял Бернс.

— Контакты, встречи…

— Вроде бы нет. Однажды он выступал перед нами, но в зале тогда собрались чуть ли не все детективы города.

— Стало быть, псих? — снова предположил Карелла.

— Может быть, — уклончиво ответил Мейер.

— Судя по голосу, это не подросток?

— Нет, взрослый.

— Он не сообщил, когда будет звонить еще?

— Нет. Только сказал: «Подробности позже».

— Он не говорил, когда и как ему должны доставить деньги?

— Нет.

— И не объяснил, где их следует оставить?

— Нет.

— Может, он думает, что мы скинемся по тысчонке? — предположил Карелла.

— Пять тысяч — всего на пятьсот пятьдесят долларов меньше, чем я зарабатываю за год, — прикинул Мейер.

— Оно конечно, но я так думаю, что он знает, какие щедрые у нас ребята.

— Скорее всего, он псих, — сказал Мейер. — Мне не нравится только одно.

— Что же?

— Он сказал: «Будет застрелен». Когда я слышу такое, меня начинает колотить.

— Я тебя понимаю, — сказал Карелла. — Но делать нечего. Придется ждать, когда он позвонит еще. Кто заступает нам на смену?

— Клинг и Хейз. Они будут часов в пять.

— А кто еще? — спросил Бернс.

— Уиллис и Браун. Они придут прямо на место.

— Кого мы пасем?

— Угонщиков машин. На Калвере и на Второй авеню.

— Значит, по-твоему, Мейер, это псих?

— Может быть. Поживем — увидим.

— Будем сообщать Кауперу?

— Зачем? — спросил Карелла. — Не стоит подымать шум раньше времени. А вдруг это действительно псих?

— Ладно, — сказал Бернс. Он взглянул на часы, подошел к вешалке и надел плащ. — Я обещал Харриет пойти с ней по магазинам — сегодня они закрываются поздно. Если понадоблюсь, звоните после девяти. Кто на телефоне?

— Клинг.

— Передайте ему, что я дома после девяти.

— Хорошо.

— Я все-таки очень надеюсь, что это псих, — сказал Бернс и вышел.

Карелла сидел на углу стола и прихлебывал кофе. Вид у него был усталый.

— Ну и как, приятно быть знаменитостью? — вдруг спросил он Мейера.

— В каком смысле?

— Разве ты ничего не знаешь?

— Насчет чего?

— Насчет книги.

— Какой книги?

— Кто-то написал книгу…

— Ну и что?

— И назвал ее «Мейер Мейер».

— Как?

— Как слышал. Книга называется «Мейер Мейер». В сегодняшней газете напечатана рецензия.

— Не может быть! Зачем же он так назвал книгу?

— Не он, а она. Автор — женщина. Элен Хадсон.

— Она не имела права…

— Это как сказать.

— Она не имела права так поступать. Я реальное лицо. Разве можно давать вымышленным персонажам имена реальных людей? — Он нахмурился и подозрительно покосился на Кареллу. — А ты случайно меня не разыгрываешь?

— Да нет же.

— Этот самый Мейер Мейер — полицейский?

— Кажется, преподаватель.

— Преподаватель? Господи! Он что, в школе преподает?

— В университете.

— Она не имела права, — повторил Мейер. — Этот ее Мейер тоже лысый?

— Не знаю. В газете написано, что он маленького роста и полный.

— И она посмела назвать моим именем какого-то толстяка-коротышку? Я подам на нее в суд!

— Хорошая идея.

— Как ты думаешь, я выиграю дело? Кстати, кто издал книгу?

— Издательство «Даттон».

Мейер вытащил из кармана пиджака блокнот, что-то быстро записал, захлопнул блокнот, уронил его на пол, чертыхнулся и, жалобно поглядев на Кареллу, произнес:

— По крайней мере, сначала все-таки был я!

* * *

Второй звонок раздался в 22.50. Трубку снял дежуривший у телефона детектив Берт Клинг. Сдав дежурство, Мейер тщательно его проинструктировал.

— Восемьдесят седьмой участок. Детектив Клинг слушает.

— Вы, наверно, решили, что я псих? — раздался в трубке мужской голос. — Но это не так.

— Кто говорит? — спросил Клинг и махнул рукой Хейзу, чтобы тот взял вторую трубку.

— Я не шучу, — продолжал голос. — Если завтра к двенадцати часам дня я не получу пяти тысяч, то вечером Каупер будет застрелен. Условия у меня такие. Карандаш под рукой?

— Почему вы обратились именно к нам?

— У меня есть на то причины, — последовал ответ. Клинг был готов поклясться, что его собеседник улыбнулся. — Ну что, взяли карандаш?

— Откуда нам взять столько денег?

— Откуда хотите. Это ваша проблема. А мое дело — застрелить Каупера, если вы откажетесь платить. Ну так как, будете меня слушать или нет?

— Слушаю, — буркнул Клинг и бросил взгляд на Хейза. Тот кивнул.

— Деньги должны быть мелкими купюрами и немеченые. Это понятно?

— Вы знаете, что такое вымогательство? — спросил Клинг.

— Конечно. Вы, наверно, хотите потянуть время, чтобы выяснить, откуда я звоню? Я сейчас повешу трубку, и вы ничего не успеете.

— Вы знаете, что полагается за вымогательство? — спросил Клинг, но в трубке раздались короткие гудки.

— Сукин сын, — пробормотал Клинг.

— Он позвонит еще, — успокоил его Хейз. — В следующий раз он нас врасплох не застанет.

— Почему он все-таки выбрал нас?

— Говорит, у него есть причина.

— Да, я слышал. Но что это все значит?

— Понятия не имею, — ответил Хейз, вернулся к своему столу и принялся за чай и бутерброд с сыром. Трапезу его прервал звонок.

Хейз был высоким и крупным человеком: рост — метр восемьдесят пять, вес — девяносто килограммов, из которых пять явно лишние. Голубые глаза, квадратный подбородок с ямочкой, прямой нос, красивый рот с полной нижней губой — одним словом, приятная внешность. В рыжих волосах виднелась седая прядь. Когда-то его ударили в голову ножом, рана зажила, но волосы в этом месте стали седыми. Прихлебывая чай и жуя хлеб, он походил на капитана Ахава[1], который чудом оказался на суше. Когда он наклонился смахнуть крошки, под его пиджаком проступили очертания кобуры. Судя по всему, револьвер был большим, под стать хозяину — «магнум», весом за килограмм. Из него можно проделать дырку с бейсбольный мяч в любом, кто посмел бы встать Коттону Хейзу поперек дороги.

Когда снова зазвонил телефон, Хейз еще жевал.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Клинг.

— За вымогательство, — сообщил уже знакомый голос, — полагается лишение свободы сроком до пятнадцати лет. Еще вопросы есть?

— Послушайте… — начал было Клинг.

— Это вы послушайте, — перебил его незнакомец. — Я хочу пять тысяч долларов мелкими немечеными купюрами. Положите их в металлическую банку и оставьте в Гровер-парке, на той аллее, что выходит к Клинтон-авеню, на третьей скамейке.

И повесил трубку.

— Ну что, началось? — спросил Клинг.

— Похоже. Будем звонить Питу?

— Попозже, когда картина прояснится, — ответил Клинг, вздохнул и попытался заняться отчетом.

Следующий звонок раздался в 23.20. Подняв трубку, Клинг сразу же узнал голос.

— Повторяю, — сказал человек. — Я хочу, чтобы деньги были на третьей скамейке в Гровер-парке, на аллее, что выходит к Клинтон-авеню. Если вы установите за скамейкой наблюдение или ваш человек придет не один, банка с деньгами останется, а смотритель парков Каупер будет убит.

— Вы хотите, чтобы мы оставили пять тысяч долларов на скамейке и ушли? — спросил Клинг.

— Вот именно, — подтвердил человек и повесил трубку.

Клинг поднял глаза на Хейза и сказал:

— Думаешь, на сегодня все?

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил тот и взглянул на стенные часы. — Давай подождем до полуночи. Если он больше не объявится, позвоним Питу.

Клинг снова принялся за отчет. Он печатал шестью пальцами — быстро и с огромным количеством ошибок. Забивал напечатанное, впечатывал сверху нужное слово и на чем свет стоит ругал канцелярщину, только мешающую работе сыщика. Клинг не понимал, зачем загадочный абонент предложил оставить банку с уймой денег на парковой скамейке, где столько прохожих. Он проклинал дряхлую пишущую машинку и никак не мог взять в толк, что это за нахал, требующий пять тысяч за несовершение убийства. Клинг печатал, насупившись, его гладкий лоб пересекла глубокая складка. Других морщин на лице самого молодого сыщика 87-го участка пока не наблюдалось. У Клинга были светлые волосы, карие глаза и приятное открытое лицо. Он сидел за столом в желтом джемпере, коричневый спортивный пиджак висел на спинке стула. Кольт калибра 0,38, который он обычно носил на поясе, сейчас лежал в ящике стола.

За следующие полчаса в участок позвонили семь раз, но вымогатель не подавал признаков жизни. Клинг уже заканчивал отчет — обычный перечень допрошенных по делу о разбойном нападении на Эйнсли-авеню, — когда снова зазвонил телефон. Он машинально снял трубку, а Хейз так же машинально поднял трубку второго телефона.

— Сегодня это последний звонок, — раздался в трубке знакомый голос. — Напоминаю: деньги доставьте до двенадцати. Нас много, а потому не пытайтесь арестовать того, кто придет за банкой, иначе Кауперу несдобровать. Да не вздумайте оставить пустую банку или положить в нее резаную бумагу! Если до двенадцати денег не окажется на месте, смотрителю не жить. Вопросы есть?

— Может, вам принести пять тысяч на серебряном блюде?

— В банке, — сказал человек, и Клингу снова показалось, что тот улыбнулся.

— Мне надо переговорить с лейтенантом.

— Понимаю, а лейтенанту захочется переговорить со смотрителем парков, — сказал человек.

— Как с вами связаться? — решил схитрить Клинг.

— Говорите громче. Я плохо слышу.

— Я хотел бы знать, как с вами связаться…

Его собеседник дал отбой.

* * *

Огромный город может свести с ума кого угодно, но когда он принимается за вас в союзе с погодой, то хочется застрелиться. Во вторник пятого марта Коттон Хейз спозаранку боролся с желанием пустить себе пулю в лоб. В семь утра температура на Гровер-парк-лейн упала до минус десяти, а к девяти, когда Хейз двинулся к Клинтон-авеню, стало теплее всего-то на градус-другой. С реки Гарб дул сильный ветер. Хейз вышел с непокрытой головой, его рыжие кудри развевались, полы плаща били по ногам. Руки мерзли даже в перчатках. Плащ был застегнут только до пояса, чтобы правой рукой в любой момент можно было достать из-за пояса «магнум». В левой руке он держал жестяную банку.

Пустую.

Накануне, без пяти двенадцать, они позвонили лейтенанту Бернсу и доложили о переговорах с человеком, которого окрестили шутником. Поворчав, лейтенант сказал, что сейчас приедет, и поинтересовался, который час. Узнав, что почти полночь, он хмыкнул и повесил трубку. В участке Бернс выслушал подробный отчет и решил, не откладывая, позвонить смотрителю парков. Смотритель начал ворчать: мол, глубокая ночь и нельзя ли отложить разговор до утра?

Бернс откашлялся и сказал без обиняков:

— Нам позвонил человек и предупредил, что собирается вас застрелить.

Теперь закашлялся смотритель.

— Что же вы сразу мне об этом не сказали? — спросил он.

Смотритель заявил, что все это похоже на бред сумасшедшего, просто какой-то идиот вбил себе в голову, что ему за здорово живешь выложат пять тысяч долларов. Бернс согласился, что ситуация действительно странная, но напомнил, что большинство преступлений совершают люди неуравновешенные и, чтобы пристрелить кого-нибудь, вовсе необязательно обладать стопроцентным психическим здоровьем.

Ситуация выглядела просто дурацкой.

Смотритель парков, судя по всему, впервые попал в такой переплет. Он не мог взять в толк, зачем понадобилось будить его среди ночи и рассказывать о каком-то психе, и предложил забыть об этих звонках.

— Я не хочу выглядеть полицейским из плохого телесериала, — сказал Бернс, — и с превеликим удовольствием плюнул бы на все это, но мой долг предупредить — преступник грозился пристрелить именно вас.

— Ну и хорошо, — сказал Каупер, — а теперь давайте забудем об этом.

— Нет, — возразил Бернс. — Я должен задержать того, кто придет за банкой, и обеспечить вашу безопасность. Вы завтра будете выходить из дома?

Смотритель ответил, что, разумеется, Бернс волен делать все, что ему заблагорассудится, в том числе и арестовывать того, кто придет за банкой, но лично он приглашен на завтра мэром на «Героическую» симфонию Бетховена в исполнении городского оркестра и никакая охрана ему не нужна.

Бернс заметил:

— Мы потом расскажем вам, как было дело.

— Прекрасно, — буркнул смотритель, — только не звоните в середине ночи, — и положил трубку.

В пять утра во вторник детективы Хэл Уиллис и Артур Браун в тишине дежурной комнаты выпили по две чашки кофе, оделись потеплее и отправились в арктическую тундру Гровер-парка наблюдать за третьей скамейкой. Большинство парковых аллей тянутся с юга на север и, стало быть, имеют два выхода, поэтому детективы опасались заблудиться. Но, взглянув на карту, висевшую на стенде, поняли, что у этой аллеи только один выход — она петляла от Клинтон-авеню по всему парку и заканчивалась у оркестровой раковины около пруда. Детективы спрятались за валуном под голыми вязами и начали наблюдение. Холод был жуткий. Вначале Хейз должен был поставить банку, но тогда бы он засветился. Поэтому Бернс предложил отправить детективов в парк раньше условленного времени. Сыщики махали руками, словно ветряные мельницы, топали ногами, терли щеки и носы. В эти ранние предрассветные часы можно было обморозиться. Сыщики впервые в жизни так страшно мерзли.

Коттону Хейзу тоже было холодно, хотя и не так, как его коллегам, когда в девять утра он появился на парковой аллее. Пока он дошел до скамейки, ему встретились двое: старик в черном пальто, шагавший к газетному киоску на Гровер-авеню, и девица в норковой шубке поверх длинного нейлонового халата, выгуливавшая белого пуделя в красном вязаном комбинезончике. Когда Хейз с банкой поравнялся с ней, она одарила его ослепительной улыбкой.

Возле третьей скамейки не было ни души.

Хейз быстро огляделся и покосился на многоэтажки на Гровер-авеню. Утреннее морозное солнце сияло в тысяче окон. За любым из них мог притаиться кто-то с биноклем — парк был весь как на ладони. Хейз сначала поставил банку на один край скамейки, потом передвинул на другой, но подумал и поставил ровно посередине. Он еще раз огляделся и зашагал обратно в участок, чувствуя себя последним идиотом. В следственном отделе Берт Клинг беседовал по рации с Хэлом Уиллисом, сидевшим в засаде.

— Как дела? — спросил Клинг.

— Мерзнем, — простонал Уиллис.

— Кто-нибудь появился?

— Какой дурак попрется на улицу в такую холодину?

— Не переживай, — сказал Клинг. — Шеф вроде бы собирается послать вас на Ямайку.

— В день святого никогда, — фыркнул Уиллис. — Держи карман!

В отделе стало тихо. Хейз и Клинг ждали новостей. Наконец из черного ящичка послышался голос Уиллиса:

— Подошел мальчишка, остановился у скамейки, посмотрел на жестянку… Пошел дальше. Жестянку не взял.

— Продолжайте наблюдение, — сказал Клинг.

— А что нам еще остается делать? — удивился Браун. — Мы примерзли к этому чертову камню!

* * *

В парке стали появляться люди.

Они выходили из домов, прослушав прогноз погоды по радио и телевидению и глянув на термометр за окном. Сильный ветер и мороз заставили их пренебречь модой и одеться кто во что горазд: мужчины надевали наушники и теплые кашне, женщины напяливали по нескольку свитеров, меховые ботики, обматывали головы шерстяными шарфами. Люди рысью пробегали по парку, не обращая ни малейшего внимания на банку. В городе, и без того холодном и равнодушном, люди еще больше уходили в себя. Они молча бежали по своим делам. Какие уж тут разговоры! Открыть рот означало потерять частицу драгоценного тепла. Что толку выражать сочувствие ближнему — словами не утихомирить беснующийся ветер, который срывал с прохожих головные уборы и норовил сбить их с ног. Нет, в этот мартовский день всем было не до разговоров!

Уиллис и Браун в полном молчании наблюдали за скамейкой.

* * *

Маляры веселились.

— Ну как, устроили засаду? — спросил один.

— А зачем вам портативный передатчик? — поинтересовался другой.

— Что, банк будут грабить?

— Потому и слушаете эту штуковину?

— Отвалите, — любезно отозвался Клинг.

Взгромоздившись на стремянки, маляры мазали стены светло-зеленой краской.

— Помню, красили мы как-то контору окружного прокурора, — сообщил один.

— А они в это время допрашивали парня, который пырнул свою мамашу сорок семь раз.

— Сорок семь!

— В грудь, живот и голову!

— Штукой, которой колют лед.

— Он сразу признался.

— Сказал, что хотел спасти ее от марсиан.

— Псих ненормальный!

— Сорок семь раз!!

— А что, этим можно спасти от марсиан? — спросил второй маляр.

— Наверно, марсиане терпеть не могут женщин с дырками от ледоруба, — сказал первый и заржал. Второй маляр тоже начал смеяться. Они помирали от хохота, раскачиваясь на стремянках, а светло-зеленые капли падали с кистей на застеленный газетами пол.

* * *

Он появился в парке в десять часов.

Это был человек лет двадцати семи с узким замерзшим лицом и плотно сжатыми губами. Глаза у него слезились от ветра и мороза. На нем была бежевая куртка с поднятым воротником, застегнутая на все пуговицы, коричневые вельветовые брюки и грубые коричневые ботинки. На шее зеленый шарф. Руки он держал в карманах. Человек шагал быстро, не глядя по сторонам. Подойдя к третьей скамейке, он взял жестяную банку, сунул ее под мышку и уже хотел повернуть назад, как услышал за спиной:

— А ну-ка постой, дружище!

Обернувшись, он увидел здоровенного негра в чем-то, очень похожем на скафандр. В правой руке негр держал огромный револьвер, а в левой поблескивал голубой с золотом значок.

— Полиция, — сообщил негр. — Нам надо с тобой потолковать.

Глава 2

Миранда — Эскобедо напоминают фамилию какого-нибудь мексиканского тореадора.

Но это не тореадор.

В полиции так называют два вердикта Верховного суда, лежащих в основе правил допроса подозреваемых. В американской полиции трудно найти сотрудника, которому были бы по душе Миранда — Эскобедо, потому что полицейские — стопроцентные американцы и горой стоят за права личности. Они не жалуют Миранду — Эскобедо, так как эти вердикты очень осложняют работу. А их работа — борьба с преступностью.

Поскольку полицейские 87-го участка задержали человека, подозреваемого в вымогательстве, без Миранды — Эскобедо было не обойтись. После решения Верховного суда в 1966 году начальник 87-го участка капитан Фрик вывесил на доске объявлений зеленый листок меморандума, где рекомендовал всем своим подчиненным, будь то патрульные или детективы, неукоснительно соблюдать правила допроса. Большинство патрульных носили копию меморандума при себе, чтобы сверяться, что можно, а чего нельзя. Детективы же хотя и презирали инструкцию, но выучили ее наизусть, ведь им приходилось допрашивать куда чаще, чем патрульным.

— В соответствии с решением Верховного суда по делу «Миранда против штата Аризона», — говорил Уиллис, — мы обязаны напомнить вам о ваших правах, что я и делаю. Во-первых, вы вообще можете не отвечать на наши вопросы. Ясно?

— Конечно.

— Вы также должны знать, что, если вы будете отвечать, ваши ответы могут быть использованы против вас. Это тоже ясно?

— Ну да.

— Я также обязан сообщить, что вы имеете право прибегнуть к помощи адвоката как перед допросом, так и во время его. Это понятно?

— Понятно.

— Если вы хотите воспользоваться этим правом, но не имеете материальной возможности нанять адвоката, то можете воспользоваться его услугами бесплатно, как перед допросом, так и во время его. Ясно?

— Да.

— Теперь вы предупреждены о ваших правах…

— Да.

— Готовы ли вы отвечать без адвоката?

— Понятия не имею, — буркнул задержанный. — Вы-то как думаете?

Уиллис и Браун переглянулись. Они действовали строго по инструкции, напомнили задержанному о его праве на адвоката и о возможности избежать самооговора, причем сделали это открытым текстом, а не просто сославшись на Пятую поправку. Убедились, что подозреваемому известны его права, и только потом поинтересовались, готов ли он от них отказаться. В зеленом меморандуме капитана Фрика говорилось, что полицейские не имеют права начинать допрос, ограничившись лишь перечислением прав задержанного. Задержанный обязательно должен сообщить, что он знает о своих правах, но готов отвечать на вопросы без адвоката. Только тогда суд признает законность отказа от своих конституционных прав.

Сотрудники полиции, говорилось в меморандуме, должны избегать всего, что может быть расценено адвокатами как попытка оказать давление на подозреваемого путем угроз, уговоров или обмана. Уиллис и Браун прекрасно понимали, что, если они посоветуют задержанному давать показания без адвоката, суд такие показания не примет. Правда, если они посоветуют не открывать рта без адвоката или хотя бы посоветоваться с ним, шансы получить информацию заметно уменьшатся.

Потому-то Уиллис и ответил:

— Я напомнил вам о ваших правах, а советы давать не могу. Решайте сами.

— Но я действительно не знаю, как мне быть, — сказал молодой человек.

— Подумайте, — предложил Уиллис.

Молодой человек углубился в размышления. Уиллис и Браун безмолвствовали. Они знали, что, если задержанный откажется отвечать, им придется закончить допрос. Более того, если он начнет давать показания, а потом замолчит, они опять же останутся с носом. И неважно, что он при этом скажет: «Я хочу воспользоваться своими правами», «Больше я ничего не скажу» или «Зовите адвоката».

Поэтому они терпеливо ждали.

— Мне нечего скрывать, — сказал молодой человек.

— Так вы будете отвечать без адвоката? — осведомился Уиллис.

— Да.

— Ваше имя?

— Энтони Ла Бреска.

— Где ты живешь?

— В Риверхеде.

Детективы сразу же перешли на «ты», что вовсе не является нарушением прав, однако унижает человеческое достоинство. Миранда — Эскобедо тут ни при чем, просто это помогает вывести допрашиваемого из состояния равновесия. Говорите человеку «ты», не давая ему возможности ответить тем же, и он автоматически превратится в вашего подчиненного, а «ты» без интимно-дружеской окраски приобретает враждебно-угрожающий смысл.

— Где же ты живешь в Риверхеде, Энтони? — спросил Уиллис.

— Джонстон, восемьсот двенадцать.

— Один живешь?

— С матерью.

— Отец умер?

— Нет, он бросил нас.

— Сколько тебе лет, Энтони?

— Двадцать шесть.

— Чем зарабатываешь на жизнь?

— Сейчас ничем, я без работы.

— А кто ты по профессии?

— Строитель.

— Когда работал в последний раз?

— Меня уволили в прошлом месяце.

— Почему?

— Закончился контракт.

— И с тех пор ты не работал?

— Нет, все ищу место…

— И все без толку?

— Вот именно.

— Расскажи нам про жестянку.

— А что рассказывать-то?

— Во-первых, что в ней?

— Обед, наверное.

— Обед, говоришь?

— Да, а что?

— Это ты нам звонил вчера? — спросил Уиллис.

— Нет.

— Откуда ты знал, где будет жестянка?

— Сказали.

— Кто?

— Один тип.

— Что за тип? Где ты его встретил?

— В бюро по найму.

— Давай рассказывай, — сказал Уиллис. — Мы тебя слушаем.

— Я стоял в очереди в бюро по найму на Эйнсли-авеню, у них там часто бывает работа для строителей. Там я и получил ее в последний раз. А этот тип тоже стоял в очереди. Вдруг он щелкнул пальцами и сказал: «Черт! Я же забыл обед в парке!» Я молчу. Он смотрит на меня и говорит: «Представляешь, я оставил свой обед на скамейке в парке». Я говорю, мол, какая жалость и все такое прочее. Действительно, обидно — взять и забыть свой обед в парке.

— Что было потом?

— Потом он сказал, что придется ему тащиться в парк. А у него болит нога. Поэтому он и попросил меня сходить.

— А ты, конечно, сразу согласился, — вставил Браун. — Незнакомый тип просит слетать за его жестянкой в Гровер-парк, ну как тут отказать человеку в такой ерунде?

— Я и отказался, — сказал Ла Бреска.

— Чего ты тогда пришел за жестянкой?

— Мы разговорились, и он сказал, что его ранило в ногу на войне с нацистами — осколок от мины, чуть было без ноги не остался.

— И тогда ты вызвался сбегать?

— Нет.

— Как же ты попал в парк?

— Я и пытаюсь это рассказать.

— Ты пожалел его, да? — предположил Уиллис. — У него болит нога, на улице холод.

— И да, и нет.

— Ты сказал: зачем вам тащиться в такую даль? — подсказал Браун.

— Я же говорю — и да, и нет. Я видел его в первый раз. С какой стати мне куда-то идти вместо него?

— Послушай, Энтони, — завелся было Уиллис, но быстро спохватился, вспомнив, что из-за поганых Миранды — Эскобедо все может полететь к черту в любой момент. Ведь этот тип имеет право сказать: «Извините, ребята, больше никаких вопросов. Заткнитесь, если не хотите неприятностей».

— Послушай, Энтони, — сказал он миролюбиво, — нам просто хочется понять, почему ты оказался в парке и пошел прямо к той скамейке, где стояла жестянка.

— Ясно.

— Ты встретил инвалида войны. Так?

— Так.

— И он сообщил тебе, что забыл в парке жестянку с обедом?

— Вначале он ничего не говорил о жестянке. Только сказал, что забыл обед.

— А когда он сказал про жестянку?

— Когда дал мне пять долларов.

— Он тебе их предложил, если ты принесешь ему жестянку. Так?

— Он мне ничего не предлагал, а просто протянул пятерку.

— Он протянул тебе пятерку и спросил: «Сходишь за моей жестянкой?»

— Вот именно. А жестянку он забыл на третьей скамейке, на той аллее, что начинается от Клинтон-авеню.

— И что он просил сделать с ней?

— Принести ему. А он обещал покараулить мою очередь.

— М-да, — пробормотал Браун.

— А что в ней? — поинтересовался Ла Бреска.

— Да ничего особенного. Скажи, сколько этому типу лет?

— Около тридцати пяти.

— Рост?

— Высокий. Примерно метр восемьдесят.

— Как он сложен?

— Нормально, как все.

— Здоровый?

— В общем-то да.

— Волосы?

— Светлые.

— Усы или борода есть?

— Нет.

— Глаза?

— Голубые.

— Каких-нибудь шрамов или родинок не заметил?

— Нет.

— А татуировки?

— Тоже нет.

— Какой у него голос?

— Самый обыкновенный.

— Он говорил с акцентом?

— Вроде нет. Говорил как все.

— Во что он был одет?

— В коричневое пальто. Еще у него были коричневые перчатки.

— А какой костюм?

— Я не видел, что у него под пальто. Штаны, понятно, были, но на цвет не обратил внимания. Нет, насчет костюма ничего сказать не могу.

— Ладно. Что у него было на голове?

— Ничего не было.

— Очки?

— Тоже нет.

— Но хоть что-нибудь особенное ты заметил?

— Да, — изрек Ла Бреска.

— Что же?

— У него был слуховой аппарат.

* * *

Бюро по найму рабочей силы располагалось на углу Эйнсли-авеню и Клинтон-стрит, в пяти кварталах от Гровер-парка. На всякий случай — вдруг человек со слуховым аппаратом все еще ждет Ла Бреску — полицейские решили съездить туда. На заднем сиденье расположился Ла Бреска.

Возле бюро толпилась очередь из здоровых парней в рабочей одежде. С замерзшими лицами, пряча руки в карманах, они переминались с ноги на ногу и подпрыгивали, стараясь согреться.

— Можно подумать, здесь раздают доллары, — фыркнул Ла Бреска. — Между прочим, за свои услуги они берут недельный заработок. Правда, места подыскивают неплохие. Последний раз благодаря им я проработал восемь месяцев и прилично заработал.

— Ты нигде не видишь этого типа? — спросил Браун.

— Отсюда не вижу. Может, выйдем?

— Давай, — согласился Браун.

Первым из машины вылез Уиллис — маленький, легкий, изящный, как танцор. С бесстрастным выражением банкомета он похлопывал руками в перчатках и ждал, когда выберется Браун. Тот протиснулся с изяществом носорога, захлопнул дверцу и стал натягивать на свои ручищи перчатки.

— Козырек опустил? — спросил Уиллис.

— Мы же на минутку.

— Лучше опусти. А то эти черти привяжутся и сдерут штраф.

Браун, ворча, полез обратно в машину.

— Ну и холод! — воскликнул Ла Бреска.

Браун опустил козырек на ветровом стекле. К нему была прикреплена картонка, на которой крупными буквами было выведено от руки: «Автотранспорт полиции».

Снова хлопнув дверцей, Браун кивнул своим спутникам. Они зашагали к толпе.

— Видишь его? — спросил Браун Ла Бреску.

— Нет. Пока не вижу.

Они медленно прошли вдоль очереди.

— Ну как?

— Нет, — сказал Ла Бреска. — Его здесь нет.

— Посмотрим внутри, — предложил Браун.

Очередь желающих получить работу тянулась по шаткой лестнице на второй этаж, к двери матового стекла с надписью: "Бюро по найму рабочей силы «Меридиэн».

— Видишь его? — спросил Уиллис.

— Нет.

— Подожди здесь, — велел Уиллис, и детективы направились в другой конец коридора.

— Что будем делать? — спросил Браун.

— У нас нет оснований задерживать его дольше.

— Вот и я про то.

— Может, приставить к нему хвост?

— Посмотрим, как к этому отнесется шеф.

— Что же ты у него не спросил?

— Сейчас спрошу.

Браун вернулся к Ла Бреске, а Уиллис отыскал в коридорчике за углом телефон-автомат и позвонил в участок. Лейтенант Бернс внимательно выслушал его и спросил:

— Как по-вашему, он не врет?

— Вроде бы нет.

— Думаете, там действительно был человек со слуховым аппаратом?

— Похоже на то.

— Почему же он не подождал Ла Бреску с жестянкой?

— Не знаю, Пит. У меня такое впечатление, что Ла Бреска здесь ни при чем.

— Где, вы говорите, он живет?

— В Риверхеде. Джонстон, восемьсот двенадцать.

— Это какой участок?

— Не помню.

— Я проверю и позвоню тамошним ребятам. Может, у них найдется лишний человек. У нас-то никого нет.

— Ну так что, мы отпускаем Ла Бреску?

— Да, и возвращайтесь обратно. Только припугните его хорошенько на всякий случай.

Уиллис пошел к Брауну и Ла Бреске.

— Ты свободен, Энтони, — сказал он. — Можешь идти.

— Куда? Мне придется опять занимать очередь.

— И помни, Энтони: в случае чего мы знаем, где тебя найти.

— Это как понимать?

— Мы тебя предупредили.

— Ясно, — сказал Ла Бреска. — Слушайте, ребята, вы не могли бы мне помочь?

— Каким образом?

— Мне бы пройти без очереди…

— А мы-то чем можем помочь?

— Вы же полиция, — сказал Ла Бреска.

Уиллис и Браун только переглянулись.

* * *

Когда они вернулись в участок, то оказалось, что лейтенант Бернс позвонил в 115-й участок в Риверхеде, где ему сообщили, что у них нет лишних людей для слежки за Ла Бреской, чего, впрочем, и следовало ожидать.

Вечером того же дня смотритель парков Каупер спускался по широкой белой мраморной лестнице нового театрально-концертного комплекса под руку с женой в белой норковой шубке и легком белом шарфе. На смотрителе парков был великолепный смокинг и черный галстук. Впереди, шагах в четырех, шествовали мэр с супругой. Воздух был сухим и морозным, на небе ни звездочки. На лестницу и тротуар из окон падал мягкий свет. Жена что-то шепнула Кауперу на ухо, а он не успел рассмеяться, не успел поправить перчатку на левой руке, не успел шагнуть на следующую ступеньку, как в морозном вечернем воздухе раздались два выстрела. Рука смотрителя застыла, нога так и не коснулась ступеньки. Кровь брызнула из ран на лбу и щеке. Он рухнул и покатился вниз. Жена закричала, мэр обернулся посмотреть, что происходит, а ушлый фоторепортер, оказавшийся тут как тут, успел сделать снимок.

Когда Каупер застыл у подножия белой мраморной лестницы, он был мертв.

Глава 3

Кончетта Эспозита Ла Бреска всего-навсего не любила негров, а ее братья были убеждены, что негров надо уничтожать при первом удобном случае. Ума-разума они набирались в итальянском квартале, иронически и в то же время любовно названном его обитателями Парадизо. Маленькая Кончетта, выросшая в этом райском саду, не раз была свидетельницей того, как ее братцы вместе с другими соседскими ребятами разбивали негритянские головы. И это не вызывало в ней протеста. Если ты настолько глуп, думала она, что родился негром, да еще забрел в Парадизо, стадо быть, ты заслужил, чтобы тебе разбили дурацкую черную башку.

Девятнадцатилетняя Кончетта покинула Парадизо, когда неаполитанец Кармине Ла Бреска, продавец льда, недавно приехавший в Риверхед, сделал ей предложение. Кармине был красавцем с огромными карими глазами и черными курчавыми волосами. К тому же его дело процветало. Кончетта приняла предложение, потому что ей нравился Кармине. Кроме того, она забеременела.

Через семь месяцев после свадьбы у них родился сын Энтони, которому теперь исполнилось двадцать шесть. Он жил с матерью на Джонсон-стрит. Через месяц после рождения сына Кармине уехал обратно в Италию. По слухам, он погиб во время Второй мировой войны, и больше ничего о его судьбе Кончетта не знала. Впрочем, она была уверена, что Кармине вовсе не погиб, а напротив, стал главным продавцом льда в Италии и живет себе припеваючи — крутит напропалую романы с девицами и грешит с ними в погребе, как это случилось когда-то с ней самой.

Кончетта Ла Бреска не любила негров и по сей день. Она не на шутку испугалась, обнаружив одного из них на пороге своего дома в пять минут первого ночи.

— Это что еще такое? — крикнула она. — А ну-ка, убирайся!

— Полиция, — сказал Браун и показал значок. Только теперь Кончетта заметила, что рядом с огромным негром стоит белый коротышка с узким лицом и холодным взглядом злодея.

— Что вам надо? Уходите! — крикнула она и опустила жалюзи на стеклянной входной двери. Квартира Кончетты была на втором этаже, туда вела шаткая деревянная лестница, на которой Уиллис споткнулся и чуть было не слетел вниз. Лестница выходила на задний двор, где росло дерево, увешанное какими-то липкими плодами. Браун решил, что это инжир. Через дворик по диагонали тянулась веревка с замерзшим нижним бельем. Ветер выл, норовя сдуть Уиллиса с лестницы в виноградник, побеги которого опутали дворик. Он еще раз постучал в дверь и крикнул: «Полиция! Лучше откройте!»

— Sta zitto[2], — крикнула Кончетта и отворила дверь. — Вы что, хотите разбудить весь квартал?

— Войти-то можно? — осведомился Уиллис.

— Входите, входите, — проворчала Кончетта и отступила из прихожей в крошечную кухоньку, пропуская Уиллиса и Брауна в квартиру.

— Что вам понадобилось в два часа ночи? — спросила Кончетта, с трудом затворяя дверь за сыщиками, поскольку ветер пытался этому воспрепятствовать.

Кухня оказалась маленькой и узкой. У одной стены стояли плита, раковина, холодильник, у противоположной — стол с металлической столешницей, а ближе к батарее — металлический шкаф с приоткрытой дверцей. Он был набит консервами и пакетами с кашами. На холодильнике стояла фарфоровая собачка. Над батареей висела дешевая олеография с изображением Иисуса Христа. Кухню освещала люстра — большая стеклянная чаша на цепях. Из крана капало.

— Сейчас не два часа, а начало первого, — поправил хозяйку Браун. В его голосе появились особые интонации, и Уиллис решил, что это исключительно из-за Кончетты Ла Брески.

В который раз он поразился чутью Брауна. Это был не человек, а радар, способный безошибочно распознать негрофоба в радиусе мили. Впрочем, Уиллис чувствовал, что хозяйка квартиры настроена враждебно к ним обоим. По ее прищуренным глазам видно было, что она готова в любой момент дать отпор. Она вышла босиком в мужском халате, накинутом на ночную рубашку.

— Вы миссис Ла Бреска? — спросил Уиллис.

— Я Кончетта Ла Бреска, а вы кто такие?

— Детективы Уиллис и Браун из восемьдесят седьмого полицейского участка, — представился Уиллис. — А где ваш сын?

— Спит, — ответила Кончетта и, поскольку родилась в Неаполе, а выросла в Парадизо, сразу же заявила: — Он был со мной весь вечер. Вы, наверно, что-то перепутали.

— Не могли бы вы его разбудить, миссис Ла Бреска? — попросил Браун.

— Зачем?

— Нам надо с ним поговорить.

— О чем?

— Мадам, если хотите, мы можем забрать его в участок, — сказал Браун, — но, по-моему, будет проще, если мы сейчас кое о чем его спросим. Так вы разбудите его или нет?

— Я не сплю, — послышался голос Ла Брески из соседней комнаты.

— Не могли бы вы к нам выйти, мистер Ла Бреска? — спросил Уиллис.

— Одну минуту, — отозвался тот.

— Он был дома весь вечер, — повторила Кончетта.

Рука Брауна скользнула к кобуре. Кто его знает, вдруг этот Ла Бреска всадил две пули в голову смотрителя парков?

Он долго не появлялся, а когда наконец вышел в халате на кухню, взъерошенный и заспанный, оказалось, что в руках у него только пояс, который он пытался завязать.

— Ну, чего вам надо? — буркнул он.

Поскольку Хэл Уиллис и Артур Браун пришли к Ла Бреске, так сказать, неофициально и не собирались его задерживать, детективы решили, что нет смысла напоминать ему о правах. Вместо этого Уиллис сразу взял быка за рога:

— Где ты был сегодня в половине двенадцатого?

— Дома, — ответил Ла Бреска.

— Что делал?

— Спал.

— Во сколько лег?

— В десять.

— Всегда ложишься так рано?

— Да, когда надо рано вставать.

— А завтра рано вставать?

— В шесть.

— Зачем?

— Надо идти на работу.

— Ты же безработный.

— Я нашел работу вчера, сразу как вы уехали.

— Где?

— На стройке. Чернорабочим.

— Ты получил работу в бюро «Меридиэн»?

— Да.

— В какой строительной фирме?

— "Эберхардт".

— В Риверхеде?

— Нет, в Айсоле.

— Во сколько ты вчера вернулся домой? — спросил Браун.

— Я вышел из «Меридиэн» часов в пять. Потом заглянул в бильярдную на Саут-Лири, немного покатал шары с ребятами. Часов в пять-шесть вернулся домой.

— Что ты делал дома?

— Поел, — вставила Кончетта.

— Потом?

— Посмотрел немного телевизор. Потом лег спать, — сказал Ла Бреска.

— Кто-нибудь, кроме твоей матери, может подтвердить твои слова?

— Нет, в доме больше никого не было.

— Вечером тебе кто-нибудь звонил?

— Нет.

— Этого тоже никто не может подтвердить?

— Только я, — опять встряла Кончетта.

— Послушайте, ребята, я не знаю, чего вам от меня нужно, — сказал Ла Бреска, — но я говорю чистую правду. Ей-богу. Что произошло?

— Ты не смотрел последние известия по телевизору?

— Нет, я, по-моему, заснул раньше. А что случилось-то?

— Я зашла к нему в комнату в половине одиннадцатого и выключила свет, — пояснила Кончетта.

— Зря вы мне не верите, — сказал Ла Бреска. — Я не знаю, что там у вас стряслось, но я ни при чем.

— Я тебе верю, — кивнул Уиллис. — А ты, Арт?

— Я тоже, — ответил Браун.

— И все же мы должны кое-что выяснить, — сказал Уиллис. — Я надеюсь, ты не будешь на нас в обиде.

— Нет, конечно. Но сейчас глубокая ночь, а завтра мне вставать ни свет ни заря.

— Расскажи нам о человеке со слуховым аппаратом, — мягко попросил Уиллис.

Они с четверть часа допрашивали Ла Бреску, а потом решили, что им надо либо арестовать его, либо на какое-то время забыть о его существовании. Тот, кто им звонил, сказал: «Нас много». Именно поэтому они продолжали допрос, хотя им давно уже хотелось оставить Ла Бреску в покое. Настоящий сыщик сразу чувствует, кто перед ним, а Ла Бреска был мало похож на преступника. Но если убийство Каупера — дело целой шайки, то разве нельзя предположить, что Ла Бреска один из них, шестерка, которому поручают всякую мелочь — например, сходить за жестянкой? В случае чего таким и пожертвовать не страшно. Но тогда получается, что Ла Бреска все это время лгал!

Если он лгал, то делал это виртуозно. Он глядел на сыщиков невинными голубыми глазами и говорил о том, что ему завтра рано вставать, чтобы не опоздать на работу, которую он с таким трудом получил, о том, как важно для него хорошенько выспаться, ведь в здоровом теле — здоровый дух и так далее. Детективы смягчились. Если бы Ла Бреска врал — а они так и не смогли поймать его на противоречиях в описании незнакомца, которого он якобы встретил возле бюро по найму, не обнаружили ни одного расхождения между утренней версией и тем, что услышали сейчас, — если он все-таки врал, то возникало следующее предположение. Он и тот, кто звонил, — одно лицо. Никакой преступной шайки нет и в помине. Все это фикция, выдумка Ла Брески, ложь, которая должна убедить полицию в том, что, хотя где-то и есть банда злодеев, задумал все это и осуществил один-единственный человек. Но если Ла Бреска — тот самый звонивший в участок незнакомец, то из этого следует, что убийца Каупера и Ла Бреска — одно и то же лицо. Тогда надо тащить этого негодяя в участок, а там обвинить его в убийстве и поместить в камеру предварительного заключения. Но для этого нужны неопровержимые улики, иначе после предварительного слушания дела в суде их с позором выгонят вон.

Бывают такие дни, когда все валится из рук.

После часа с четвертью весьма изобретательного допроса, который должен был сбить с толку и вывести из равновесия Ла Бреску, они не узнали ничего такого, чего не знали бы утром. Однако за это время погиб смотритель парков Каупер. Они поблагодарили миссис Ла Бреску, попрощались с ее сыном, извинились, что вытащили его из постели в такой поздний час, и пожелали ему успеха. Еще раз сказав «спокойной ночи», сыщики покинули квартиру семейства Ла Бреска и стали спускаться по лестнице, которая скрипела и грозила обвалиться. В квартире лязгнул засов. Они прошли через двор и сели в машину.

Уиллис завел двигатель, включил печку и некоторое время о чем-то серьезно разговаривал с Брауном. Они решили утром получить у лейтенанта Бернса разрешение на прослушивание телефонных разговоров семейства Ла Бреска.

После этого детективы поехали в участок.

* * *

Стив Карелла занял свой пост в темном и холодном проулке. Он лежал в потрепанном рваном пальто. Снег был сметен к кирпичной стене, и сугробы покрылись черным слоем грязи. Перед дежурством Карелла надел две пары теплого белья и стеганую куртку, а в карман сунул грелку. И все равно он жутко мерз.

Глядя на сугробы у кирпичной стены, он мерз еще больше. Стив не любил снега. Разумеется, в детстве у него были санки, и он помнил, как весело съезжал на них с горок. Впрочем, теперь это воспоминание казалось ему фальшивым, так он ненавидел снег. Снег — это холод. Снег надо сгребать с тротуаров и мостовых, а потом отвозить к реке Дике и сваливать в нее. От снега только одни неприятности.

В его нынешних занятиях было мало приятного. Хотя кое-что могло показаться забавным. Хотя бы то, что Карелла валялся в темном и холодном проулке в час, когда хороший хозяин собаку не выгонит на улицу. Разумеется, Карелла делал это не по собственной воле, а по приказу лейтенанта Бернса. Бернс был очень симпатичным человеком, однако ему не мешало бы самому провести ночку в таком проулке. Комизм положения состоял в том, что Карелла лежал у сугроба вовсе не для того, чтобы предотвратить ограбление банка, и не для решающего удара по международному синдикату торговцев наркотиками. Он не прятался возле спальни старой девы, чтобы подкараулить сексуального маньяка. Он коротал время в темном проулке только потому, что кому-то вздумалось подпалить двух пьяниц бродяг.

Сколько помнил себя Карелла, городская полиция постоянно воевала с бродягами. Их арестовывали, сажали в тюрьму, опять отпускали и снова сажали. И так до бесконечности. Теперь же, когда наконец появились благодетели, предложившие полицейским бесплатные услуги по очистке города от нежелательных элементов, что, черт побери, делает полиция? Полиция тотчас отряжает одного из лучших своих сотрудников в засаду, и он должен валяться часами, глядя на грязный сугроб, в надежде изловить тех, кто вознамерился искоренить бродяг раз и навсегда. Это же чистый абсурд! Просто курам на смех!

Впрочем, в работе полиции многое выглядит смешным. Разве не смешно, например, лежать здесь, на ветру и морозе, а не в постели с любимой женщиной? Настолько смешно, что Карелла чуть не заплакал. Он представил себе Тедди в постели, с распущенными черными волосами, в прозрачной нейлоновой рубашке… Господи, с горечью думал он, я могу замерзнуть в этом сугробе, а любимая жена узнает об этом из газет. Увидит мое имя на четвертой странице и…

В проулке послышались шаги.

Карелла насторожился. Его рука соскользнула с теплой грелки под пальто и ухватилась за ледяную рукоятку револьвера. Он быстро вытащил оружие из кобуры и стал ждать злоумышленника.

— Вот он, голубчик! — услышал Карелла чей-то молодой голос.

— Угу! — ответил второй.

Карелла ждал. Прикрыв глаза, он лежал неподвижно, делая вид, что спит. Его палец застыл на предохранителе.

Кто-то пнул его ногой:

— Проснись!

Карелла рванулся, но оказалось, что все-таки недостаточно быстро. Не успел он вскочить и наставить на негодяев револьвер, как что-то брызнуло ему на грудь.

— Опохмелись малость! — крикнул один из молодых людей, затем вспыхнула спичка, и Кареллу охватило пламя.

Он сразу почувствовал запах бензина — пары ударили ему в нос. Огонь спички показался ему просто слепящим в сочетании с бензиновой вонью. И когда Карелла вспыхнул, как факел, он не поразился случившемуся. Он ужаснулся.

Стив Карелла бросил на землю револьвер и, подчиняясь инстинкту, кинулся к грязному сугробу. В это мгновение он совершенно забыл о своих обидчиках, успев лишь заметить, что они с хохотом убежали в ночную тьму. Карелла думал только о том, что может сгореть. Не отрывая рук от лица, он упал плашмя в снег. Огонь уже добрался до кистей рук, и в ноздри Карелле шибануло отвратительным запахом паленого мяса. Он сунул руки в снег, раздалось шипение, и Кареллу окутало облаком пара. Он барахтался в прекрасном, замечательном, спасительном сугробе и чувствовал, как у него на глазах выступают слезы. А потом он уже ничего не чувствовал, ни о чем не думал, а только лежал без движения, уткнувшись лицом в снег, и тяжело дышал.

Карелла с трудом поднялся на ноги, подобрал револьвер и медленно побрел прочь. При свете ближайшего фонаря он осмотрел руки, перевел дух и двинулся к телефону-автомату на перекрестке. Он сообщил дежурному сержанту Дейву Мерчисону, что снова объявились «пожарники», а у него обожжены руки и лицо и нужна машина, чтобы доехать до больницы. Мерчисон выслушал его и спросил:

— А вообще-то ты как, Стив?

Карелла еще раз глянул на обожженные руки и ответил:

— Нормально, Дейв.

* * *

Детектив Клинг был, похоже, единственным влюбленным человеком в городе. Всех прочих обуревали совсем иные чувства.

Мэр был в бешенстве. Он позвонил начальнику городской полиции и спросил, что это за город, где такого уважаемого человека могут подстрелить, как куропатку.

— Что, черт возьми, происходит? — вопрошал мэр.

— Видите ли, сэр… — начал было начальник полиции, но мэр перебил его:

— Может быть, вы объясните мне, почему у смотрителя парков Каупера не было охраны? Сегодня утром мне звонила его жена и сообщила, что, оказывается, полиция знала о готовящемся покушении. Объясните мне, почему ничего не было сделано?! — кричал он в телефонную трубку.

— Видите ли, сэр, — снова начал начальник полиции, но мэр опять перебил его:

— Прошу сделать все необходимое, чтобы наш город не стал посмешищем для всей Америки. Надеюсь, вы не хотите этого?

Начальник полиции этого совершенно не хотел, а потому ответил:

— Я сделаю все, что в моих силах, сэр.

— Очень рад это слышать, — сказал мэр и повесил трубку.

Ситуация складывалась пренеприятнейшая. Поэтому начальник полиции обратился к своему секретарю, высокому, чахоточного вида блондину (тот объяснял свой постоянный кашель тем, что выкуривал три пачки сигарет в день на работе, которая и без всякого курева кого угодно могла свести в могилу), и поручил ему выяснить, что имел в виду мэр, говоря, что полиции было известно о готовящемся покушении. Высокий чахоточный секретарь-блондин сразу же взялся за дело и узнал, что сотрудникам 87-го участка неоднократно звонило неустановленное лицо, которое грозило убить смотрителя парков, если ему не уплатят пять тысяч долларов. Услышав об этом, начальник полиции пробурчал: «Вот оно что», позвонил по телефону Фредерик-8024 и попросил лейтенанта Питера Бернса.

У Бернса и без того хватало забот. Стив Карелла угодил в больницу с ожогами второй степени, а маляры перекочевали из дежурной комнаты следственного отдела в его кабинет, где мигом перевернули все вверх тормашками. Взгромоздившись на стремянки, они водили кистями, громко рассказывая друг другу анекдоты, а хозяин кабинета пытался работать. Лейтенант Бернс не жаловал начальника городской полиции. Когда в муниципалитет пришла новая администрация, шефом полиции стал человек, который не справился с теми же обязанностями в соседнем городе, где преступность была еще выше, чем здесь. Начальник полиции, со своей стороны, тоже не сгорал от любви к Бернсу, злоязычному ирландцу, который при всяком удобном случае сообщал коллегам свое мнение о профессиональной пригодности шефа. Поэтому в то утро по телефонным проводам между кабинетом начальника в Главном управлении на Хай-стрит и заляпанной светло-зеленой краской берлогой Бернса на втором этаже старого здания на Гровер-авеню текли не мед с патокой.

— Что там у вас творится, Бернс? — спросил начальник.

— Как бы вам сказать… — начал Бернс и ни с того ни с сего вспомнил, что прежний шеф звал его Питом. — В участок несколько раз звонил неизвестный и угрожал смотрителю парков Кауперу. Мы сообщили об этом ему.

— Что вы предприняли, Бернс?

— Установили наблюдение за местом, где он велел оставить деньги, сэр, и задержали человека, пытавшегося их забрать.

— Дальше.

— Мы его допросили, а потом отпустили.

— Почему?

— За недостаточностью улик. Второй раз мы его допросили сразу же после убийства Каупера, поздно ночью. Мы не нашли оснований его арестовывать. Сейчас он на свободе, но его телефон с утра прослушивают, и, если выяснится, что он причастен к убийству, мы примем меры.

— Почему у Каупера не было охраны?

— Я предлагал охрану, сэр, но он отказался.

— Почему, отпустив подозреваемого, вы не установили за ним наблюдение?

— Не было свободных людей, сэр. Я связался со сто пятнадцатым участком в Риверхеде, где живет подозреваемый, но у них, как выяснилось, тоже нет лишних сотрудников. Кроме того, я уже говорил вам, сэр, Каупер отказался от охраны. Он решил, что это какой-то сумасшедший, и признаться, сэр, мы тоже так думали. Увы, последующие события этого не подтвердили.

— Почему вы не отыскали место, откуда стреляли в Каупера?

— Преступление совершено не на территории нашего участка. Здание театра — это пятьдесят третий участок. Я не сомневаюсь, что сотрудники пятьдесят третьего участка предпримут все, чтобы…

— Не делайте из меня дурака, Бернс, — сказал начальник

— Так расследуются преступления в нашем городе, сэр, — ответил Бернс.

— Это ваше преступление, Бернс. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Как прикажете, сэр.

— Вот я вам и приказываю отправить ваших людей к театру и найти место, откуда стреляли.

— Да, сэр.

— О результатах доложите мне.

— Да, сэр, — сказал Бернс и повесил трубку.

— Что, в трубке трещит? — осведомился первый маляр.

— Нагоняй от шефа? — спросил второй.

— Убирайтесь из моего кабинета! — заорал Бернс.

— Мы еще не закончили, — сказал первый маляр.

— Кончим — уйдем, — пообещал второй.

— Мы делаем все, как нам приказывают.

— Мы ведь работаем не в полиции.

— А в отделе коммунального хозяйства.

— В ремонтном управлении.

— И никогда не оставляем ничего недоделанным.

— Хватит пачкать краской пол, черт побери! — рявкнул Бернс и опрометью выскочил из кабинета. — Хейз! — закричал он. — Клинг! Уиллис! Браун! Куда вы все подевались?!

Из уборной, застегивая на ходу ширинку, вышел Мейер Мейер.

— Что случилось, шеф?

— А ты где был? — набросился на него Бернс.

— Зашел отлить. Да что случилось-то?

— Пошли кого-нибудь на место.

— Куда?

— На место преступления.

— Сделаем, — сказал Мейер. — Хотя при чем тут мы? Это не наше преступление.

— Уже наше.

— Вот как?

— Именно так. Кто дежурит у телефона?

— Я.

— А Клинг где?

— Взял отгул.

— Браун?

— Прослушивает телефон Ла Брески.

— А Уиллис?

— Пошел в больницу навестить Стива.

— А Хейз?

— Обедает.

— У нас тут что, курорт или дом отдыха? Как только появится Хейз, пусть немедленно едет к театру. А ты свяжись с баллистиками. Узнай, что там у них. И еще позвони судмедэксперту, спроси, что показало вскрытие.

— Слушаю, сэр, — отчеканил Мейер и ринулся к телефону.

— Я, наверно, скоро рехнусь, — пробормотал Бернс и двинулся было к себе в кабинет, но вспомнил, что там маляры, и направился в канцелярию.

— Приведи в порядок бумаги, Мисколо! — крикнул он с порога. — Чем ты тут весь день занимаешься? Кофе варишь?

— Сэр? — удивился Мисколо, который как раз ждал, когда закипит вода.

Глава 4

Берт Клинг влюбился.

Наверно, март не самое лучшее время для любви. Приятнее влюбляться летом, когда много цветов, с реки дует ласковый ветерок и домашние животные подходят к тебе лизнуть руку. В марте есть смысл влюбляться только по одной причине: как заметил мудрец, лучше в марте, чем никогда.

Берт Клинг был влюблен до умопомрачения.

Он влюбился в блондинку двадцати трех лет с широкими бедрами, высокой грудью, длинными волосами и голубыми глазами. Даже на каблуках она доставала Клингу лишь до подбородка. Это была интеллигентная девица — по вечерам готовилась к экзаменам на степень магистра психологии, а днем работала в фирме на Шеперд-стрит, где консультировала желающих получить работу. Это была серьезная девица — она хотела стать доктором, а затем всерьез заняться наукой. Это была безумная девица — ей ничего не стоило отправить с посыльным в дежурную комнату следственного отдела огромное, почти в два метра высотой сердце из фанеры, выкрашенное в красный цвет, с желтой надписью «Синтия Форрест любит детектива третьего класса Бертрама Клинга. Разве это карается законом?». Именно так она и сделала месяц назад в Валентинов день, что до сих пор в окружении Клинга служило поводом для шуток. Это была чувствительная девица, способная пожалеть слепого, играющего на аккордеоне, положить ему в кепку пять долларов, а затем дать волю слезам у Берта на плече. Это была страстная девица, которая после бурной ночи могла разбудить Клинга в шесть утра и спросить: «Эй, сыщик, мне скоро на работу — тебя это не интересует?» На что Клинг отвечал: «Нет, секс уже не для меня», а потом целовал ее, пока у нее не начинала кружиться голова. Он любил сидеть за столом в ее квартире и глядеть на нее. Однажды он вогнал ее в краску, сказав: «На Мейсон-стрит женщина продает pidaguas. Ее зовут Иллюминада. Мне кажется, тебе больше подходит это имя. Ты наполняешь комнату светом».

Берт Клинг был влюблен до умопомрачения.

Но сейчас шел март, улицы были в сугробах, дули сильные ветры. В общем, стояла суровая зима. Она началась где-то в сентябре и не собиралась заканчиваться раньше августа, когда, быть может, растает снег и, если очень повезет, расцветут цветы. В такую погоду лучше все-таки не сидеть в полиции, а бежать по улице вместе с Синтией и, перекрикивая ветер, рассказывать ей о загадочном убийстве смотрителя парков.

— Да, все это очень загадочно, — согласилась Синтия и едва успела придержать платок, который ветер чуть было не сорвал у нее с головы. — Послушай, Берт, — вдруг жалобно сказала она, — я так устала от зимы, а ты?

— Угу, — рассеянно отозвался Клинг. — Знаешь, Синди, я все-таки очень надеюсь, что это не он.

— Ты о ком?

— О том, кто звонил, а потом убил смотрителя парков. Не дай бог, если это он!

— Да кто он-то?

— Глухой.

— Кто-кто?

— Глухой. Мы имели с ним дело несколько лет назад. Он тогда чуть не взорвал весь город, пытаясь ограбить банк. Это очень ловкий и наглый преступник.

— А кто он? — опять спросила Синди.

— Глухой, — повторил Клинг.

— Это я поняла. Как его зовут?

— Не знаю. Мы его так и не поймали. В последний момент он сиганул в реку. Все решили, что он утонул, но кто знает, вдруг он опять вернулся. Как чудовище Франкенштейн.

— Ты хочешь сказать, как чудовище Франкенштейна? — поправила его Синди.

— Вот именно. Помнишь, он должен был сгореть в аду, но не тут-то было.

— Как не помнить!

— Потрясающая картина, — сказал Клинг. — Глухой! Неужели снова он?

Впервые один из сотрудников 87-го полицейского участка вслух выразил опасение, что убийцей смотрителя парков мог быть человек, в свое время причинивший им столько неприятностей. Одна лишь мысль о нем отравляла существование. Берт Клинг прекрасно помнил, что Глухой (однажды он подписал свою угрозу «Эль-Сордо», что по-испански означает «глухой») мог просчитывать свои комбинации с быстротой и точностью компьютера, чем частенько ставил в тупик полицию, заставляя асов сыска выглядеть идиотами из старой комедии про полицейских. Интуиция подсказывала Клингу, что если смотрителя парков Каупера и впрямь убил Глухой, то главные неприятности еще впереди. Клинг поежился, но не от холода, а при мысли о том, на что способен Глухой, если его вовремя не остановить.

— Только бы не он! — выдохнул Клинг, и ветер унес его слова.

— Поцелуй меня, — сказала Синди, — и купи мне чашку горячего шоколада, жмот несчастный.

* * *

В среду днем в дежурную комнату следственного отдела пожаловал мальчик лет двенадцати. На нем были грубые ботинки, в которых дети из трущоб ходят круглый год, и старая лыжная куртка, похоже, старшего брата — голубая и на три размера больше. Мальчишка нахлобучил на голову капюшон, а тесемки завязал вокруг шеи, но все равно капюшон был слишком велик и постоянно спадал, а мальчишка все время поправлял его. В участок он вошел с конвертом в руке. Приблизившись к столу дежурного подпрыгивающей походкой, мальчишка еще раз попытался поправить капюшон, вытер нос и, взглянув на сержанта Мерчисона, спросил:

— Вы тут дежурный?

— Я, — буркнул Мерчисон, не отрывая глаз от списка отсутствующих сотрудников, который составлял по утренней сводке. Сейчас было 14.10, через час на дежурство заступала новая смена патрульных, а это означало новую перекличку и новый список отсутствующих. Не жизнь, а каторга. Почему он не пошел в пожарные или в почтальоны?

— Вам велено передать это, — сказал мальчик и вручил Мерчисону запечатанный конверт.

— Спасибо, — не отрываясь от списка, буркнул Мерчисон и взял конверт. Но потом он поднял голову и сказал: — А ну-ка, погоди!

— Чего?

— Погоди минутку!

Дейв Мерчисон открыл конверт. Развернув сложенный вчетверо листок бумаги, он прочитал текст, посмотрел на курьера и спросил:

— Где ты это взял?

— На улице.

— Кто дал?

— Один дядька.

— Где ты его встретил?

— У парка.

— И он дал тебе этот конверт?

— Да.

— Что он сказал?

— Сказал, чтобы я отнес его в участок и отдал дежурному.

— Ты его знаешь?

— Нет. Он дал мне пять долларов, чтобы я отнес письмо.

— Как он выглядел?

— Высокий, волосы светлые и еще в ухе у него такая штучка.

— Какая штучка?

— Ну, чтобы лучше слышать. Он вроде как глухой, — сказал мальчишка и вытер нос.

Вот что было в записке, составленной из вырезанных из газеты букв:

СЛЕДУЮЩИЙ — ЗАМЕСТИТЕЛЬ МЭРА СКЭНЛОН.

* * *

Детективы 87-го участка самым тщательным образом изучили послание, стараясь не оставлять отпечатков, — листок и так был захватан Мерчисоном. Они окружили двенадцатилетнего мальчишку в огромной голубой куртке и наперебой задавали ему вопросы, словно сам Джек-Потрошитель пожаловал из Лондона.

Допрос мальчишки ничего сыщикам не дал, кроме насморка.

Он повторил то же, что рассказал сержанту. Высокий тип с такой вот штучкой в ухе (это называется, мальчик, слуховой аппарат) — ну да, со штучкой в ухе, остановил его около Гровер-парка и предложил пять долларов, если он отнесет в участок письмо и передаст дежурному. Мальчишка решил, что ничего плохого в этом нет, и согласился. Он даже не знал, кто этот тип со штучкой в ухе (со слуховым аппаратом, мальчик) — ну да, с такой штучкой. Он с ним не только незнаком, но и вообще видел впервые. Всё, пора бежать, потому что в салоне «Линда» ему велено забрать платье для сестры, которая шьет на дому для миссис Монтана. Значит, у него слуховой аппарат, мальчик? Ну да, такая штучка в ухе.

Они отпустили мальчишку в 4.30, не угостив его мороженым или жевательной резинкой, а потом долго разглядывали письмо, вертели его в разные стороны, придерживая пинцетом, и, наконец, решили переслать его в лабораторию Сэма Гроссмана — вдруг он обнаружит отпечатки пальцев не только Дейва Мерчисона.

Никто и не вспомнил о Глухом. Кому охота вспоминать призраков. Неприятно даже думать о них.

* * *

— Привет, Бернис, — сказал в трубку Мейер. — Шеф у себя? Хорошо, я подожду.

Он терпеливо ждал, постукивая карандашом по столу. Наконец в трубке раздался громкий уверенный голос:

— Заместитель окружного прокурора Рауль Шабриер.

— Привет, Ролли! Это Мейер Мейер из восемьдесят седьмого участка. Как жизнь на Челси-стрит?

— Все в порядке, — ответил Шабриер. — Что вы еще для нас припасли? Маленькое симпатичное убийство?

— Да нет, я по личному вопросу.

— По личному? — изумился Шабриер.

— Да. Слушай, Ролли, что делать человеку, если кто-то использовал его имя?

— Каким образом?

— В книге.

— Ты хочешь сказать, кто-то использовал твое имя в книге?

— Да.

— Книга о полиции?

— Нет.

— Там речь лично о тебе?

— И да и нет. А в каком смысле «лично»?

— Упомянут ли в книге детектив третьего класса Мейер Мейер?

— Второго класса, — поправил Мейер.

— Пусть так. Упомянут ли там детектив второго класса Мейер Мейер?

— Нет.

— Значит, лично о тебе речи нет?

— Нет.

— Но ты вроде сказал, что использовано твое имя…

— Да, она использовала мое имя.

— Мейер, у меня масса дел, — взмолился Шабриер. — У меня их вагон и маленькая тележка. Давай выкладывай, что там у тебя, да поживей.

— Роман, — сказал Мейер. — Роман под названием «Мейер Мейер».

— Господи, неужели вышел роман с таким названием?

— Да. Я имею право подать в суд?

— Я специалист по уголовным делам, — сказал Шабриер.

— Да, но…

— И не разбираюсь в делах литературных.

— Да, но…

— Роман-то хороший?

— Не знаю, — признался Мейер. — Говорят, это книга о преподавателе университета, он толстяк-коротышка…

— Сначала я должен прочитать роман, — сказал Шабриер.

— Ты мне потом позвонишь?

— Зачем?

— Чтобы дать совет?

— Какой?

— Подавать мне в суд или нет.

— Сначала мне придется выяснить, что сказано об этом в законе. Я что, чем-нибудь тебе обязан?

— Да, — сказал Мейер, с трудом сдерживая гнев. — Сколько раз, когда у нас случались чрезвычайные происшествия, я, вместо того чтобы вызвать тебя в три часа ночи, рисковал своей жизнью и держал подозреваемого до утра, чтобы ты мог как следует отоспаться. Я же прошу тебя о совершеннейшем пустяке, Ролли. Мне неохота тратиться на специалиста по авторскому праву. Просто хочу знать, имею ли я право подать в суд на того, кто использовал мое имя, записанное в метрике. Использовал как заглавие романа, во-первых, и дал его персонажу, во-вторых, хотя это самое имя носит живой человек, а именно твой покорный слуга.

— Ладно, не поднимай волну, — сказал Шабриер.

— А кто поднимает волну? — удивился Мейер.

— Я посмотрю кое-какую литературу и тебе позвоню.

— Когда?

— Скоро.

— Обещаю, если к нам опять притащат убийцу во время твоего дежурства, я плюну на Миранду — Эскобедо и продержу его до утра, чтобы ты спокойно выспался на своем рабочем месте.

— Я позвоню тебе завтра, — сказал Шабриер, а потом, помолчав, добавил: — Может, ты еще спросишь, в котором часу?

— В котором часу? — спросил Мейер.

* * *

У хозяйки дома был артрит, и она ненавидела зиму, а также полицейских. Она сразу заявила Коттону Хейзу, что с тех пор как укокошили большого начальника, вокруг ее дома постоянно толкутся сыщики и лично ей это надоело. Почему бы им не оставить ее в покое? Хейз, успевший наслушаться подобных заявлений от управляющих и домовладельцев по всей улице, терпеливо объяснил, что он выполняет свой служебный долг и надеется на ее помощь в поисках убийцы. На это хозяйка сказала, что город погряз в коррупции и, если подстрелят еще кого-то из городского начальства, она лично горевать не станет.

Хейз уже обошел четыре многоэтажки, выходившие окнами на сверкавшее стеклом и бетоном здание театрального комплекса. Здание прекрасно было видно из четырех домов, особенно широкая белая лестница. Тот, кто дважды стрелял в Каупера и смертельно ранил его, мог сделать это из любого дома. Полиция искала место, откуда стреляли, в надежде, что там остались какие-нибудь следы. В деле об убийстве лишних улик не бывает.

Первое, о чем спросил Хейз хозяйку, — сдавала ли она квартиру или комнату высокому блондину со слуховым аппаратом.

— Сдавала, — ответила хозяйка.

— Кто он? — спросил Хейз. — Как его зовут?

— Морт Ореккио.

Хейз вынул блокнот и стал записывать.

— Ореккио, — произнес он. — Морт. Это сокращенно от Мортимер?

— Просто Морт, — сказала хозяйка. — Он итальянец.

— Откуда вы знаете?

— Фамилии на "о" бывают только у итальянцев.

— Правда? А как же Шапиро?

— Вы шутник, — сказала хозяйка.

— Какую квартиру снимал у вас этот Ореккио?

— Комнату, а не квартиру, — поправила Хейза хозяйка. — На третьем этаже.

— Окнами на здание театра?

— Да.

— Я могу посмотреть комнату?

— Конечно. Почему бы и нет? У меня ведь только и дел, что показывать полицейским комнаты.

Они стали подниматься по лестнице. Там было холодно, окна на площадках замерзли. Пахло мочой и помойкой. Пока поднимались на третий этаж, хозяйка жаловалась Хейзу на свой артрит, сообщив, что кортизон ей ни капельки не помог и вообще этим чертовым докторам верить нельзя, что бы они вам ни обещали. Перед дверью с номером 31 она остановилась и стала искать ключи в кармане фартука. Одна из дверей в коридоре чуть приоткрылась и снова захлопнулась.

— Кто это? — спросил Хейз.

— Вы о ком? — в свою очередь спросила хозяйка.

— Там в коридоре хлопнула дверь.

— Наверно, это Полли, — сказала хозяйка и открыла тридцать первый номер.

Комната была маленькой и мрачной. У стены напротив двери стояла полутораспальная кровать под белым покрывалом. Над кроватью висел в рамке эстамп — лесопилка на реке. Справа у кровати стоял торшер под грязным желтым абажуром. На покрывале, возле подушек, виднелся след от виски или рвоты. Напротив кровати — комод с зеркалом. Он был весь в черных пятнах от сигарет. В раковине умывальника расползлось большое ржавое пятно.

— Долго он здесь жил? — спросил Хейз.

— Он снял комнату три дня назад.

— Заплатил наличными или дал вам чек?

— Наличными и за неделю вперед. Я сдаю не меньше чем на неделю. Не люблю сдавать на одну ночь.

— Я вас понимаю, — сказал Хейз.

— Знаю, что вы хотите этим сказать. Вы думаете, у меня не бог весть какие хоромы и нечего задирать нос. Может, и не хоромы, зато все чисто.

— Вижу.

— Я хочу сказать, клопов тут нет.

Хейз кивнул и подошел к окну. Шторы были порваны и без шнура. Хейз поднял штору и выглянул на улицу.

— Вы прошлой ночью выстрелов не слышали?

— Нет.

Хейз осмотрел пол. Стреляных гильз видно не было.

— Кто еще живет на этом этаже?

— Только Полли.

— Фамилия?

— Маллой.

— Я бы хотел осмотреть комод и шкаф.

— Пожалуйста. У меня полным-полно свободного времени. Я ведь работаю в этом доме экскурсоводом.

Хейз подошел к комоду и выдвинул все ящики. В них ничего не было, не считая таракана, спрятавшегося в одном из углов.

— Там у вас жилец, — сказал Хейз.

— Что? — не поняла хозяйка.

Хейз подошел к шкафу, открыл дверцы. Внутри ничего не было, кроме пустых вешалок. Хейз уже собрался закрыть шкаф, как вдруг заметил, что на полу что-то блеснуло. Он нагнулся, чтобы получше рассмотреть, вытащил из кармана маленький фонарик и включил его. Это была монета в десять центов.

— Если это деньги, — заявила хозяйка, — то они принадлежат мне.

— Прошу, — сказал Хейз и протянул ей монету. Он легко расстался с находкой, потому что знал, что, даже если монета принадлежала жильцу, все равно снять с нее отпечатки пальцев — дело столь же безнадежное, как получить с городских властей компенсацию за бензин, который ты истратил, разъезжая по служебным делам на собственной машине.

— У вас есть уборная? — спросил Хейз.

— Дальше по коридору. Только, пожалуйста, закрывайте дверь.

— Я не к тому. Просто хотел узнать, есть ли на этаже другое помещение.

— Не беспокойтесь, там чисто.

— Кто же в этом сомневается? — сказал Хейз. Он еще раз окинул взглядом комнату. — Значит, так. Я пришлю к вам своего сотрудника, он осмотрит подоконник.

— Зачем? Там все чисто.

— Я имею в виду, он выяснит, нет ли там отпечатков пальцев.

— А! — хозяйка уставилась на Хейза. — Вы думаете, что этого типа застрелили отсюда?

— Очень похоже.

— И у меня могут быть неприятности?

— Только если стреляли вы, — сказал Хейз и улыбнулся.

— У вас есть чувство юмора, — отметила хозяйка.

Они вышли из комнаты. Хозяйка заперла дверь на ключ.

— Что вам еще угодно? — спросила она.

— Мне хотелось бы поговорить с женщиной, которая живет на этом этаже, но ваша помощь тут не потребуется. Большое спасибо, вы и так мне очень помогли.

— Для меня это развлечение, — сказала хозяйка.

— Еще раз спасибо, — поблагодарил Хейз и, когда она стала спускаться по лестнице, подошел к двери с номером 32 и постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз и сказал: — Мисс Маллой!

Дверь чуточку приоткрылась.

— Кто там? — услышал он.

— Полиция. Мне надо с вами поговорить.

— О чем?

— О мистере Ореккио.

— Я не знаю никакого мистера Ореккио.

— Мисс Маллой…

— Во-первых, я миссис Маллой, а во-вторых, не знаю и знать не хочу никакого Ореккио.

— Вы не могли бы открыть дверь?

— Я не хочу неприятностей.

— Но я…

— Вчера тут кого-то застрелили, и я не хочу…

— Вы слышали выстрелы, мисс Маллой?

— Миссис Маллой!

— Так слышали или нет?

— Нет.

— Вы случайно не знаете, мистер Ореккио был у себя вчера вечером?

— Я не знаю, кто такой мистер Ореккио.

— Человек из тридцать первого номера.

— Я с ним незнакома.

— Мадам, вы откроете дверь?

— Нет.

— Послушайте, я могу, конечно, взять ордер, но будет гораздо проще…

— Не хочу неприятностей, — услышал Хейз. — Ладно, я вам открою, только не впутывайте меня в это дело.

Дверь открылась. На Полли Маллой была зеленая хлопчатобумажная кофта с короткими рукавами. Хейз сразу увидел на ее руках следы уколов и понял, что это за птица. Полли Маллой на вид было лет двадцать шесть. Стройная фигура. Лицо можно было бы назвать красивым, но жизнь успела наложить на него свою печать. Зеленые глаза, подвижные и умные. Она покусывала губы и придерживала кофту, накинутую на голое тело. Пальцы рук длинные и изящные.

— Я ни в чем не виновата, — сказала она.

— Я вас ни в чем не обвиняю, — ответил Хейз.

— Можете обыскать квартиру.

— Мне это не нужно.

— Тогда входите.

Хейз вошел. Полли закрыла за ним дверь и заперла на замок.

— Не хочу неприятностей, — еще раз сказала она. — У меня и так их хватает.

— Не беспокойтесь. Меня интересует человек из тридцать первого номера.

— Я слышала, что кого-то застрелили. Но я тут ни при чем.

Они сидели друг против друга. Она на диване, он на стуле с высокой спинкой. Что-то витало между ними в воздухе, что-то такое же реальное, как, например, запах на лестнице. Они прекрасно знали, чем занимается каждый из них. Хейз достаточно был знаком с жизнью городских низов и не строил никаких иллюзий насчет этой женщины. Слишком часто приходилось ему задерживать проституток, отдававшихся за два доллара, чтобы купить пакетик гадости. Слишком часто видел он, как мучаются те, у кого не было денег на «дозу». Он знал наркоманов не хуже, чем торговцы наркотиками. Его собеседница, похоже, не раз бывала в полицейском участке, не раз прятала пакетики с героином под стойку бара при виде полицейского, а потом ее арестовывали, допрашивали и отправляли в суд. В законах о наркотиках она явно разбиралась не хуже заместителя окружного прокурора. Полли Маллой, как и Хейз, многое повидала и многое понимала. Их общие знания представляли собой причудливый симбиоз: нарушитель закона и его страж, преступление и наказание. В этой убогой комнате рождалась солидарность. Они могли говорить друг с другом совершенно откровенно, словно любовники, шепчущиеся в постели.

— Так вы знали Ореккио? — спросил Хейз.

— А вы меня не потащите в участок?

— Только если вы причастны к убийству.

— Я тут ни при чем.

— Тогда никаких участков.

— Слово полицейского? — вяло улыбнулась она.

— Вот именно.

— Большая ценность, что и говорить.

— Для вас — да.

— Я его знала.

— Рассказывайте.

— Мы познакомились в тот вечер, когда он здесь появился.

— Когда это было?

— Два, нет, три дня назад.

— Как это произошло?

— Я была в жутком состоянии. Мне обязательно нужно было уколоться. Я только с неделю как вышла из тюрьмы — райское местечко — и еще не успела наладить контакты.

— За что сидела?

— Проституция.

— Сколько тебе лет, Полли?

— Девятнадцать. А что, выгляжу старше?

— Да.

— Когда мне исполнилось шестнадцать, я вышла замуж. За такого же наркомана. Большое счастье.

— Что он сейчас делает?

— Сидит в Каслвью.

— За что?

Полли пожала плечами.

— Вообще-то он торговал зельем.

— Ясно. Ну, а что Ореккио?

— Я попросила у него денег.

— Когда это было?

— Позавчера.

— И он одолжил?

— Я вообще-то не в долг просила, а предложила ему перепихнуться. Он поселился в соседней комнате, а мне было так плохо, что боялась не дойти до улицы.

— Ну, а что он?

— Дал мне десятку. И ничего не потребовал взамен.

— Настоящий джентльмен, а?

Полли пожала плечами.

— Вы от него не в восторге?

— Скажем так — не мой тип.

— Да?

— Сукин сын!

— Что же произошло?

— Вчера вечером он заявился ко мне.

— В котором часу?

— В девять, нет, в половине десятого.

— После начала концерта, — сказал Хейз.

— Что?

— Ничего. Размышляю вслух. Продолжай.

— Он сказал, что припас для меня кое-что. Сказал, что отдаст, если я к нему зайду.

— Ты зашла?

— Сначала я спросила, что это. Он сказал: «То, чего ты хочешь больше всего».

— И ты зашла?

— Да.

— В комнате ничего не заметила?

— Например?

— Например, винтовки с оптическим прицелом.

— Нет, ничего такого.

— А что он для тебя припас?

— Все то же.

— Героин?

— Да.

— За этим он и звал тебя к себе?

— По крайней мере, так он сказал.

— Он хотел его тебе продать?

— Нет, но…

— Слушаю.

— Он хотел, чтобы я у него хорошенько попросила.

— То есть?

— Он показал мне героин, дал понюхать, чтобы я убедилась, что все без обмана, и сказал, что задаром не отдаст. Сказал, что я должна как следует попросить.

— Ясно.

— Он измывался надо мной часа два, не меньше. Он то и дело глядел на часы и заставлял меня… делать разные вещи.

— Например?

— Да глупости всякие! Попросил спеть «Белую зиму». Ему это показалось очень остроумным, потому что героин тоже белый. Он знал, что мне позарез нужна доза, и заставлял повторять эту песню снова и снова. Я спела ее раз шесть или семь. А он слушал и все время поглядывал на часы.

— Продолжай.

— Потом он захотел стриптиз… Не просто чтобы я раздевалась, а еще и танцевала. Я сделала, как он велел. А он стал надо мной насмехаться. Мол, я плохо выгляжу, тощая… Я стояла перед ним голая, а он все издевался, спрашивал, неужели мне так нужен героин, и смотрел на часы. Было около одиннадцати. Я повторяла: «Нужен, очень нужен», а он велел, чтобы я станцевала сначала вальс, потом шэг. Я не поняла, чего он хочет. Вы знаете, что такое шэг?

— Слыхал.

— В общем, я его слушалась. Я бы сделала все на свете. Наконец он приказал мне стать на колени и объяснить, зачем мне нужен героин. Он велел произнести речь, не меньше чем на пять минут, на тему «Почему наркоману нужны наркотики», посмотрел на часы и засек время. Меня трясло и знобило, мне нужен был укол, как… — Полли закрыла глаза. — Я заплакала. Говорила и плакала. Потом он глянул на часы и сказал: «Пять минут истекли, вот твоя отрава. Пошла вон!» И швырнул мне пакетик.

— В котором это было часу?

— Минут в девять двенадцатого. Часов у меня нет, я их давно заложила, но из моего окна видны электрические часы на доме напротив. Укол я сделала в четверть двенадцатого, значит, он меня отпустил где-то в одиннадцать десять.

— И все это время он смотрел на часы?

— Да, будто боялся опоздать на важную встречу.

— Думаю, что так оно и было.

— Что за встреча?

— С человеком, которого он собирался застрелить из окна своей комнаты. Твое общество помогло ему скоротать время до окончания концерта. Приятный человек этот Морт Ореккио, ничего не скажешь.

— Но все равно я ему благодарна, — буркнула Полли.

— За что же?

— За товар. Высший класс! — На ее лице появилась тоска. — Такого у меня в жизни не было. Если бы рядом из пушки палили, все равно я бы не услышала.

Хейз просмотрел все городские телефонные справочники, но ни в одном не нашел Ореккио — Морта, Мортона или Мортимера. Он позвонил в Бюро уголовной регистрации и через десять минут получил справку: человек с такой фамилией на учете не состоит. Тогда Хейз позвонил в Вашингтон в ФБР, чтобы узнать, нет ли там досье на этого человека. Он сидел за своим столом в комнате, пропахшей краской, когда вошел патрульный Ричард Дженеро и спросил, надо ли ему идти с Клингом в суд, где слушалось дело человека, задержанного ими на прошлой неделе. Дженеро все утро дежурил, страшно замерз и потому не торопился уходить. Он надеялся, что Хейз предложит ему кофе. Увидев фамилию Ореккио в блокноте Хейза, Дженеро пошутил:

— Опять итальянца подозреваете?

— Почему ты решил, что он итальянец?

— Фамилия кончается на "о".

— А как насчет Монро? — осведомился Хейз.

— Очень ты умный, — усмехнулся Дженеро. Он еще раз глянул в блокнот. — Вообще-то для итальянца странная фамилия.

— В каком смысле? — спросил Хейз.

— Это ведь по-итальянски ухо, — пояснил Дженеро. — Ореккио — значит ухо.

А в сочетании с «Морт» получалось что-то вроде «мертвого уха».

Хейз вырвал страничку из блокнота, скомкал, швырнул в корзинку и промазал.

— О чем я говорил-то? — спросил Дженеро, чувствуя, что не видать ему кофе как своих ушей.

Глава 5

На этот раз записку принес восьмилетний мальчуган. Ему было велено передать ее дежурному. Мальчик стоял в комнате следственного отдела в окружении детективов, которые рядом с ним выглядели великанами.

— Кто тебе дал эту записку? — спросил один из детективов.

— Человек в парке.

— Он заплатил тебе за то, что ты доставишь сюда письмо?

— Да…

— Сколько?

— Пять долларов.

— Как он выглядит?

— Со светлыми волосами.

— Высокий?

— Угу.

— У него был слуховой аппарат?

— Что?

— Ну такая штучка в ухе?

— Угу! — сказал малыш.

ВНИМАНИЕ! СЛУЮЩАЯ ЦЕНА — 50000 ДОЛЛАРОВ.

Детективы ходили вокруг записки на цыпочках, словно это была бомба, способная взорваться в любую минуту. Ее брали пинцетом и, прежде чем взять в руки, надевали белые хлопчатобумажные перчатки. Затем решили отправить ее криминалистам. Каждый из сыщиков прочитал записку по меньшей мере дважды и изучил ее самым тщательным образом. Заходили взглянуть на нее и патрульные. Это был документ огромной важности. На него было потрачено около часа драгоценного рабочего времени. Лишь после этого листок завернули в целлофан и отправили в Главное управление.

* * *

Ясно было одно. Глухой (увы, как ни печально, это был, несомненно, он) требовал пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы заместитель мэра Скэнлон не разделил участи смотрителя парков Каупера. Поскольку новая сумма была значительно больше, детективы 87-го участка обозлились. Наглость негодяя не укладывалась ни в какие рамки. Все это напоминало киднаппинг, но там сначала похищают жертву, а потом требуют выкуп. Здесь же никто никого не похищал и выкупать было некого. Это смахивало на вымогательство, однако в тех случаях вымогательства, с которыми им доводилось сталкиваться, обычно использовали «силу или устрашение для незаконного отторжения собственности второй стороны». Но здесь этой самой «второй стороны» не было и в помине. Вымогателю было наплевать, кто будет платить. Как прикажете действовать в такой дурацкой ситуации?

— Это маньяк! — изрек лейтенант Бернс. — Откуда, интересно, мы возьмем пятьдесят тысяч?

* * *

Стив Карелла только утром выписался из больницы. Бинты на руках делали его похожим на боксера перед выходом на ринг. Карелла повернулся к лейтенанту и спросил:

— Может, он думает, что Скэнлон сам раскошелится?

— Тогда какого черта он обращается к нам?

— Мы вроде как посредники, — ответил Карелла. — Он считает, что требования будут выглядеть внушительней, если Скэнлону сообщит о них полиция.

Бернс удивленно уставился на Кареллу.

— Я серьезно, — сказал тот. — А может, он решил отомстить нам? Ведь это мы помешали ему ограбить банк восемь лет назад. И теперь он решил поквитаться.

— Это маньяк, — снова повторил Бернс.

— А по-моему, он хитрый мерзавец, — возразил Карелла. — После того как ему не заплатили пять тысяч, он укокошил Каупера. Теперь этот подлец удесятерил плату. Деньги на бочку или Скэнлону крышка! Пиф-паф!

— В записке не сказано, что Скэнлон будет застрелен, — возразил Бернс. — Там написано, что следующий — заместитель мэра Скэнлон.

— Верно, — согласился Карелла. — Он может, например, отравить Скэнлона, размозжить ему голову, зарезать…

— Хватит! — перебил его Бернс.

— Надо позвонить Скэнлону, — сказал Карелла. — Вдруг у него завалялись пятьдесят тысяч, которые ему не нужны.

Они позвонили Скэнлону и сообщили о записке. Выяснилось, что лишних пятидесяти тысяч у заместителя мэра нет. Через десять минут зазвонил телефон на столе Бернса. Это был начальник полиции города.

— Слушайте, Бернс, — сказал он, — что у вас там опять стряслось?

— Сэр, мы получили две записки от человека, который, по нашим предположениям, убил смотрителя парков Каупера. В этих записках угроза расправиться с заместителем мэра Скэнлоном.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил начальник полиции.

— Сэр, — сказал Бернс, — мы уже передали обе записки криминалистам. Кроме того, сэр, мы обнаружили комнату, из которой прошлой ночью предположительно были сделаны два выстрела, и у нас есть все основания полагать, что мы имеем дело с преступником, уже однажды промышлявшим на территории нашего участка.

— Кто это?

— Мы не знаем.

— Но вы, кажется, сказали, что уже…

— Да, сэр. Нам приходилось с ним сталкиваться, но кто он, установить не удалось.

— Сколько он хочет на этот раз?

— Пятьдесят тысяч.

— Когда он намерен убить Скэнлона?

— Мы пока не знаем.

— Когда он хочет получить деньги?

— Тоже пока не знаем.

— Куда он требует их доставить?

— Пока не знаем, сэр.

— Что же, черт побери, вы тогда знаете, Бернс?

— Мы делаем все от нас зависящее, чтобы взять ситуацию под контроль. Мы готовы предоставить всех наших сотрудников в распоряжение заместителя мэра, если ему понадобится охрана. Более того, я полагаю, мне удастся убедить капитана Фрика, который, как вам, наверное, известно, руководит восемьдесят седьмым участком…

— Что значит, как мне, наверно, известно?

— Так работает полиция в нашем городе, сэр.

— Так работает полиция в большинстве городов Америки, Бернс.

— Разумеется, сэр. Я думаю, что смогу уговорить его выделить нескольких сотрудников патрульной службы и даже вызвать тех, кто освобожден от дежурства, если руководство полиции города сочтет это необходимым.

— Я полагаю, надо обеспечить охрану заместителю мэра.

— Да, сэр. Все мы придерживаемся того же мнения.

— Неужели я вам так не нравлюсь, Бернс? — осведомился начальник полиции.

— При исполнении служебных обязанностей я стараюсь не давать воли эмоциям, сэр, — ответил Бернс. — Не знаю, как вы, но я еще ни разу не сталкивался с подобным. У меня отличные сотрудники, и мы делаем все, что в наших силах. На большее мы не способны.

— Бернс, — сказал начальник, — боюсь, вам придется сделать больше.

— Сэр… — начал Бернс, но начальник положил трубку.

* * *

В подвальном помещении школы № 106 сидел Артур Браун. Он был в наушниках. Рядом стоял магнитофон. Браун держал палец на кнопке «запись». Телефон в доме Ла Брески звонил за сегодня тридцать второй раз. Браун подождал, когда Кончетта снимет трубку, включил свою машину и тяжело вздохнул.

Конечно, это было правильное решение — подключить для прослушивания телефон Ла Брески. Полицейский, переодетый монтером с телефонной станции, повозился в квартире Ла Брески, потом провел провод с крыши дома к телефонному столбу, оттуда на крышу школы, по стене и через окно в подвальную каморку, где хранились старые учебники и древний проектор и где теперь расположился Браун.

Хорошо, конечно, что прослушивание поручили Брауну. Он не раз участвовал в подобных операциях и мог отличить главное от второстепенного. У него был лишь один недостаток. Он не знал по-итальянски ни слова, а Кончетта разговаривала со своими приятельницами исключительно по-итальянски. Они могли задумать любое преступление — от аборта до взлома сейфа, обсудить тридцать три заговора, а Браун был вынужден записывать все подряд, чтобы потом кто-то, скорее всего Стив Карелла, расшифровал записи. Он уже израсходовал две кассеты.

— Привет, — сказал по-английски голос в трубке.

От неожиданности Браун чуть не упал со стула. Он выпрямился, поправил наушники, прибавил громкость и начал слушать.

— Тони? — вопросительно произнес второй голос.

— Да, кто это? — первый голос принадлежал Ла Бреске. Похоже, он недавно пришел с работы. Второй же голос…

— Это Дом.

— Кто?

— Ну, Доминик.

— А, привет, Доминик. Как дела?

— Отлично.

— Что новенького?

— Ничего. Просто решил узнать, как ты поживаешь.

После этого наступила пауза. Браун поправил наушники.

— Я в полном порядке, — наконец сказал Ла Бреска.

— Это хорошо, — отозвался Дом.

И снова пауза.

— Ну, если у тебя все… — начал Ла Бреска.

— Собственно говоря, Тони, я тут подумал…

— Что?

— Подумал, не одолжишь ли ты мне пару сотен, пока я не налажу свои дела.

— Что ты надумал?

— Две недели назад я сильно пролетел и пока не налажу…

— Ты всю жизнь налаживаешь, налаживаешь и ничего не можешь наладить, — сказал Ла Бреска.

— Это не так, Тони.

— Ладно, пусть не так. Но у меня нет двух сотен.

— У меня другие сведения, — сказал Дом.

— Правда? Какие же?

— Я слышал, ты собираешься сорвать хороший куш.

— Серьезно? И где ты это услышал?

— В одном месте. Я много где бываю и кое-что слышу.

— На этот раз ты узнал полную чушь.

— Я ведь прошу всего-навсего пару сотен до следующей недели, пока не налажу дела.

— Дом, я уже давно забыл, как выглядят сто долларов.

— Тони…

Дом замолчал, но в его молчании чувствовалась угроза. Браун это сразу заметил и с нетерпением ждал, чем кончится разговор.

— Мне все известно, — сказал Дом. И снова пауза. Браун слышал тяжелое дыхание одного из собеседников.

— Что же тебе известно?

— Насчет вашей операции.

— Что ты имеешь в виду?

— Тони, не заставляй меня говорить об этом по телефону. Вдруг нас подслушивают.

— Вот ты, значит, как?.. — сказал Тони. — Шантажируешь?

— Нет, просто я хочу, чтобы ты одолжил мне пару сотен, вот и все. Мне бы страшно не хотелось, Тони, чтобы ваши планы пошли насмарку. Честное слово!

— Значит, если у нас ничего не выйдет, мы будем знать, чьих это рук дело.

— Тони, если об этом узнал я, значит, об этом знает вся округа. Твое счастье, что легавые еще не пронюхали.

— Легавые даже не подозревают о моем существовании, — сказал Ла Бреска. — Я никогда не рисковал зря.

— Одно дело — риск, другое — удача, — загадочно произнес Дом.

— Не подначивай. Дом, ты хочешь все испортить?

— Боже упаси. Я прошу в долг две сотни — да или нет? Мне надоело торчать в этой чертовой телефонной будке. Да или нет, Тони?

— Сукин сын.

— Это означает да?

— Где мы встретимся? — спросил Ла Бреска.

* * *

В шерстяных перчатках на забинтованных руках Карелла снова лежал в проулке в засаде. Он размышлял не столько о двух юных подонках, которые чуть не сожгли его, сколько о Глухом.

Сейчас Карелла выглядел как самый последний ханыга — потрепанная одежда, разбитые ботинки, спутанные волосы, грязное лицо, запах дешевого вина. Но под старой рваной одеждой его рука в перчатке с отрезанным указательным пальцем сжимала револьвер калибра ноль тридцать восемь. Карелла был готов выстрелить в любой момент. На этот раз он никому не позволит застать себя врасплох.

Прикрыв глаза, Карелла внимательно следил за входом в проулок, но мысли его были далеко. Он думал о Глухом. Думать об этом человеке было неприятно. Вспоминались печальные события восьмилетней давности: ослепительная вспышка, ружейный выстрел, адская боль в плече и удар прикладом по голове, после чего он рухнул без сознания. Неприятно было вспоминать, как он болтался между жизнью и смертью и как противник перехитрил их, сыщиков 87-го участка. Талантливый, хладнокровный мерзавец, для которого человеческая жизнь не стоила ни гроша, Глухой, похоже, снова объявился в городе. Он напоминал робота, а Карелла побаивался тех, кто действует точно и бесстрастно, словно по программе, и не способен ни на какие чувства. Мысль о новой схватке с Глухим пугала его не на шутку. Ну, а с этой засадой все было просто. Подонки рано или поздно попадутся, потому что полагают, будто все их жертвы — беззащитные слабаки и, уж конечно, среди них не может быть детектива с револьвером. А когда «пожарников» поймают, он, Карелла, постарается встретиться с Глухим и еще раз померяется силами с высоким блондином со слуховым аппаратом.

Странное совпадение, размышлял Карелла, моя обожаемая жена Тедди тоже глухая. Но, может, Глухой только притворяется глухим и ему это нужно для маскировки? Самым печальным было то, что Глухой считал всех идиотами и олухами. Судя по его поступкам, он в этом не сомневался. И еще одно. Он действовал с такой уверенностью в успехе, что его желания, вопреки здравому смыслу, сбывались. И если в том, что все вокруг сплошные болваны, была хоть доля правды, не лучше ли поскорей заплатить ему, пока он не перестрелял всех отцов города? Он имел наглость предупредить полицию о готовящемся убийстве и сдержал свое слово. Как, черт побери, помешать ему убить еще и еще раз?

Карелла чувствовал себя идиотом, и это было неприятно.

Далеко не все дела службы приводили его в восторг. Ему не нравилось, например, валяться в темном и грязном проулке, отмораживая задницу. И все же он любил свою работу. В ней все было просто и ясно — хорошие против плохих. Он был из команды хороших. И хотя плохие так часто брали верх, что добро начинало казаться чем-то устаревшим, Карелла был по-прежнему убежден: убивать некрасиво, вламываться в чужую квартиру глубокой ночью бестактно, торговать наркотиками глупо. Драки, мошенничество, похищение детей, сутенерство и привычка плевать на тротуар не укрепляют морали и не возвышают душу.

Карелла был настоящим полицейским.

А стало быть, его тошнило от кинодетективов, где тупой следователь мешает талантливому сыщику-любителю, а из-за бесчувственного идиота-полицейского юные озорники превращаются в закоренелых преступников. Куда деваться от этих штампов? Попробовал бы какой-нибудь сценарист, подумал Карелла, полежать сегодня вечером в засаде, ожидая двух юных подонков. Но самое отвратительное в выходках Глухого было то, что из-за него эти штампы казались правдой. Стоило ему только появиться на горизонте, как лихие ребята из 87-го участка начинали выглядеть болванами.

Если он добился этого при помощи двух записок, что же будет, когда он…

Карелла содрогнулся.

* * *

Браун позвонил лейтенанту и сообщил, что его под-опечный задумал какую-то пакость. Было решено приставить к нему хвост. Наблюдать за Энтони Ла Бреской поручили Берту Клингу, поскольку Ла Бреска не знал его в лицо. Клинг с сожалением вышел на холод из уютной квартиры Синди. В Риверхеде он поставил машину напротив дома Ла Брески и стал ждать, когда тот отправится к Доминику. По словам Бернса, свидание было назначено на десять вечера. Часы Клинга показывали 21.07 — достаточно времени, чтобы замерзнуть как собака.

Ла Бреска вышел без десяти десять. Клинг спрятался за машиной. Ла Бреска зашагал по улице. Похоже, он направлялся к станции надземки в двух кварталах отсюда. Слава богу, что у этого типа нет машины, подумал Клинг. Он дал ему отойти на полквартала и только потом двинулся следом. По улице вовсю гулял ветер, а Клингу приходилось то и дело высовывать нос из шарфа, чтобы не упустить объект. Он в пятьдесят седьмой раз обругал зиму и холод, который обрекал человека, работающего под открытым небом, на жуткие страдания. Конечно, иногда он вкалывал и в помещении — печатал отчеты в трех экземплярах, допрашивал свидетелей, потерпевших. Но все-таки чаще он работал на улице — шастал по этому огромному городу и добывал информацию. Такой мерзкой зимы Берт Клинг давно не видел. Хорошо бы, думал он, Ла Бреска назначил свидание где-нибудь в тепле, например в турецкой бане. Доминику бы там понравилось!

Тем временем Ла Бреска стал подниматься по лестнице на станцию. Неожиданно он оглянулся — Клинг втянул голову и прибавил ходу. Ему очень не хотелось упускать этого парня.

Но опасение оказалось напрасным. Ла Бреска поджидал его у билетной кассы.

— Вы за мной следите? — спросил он.

— Что? — растерялся Клинг.

— Я спрашиваю, вы за мной следите? — повторил Ла Бреска.

Что оставалось делать Клингу? Он мог сказать: «Вы в своем уме? С какой стати я буду следить за вами?» Или: «Да, я из полиции, вот мой значок». Но ясно было одно — его засекли.

— Ты что, в глаз захотел? — буркнул Клинг.

— Что-что? — испугался Ла Бреска.

— Я говорю, ты что, свихнулся? — сказал Клинг.

Ла Бреска удивленно уставился на Клинга, что-то забормотал, но осекся под злобным взглядом детектива. Клинг тоже пробормотал что-то невнятное и вышел на платформу. Он стоял на пронизывающем ветру и мрачно смотрел, как Ла Бреска переходит на противоположную платформу. Минуты через три подкатил поезд. Ла Бреска зашел в вагон, поезд с грохотом отправился дальше, а Клинг разыскал телефон-автомат и позвонил в участок. Трубку снял Уиллис. Клинг сказал:

— Это я, Берт. Ла Бреска засек меня в двух кварталах от своего дома. Надо кого-то послать вместо меня.

— Ты сколько лет работаешь в полиции? — осведомился Уиллис.

— С кем не бывает, — отозвался Клинг. — Где у них встреча?

— Браун сказал, в баре на Кроуфорд-авеню.

— Несколько минут назад он сел в поезд. Пока не поздно, надо послать к нему кого-то еще.

— Ладно, сейчас свяжусь с Брауном.

— А мне что делать, возвращаться в участок?

— Как же ты так опростоволосился? — спросил Уиллис.

— Сегодня мне не везет, — ответил Клинг.

* * *

В этот день не повезло не только Берту Клингу.

Они появились в проулке и быстро направились к Карелле, крепкие мускулистые ребята лет восемнадцати. Один из них держал жестянку, которая зловеще поблескивала в свете уличного фонаря.

Бензин, подумал Карелла и начал вытаскивать револьвер. Но впервые за долгие годы службы тот застрял в одежде, запутался в свитере. Застрял, судя по всему, безнадежно, хотя Карелла положил его так, чтобы можно было достать быстро и без помех. Начинается комедия, подумал, вскакивая, Карелла. Револьвер попал в капкан, и Стив понял, что сейчас его окатят из жестянки, потом вспыхнет спичка или зажигалка — и привет! На этот раз даже в 87-м участке почуют запах жареного. Карелла изо всей силы ударил по руке с жестянкой, услышал вопль, но сам в ту же секунду почувствовал такую адскую боль, что чуть было не потерял сознания. Это ожоги, мелькнуло у него в голове. Теперь у меня ни револьвера, ни рук. Сейчас начнут бить смертным боем — и оказался неплохим пророком: именно так все и произошло.

К счастью, жестянка валялась на земле, и юнцы не смогли его поджечь. Но это мало утешало, ибо он оказался, по сути дела, без рук. Револьвер безнадежно застрял в свитере. Карелла тащил его секунду, минуту, тысячелетие, вечность, пока юнцы не смекнули, что им попался отличный жирный кролик, и не ринулись в атаку. Судя по всему, ребята знали толк в уличных драках. Работали они отменно: пока один атаковал спереди, второй зашел сзади и ударил Кареллу по затылку так, как его никто еще не бил. Они в отличной форме, думал Карелла, интересно только, в каком гробу меня будут хоронить — в деревянном или цинковом? Тем временем один из спортсменов, видать, отличник трущобных курсов честной борьбы, ударил его ногой в пах. Карелла скрючился от боли, и в этот момент второй спортсмен еще раз ударил его сзади (похоже, это был его коронный номер), на что его приятель спереди ответил великолепным апперкотом, от которого голова Кареллы чуть не отлетела в канаву. Карелла грохнулся на грязный пол импровизированного ринга, в снежное месиво, обильно политое его кровью. Спортсмены же решили немножко поплясать вокруг своей жертвы, без чего редко обходятся подобные поединки. Все очень просто: вы наносите сопернику удары ногами в грудь, голову, живот и во все прочие места. Если он еще жив, то будет корчиться, извиваться и норовить ухватить вас за ноги. Но если вам посчастливилось встретить кролика, у которого так обожжены руки, что ими страшно притронуться даже к воздуху, тогда ваше дело правое и вы победите. «Для чего придумали револьверы?» — мелькнуло в голове у Кареллы. Именно для того, чтобы можно было нажимать на курок обожженным пальцем, потому что им больше ни до чего нельзя дотронуться. Жаль, что револьвер застрял! Жаль, что с завтрашнего дня Тедди будет получать пенсию! Они убьют меня, если я быстро чего-нибудь не придумаю! Нет, Глухой прав — я сыщик-недотепа.

Удары становились все сильнее и точнее. Ничто не придает атакующему такой уверенности, как пассивность жертвы. Хорошо еще, что бензин… — подумал было Карелла, но от нового удара из глаз у него посыпались искры. Он испугался, что ему выбили глаз, поскольку видел только желтую пелену. Перевернувшись на бок, он попытался отползти в сторону, чувствуя, что его сейчас стошнит, но ботинок въехал ему в ребра, да так, что те затрещали. Новый удар пришелся по колену. Карелла попытался подняться, но руки… «Ах ты, легавая сволочь!» — крикнул один из юнцов, и страшный удар по затылку швырнул Кареллу на землю лицом в собственную блевотину.

Он решил, что сейчас умрет, и потерял сознание.

* * *

Многим не повезло в ту ночь.

По дороге к бару на Кроуфорд-авеню, где Ла Бреска должен был встретиться с человеком по имени Дом, Боб О'Брайен проколол колесо.

К тому моменту, когда ему удалось поставить запаску, у него закоченели руки, он был вне себя от злости, часы показывали 10.32, а до бара оставалось минут десять езды. Слабо надеясь, что Ла Бреска и его загадочный приятель каким-то чудом там задержались, О'Брайен помчался вперед и подъехал к бару без десяти одиннадцать.

Не успел О'Брайен подойти к бармену и открыть рот, как тот спросил: «Желаете выпить, начальник?» Но ведь сыщик был в штатском!

Глава 6

Утром в пятницу восьмого марта шеф криминалистов Сэм Гроссман позвонил в следственный отдел 87-го участка и попросил к телефону Коттона Хейза. Ему сообщили, что Хейз вместе с другими детективами отправился в больницу «Буэна Виста» навестить Стива Кареллу. Трубку взял патрульный Дженеро, которого оставили держать оборону.

— Примете информацию или нет? — спросил Сэм Гроссман.

— Мне велено записывать только, кто звонил, сэр, — сказал Дженеро. — Может, позвоните позже?

— Позже у меня не будет времени, — отрезал Гроссман. — Прошу вас выслушать меня сейчас.

— Очень хорошо, сэр, — отчеканил Дженеро и взял карандаш. Ему нравилось чувствовать себя детективом. К тому же приятно сидеть в тепле, когда за окном такая мерзопакостная погода. — Валяйте, — сказал он и поспешно добавил: — Сэр!

— Я насчет записок.

— Ясно, сэр. А каких записок?

— "Следующий — заместитель мэра Скэнлон", — прочитал Гроссман, — и «Внимание, новая цена…»

— Понял, — ответил Дженеро, совершенно не понимая, о чем речь.

— Значит, так. Бумага сорта «Уайтсайд бонд», продается в любом канцелярском магазине. Буквы вырезаны из центральных и местных газет и журналов.

— Ясно, сэр, — бормотал Дженеро, старательно записывая.

— Насчет отпечатков пальцев ничего конкретного. Пятен хоть отбавляй, но ухватиться не за что.

— Ясно, сэр.

— Короче говоря, — сказал Гроссман, — вы сами знаете, что делать с этими записками.

— А что с ними делать, сэр? — спросил Дженеро.

— Мы только проводим экспертизу, — ответил Гроссман. — А уж решать что к чему вам, ребята.

Дженеро просиял. Он был польщен тем, что ему сказали «вам, ребята». Он почувствовал себя полно-правным представителем полицейской элиты.

— Большое спасибо, сэр. Значит, будем работать.

— Вот и прекрасно, — отозвался Гроссман. — Записки вам переслать?

— Не помешало бы.

— Тогда пришлю.

Все это очень интересно, размышлял Дженеро, кладя трубку. Он чувствовал себя лихим парнем, и, если бы под рукой у него была ковбойская шляпа, он бы непременно надел ее.

— Где тут у вас сортир? — спросил один из маляров.

— А что? — осведомился Дженеро.

— Будем его красить.

— Только не запачкайте унитазы, — попросил Дженеро.

— Мы закончили Гарвард, — ответил маляр, — и никогда не пачкаем унитазов.

Его напарник радостно заржал.

* * *

Третья записка поступила в участок в одиннадцать утра.

Ее принес прыщавый молодой человек. Он прошествовал мимо поста дежурного сержанта прямехонько в следственный отдел, где патрульный Дженеро сосредоточенно размышлял над записками и личностью их автора.

— Что, ваши все на каникулах? — осведомился молодой человек. Ему было лет семнадцать. В полицейском участке он чувствовал себя как рыба в воде: в свое время он был членом уличной банды «Дьявольская десятка».

Эти парни объединились, чтобы противостоять вторжению пуэрториканцев на их исконные территории. Банда распалась перед прошлым Рождеством, и вовсе не потому, что ее разгромили пуэрториканцы. Она не устояла под натиском общего врага, которого звали героин. Пятеро стали наркоманами, двое погибли, двое сидели в тюрьме за незаконное хранение оружия, один женился на юной ирландке, которой сделал ребенка, а последний принес письмо в следственный отдел 87-го участка и так свободно себя там чувствовал, что даже позволил себе пошутить с патрульным Дженеро.

— Чего тебе надо? — спросил Дженеро.

— Мне велели передать вот это дежурному сержанту, но его нет на месте.

— Что это?

— Понятия не имею, — сказал юнец. — Какой-то тип остановил меня на улице, сунул пятерку и попросил отнести это в полицию.

— Присаживайся, — кивнул Дженеро.

Он взял конверт и задумался, стоит ли его вскрывать. Потом решил, что зря дотронулся до него — отпечатки! — и положил на стол. Из сортира доносилось хоровое пение — это развлекались маляры. Дженеро было поручено только записывать, кто звонил и что передать. Борясь с собой, он еще раз взглянул на конверт.

— Я сказал, присаживайся, — буркнул он юнцу.

— Это еще зачем?

— Затем, что тебе придется подождать, пока не вернется кто-нибудь из детективов.

— Держи карман шире, легавый, — сказал юнец и повернулся к двери.

Дженеро вытащил револьвер.

— Эй! — крикнул он парню. Тот оглянулся.

— Я кое-что знаю о Миранде — Эскобедо, — сообщил он, но тем не менее сел на стул.

— Рад за тебя, — отозвался Дженеро.

* * *

Полицейские не любят, когда с их коллегами случаются неприятности. Это выводит их из душевного равновесия. Хотя им и приходится заниматься писанием бумаг, они отнюдь не канцелярские крысы и понимают, что на службе их могут и ударить, и даже застрелить. Тогда им начинает казаться, что их никто не любит.

Два юных спортсмена так невзлюбили Кареллу, что сломали ему несколько ребер и нос. Кроме того, юнцы устроили ему сотрясение мозга, и его потом долго мучили приступы дикой мигрени. Карелла пришел в сознание только в больнице. Сейчас он чувствовал себя прескверно — и физически, и морально, — и ему было не до светских бесед. Он полулежал в кровати, держа за руку Тедди, и часто дышал — сломанные ребра при каждом вздохе отзывались адской болью. В основном говорили его коллеги, но за их шуточками чувствовалось уныние. Они столкнулись с насилием, которое было направлено лично против них. Оно было не похоже на то, что они видели каждый день: искалеченных, изуродованных, но незнакомых людей. А сейчас перед ними лежал их товарищ, держал за руку жену и вяло улыбался неуклюжим шуткам. Ровно в полдень детективы ушли. Впереди шли Браун и Уиллис, за ними молча плелись Хейз и Клинг.

— Здорово они его, — пробормотал Браун.

* * *

Семнадцатилетний юнец снова начал разглагольствовать о Миранде — Эскобедо. Он шпарил закон, как юрист-профессионал. Дженеро время от времени просил его заткнуться, но поскольку сам не очень-то понимал смысл решений Верховного суда, хотя и читал меморандум капитана Фрика, то опасался, что наглый мальчишка знает кое-что такое, о чем он, Дженеро, даже не догадывается. Поэтому он невероятно обрадовался, заслышав шаги на лестнице. Сначала появились Уиллис и Браун, затем Клинг и Хейз. Дженеро был готов их расцеловать.

— Это, что ли, сыщики? — осведомился юнец, на что Дженеро в очередной раз буркнул:

— Заткнись.

— Что тут происходит? — поинтересовался Браун.

— Расскажи-ка своим приятелям, что такое Миранда — Эскобедо, — сказал юнец.

— А ты кто такой? — спросил Браун.

— Он принес письмо, — пояснил Дженеро.

— Как тебя зовут, парень?

— Лучше расскажите мне о моих правах.

— Говори, как тебя зовут, а то уши оборву, — грозно сказал Браун. Насмотревшись на Кареллу, обработанного юными подонками, он был очень агрессивно настроен.

— Меня зовут Майкл Макфадден, и без адвоката я говорить не буду, — сказал юнец.

— У тебя есть деньги на адвоката? — осведомился Браун.

— Нет.

— Тогда добудь ему консультанта, Хэл, — ухмыльнулся Браун.

— Погодите, что вы затеваете? — забеспокоился парень.

— Раз тебе нужен адвокат, мы его сейчас достанем, — сказал Браун.

— Да на кой он мне хрен? Я ничего не сделал. Только письмо принес!

— Я не знаю, зачем тебе адвокат, — сказал Браун. — Ты сам его потребовал. Позвони в прокуратуру, Хэл, и скажи, что подозреваемый хочет адвоката.

— Подозреваемый?! — завопил Макфадден. — Какой я подозреваемый? Что я такого сделал?

— Этого я не знаю, парень, — отрезал Браун. — И не хочу пока знать, потому что не имею права задавать тебе вопросы без адвоката. Хэл, звони в прокуратуру.

Уиллис снял телефонную трубку и, услышав гудок, соврал:

— Занято, Арт.

— Подождем. Устраивайся поудобнее, парень. Сейчас тебе будет адвокат.

— Еще чего! — возмутился Макфадден. — Не нужен мне адвокат.

— Ты же сам его попросил.

— Если у вас ко мне нет ничего серьезного, я могу обойтись и без него.

— Мы хотели спросить тебя насчет конверта.

— А что в нем?

— Давайте откроем и покажем молодому человеку, что там, — предложил Браун.

— Я только принес его в участок, и все, — оправдывался Макфадден.

— Ну вот давай и посмотрим, — сказал Браун. Обмотав руку носовым платком, он взял конверт, вскрыл его ножиком и пинцетом извлек листок.

— Возьми, — сказал Клинг и вынул из верхнего ящика своего стола пару белых хлопчатобумажных перчаток. Браун надел их и взял листок.

"ПОВТОРЯЮ:

ТОТ ЖЕ ПАРК

ТА ЖЕ ЛАВКА

ТА ЖЕ БАНКА

ДО ДВЕНАДЦАТИ ЧАСОВ

ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ

ИНАЧЕ КОЕ-КТО ПОГИБНЕТ".

— Что это значит? — спросил Макфадден.

— Мы-то как раз надеемся, что ты нам объяснишь, — сказал Браун.

— Убейте, не знаю.

— Кто тебе дал этот конверт?

— Высокий блондин со слуховым аппаратом.

— Ты его знаешь?

— Первый раз видел.

— Значит, он подошел к тебе и вручил конверт?

— Нет, он подошел и предложил мне деньги, если я отнесу конверт.

— Почему ты согласился?

— А что такого — отнести письмо в полицию?

— Даже если это письмо вымогателя? — спросил Браун.

— Какого еще вымогателя?

— Ты был в «Дьявольской десятке»? — внезапно спросил Клин.

— Ее больше нет, — последовал ответ.

— Но ты был ее членом?

— Был. А откуда вы знаете? — спросил Макфадден не без гордости.

— Всех местных подонков мы знаем наперечет, — сказал Уиллис. — Ты закончил с ним, Арт?

— Да.

— Тогда счастливого пути, Макфадден.

— А что такое вымогатель? — спросил парень.

* * *

Теперь за Ла Бреской следил Мейер Мейер. Наверно, из-за своей лысины. Почему-то считается, что лысых детективов не бывает, и в участке решили, что Ла Бреска, при всей его осторожности, не распознает в Мейере сыщика. Кроме того, решили, что, если Ла Бреска в чем-то и замешан, лучше не ходить за ним по пятам, а перехватывать его в местах, где он бывает. Правда, нужно было угадать, куда он направится со стройки. Кто-то из сыщиков вспомнил, что Ла Бреска упоминал бильярдную в Саут-Лири. Туда-то и прибыл Мейер в четыре часа.

Он оделся как докер. На нем были мешковатые коричневые вельветовые штаны, коричневая кожаная куртка и коричневая кепка. Мейер толком не знал, как он выглядит, но надеялся, что не похож на сыщика. Изо рта у него торчала спичка. Мейеру это казалось удачной находкой. Поскольку уголовные элементы сразу чувствуют слежку, Мейер не взял с собой оружия. Правда, за пояс он заткнул такелажный крюк. Если спросят, зачем ему крюк, он ответит, что это его рабочий инструмент, и тем самым даст понять, чем занимается. Он очень надеялся, что ему не придется пускать этот крюк в ход.

Бильярдная располагалась на втором этаже грязного кирпичного здания. Мейер вошел, поздоровался с человеком в будочке у входа и спросил, нет ли свободного стола.

— Номер четыре, — ответил тот и повернулся к пульту, чтобы включить над столом свет. — Впервые у нас? — спросил он, не глядя на Мейера.

— Да.

— У нас тут все люди приличные…

— Я тоже приличный человек.

— Что-то непохоже.

Пожав плечами, Мейер направился к четвертому столу. В бильярдной было еще семь человек. Все они толпились вокруг одного стола. Четверо играли, трое болели. Мейер взял кий со стойки, поставил шары и начал играть сам с собой. Играл он скверно — заказывал про себя удары и все время мазал. Время от времени он посматривал на дверь. Минут через десять у его стола появился один из игроков. Это был здоровенный детина в спортивном пиджаке и шерстяной рубашке, из-под распахнутого ворота виднелась буйная растительность. У него были темно-карие глаза, черные усы, которые, казалось, прыгнули на верхнюю губу из-под рубашки, и густая черная шевелюра. Выглядел он внушительно, и Мейер понял, что это местный вышибала.

— Привет! — сказал детина. — Ты раньше здесь бывал?

— Нет, — буркнул Мейер, не отрывая глаз от стола.

— Меня зовут Тино.

— Привет, Тино, — сказал Мейер и ударил.

— Промазал! — прокомментировал Тино.

— Это точно.

— Мы не любим здесь хулиганов…

— Понял.

— Мы отламываем им руки и выбрасываем на улицу, — предупредил Тино.

— Кого — хулиганов или отломанные руки? — решил уточнить Мейер.

— Я не понимаю таких шуток, — сказал Тино.

— Я тоже, — ответил Мейер. — Отойди, мешаешь.

— Не надо поднимать волну, — сказал Тино. — У нас тихая бильярдная, где собираются старые друзья.

— Судя по тому, как ты со мной разговариваешь, видать, так оно и есть, — согласился Мейер.

— Просто мы не любим хулиганов.

— Я уже слышал. Восьмого в середину.

Мейер ударил и снова промазал.

— Кто это учил тебя играть в бильярд? — полюбопытствовал Тино.

— Мой отец.

— Он так же хреново играл?

Мейер промолчал.

— Что это у тебя за поясом?

— Крюк.

— Зачем?

— Для работы.

— Ты докер?

— Точно так.

— Где работаешь?

— В доках.

— Где именно?

— Слушай, друг, — сказал Мейер, положил кий и уставился на Тино.

— Ну?

— Не все ли тебе равно, где я работаю?

— Просто интересно знать, что за птица к нам пожаловала.

— Да? Ты что, здесь хозяин?

— Мой брат здесь хозяин.

— Ладно, — сказал Мейер. — Меня зовут Стью Левин. Я сейчас работаю в доках возле Лири-стрит, разгружаю корабль из Швеции. Живу в Риджуэе. По дороге домой увидел бильярдную, дай, думаю, загляну, шары покатаю. Ну как, этого достаточно или показать свидетельство о рождении?

— Ты еврей? — спросил Тино.

— Разве не видно?

— Почему же, скорее, наоборот.

— Да, еврей, и что с того?

— Ничего. Евреи к нам тоже заходят.

— Рад это слышать. Значит, я могу немножко поиграть?

— Тебе нужен партнер?

— Это ты про себя? Откуда я знаю, может, ты и есть хулиган и бандит.

— Давай сыграем. На время, а?

— Ты выиграешь.

— Все лучше, чем катать шары одному.

— Я пришел сюда немножко потренироваться, — сказал Мейер. — Мне это нравится. С какой стати мне играть с сильным игроком? Ты начнешь сажать шар за шаром, а мне что прикажешь делать?

— Для тебя это будет хорошим уроком.

— Мне не нужны уроки.

— Ошибаешься, — сказал Тино. — Играешь ты просто позорно.

— Если ты будешь стоять и говорить под руку, я и по шару-то не попаду.

— Ну что, сыграем?

— Бери кий, — вздохнул Мейер.

Он подумал, что пока все идет как надо. С одной стороны, он не набивался ни к кому в друзья, а с другой — сделал так, что с ним стал играть один из завсегдатаев. Когда в бильярдной появится Ла Бреска (дай Бог, чтобы это случилось), он увидит, что Тино играет со своим старинным приятелем Стью Левиным, докером с Лири-стрит.

Отлично, размышлял Мейер, все идет отлично. Меня должны завтра же повысить в должности…

— Во-первых, ты неправильно держишь кий, — сказал Тино. — Вот как надо его держать, если хочешь положить шар в лузу.

— Так? — спросил Мейер, неумело подражая партнеру.

— У тебя случайно не артрит? — спросил Тино и так расхохотался, что Мейер окончательно понял — с чувством юмора у его партнера плоховато.

Тино стал подробно объяснять ему, что такое «английский удар», учил, как сделать, чтобы шар-биток, столкнувшись с другим шаром, полетел влево, а Мейер поглядывал то на часы, то на дверь. Когда через двадцать минут в бильярдную вошел Ла Бреска, Мейер узнал его по описанию, но вида не подал, а сразу же отвернулся, притворившись, что его интересуют пояснения Тино и его идиотские шутки. Оказалось, это называется «английским ударом» потому, что, если заехать англичанину кием «по шарам», он побледнеет и сделается такого же цвета, как бильярдный шар. Сообщив это, Тино громко расхохотался, и Мейер последовал его примеру. Ла Бреска огляделся и двинулся к столу, где Тино и его старый добрый друг-докер играли в бильярд.

— Привет, Тино, — поздоровался Ла Бреска.

— Привет, Тони, — отозвался Тино.

— Как делишки?

— Все в порядке. Это Стью Левин.

— Рад познакомиться, — сказал Ла Бреска.

— Взаимно, — ответил Мейер, протягивая руку.

— А это Тони Ла Бреска. Он отличный игрок.

— Ты лучше, — сказал Ла Бреска.

— А старина Стью играет, как Анджи. Помнишь калеку Анджи? Вот и наш Стью играет примерно так же.

— Конечно, я помню Анджи, — сказал Ла Бреска, и они с Тино расхохотались. Мейер Мейер счел правильным к ним присоединиться.

— Стью научил играть его папаша, — пояснил Тино.

— Правда? А кто же научил его папашу? — спросил Ла Бреска, и все трое снова покатились от хохота.

— Говорят, ты нашел работу? — сказал Тино.

— Верно говорят, — кивнул Ла Бреска.

— Ничего работа?

— Ничего. Решил вот сыграть партию-другую перед ужином. Ты не видал Калуча?

— Вон он, у окна.

— Мы с ним договорились сыграть.

— Сыграй лучше со мной.

— Спасибо, я уже договорился с Питом. К тому же ты не игрок, а акула.

— Акула? Ты слышал, Стью? — засмеялся Тино. — Он говорит, что я акула.

— Ну ладно, еще увидимся, — сказал Ла Бреска и направился к столу у окна. Над столом с кием в руках согнулся высокий худой человек в полосатой рубашке. Ла Бреска подождал, пока тот закатил четыре шара кряду, затем они подошли к будке у входа. Вспыхнул свет над столом в центре зала, Ла Бреска и Калуч взяли по кию, поставили шары и начали игру

— Кто такой Калуч? — спросил Мейер у Тино.

— Пит Калуч? Есть такой…

— Приятель Тони?

— Да, они старые знакомые.

Калуч и Ла Бреска в основном не играли, а говорили. Они обменивались репликами, потом один из них брал кий и делал удар. Затем снова беседовали, и снова один из них бил по шару. Так продолжалось около часа. Потом они поставили кии и пожали друг другу руки. Калуч вернулся к столу у окна, а Ла Бреска подошел к Мейеру и Тино узнать, который час. Взглянув на часы, Мейер ахнул:

— Господи, уже шесть! Надо бежать домой, а то жена меня убьет!

— Ну что ж, Стью, — сказал Тино, — мы неплохо поиграли. Будешь в наших краях, заходи.

— С удовольствием, — кивнул Мейер.

На улице темнело. Сумерки подступили бесшумно, тишину нарушали лишь резкие порывы ветра, обжигающие лицо. Ла Бреска шел, засунув руки в карманы бежевой куртки с поднятым воротником. Ветер трепал его зеленый шарф, будто пытался сорвать. Мейер держался на почтительном расстоянии, памятуя о недавнем провале Клинга и надеясь, что с ним, ветераном сыска, такого случиться не может. На улице было пусто, и это сильно осложняло его задачу. В общем-то, нетрудно следить за человеком на шумной многолюдной улице, но, когда вас только двое, тот, кто идет впереди, в любой момент может услышать за спиной шаги или случайно, краем глаза заметить преследователя и обернуться. Соблюдая дистанцию, Мейер забегал во все подворотни, радуясь, что приходится все время двигаться, — и не замерзнешь, и меньше вероятности быть обнаруженным. Правда, если он даст Ла Бреске уйти слишком далеко, то стоит тому внезапно завернуть за угол или скрыться в парадном, и Мейер потеряет его.

Девушка сидела в «бьюике».

Машина была черной. Мейер определил год выпуска и модель, но номер прочитать не удалось — машина стояла слишком далеко, чуть не за два квартала. Мотор был включен. Серые клубы вылетали из выхлопной трубы и тут же уносились ветром. Ла Бреска остановился возле машины. Мейер забежал в ломбард и оказался в компании саксофонов, пишущих машинок, фотоаппаратов, теннисных ракеток, удочек и кубков. Прищурившись, он смотрел сквозь витрину, пытаясь разглядеть номер «бьюика».

Девушка была блондинкой. Она наклонилась и открыла переднюю дверцу.

Ла Бреска сел в машину.

Когда Мейер выскочил из ломбарда, большой черный автомобиль с рычанием отъехал от тротуара.

Мейеру так и не удалось разглядеть номер.

Глава 7

Никто не любит работать по субботам.

В работе по субботам есть что-то противоестественное. Суббота — канун отдыха, и хочется, чтобы наконец закончились неприятности, отравляющие жизнь с понедельника до пятницы. В очаровательный промозглый мартовский денек, когда того и гляди пойдет снег, а город угрюмо набычился в ожидании новых сюрпризов погоды, приятно развести огонь в камине трехкомнатной квартиры. А если нет камина, то можно скоротать время с книгой или блондинкой — кому что нравится.

Суббота может довести до умопомрачения своими радужными перспективами, и вы будете напряженно думать, как лучше распорядиться долгожданной свободой. Расхаживая по квартире, вы изведетесь в размышлениях, чем бы заняться, и в конце концов придете к печальному выводу: приближается самый грустный вечер недели.

Никто не любит работать по субботам, потому что по субботам никто не работает.

Кроме полицейских.

Работа, работа, работа. Тяжелая, унылая, бесконечная. Изнемогая под бременем долга, блюстители закона и порядка всегда готовы ринуться в бой со злом. Они обязаны сохранять бодрость духа, ясность мышления, крепость здоровья.

Энди Паркер сладко посапывал в кресле у стола.

— Куда подевались все ваши? — громко спросил маляр.

— А? Что? — Паркер вздрогнул, выпрямился, оглядел маляров, протер глаза огромной ручищей и сказал:

— Разве можно так пугать человека?

— Мы уходим, — сообщил первый маляр.

— Мы все закончили, — добавил второй.

— Мы уже погрузили наше добро на грузовик и зашли попрощаться, — сказал первый.

— Где ваши? — спросил второй.

— На совещании у лейтенанта, — ответил Паркер.

— Мы заглянем к нему и скажем до свидания, — сказал первый маляр.

— Не советую.

— Это еще почему?

— Они обсуждают убийство. А в таких случаях им лучше не мешать.

— И даже нельзя сказать до свидания?

— Можете сказать до свидания мне, — предложил Паркер.

— Это не совсем то, — сказал первый маляр.

— Тогда подождите. Они закончат, и вы попрощаетесь. К двенадцати обязательно закончат. Это уж точно!

— Но мы-то уже закончили, — сказал второй маляр.

— Может, вы что-нибудь не доделали? — спросил Паркер. — По-моему, надо покрасить пишущие машинки, вон ту бутылку на холодильнике и наши револьверы. Кстати, почему бы вам не покрасить наши револьверы в приятный светло-зеленый цвет?

Разобиженные маляры покинули следственный отдел, а Паркер снова прикрыл глаза и задремал.

* * *

— Отличные у меня сотрудники! — говорил лейтенант Бернс. — Два опытных сыщика прохлопали одного хлыща. Один — потому что идет и сопит ему в затылок, другой отпустил его на добрую милю. Молодцы, ничего не скажешь!

— Откуда я знал, что его будет ждать машина? — буркнул Мейер. — Мне сказали, что в прошлый раз он приехал на поезде.

— Верно, — поддакнул Клинг.

— Вы его упустили, — отрезал Бернс. — И было бы полбеды, если б он отправился домой. Но О'Брайен дежурил возле дома Ла Брески и утверждает, что он там не появился. Это означает одно: мы не знаем, что делает главный подозреваемый в тот день, когда ожидается покушение на заместителя мэра.

— Мы действительно не знаем, где сейчас Ла Бреска, сэр, — признал Мейер.

— А все потому, что вы его упустили.

— Так точно, сэр.

— Если я не прав, Мейер, ты мне так и скажи.

— Никак нет, сэр. Все правильно. Я его упустил.

— Отлично. Объявляю тебе благодарность.

— Большое спасибо, сэр.

— Отставить шуточки!

— Виноват, сэр.

— Ничего смешного в этом нет. Я не хочу, чтобы Скэнлону проделали в башке две дырки, как Кауперу.

— Я тоже.

— Отлично. Очень тебя прошу, научись грамотно следить. Договорились?

— Договорились.

— Теперь — кто этот человек, с которым встречался в бильярдной Ла Бреска?

— Калуччи, сэр. Питер Калуччи.

— Ты его проверял?

— Да, сэр. Еще вчера. Посмотрите, что нам прислали.

Мейер положил на стол Бернса толстый конверт и шагнул к детективам, которые выстроились у стола начальника. Никто не шутил и не улыбался. Лейтенант был в прескверном настроении. Нужно было подарить пятьдесят тысяч долларов злоумышленнику или готовиться к тому, что заместитель мэра получит новое назначение — в небесный муниципалитет. Какие уж тут шутки! Лейтенант взял конверт, вынул фотокопию отпечатков пальцев, быстро взглянул на нее, затем извлек из конверта фотокопию полицейского досье Калуччи.

БЮРО УГОЛОВНОЙ РЕГИСТРАЦИИ

Фамилия — Питер Винсент Калуччи.

Шифр — Р 421904.

Клички — Калуч, Куч, Кучер.

Цвет кожи — белый.

Адрес — Южная 91-я улица, 336, Айсола.

Рост — 1 м 78 см. Вес — 70 кг.

Цвет волос — шатен.

Глаза — карие. Лицо — смуглое.

Род занятий — строительный рабочий.

Шрамы, татуировки — шрам от операции аппендицита, татуировки отсутствуют.

Фамилия сотрудника полиции, производившего задержание, — патрульный Генри Батлер.

Дата ареста — 14 марта 1960 г.

Место ареста — Северная 65-я улица, 812, Айсола.

Обвинение — ограбление.

Краткое описание преступления. Около полуночи Калуччи вошел в помещение заправочной станции по адресу Сев. 65-я ул., 812 и пригрозил застрелить служащего, если тот не откроет сейф. Тот сказал, что не знает шифра. Калуччи взвел курок револьвера, но появился патрульный Батлер из 63-го участка и задержал его.

Предыдущие правонарушения — отсутствуют.

Место и дата предъявления обвинения — Уголовный суд, 15 марта 1960 г.

Окончательное обвинение — ограбление первой степени, ст. 2125 Уголовного кодекса.

Приговор суда — 7 августа 1960 г. Признал себя виновным, приговорен к 10 годам заключения в тюрьме Каслвью.

Просмотрев документы, лейтенант спросил:

— А когда он вышел из тюрьмы?

— Это крепкий орешек. Он отсидел треть срока и подал прошение о досрочном освобождении, но получил отказ. После этого он подавал прошения каждый год. Когда отсидел семь лет, его наконец отпустили.

Бернс снова глянул на листок.

— Чем он сейчас занимается?

— Работает на стройке.

— Выходит, он там и познакомился с Ла Бреской?

— Последний раз Калуччи работал в фирме «Абко констракшн». Мы позвонили туда, и нам сообщили, что Ла Бреска тоже там работал.

— У Ла Брески есть судимость?

— Нет, сэр.

— После выхода на свободу Калуччи ни в чем не был замечен?

— По крайней мере, у нас таких данных нет.

— Ну, а кто этот Дом, который звонил Ла Бреске в четверг вечером?

— Не удалось выяснить, сэр.

— Потому что вы упустили Ла Бреску?

— Так точно, сэр.

— Браун все еще слушает телефон?

— Да, сэр.

— С осведомителями работали?

— Пока нет, сэр.

— Так когда же, черт вас возьми, вы начнете шевелиться? К двенадцати часам мы должны принести на блюдечке пятьдесят тысяч долларов. Сейчас четверть одиннадцатого, какого же?..

— Сэр, мы пытались установить наблюдение за Калуччи. Мы взяли его адрес и съездили туда, но его квартирная хозяйка сказала, что он ушел вечером и до сих пор не возвращался.

— Потрясающе! — воскликнул Бернс. — Эта парочка сейчас, наверно, развлекается с блондинкой, а заодно прикидывает, как убить Скэнлона, если не получит выкупа. Свяжитесь с Дэнни Гимпом и Толстяком Денвером, вдруг они знают, кто такой Дом, который две недели назад проигрался в пух и прах на боксе. Какой там был бокс? Финал чемпионата?

— Да.

— Вот и чудесно. За работу. Кто-нибудь из вас, кроме Кареллы, имел дело с Гимпом?

— Нет, сэр.

— Кто работает с Доннером?

— Я, сэр.

— Так бери ноги в руки и дуй к нему, Уиллис.

— Если только он не во Флориде. Зимой он обычно уезжает на юг.

— Поганые стукачи нежатся на курортах, — проворчал Бернс, — а мы должны гоняться за всякими подонками! Ладно, Уиллис, действуй!

— Есть, — отчеканил Уиллис и вышел из кабинета.

— Теперь вторая версия — насчет Глухого. Господи, только бы это был не он! Я очень надеюсь, что это все-таки Ла Бреска и Калуччи, а может, и кошечка-блондинка, которая увела у вас из-под носа клиента. Я говорил с шефом, заместителем мэра и с самим мэром. Мы решили, что о пятидесяти тысячах и речи быть не может. Надо обязательно задержать того, кто придет за жестянкой. И еще — необходимо обеспечить надежную охрану Скэнлону. Пока все. Вы должны доставить жестянку в парк и установить наблюдение за скамейкой. Возьмите людей в подмогу. Того, кто придет за деньгами, задержать, доставить в участок и допрашивать, пока он не посинеет. На случай если он начнет вякать про Миранду — Эскобедо, пригласите заранее адвоката. Мы сегодня же должны выйти на след преступника, ясно?

— Ясно, сэр, — сказал Мейер.

— Ясно, сэр, — сказал Клинг.

— Я могу быть уверен, что вы сделаете все как надо?

— Да, сэр!

— Отлично. Тогда за дело, и без улова не возвращайтесь!

— Будет сделано, — сказали хором Мейер и Клинг и вышли из кабинета.

— Теперь насчет той наркоманки, которая была у убийцы, — обратился Бернс к Хейзу. — Твои соображения?

— Мне кажется, он накачал ее героином, чтобы она не услышала выстрелов.

— Бред какой-то! Проваливай, Коттон. Помоги Мейеру и Клингу, позвони в больницу, узнай, как там Карелла, и устрой новую засаду на сволочей, которые его так отделали. Короче, ради всех святых, займись делом.

— Есть! — сказал Хейз и вышел из кабинета.

Энди Паркер услышал громкие голоса, провел рукой по лицу, высморкался и сообщил:

— Маляры велели передать вам привет. Они все сделали и ушли.

— Скатертью дорога! — сказал Мейер.

— И еще тебе звонили из окружной прокуратуры.

— Кто именно?

— Ролли Шабриер.

— Когда?

— С полчаса назад.

— Почему же ты его не соединил со мной?

— Когда ты был у лейтенанта? Нет уж, уволь.

— Господи! — вздохнул Мейер. — Как я ждал этого звонка! — И тотчас же принялся набирать номер Шабриера.

— Приемная мистера Шабриера, — услышал он звонкий женский голос.

— Бернис, это Мейер Мейер из восемьдесят седьмого участка. Мне сказали, Ролли звонил с полчаса назад…

— Звонил, — подтвердила Бернис.

— Пожалуйста, соедини меня с ним.

— Сегодня его уже не будет.

— Не будет? Но сейчас только начало одиннадцатого.

— Ничего не поделаешь, — ответила Бернис. — Никто не любит работать по субботам.

* * *

Жестянка с толстой «куклой» из резаной газеты была оставлена на скамейке номер три детективом Коттоном Хейзом (теплое белье, два свитера, пиджак, плащ, шапка с наушниками). Хейз был заядлым лыжником и катался даже в самые лютые морозы, когда от холода отнимались руки и ноги. Иногда он чувствовал, что еще немного, и он разлетится на тысячу льдинок, и тогда пулей летел с горы — не из ухарства, а чтобы поскорее попасть в теплый отель. Но никогда он не мерз так, как сейчас. Дежурить в субботу — небольшое удовольствие, а когда кровь стынет в жилах, и вовсе невмоготу.

В числе храбрецов, бросивших в субботу вызов морозу, были:

1) продавец сладостей у входа в Гровер-парк;

2) две монахини с четками на второй скамейке от входа;

3) влюбленная парочка, самозабвенно целующаяся в спальном мешке неподалеку от третьей скамейки;

4) слепой на четвертой скамейке, который гладил собаку-поводыря и бросал голубям крошки.

Продавцом сладостей был детектив Стэнли Фолк, которого одолжили у 88-го участка с той стороны Гровер-парка, — человек лет шестидесяти с густыми седыми усами. Эти усы делали его слишком приметным и подчас осложняли ему работу. Но эти же усы повергали в панику местную шпану — примерно так же, как зелено-белые патрульные машины пугали нарушителей. Фолка не обрадовал приказ поступить в распоряжение 87-го участка, но делать было нечего. Он надел все теплые вещи, какие у него нашлись, а поверх напялил черную фуфайку и белый фартук. Он стоял возле тележки с разной снедью, под которой был спрятан портативный радиопередатчик.

Монахини, перебиравшие четки, — детективы Мейер и Клинг — бормотали не молитвы, а проклятья в адрес лейтенанта Бернса, который устроил им нагоняй в присутствии коллег и выставил их полными кретинами.

— Я и сейчас чувствую себя идиотом, — признался Мейер.

— Это как понимать? — спросил Клинг.

— Нарядили бог знает во что…

Что касается целующейся парочки, то с ней вышли затруднения. Хейз и Уиллис разыграли на спичках, кто залезет в теплый спальный мешок, и Уиллис стал победителем. Дело в том, что партнершей была сотрудница полиции Айлин Берк, рыжеволосая, с зелеными глазами и длинными стройными ногами. С ней Уиллис как-то однажды распутывал дело об ограблении. Она была выше Уиллиса, который едва дотягивал до минимального стандарта для полицейского — метр семьдесят. Но разница в росте его не смущала: высокие девицы всегда благоволили к Уиллису, и наоборот.

— Давай кое-чем займемся, — предложил Уиллис Айлин и крепко обнял ее.

— У меня замерзли губы, — пробормотала она.

— У тебя замечательные губы, — сказал Уиллис.

— Не забывай, мы здесь на работе!

— М-мм! — отозвался Уиллис.

— Не хватай меня за попу! — сказала Айлин.

— Я не знал, что это твоя попа!

— Слышишь? — вдруг шепнула Айлин.

— Слышу! — сказал Уиллис. — Кто-то идет. Поцелуй-ка меня!

Айлин поцеловала Уиллиса, скосившего глаза на скамейку. Мимо скамейки прошествовала женщина с колясочкой, в которой сидел младенец. Что же это за изверги-родители, отправившие ребенка на улицу в такую погоду? Женщина с коляской уже миновала скамейку, а детектив второго класса Уиллис продолжал целовать детектива второго класса Айлин Берк.

— Mm frick sheb bron, — пробормотала она.

— Что-что? — не понял Уиллис.

— Я говорю, кажется, она прошла. Это по-ирландски, — пояснила Айлин, оторвавшись от Уиллиса и с трудом переводя дух.

— Господи, а это еще что? — вдруг спросил Уиллис.

— Не бойся, это мой револьвер, — рассмеялась Айлин.

— Да нет же, я имею в виду — что там, на аллее?

Они прислушались.

К скамейке приближался человек.

* * *

Патрульный Ричард Дженеро, в штатской одежде и темных очках, сидел на четвертой скамейке, гладил овчарку-поводыря, бросал хлебные крошки голубям и мечтал о лете. Он отчетливо видел молодого человека, который быстро подошел к третьей скамейке, схватил жестянку, глянул через плечо и стал удаляться, но не назад, к выходу, а в глубь парка.

Дженеро растерялся, не зная, что предпринять.

Его взяли в дело, потому что не хватало людей. Предупреждение правонарушений — занятие хлопотное, особенно в субботу. Но Дженеро поставили не на самый ответственный пост. Предполагалось, что тот, кто возьмет жестянку, вернется обратно к выходу, где его арестуют продавец и Хейз, сидевший в машине около входа в парк. Но вопреки всем расчетам этот тип двинулся в противоположную сторону, к скамейке Дженеро. Патрульный Дженеро был настроен миролюбиво. Он мечтал поскорее вернуться домой, где мать, распевая арии из итальянских опер, принесет ему в постель минестроне.

Овчарка была хорошо обучена. Дженеро объяснили, как подавать ей команды голосом и жестами. Но Дженеро боялся собак вообще и овчарок в особенности. Мысль о том, что ему придется натравить ее на человека, повергала его в ужас. А вдруг собака неправильно поймет команду и вместо того чтобы кинуться на преступника, схватит за горло его самого? Вдруг она растерзает его?

Что тогда скажет мать («Сколько раз говорила, не ходи работать в полицию»)?

Тем временем Уиллис, пристроив передатчик на пышной груди Айлин Берк, доложил обстановку Хейзу. Тот приготовился, рассчитывая, что объект сейчас направится к нему. Уиллис попытался расстегнуть молнию, но ее заело. Конечно, неплохо полежать с Айлин Берк в спальном мешке, который невозможно расстегнуть, но он тотчас же представил себе, как лейтенант Бернс будет срамить его перед всем участком. Не желая разделить позор Мейера и Клинга, он стал лихорадочно теребить застежку молнии, попутно размышляя, что Айлин Берк, которая тоже отчаянно пыталась выбраться, целовалась с ним с удовольствием. Дженеро не знал, что Хейза уже предупредили. Он с ужасом наблюдал, как преступник подошел к скамейке, взял жестянку и начал уходить. Тогда Дженеро вскочил, сорвал темные очки, расстегнул плащ, как это делают детективы в кино, выхватил револьвер и выстрелил, угодив себе в ногу.

Субъект с жестянкой бросился бежать.

Наконец-то Уиллис выбрался из спального мешка, а за ним и Айлин Берк, на ходу застегивая блузку и пальто. Коттон Хейз вихрем ворвался в парк и, поскользнувшись на замерзшей луже, грохнулся оземь, чуть не свернув себе шею.

— Стоять, полиция! — крикнул Уиллис. И вдруг — о чудо! — преступник остановился и стал ждать Уиллиса, который бежал к нему с револьвером в руке. Лицо Уиллиса было перепачкано губной помадой.

* * *

Задержанного звали Аллан Парри.

Ему сообщили о его правах, и он согласился дать показания без адвоката, хотя тот сидел в соседней комнате.

— Где ты живешь, Аллан? — спросил Уиллис.

— Тут, за углом. Я вас всех знаю в лицо, каждый день встречаю. А вы разве меня не узнаете? Я здешний.

— Знаете его? — обратился Уиллис к коллегам. Те покачали головами. Они стояли вокруг задержанного — продавец сладостей, две монахини, парочка влюбленных и рыжеволосый здоровяк с седой прядью, напяливший на себя все что можно.

— Почему ты побежал, Аллан? — продолжал Уиллис.

— Я услышал выстрел. В нашем районе, если слышишь стрельбу, надо уносить ноги.

— Кто твой приятель?

— Какой приятель?

— Тот, кто затеял все это.

— Что все?

— Заговор с целью убийства.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Кончай, Аллан. Ты с нами по-хорошему, и мы с тобой по-хорошему.

— Вы меня с кем-то спутали.

— Как вы собирались делить деньги?

— Какие деньги?

— Те, что в этой жестянке.

— Да я ее впервые вижу.

— Здесь тридцать тысяч долларов, — сказал Уиллис. — Так что давай признавайся. Хватит мозги пудрить.

Либо Парри почувствовал ловушку, либо и впрямь не знал, что в жестянке должно быть пятьдесят тысяч долларов. Он покачал головой и сказал:

— Какие деньги? Я ничего не знаю. Меня просто попросили забрать жестянку, и я согласился.

— Кто попросил?

— Высокий блондин со слуховым аппаратом.

— Неужели ты думаешь, мы тебе поверим? — удивился Уиллис.

Это было своеобразным сигналом к представлению, которое частенько разыгрывали сыщики 87-го участка. Мейер мгновенно включился в игру и сказал: «Погоди, Хэл!» — фразу, которая давала Уиллису понять, что Мейер готов сыграть его антипода. Уиллис собирался изображать хама и наглеца, норовящего повесить всех собак на невинного беднягу Царри, а Мейер — отца-заступника. Прочим же детективам, включая и представителя 88-го участка Фолка, отводилась роль хора из древнегреческой трагедии, свидетеля со стороны и комментатора.

Не глядя на Мейера, Уиллис сказал:

— Что значит «погоди»? Этот мерзавец врет напропалую!

— А может, его и в самом деле попросил взять банку высокий блондин со слуховым аппаратом, — возразил Мейер. — Пусть объяснит все по порядку.

— Держи карман шире! — отрезал Уиллис. — Он еще распишет, что видел розового слона в голубой горошек. Говори, дрянь, как зовут напарника?

— Нет у меня никакого напарника, — выкрикнул Парри и жалобно попросил Мейера: — Скажите ему, что у меня нет никакого напарника.

— Успокойся, пожалуйста, Хэл, — сказал Мейер. — А ты рассказывай, Аллан.

— Я шел домой, и вдруг… — начал Аллан.

— Откуда шел? — перебил его Уиллис.

— Чего?

— Откуда шел, спрашиваю.

— От одной знакомой.

— Где она живет?

— Да рядом. Напротив моего дома.

— Что ты у нее делал?

— Ничего особенного… — смутился Парри. — Сами знаете…

— Мы ничего не знаем.

— Кончай, Бога ради, Хэл, — опять вмешался Мейер. — Это его личное дело.

— Спасибо, — пискнул Парри.

— Значит, ты зашел в гости к своей знакомой, — уточнил Мейер. — Во сколько это было, Аллан?

— Ее мать уходит на работу в девять. Ну, а я пришел в половине десятого.

— Ты безработный? — спросил Уиллис.

— Да, сэр.

— Когда работал в последний раз?

— Видите ли…

— Отвечай, не виляй.

— Да не дави ты на него так, Хэл.

— Он же врет.

— Он пытается рассказать, как было, — сказал Мейер и тихо спросил: — Так что у тебя с работой, Аллан?

— У меня была работа, но я разбил яйца…

— Что?

— Я работал в бакалейном магазине на Восьмидесятой улице. На склад привезли партию яиц. Я потащил коробки в холодильник и две уронил. Меня выгнали.

— Сколько ты там проработал?

— Я пошел туда сразу после школы.

— А когда ты кончил школу?

— В прошлом июне.

— Аттестат получил?

— Да, сэр.

— Чем же ты занимался после бакалейного магазина?

Парри пожал плечами:

— Да в общем, ничем…

— Сколько тебе лет? — спросил Уиллис.

— Скоро девятнадцать… Какое сегодня число?

— Девятое.

— На следующей неделе исполнится девятнадцать. Пятнадцатого марта.

— Похоже, праздновать день рождения ты будешь в тюрьме, — сказал Уиллис.

— Будет тебе, — снова вступил Мейер. — Прекрати запугивать парня. Значит, ты был у своей знакомой, Аллан? Что произошло потом?

— Потом я встретил этого типа.

— Где?

— Возле «Короны».

— Возле чего?

— Возле «Короны». Это кинотеатр в трех кварталах отсюда. Разве вы его не знаете? Там я его и встретил. Вы что, «Корону» не знаете?

— Знаем, — сказал Уиллис.

— Вот там я его и встретил.

— Что он делал?

— Стоял. Вроде ждал кого-то.

— Дальше.

— Он остановил меня и спросил, есть ли у меня пара минут. Я спросил, в чем дело. Он поинтересовался, не хочу ли я заработать пять долларов. Что надо сделать, спрашиваю. Он сказал, что оставил в парке банку и если я за ней схожу, то он даст мне пять долларов. Я спросил, почему он сам за ней не сходит, а он говорит, что у него здесь назначена встреча и, если он отойдет, тот человек может решить, что он вообще не пришел. Поэтому он и просит меня сходить за банкой, а сам будет ждать меня у «Короны». Вы наверняка знаете «Корону». Там однажды подстрелили полицейского.

— Сколько раз тебе повторять — знаем! — рявкнул Уиллис.

— Я спросил, что в банке. Он сказал — обед. А потом добавил: и кое-что еще. Я поинтересовался, что именно, а он спросил, хочу я пять долларов или нет. Я взял пятерку и пошел за банкой.

— Он заплатил вперед?

— Да.

— Как только ты согласился принести банку?

— Да.

— Дальше.

— Он нагло врет, — вставил Уиллис.

— Это истинная правда, ей-богу…

— Что же, по-твоему, было в банке?

Парри пожал плечами.

— Обед, наверно. Или еще какая-то ерунда. Он же сам сказал.

— Ври дальше, — хмыкнул Уиллис. — Думаешь, мы так тебе и поверили?

— Послушай, Аллан, как по-твоему, что же все-таки там могло быть? — задушевным голосом осведомился Мейер.

— Видите ли… Вы ничего не сделаете со мной за то, что я подумал, правда?

— Правда, — повторил Мейер. — Если бы людей сажали за их мысли, все давно оказались бы за решеткой. Так что же там, по-твоему, могло быть?

— Наркотики, — прошептал Парри.

— Ты наркоман? — спросил Уиллис.

— Нет, сэр, в жизни не пробовал.

— А ну-ка, закатай рукав.

— Я не наркоман, сэр.

— Сказано, покажи руку.

Парри закатал рукав.

— Порядок, — буркнул Уиллис.

— Я же говорил, — отозвался Парри.

— Мало ли что ты там говорил. Что ты собирался делать с банкой?

— Не понял.

— "Корона" в трех кварталах отсюда… Ты взял банку и отправился в противоположную сторону. Что ты задумал?

— Ничего.

— Тогда почему ты пошел не туда, где тебя ждал Глухой?

— Наверно, просто перепутал…

— Ты нагло врешь, — перебил его Уиллис. — Как хочешь, Мейер, но я его арестую.

— Погоди, Хэл, — сказал Мейер. — Понимаешь, Аллан, если в банке наркотики, ты влип в скверную историю.

— Почему? Даже если там наркотики, то ведь они же не мои!

— Лично я тебе верю, Аллан, но закон суров. Ты, наверно, знаешь, что все торговцы зельем, когда мы их задерживаем, говорят, что им кто-то подложил наркотики, что они не понимают, как могла оказаться у них эта гадость, что они тут ни при чем. Когда мы припираем их к стенке, все они говорят одно и то же. Понимаешь?

— Угу! — кивнул Парри.

— Вот видишь. Если в банке действительно наркотики, мы вряд ли сумеем тебе помочь.

— Понятно, — вздохнул Парри.

— Он прекрасно знает, что никаких наркотиков там нет, — вмешался Уиллис. — Его послали забрать деньги.

— Ты в самом деле ничего не знаешь о тридцати тысячах? — мягко осведомился Мейер.

— Ничего, — замотал головой Парри. — Я же говорю, что встретил этого парня возле «Короны» и он дал мне пятерку, чтобы я притащил ему банку.

— А ты решил ее украсть? — предположил Уиллис.

— Что?

— Ты собирался принести ему банку или нет?

— Ну вообще-то… — Парри заколебался. Он посмотрел на Мейера. Тот ободряюще кивнул. — Нет, — с трудом сказал Парри. — Я решил, что в банке наркотики, и подумал, что смогу на них немного подзаработать. Многие здешние ребята с руками оторвали бы…

— Открой банку, парень, — скомандовал Уиллис.

— Нет, — замотал головой Парри. — Не надо….

— Почему же?

— Если там наркотики, я к ним не имею никакого отношения. А если там тридцать тысяч, так я тоже ни при чем. Я ничего не знаю. И больше не хочу отвечать ни на какие вопросы. Все. Хватит.

— Такие дела, Хэл, — сказал Мейер.

— Ступай домой, парень, — приказал Уиллис.

— Можно идти? — не поверил тот.

— Можно.

Парри вскочил и, не оглядываясь, быстро двинулся к перегородке, отделявшей комнату следственного отдела от коридора. Через мгновение он уже топал по коридору.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил Уиллис.

— Похоже, мы все сделали через задницу, — сказал Хейз. — Нам следовало бы не хватать его, а проследить, куда он пойдет. Он мог бы привести нас прямо к Глухому.

— Лейтенант придерживался другого мнения. Он считал, что никто в здравом уме не решится послать незнакомого человека за пятьюдесятью тысячами. Он был уверен, что за банкой придет кто-то из банды.

— Значит, лейтенант ошибся, — сказал Хейз.

— Знаете, что я думаю? — спросил Клинг.

— Что?

— Я думаю, Глухой был уверен, что в банке ничего не будет и мы арестуем того, кто придет ее забирагь. Потому-то он со спокойной душой и послал за ней первого встречного.

— Если это действительно так… — начал было Уиллис и осекся.

— То он намерен убить Скэнлона, — закончил Клинг.

Детективы переглянулись. Фолк почесал затылок и сказал:

— Если я вам больше не нужен, я пойду.

— Иди, Стэн, большое тебе спасибо, — отозвался Мейер.

— Не за что, — ответил Фолк и удалился.

— Я с удовольствием посидела в засаде, — сказала Айлин Берк и, лукаво глянув на Уиллиса, тоже ушла.

* * *

Если никто не любит работать по субботам, то уж по воскресеньям и подавно.

Субботним вечером на службе хочется выть волком. Субботним вечером мы надеваем все самое лучшее, опрыскиваем себя одеколоном и громко смеемся.

Никто не любит работать в субботу вечером. Детективы 87-го участка должны были бы обрадоваться, узнав, что начальник полиции позвонил Бернсу и сообщил о своем намерении просить окружного прокурора выделить людей для охраны заместителя мэра Скэнлона. Если бы детективы 87-го участка сохранили хотя бы каплю здравого смысла, им следовало бы благодарить Бога за такое невероятное везение. Вместо этого они страшно обиделись — сначала лейтенант Бернс, а затем и его подчиненные. Потихоньку они разошлись — кто на промерзшие улицы работать, а кто по домам, отдыхать после дежурства. Но все вместе и каждый поодиночке детективы чувствовали себя уязвленными до глубины души. Никто не понимал, как им повезло.

Ребята из окружной прокуратуры были настоящими профессионалами и не раз выполняли такие поручения. Когда в тот вечер шофер Скэнлона заехал за ними, они стояли на тротуаре у здания уголовного суда рядом с прокуратурой и внимательно разглядывали проезжавшие машины. Прежде чем выехать из гаража, шофер Скэнлона привел «кадиллак» в боевую готовность: обмел сиденья, протер капот и стекла, вычистил пепельницы. Увидев детективов, он обрадовался, потому что терпеть не мог ждать.

Они приехали в Смокрайз, где жил Скэнлон. Один из детективов вышел из машины, подошел к парадному входу и позвонил. Дверь открыла служанка в черном платье и проводила его в холл. Скэнлон спустился по высокой белой лестнице, пожал руку детективу, извинился, что испортил ему субботний вечер, пробормотал что-то насчет бредовой ситуации и крикнул жене, что машина пришла. Вскоре спустилась и жена. Скэнлон представил ее детективу, и они вместе двинулись из дома.

Первым вышел детектив. Он внимательно оглядел кусты у подъездной аллеи и проводил Скэнлона с женой к «кадиллаку». Второй детектив нес вахту с другой стороны машины. Как только заместитель мэра и его жена уселись, детективы забрались в автомобиль и разместились на откидных сиденьях лицом к супругам.

Часы в «кадиллаке» показывали 8.30 вечера.

Машина покатила по узким улицам фешенебельного Смокрайза, а затем выехала на Риверсайд-драйв. Еще за неделю до этого газеты сообщили, что в субботу, в девять вечера, заместитель мэра Скэнлон произнесет речь в главной синагоге города. От дома Скэнлона до синагоги минут пятнадцать езды, торопиться было некуда, шофер вел машину медленно и очень осторожно, а детективы вглядывались в автомобили, проносившиеся мимо.

«Кадиллак» взлетел на воздух в 8.45.

Заряд был очень мощным.

Бомба рванула где-то под капотом. Взрывом у машины оторвало крышу, а дверцы раскидало по сторонам. Потеряв управление, «кадиллак», словно раненый зверь, завертелся, перевернулся на бок и загорелся.

Встречный автомобиль попытался объехать пылающий «кадиллак». Но тут раздался второй взрыв. Автомобиль резко вильнул и врезался в парапет.

Когда на место аварии прибыли полицейские, они обнаружили в живых только окровавленную девушку лет семнадцати. Ее выбросило из второго автомобиля через лобовое стекло.

Глава 8

Часы посещения больных в «Буэна Виста» по воскресеньям с утра — от 10 до 12. Для врачей воскресенье — трудный день, пожалуй, даже труднее субботы, хотя субботние вечера особенно богаты на сломанные руки и ноги, пробитые головы и так далее. Субботними вечерами отделение неотложной помощи напоминает вокзал. Ну, а по воскресеньям родные и близкие тех, кому не повезло накануне, приходят навещать пострадавших.

Стиву Карелле не повезло в четверг, и теперь, воскресным утром, он сидел в постели, обложенный подушками, ждал Тедди и чувствовал себя вялым и небритым, хотя побрился пять минут назад. За несколько дней, проведенных в больнице, он потерял три килограмма (когда ешь, трудно дышать, нос-то заклеен), у него болело все тело, а это вполне может создать у мужчины ощущение, что он небрит.

С четверга Карелла то и дело размышлял о случившемся и, пройдя стадии ярости, жажды мести и стыда за свои промахи, решил, что во всем виноват только Глухой. Это было неплохое решение, оно снимало вину с юных подонков — в самом деле, мог ли опытный сыщик так опозориться перед двумя сопляками? — и ложилось на плечи великого злодея, подходящего козла отпущения. Карелла вспомнил старый еврейский анекдот, услышанный от Мейера. Мать говорит сыну: «Недотепа, найди себе работу». На что сын ей отвечает: «Как же я найду работу, если я недотепа?» Получалось очень похоже: «Как ты мог допустить, что великий злодей так тебя отделал?» — «На то он и великий злодей!»

Можно ли считать Глухого великим злодеем? Когда Карелла выйдет на работу, он проведет на эту тему симпозиум. Если верить врачам, изучавшим его черепок, это произойдет не раньше чем в следующий четверг. Врачи объяснили: потеря сознания всегда связана с сотрясением мозга, что влечет за собой угрозу внутреннего кровоизлияния, а стало быть, не меньше недели надо находиться под наблюдением медиков. Увы, с врачами не поспоришь!

Возможно, Глухой не великий злодей, а ловкий хитрец. Тогда это наводило на еще более мрачные мысли. Если он такой изобретательный, можно ли надеяться, что полицейские сумеют угадать его козни и разрушить дьявольский план? Да ладно, возразил себе Карелла, какой там дьявольский план? А какой же еще? Как иначе назвать вымогательство и два убийства? Страшно подумать, какую сумму он назовет в следующий раз и кого назначит очередной жертвой! Ясно, что в ближайшее время в участок принесут еще одно письмо с новым требованием и, если его не выполнить, произойдет очередная трагедия.

Нет, продолжал размышлять Карелла, он такой же человек, как и мы, с обычной человеческой психологией. Он получает удовольствие оттого, что у нас ничего не получается, и считает себя вправе приводить угрозы в исполнение. Следовательно, можно предположить, что два первых преступления были лишь подготовкой к главному удару. Судя по всему, он решил пройтись по муниципальной лестнице и, если во второй раз увеличил сумму в десять раз, значит, новой жертвой станет, скорее всего, мэр Джеймс Мартин Вейл собственной персоной. Голова его может стоить раз в десять больше, чем заместителя, — то есть полмиллиона. Недурно!

Впрочем, разве я могу предугадать, что придет в голову этому гению?

И почему я должен что-то предугадывать?

Что же происходит? Готовит ли он почву для главного убийства? Вынашивает какой-то другой дьявольский (тьфу, опять начинается) план?

В этот момент в комнату тихо вошла Тедди Карелла.

Теперь размышления Стива свелись к одной проблеме — кто кого поцелует первым. Поскольку нос его был забинтован, он решил предоставить инициативу жене. Целовалась она так мастерски, что Стив едва не занялся собственным дьявольским планом, успех которого точно привел бы к скандалу, и администрация «Буэна Висты» никогда больше не пустила бы его на порог, даже в отдельную палату.

Патрульный Ричард Дженеро лежал в той же больнице, но мысли его этим воскресным утром были заняты не любовными делами, а карьерой.

Несмотря на то, что убийства держали в секрете, сегодня утром дошлый газетчик поделился с читателями своими предположениями о возможной связи между ранением Дженеро и гибелью Скэнлона. Городские и полицейские власти старались, чтобы в прессу не просочилась информация о телефонных звонках и записках вымогателя. И все же обозреватель одной из ведущих газет поинтересовался, знали или нет детективы одного из полицейских участков о готовящемся покушении на заместителя мэра и не пытались ли они устроить для злоумышленников ловушку? Не тогда ли и был ранен отважный полицейский, участвовавший в аресте подозреваемого? Неизвестно, откуда добыл журналист эти сведения, но он и словом не обмолвился, что истинная причина ранения Дженеро — его боязнь собак и преступников, а также неумение стрелять по движущимся целям.

Отец Дженеро, ветеран муниципальной службы, двадцать лет проработавший в санитарной инспекции, тоже не знал, что его сын сам ранил себя в ногу. Он знал другое: его сын — герой. Он принес раненому храбрецу коробку глазированных фруктов, и теперь отец, мать и сын сидели в палате на четвертом этаже, уплетали за обе щеки лакомство и обсуждали перевод Дженеро из патрульных в детективы как уже свершившийся факт.

До этого Дженеро как-то не думал о продвижении по службе, но, наслушавшись отца, на все лады расписывавшего его подвиг, и впрямь решил, что без него ничего бы не вышло. Не будь предупредительного выстрела Дженеро себе в ляжку, Аллан Парри преспокойно смылся бы. То, что Парри оказался ни при чем, Дженеро не смущало. Хорошо, конечно, что с этим типом разобрались, но это случилось потом. И где, спрашивается, были великие сыщики, когда этот самый Парри с жестянкой под мышкой несся прямо на него? Кто тогда знал, что Парри безобидное ничтожество? Нет, братцы, шалите!

— Ты проявил мужество, — твердил отец Дженеро, облизывая губы. — Ты пытался его задержать.

— Это так, — подтвердил Дженеро и не соврал. Это действительно было так.

— Ты рисковал.

— Рисковал, — сказал Дженеро и снова не соврал. Он действительно сильно рисковал.

— Тебя должны повысить.

— Конечно.

— Я позвоню твоему начальнику, — сказала мать.

— Это ни к чему, мама.

— Perche no?[3]

— Perche… Мама, пожалуйста, говори по-английски. Ты же знаешь, я плохо понимаю итальянский.

— Vergogna[4], — сказала мать. — Итальянец не понимает итальянский! Я позвоню твоему начальнику.

— Нет, мама, так не положено.

— А как положено? — спросил отец.

— Надо намекнуть.

— Намекнуть? Кому?

— Разным людям.

— Например?

— Стиву Карелле. Он сейчас в этой же больнице. Может, он…

— Ма chi ё questa Carella?[5] — спросила мать.

— Мама, прошу тебя.

— Кто такой Карелла?

— Детектив. Он работает в следственном отделе.

— На твоем участке, si?

— Si, мама!

— Он твой начальник?

— Нет, он детектив.

— Его тоже ранили?

— Нет, избили.

— Его избил тот же человек, который тебя ранил?

— Нет, другой, — ответил Дженеро и снова не соврал.

— При чем же тогда он?

— У него есть влияние.

— На твоего начальника?

— Не совсем так. Видишь ли, вообще-то участок возглавляет капитан Фрик, а следственным отделом руководит лейтенант Бернс, и Карелла там работает. Он в очень хороших отношениях с Бернсом, поэтому, если я поговорю с Кареллой и расскажу, как я вчера помог им сцапать того типа, Карелла может замолвить за меня словечко.

— Пусть лучше мать позвонит твоему начальнику, — предложил отец.

— Нет, — возразил сын. — Лучше сделать, как я сказал.

— Сколько получает детектив? — спросила мать.

— Целое состояние, — вздохнул сын.

* * *

Любые технические устройства, даже бомбы, вызывали у лейтенанта Сэма Гроссмана нежность. А может быть, именно потому, что бомбы — тоже технические устройства.

Никто не сомневался, что в автомобиль заместителя мэра подложили бомбу. Впрочем, какие могли быть сомнения при виде развороченных машин и пяти трупов? Никто не сомневался и в том, что это была бомба с часовым механизмом. Сэм Гроссман презирал бомбы, срабатывающие при включении двигателя. Такие бомбы он считал примитивными, а тех, кто их подкладывал, — законченными кретинами. Но это была бомба с часовым механизмом, причем особого типа. Это была бомба со своими собственными часами.

Откуда Сэм Гроссман это узнал?

Во-первых, криминалисты никогда не спят, даже по воскресеньям. Во-вторых, среди обломков обнаружили два часовых циферблата.

Первый циферблат был от часов из «кадиллака». Второй — от дешевого электрического будильника. И еще: на месте происшествия нашли часть прерывателя-распределителя, причем удалось прочитать часть названия марки, выбитой на металле.

Теперь эти три предмета, похожие на части головоломки, лежали на лабораторном столе Гроссмана. Оставалось только правильно сложить их. Этим воскресным утром Сэм ощутил прилив умственных сил, потому что накануне сын получил в школе на экзамене по химии 92 балла. Когда его сын чего-то добивался, Сэм чувствовал себя интеллектуальным гигантом. Значит, так, размышлял он. У меня три части бомбы с часовым механизмом, вернее, две — циферблат из «кадиллака» можно в расчет не принимать. Тот, кто устанавливал бомбу, не доверял своим наручным часам. Разница в минуту могла оказаться решающей. За минуту заместитель мэра мог успеть выбраться из машины и оказаться в синагоге. Поэтому преступник поставил на часах бомбы то же время, что и на часах «кадиллака». Почему будильник электрический? Все очень просто. Механические часы тикают, а тиканье под капотом может привлечь внимание. Что же у нас получается? Электрический будильник. Преобразователь тока. Зачем преобразователь? А затем, что аккумулятор в «кадиллаке» рассчитан на 12 вольт постоянного тока, а будильник работает от переменного. Стало быть, чтобы он заработал, нужно поставить преобразователь. Отлично!

Значит, один провод — к аккумулятору, другой — к любой металлической части автомобиля. Это будет «земля». Часы подключены к источнику питания и пущены в ход. Замечательно. Все остальное проще простого. Преступнику нужно, чтобы сработал электродетонатор, а для этого достаточно тока в 0,3–0,4 ампера.

От аккумулятора ток поступает в преобразователь, оттуда — к часам, поставленным на определенное время. Надо сделать так, чтобы вместо звонка будильника сработал выключатель и цепь замкнулась…

Сэм решил, что и сам мог бы собрать дома такое устройство, принести его в чемоданчике и поставить в считанные минуты. Разумеется, сначала надо удостовериться, что провода хорошо изолированы, иначе взрыв может произойти раньше запланированного времени. Оставалось только выяснить, как преступник проник в гараж, но, слава Богу, это его уже не касалось.

Весело насвистывая, Сэм Гроссман снял трубку и позвонил в 87-й участок Мейеру.

Муниципальный гараж расположен на Док-стрит в нескольких кварталах от муниципалитета. В половине одиннадцатого утра Мейер прихватил Берта Клинга, и они двинулись в путь. Детективы ехали минут двадцать вдоль реки Дике, затем остановились возле большого здания из стекла и бетона. Мейер машинально опустил козырек с надписью «автотранспорт полиции», хотя было воскресенье и, стало быть, парковаться можно было где угодно.

Заведующего гаражом звали Спенсер Койл.

Углубившись в приключения Дика Трейси, он так увлекся подвигами этого придуманного сыщика, что прозевал появление двух вполне реальных детективов. Только огромным усилием воли ему удалось оторваться от газеты. Спинка его стула упиралась в стену из желтого кафеля. Этой плиткой тошнотворного цвета были облицованы стены многих учреждений. Тот, кто выбирал кафель, по глубокому убеждению Мейера, либо получил хорошую взятку, либо не различал цветов.

Спенсер Койл откинулся на стуле, зажав в руке газету с комиксом, словно боялся даже на минуту расстаться со своим сокровищем. Правда, читать он перестал. На нем был зеленовато-коричневый комбинезон, кепка сидела чуть набекрень, как у лихого майора ВВС. Всем своим видом он показывал, что терпеть не может, когда ему мешают, особенно в воскресенье.

Детективы решили, что перед ними большой наглец.

— Мистер Койл, — начал Мейер, — нам позвонили из лаборатории криминалисты и сообщили, что бомба…

— Какая еще бомба? — спросил Койл и плюнул на пол, чуть не угодив в начищенный ботинок Мейера.

— Бомба, которую подложили в «кадиллак» заместителя мэра, — сказал Клинг с тайной надеждой, что Койл еще разок плюнет и тогда… Но Койл не плюнул.

— Ах, бомба, — протянул Койл с таким равнодушием, словно бомбы подкладывали в «кадиллаки» каждый день и не было решительно никакой возможности уследить за всеми. — Ну так что там с этой бомбой?

— Эксперты говорят, что это довольно хитрая бомба, но если ее собрать заранее, то легко подключить к аккумулятору. Мы бы хотели знать…

— Еще бы не хитрая, — перебил его Койл.

Он смотрел не на детективов, а куда-то в пространство. Клинг попытался понять, что именно так привлекло его внимание, но ничего, кроме желтого кафеля, не обнаружил.

— У вас нет никаких соображений, кто мог подложить эту бомбу, мистер Койл?

— Я не подкладывал, — отрезал тот.

— Никто вас в этом и не обвиняет, — заверил Мейер.

— Чтобы не было никаких недоразумений, — сказал Койл, — учтите, я заведую гаражом. Мое дело следить, чтобы машины были на ходу. Для того я сюда и поставлен.

— Сколько у вас тут машин? — спросил Мейер.

— "Кадиллаков" — две дюжины. Одна дюжина для ежедневных поездок, другая — для приезжих шишек. Еще у нас четырнадцать автобусов и восемь мотоциклов. Тут же стоит и транспорт паркового хозяйства, но это любезность с нашей стороны. У них просто нет места.

— Кто обслуживает машины?

— Какие?

— "Кадиллаки".

— Какие именно? — снова спросил Койл и опять сплюнул.

— Известно ли вам, мистер Койл, — не выдержал Мейер, — что плевать на тротуар строго запрещается. Это нарушение общественного порядка.

— Это не тротуар, а мой гараж, — ответил тот.

— Гараж — собственность муниципалитета, — сказал Клинг. — И в этом смысле он ничем не отличается от тротуара или мостовой.

— Не собираетесь ли вы меня арестовать?

— А не собираетесь ли вы отвечать нам как положено? — в свою очередь поинтересовался Клинг.

— Я и отвечаю как положено.

— Мы тоже с удовольствием почитали бы комиксы, вместо того чтобы ломать головы. Так что насчет бомбы?

— Никто из механиков подложить ее не мог, — отчеканил Койл.

— Почему вы так считаете?

— Я знаю всех, кто тут работает. Они на это не пойдут.

— Кто был здесь вчера? — спросил Мейер.

— Я.

— И только?

— Были и другие.

— Например?

— Механики.

— Сколько?

— Двое.

— А сколько обычно дежурит механиков?

— Шестеро, но вчера была суббота.

— Кто еще?

— Шоферы приходили. Они выезжали на машинах, потом возвращались. Как всегда. Еще вчера намечалась большая экскурсия в Гровер-парк, пришло много водителей автобусов. Они должны были везти детей из трущоб в Гровер-парк — подышать свежим воздухом, половить рыбку. Но экскурсию отменили.

— Почему?

— Из-за мороза.

— Как долго здесь были водители автобусов?

— Они все утро околачивались здесь, потом им сказали, что поездка отменяется.

— Никто из них к «кадиллаку» Скэнлона не подходил?

— Нет. Слушайте, вы не там ищете. Вчера все машины прошли проверку. Они были в отличном состоянии. Бомбу явно подсунули после того, как «кадиллак» выехал из гаража.

— Вы ошибаетесь, мистер Койл.

— По крайней мере, здесь ее подложить не могли.

— Вы в этом уверены?

— Я же сказал: вчера все машины прошли проверку.

— Вы их лично проверяли, мистер Койл?

— Как будто у меня нет других дел, кроме как проверять «кадиллаки», автобусы и мотоциклы.

— Кто их осматривал? Кто-то из ваших механиков?

— Нет, к нам приходил человек из городской автоинспекции.

— И сказал, что машины в порядке?

— Он осмотрел их до последнего винтика и объявил годными к строевой.

— И в моторы залезал?

— Да, он осмотрел их снаружи и изнутри. Коробки передач, сцепления. Часов шесть здесь провел, не меньше.

— Если бы в «кадиллаке» была бомба, он бы ее обнаружил?

— Еще бы!

— Скажите, мистер Койл, он не оставил письменного заключения, что машины в порядке?

— С какой стати? — удивился Койл. — Вы что, хотите снять с себя ответственность и все свалить на автоинспекцию?

— Мы просто пытаемся понять, как он мог не заметить бомбу, которая, вне всякого сомнения, была в одном из «кадиллаков».

— Никакой бомбы там не было.

— Мистер Койл, наши эксперты утверждают…

— А мне плевать, что утверждают ваши эксперты. Говорю вам, вчера все машины были прочесаны частым гребнем и в машине заместителя мэра, когда она уезжала из гаража, бомбы не было и быть не могло. Вот и все!

И Койл смачно плюнул.

— Мистер Койл, — спросил Клинг, — вы лично видели, как осматривали машину заместителя мэра?

— Своими собственными глазами.

— Видели, как инспектор поднимал капот?

— Да.

— И вы можете присягнуть, что двигатель был осмотрен самым тщательным образом?

— Что вы имеете в виду?

— Вы видели, как инспектор осматривал мотор?

— Ну, я не стоял у него над душой…

— Где вы были, когда осматривали машину заместителя мэра?

— Здесь.

— На этом самом месте?

— Нет, я был в конторе. Но видел все, что происходит в гараже. Через стеклянную перегородку.

— Значит, вы видели, как инспектор поднимал капот именно машины заместителя мэра?

— Да.

— Но в гараже две дюжины «кадиллаков». Откуда вы могли знать, что это именно та машина?

— По номеру. На ней стоят буквы ЗМА, а потом идут цифры. А на машине мэра — МА и цифры.

— Значит, машину заместителя проверяли?

— Да, он провел у каждой машины не меньше получаса, так что не говорите, что осмотр был поверхностным.

— Он осматривал машину заместителя мэра полчаса?

— Да, а что в этом такого?

Мейер вздохнул.

— Боюсь, нам придется поговорить с ним самим. Как его фамилия, мистер Койл?

— Кого?

— Инспектора.

— Не знаю.

— Он не назвался? — спросил Клинг.

— Он показал документы и сказал, что пришел осматривать наши машины.

— Какие же документы он показал?

— Бумагу, а на ней текст, напечатанный на машинке.

— Мистер Койл, когда к вам еще приходили из автоинспекции?

— Этот тип пришел первый раз.

— А другие инспектора разве не приходили?

— Нет, никогда.

Медленно и устало Мейер проговорил:

— Как выглядел этот инспектор?

— Высокий блондин со слуховым аппаратом, — услышал он в ответ.

* * *

Стукач по кличке Толстяк Доннер — огромных размеров и бледный, как юная ирландка, — любил тепло. Его бледность казалась столь неестественной, что Уиллиса порой начинали одолевать подозрения, не наркоман ли Доннер. Впрочем, Уиллису было на это наплевать. В любой воскресный день любой полицейский за полчаса может арестовать семьдесят девять наркоманов, и у семидесяти восьми из них окажутся при себе наркотики. В нынешние времена хорошие осведомители не валяются на дороге, а Доннер был один из лучших. К сожалению, далеко не всегда он был под рукой. В любой момент он мог отчалить в Лас-Вегас, Майами-Бич или Пуэрто-Рико, чтобы улечься на пляже под тентом и полюбоваться каплями пота на собственном огромном теле.

Уиллис очень удивился, застав Доннера дома в самый холодный за всю историю города март. Комната Доннера напоминала турецкую баню. Вовсю трудились два радиатора, им помогали три рефлектора. В этой духовке и восседал Доннер в пальто, перчатках и трех парах шерстяных носков, согревавших его закинутые на радиатор ноги. Здесь же находилась полуголая девица лет пятнадцати в цветастом лифчике, узких трусиках и халатике без пояса. Появление постороннего человека совершенно ее не смутило. Равнодушно окинув взглядом Уиллиса, она как ни в чем не бывало продолжала расхаживать по комнате, не обращая внимания на двух мужчин, перешептывавшихся у окна, за которым сверкало по-зимнему холодное солнце.

— Кто такая? — осведомился Уиллис.

— Дочка, — усмехнулся Доннер.

Толстяк Доннер был малоприятным человеком, но хорошим стукачом, а служба заставляет сыщиков водить компанию с самыми разными людьми. Уиллис сразу решил, что девица — проститутка, а Доннер — ее сутенер. Ни один уважающий себя стукач ни за что не откажется от дополнительного заработка, например подобрать девицу из провинции и обучить ее кое-каким штучкам. Уиллиса не интересовало пристрастие Доннера к наркотикам. Он не собирался предъявлять девице обвинение в проституции, а самого Доннера привлекать за сутенерство (статья 1148 Уголовного кодекса). Уиллису хотелось поскорее снять плащ, шляпу и получить информацию о человеке по имени Дом.

— Дом, а дальше? — спросил Доннер.

— Больше нам ничего не известно.

— Сколько, по-твоему, в этом городе Домов? — спросил Доннер и засмеялся. Затем он повернулся к девице, которая возилась в холодильнике: — Марси, сколько, по-твоему, в этом городе людей по имени Дом?

— Не знаю, — сказала та, не поворачивая головы.

— Но ты кого-нибудь из них знаешь? — не отставал от нее Доннер.

— Не знаю я никаких Домов, — отозвалась девица. Голос у нее был тонкий, и говорила она с явным южным акцентом. Арканзас или Теннесси, подумал Уиллис.

— Она, оказывается, ни с одним Домом не знакома, — сказал Доннер и хихикнул.

— А ты сам? — спросил Уиллис.

— Может, у вас есть какая-нибудь зацепка?

— Две недели назад он просадил все деньги на боксе.

— Все просадили.

— Сейчас он на мели. Хочет присосаться к какому-то дельцу.

— Значит, Дом?

— Именно.

— Где он хотя бы живет?

— Знаю только, что его приятель живет в Риверхеде.

— Как зовут приятеля?

— Энтони Ла Бреска.

— Кто такой?

— Вроде бы ни в чем не замешан.

— Дом сидел?

— Понятия не имею. Похоже, он хочет погреть руки на дельце, которое задумал Ла Бреска. Дело вроде будет лихое.

— В этом городе часто проворачивают лихие дела, — буркнул Доннер. — Чем ты там занимаешься, Марси?

— Навожу порядок, — отозвалась девица.

— Перестань, не действуй мне на нервы.

— Надо же прибрать в холодильнике, — возразила та.

— Ненавижу южный говор, — сказал Доннер Уиллису. — А ты?

— Ничего против него не имею.

— Я не понимаю и половины того, что она говорит. Мычит, будто рот набила ватой.

Девица тем временем закрыла холодильник и подошла к платяному шкафу. Распахнув его, она начала греметь вешалками.

— А теперь ты что затеяла? — спросил Доннер.

— Надо же прибраться.

— Хочешь, чтобы я выставил тебя на улицу в чем мать родила?

— Нет, — тихо сказала девица.

— Тогда сейчас же перестань, — приказал Доннер.

— Ладно.

— И вообще тебе пора одеваться. Который час? — спросил он Уиллиса.

— Почти полдень.

— Одевайся.

Девица вышла в другую комнату.

— Вот чертовка! — выругался Доннер. — Зачем я ее только держу?

— Мне показалось, ты назвал ее дочкой, — заметил Уиллис.

— Это тебе показалось, — хмыкнул Доннер.

Уиллис подавил очередной приступ отвращения, вздохнул и спросил:

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Пока ровным счетом ничего. Ноль.

— Даю тебе время подумать. Только недолго.

— Ты очень торопишься?

— Нам до зарезу нужно наскрести хоть что-нибудь.

— Дал бы зацепку…

— Возможно, что дело связано с вымогательством.

— Говоришь, Дом?

— Дом, — повторил Уиллис.

— А полностью Доминик?

— Бог его знает.

— Надо будет послушать, порасспросить. Может, кто чего и подскажет.

Из соседней комнаты вышла девица. На ней были мини-юбка, белые чулки и фиолетовая блузка с глубоким вырезом. Рот ярко накрашен, на веках зеленые тени.

— Идешь? — спросил Доннер.

— Иду.

— Надень пальто.

— Надену.

— И сумку возьми.

— Хорошо.

— С пустыми руками не возвращайся.

— Понятно, — кивнула она и двинулась к двери.

— Я тоже пошел, — сказал Уиллис.

— Я позвоню.

— Только поскорее.

— Чего я ненавижу, так это выходить на улицу в такой холод, — сказал Доннер.

Девушка не спеша спускалась по лестнице, на ходу застегивая пальто. Уиллис догнал ее и спросил:

— Ты откуда?

— Спроси Доннера, — ответила она.

— Я спрашиваю тебя.

— Ты легавый?

— Да.

— Из Джорджии, — ответила девушка.

— Давно в нашем городе?

— Два месяца.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Что ты делаешь у этого типа? — спросил Уиллис.

— Не знаю, — ответила девица, не глядя на Уиллиса. Она шла, опустив голову. Когда Уиллис распахнул дверь парадного, их обдало холодом.

— Почему ты от него не уходишь? — спросил Уиллис.

Девица подняла голову.

— А куда я пойду? — сказала она и, резко повернувшись, двинулась по улице, профессионально покачивая бедрами. Сумка болталась на плече, каблуки постукивали по тротуару.

* * *

В два часа дня девушка, которая была в машине, разбившейся о парапет набережной, скончалась, не приходя в сознание. В регистрационном журнале больницы «Буэна Виста» появилась запись: «Смерть в результате черепно-мозговой травмы».

Глава 9

В понедельник с утра пораньше в следственном отделе начал трезвонить телефон.

Сначала позвонил репортер из сердитой ежедневной газеты. Он хотел поговорить с начальником детективов, а когда ему сказали, что лейтенанта Бернса нет на месте, попросил подозвать к телефону его заместителя.

— Детектив второго класса Мейер. Сейчас я замещаю Бернса.

— Детектив Мейер, с вами говорит Карлайл Баттерфорд. Я хотел бы проверить достоверность информации.

Сначала Мейер решил, что это розыгрыш, поскольку у журналиста не может быть столь изысканного имени, как Карлайл Баттерфорд. Но затем он вспомнил, что в этой газете у всех сотрудников такие имена и фамилии: Престон Финглевер, Клайд Мастерфилд, Эймлер Купермер.

— Я вас слушаю, мистер Баттерфорд, — сказал он. — Чем могу помочь?

— Сегодня утром к нам в редакцию звонил один человек.

— Кто же?

— Он не назвался, — сказал Баттерфорд.

— Вот как?

— Да. Он посоветовал нам связаться с восемьдесят седьмым участком. Нас интересуют звонки и письма с требованием денег, которыми преступник вас шантажировал перед убийствами смотрителя парков Каупера и заместителя мэра Скэнлона.

Возникла продолжительная пауза.

— Детектив Мейер, есть ли в этом сообщении хотя бы доля правды?

— А почему бы вам не обратиться в отдел по связям с общественностью Главного полицейского управления? — спросил Мейер. — Свяжитесь с детективом Гленном.

— Думаете, он располагает информацией насчет звонков и писем? — осведомился Карлайл Баттерфорд.

— Вам лучше спросить об этом его самого.

— А у вас есть такая информация?

— У меня лично есть информация по очень многим вопросам, — ответил Мейер. — Убийства, разбойные нападения, грабежи, изнасилования, вымогательства — все что душе угодно. Но, как вам, наверно, известно, детективы работают одной командой, и попытки некоторых лиц преувеличить собственное значение у нас не поощряются. Если вы желаете поговорить с лейтенантом, советую позвонить часов в десять. К этому времени он обязательно появится.

— Послушайте, — попросил Баттерфорд, — может, вы все-таки сделаете для меня исключение?

— Виноват, дружище, но ничем помочь не могу.

— Я, как и вы, на службе.

— Лейтенант тоже, — сказал Мейер и положил трубку.

Второй звонок раздался в 9.30. Трубку взял дежурный сержант Дейв Мерчисон и передал ее Мейеру.

— Говорит Клифф Сэвидж, — услышал он. — Помните такого?

— Еще бы! — хмыкнул Мейер. — Чем могу быть вам полезен, Сэвидж?

— Кареллы нет поблизости?

— Отсутствует.

— Я хотел бы с ним поговорить.

— Зато он вряд ли этого хочет, — отрезал Мейер. — Ваши дурацкие статейки чуть было не угробили его жену. Могу дать вам совет — держитесь от него подальше.

— В таком случае я хотел бы поговорить с вами, — сказал Сэвидж.

— Если по правде, вы и мне не особенно нравитесь.

— Благодарю за откровенность, хотя меня интересует кое-что другое.

— Что же?

— Сегодня утром мне позвонил человек, который отказался назвать себя. Он сообщил очень любопытные новости. — Сэвидж сделал выразительную паузу. — Скажите, вам что-нибудь об этом известно?

У Мейера сильно забилось сердце, но он спокойно ответил:

— Я не ясновидящий, Сэвидж.

— А я думал, вы в курсе.

— Сэвидж, я уже потратил на вас пять минут крайне ценного времени. Если у вас есть что-то конкретное, то ради Бога…

— Ладно, ладно. Тот, кто мне позвонил, сказал, что вам в восемьдесят седьмой участок несколько раз звонили и угрожали убить смотрителя парков Каупера. Затем вы получили три письма, в которых преступник требовал денег и грозил убить заместителя мэра Скэнлона. Вам что-нибудь об этом известно?

— Насчет телефонных звонков вам лучше обратиться в телефонную компанию.

— Кончайте, Мейер. Не надо водить меня за нос.

— Мы не имеем права давать информацию представителям печати, — сказал Мейер. — Неужели вам это неизвестно?

— Сколько? — спросил Сэвидж.

— Что сколько?

— Сколько вы хотите, Мейер?

— А сколько вам не жалко?

— Сотню. Годится?

— Маловато.

— А две?

— Тоже. Мой приятель, торговец наркотиками, платит мне за охрану куда больше.

— Триста — мой предел, — признался Сэвидж.

— Будьте любезны повторить ваше предложение, — сказал Мейер. — Я хочу записать его на магнитофон. Мне нужны доказательства, что вы предлагали взятку сотруднику полиции.

— Я предлагал взаймы.

— Взаймы мы не берем и сами в долг не даем, — сказал Мейер и положил трубку.

Ничего хорошего эти звонки не сулили. Все обстояло довольно скверно. Мейер уже собрался позвонить домой лейтенанту, чтобы поговорить с ним до его ухода на работу, но телефон на столе снова напомнил о себе.

— Детектив Мейер, восемьдесят седьмой участок.

Звонил репортер одной из дневных газет. Он сказал примерно то же, что и его коллеги, и попросил Мейера прокомментировать эти сведения. Мейеру уже надоело отнекиваться: шила в мешке все равно не утаишь. Посоветовав журналисту обратиться к лейтенанту, он подтвердил, что в слухах есть доля истины. Положив трубку, он взглянул на часы и решил подождать, не будет ли еще звонков, а потом уж звонить лейтенанту. К счастью, в городе лишь четыре большие ежедневные газеты — результат мудрой политики газетных профсоюзов, которые считали, что лучший способ обеспечить высокие оклады и пожизненные контракты сотрудникам — это предъявить хозяевам газет жесткие требования. Оклады повысили, но газеты стали гибнуть одна за другой.

Ждать долго не пришлось. Через пять минут Мейеру позвонил представитель четвертой газеты. У него был звонкий птичий голос и заискивающие интонации. Разумеется, он тоже ничего не добился и быстро дал отбой.

Часы показывали без пяти десять. Звонить домой Бернсу было уже поздно.

В ожидании лейтенанта Мейер рисовал на листке человечка в ковбойской шляпе и с кольтом калибра ноль сорок пять. Человечек был как две капли воды похож на Мейера, только из-под шляпы у него выбивалась роскошная шевелюра. Такая же в прошлом была у самого рисовальщика. А когда же это было? В первом классе. Мейер посмеялся собственной шутке. В комнату вошел Бернс. Вид у лейтенанта был кислый. Мейер решил, что он скучает без маляров. Как ни странно, сотрудникам 87-го участка их очень не хватало. Они вносили в жизнь участка теплоту и веселье.

— У нас неприятности, — начал Мейер, но не успел он пожаловаться, как снова зазвонил телефон.

Мейер снял трубку и сказал, что шеф на месте. Бернс вздохнул и побрел в кабинет к своему телефону.

* * *

В тот день телефон звонил тридцать три раза. Восемьдесят седьмой участок и различные муниципальные службы отчаянно пытались найти выход из положения. Если действительно произошла утечка информации, имело смысл наладить контакт с газетчиками. Так или иначе, подробности преступления должны были всплыть. Но у звонившего могло и не быть никаких конкретных фактов, а лишь гипотезы насчет вымогателя. В таком случае информация могла только приблизить опасность, которая пока маячила на горизонте. Что делать? Господи, что же делать?!

Телефоны трезвонили в самых разных кабинетах. Возникали новые и новые планы. Эмоции били через край, головы шли кругом. Мэр Джеймс Мартин Вейл отменил свою обычную прогулку из муниципалитета до Гровер-парка и лично позвонил лейтенанту Бернсу, чтобы узнать, что происходит. Тот живо свалил ответственность на начальника следственного отдела Главного управления полиции, который в свою очередь напустился на капитана Фрика, начальника 87-го участка. Фрик не придумал ничего лучшего, как посоветовать секретарю мэра позвонить шефу городской полиции, а тот ни с того ни с сего заявил, что должен проконсультироваться у начальника автоинспекции. Последний отправил шефа полиции в дорожное управление, откуда позвонили главному ревизору, который срочно связался с мэром и спросил, что происходит.

После двухчасового обмена звонками и вопросами было решено взять быка за рога и передать записи телефонных разговоров с вымогателем, равно как и фотокопии его писем, во все четыре газеты. Либеральный орган, опубликовавший серию статей о подпольных лотереях, подкрепляя свою позицию сведениями о резко возросшем числе азартных игроков в детских садах и начальных классах, первым ринулся в бой, дав фотографии всех трех посланий вымогателя на первой полосе. Вторая газета, недавно переименованная в «Юниверсал-Интернешнл-Кроникл-Геральд» или что-то в этом роде, тоже поместила злополучные записки на первой полосе, добавив к ним стенограммы телефонных переговоров.

Утренние газеты также не обошли вниманием сенсацию. Это означало, что теперь около четырех миллионов человек знали об угрозах вымогателя.

Что будет дальше?

* * *

Вечером в понедельник Энтони Ла Бреска и его друг Питер Калуччи (он же Куч, Калуч или Кучер) должны были встретиться в варьете, что находилось в переулочке недалеко от Стема.

За Ла Бреской следовал хвост от места его работы в деловой части города, где сносили старое здание. Хвост состоял из трех человек, они использовали метод наблюдения под названием «Алфавит».

Детектив Боб О'Брайен был буквой А. Он следовал за Ла Бреской, не выпуская его из вида, в то время как детектив Энди Паркер (В) шел за О'Брайеном, не выпуская из вида уже его. Детектив Карл Капек (С) шел параллельно Ла Бреске по другой стороне улицы. Это означало, что если Ла Бреска вдруг зайдет в кафе или свернет в боковую улицу, Капек сразу же поменяется ролями с О'Брайеном, заняв позицию А. О'Брайен же, оказавшись вне игры, перейдет на другую сторону улицы, превратившись в С. Этот метод позволял детективам по собственному усмотрению меняться местами, а последовательность могла быть не только АВС, но и ВСА, СВА и CAB, что давало возможность преследовать объект долгое время.

Теперь Ла Бреска был под колпаком. Даже в самых людных местах можно было не опасаться потерять его в толпе. Капек в любой момент мог пересечь улицу и идти шагах в пятнадцати впереди Ла Брески. Тогда схема выглядела бы так: С, Ла Бреска, А, В. Детективы действовали четко, несмотря на холод и на то, что Ла Бреска оказался любителем пеших прогулок. Коротая время перед свиданием с Калуччи, он устроил им неплохую экскурсию по городу.

Наконец Ла Бреска и его приятель вошли в варьете и уселись в десятом ряду. Представление было в полном разгаре. Двое комиков в широких штанах горячо обсуждали дорожное происшествие, главным действующим лицом которого была блондинка за рулем.

— Говоришь, она врезалась в твою выхлопную трубу? — спросил первый комик.

— Фарами, — уточнил второй.

— Угодила фарами в твою выхлопную трубу? — переспросил первый комик.

— Чуть трубу не оторвала, — пожаловался второй.

Капек, сидевший через проход от Ла Брески и Калуччи, внезапно вспомнил маляров и в который раз пожалел, что они закончили работу. О'Брайен устроился позади Ла Брески и Калуччи. Энди Паркер занял место чуть левее Калуччи в том же ряду.

— Как добрался? — шепотом спросил Калуччи у Ла Брески.

— Нормально, — шепнул Ла Бреска.

— Что Дом?

— Хочет войти в долю.

— Я так понял, что ему нужна сотня-другая.

— Это на прошлой неделе.

— А сейчас?

— Требует треть.

— Пусть идет в задницу!

— Ты что! Он же в курсе.

— Как он пронюхал?

— Пес его знает.

В оркестровой яме взвыла труба. Над сценой вспыхнули фиолетовые прожекторы, на занавесе появилось яркое пятно. Труба уступила место кларнету, которого поддержал саксофон, вызывая у одних зрителей сладкие воспоминания, у других эротические грезы, а у третьих и то и другое. Из-за занавеса показалась рука в перчатке. «А теперь, — прозвучал голос, многократно усиленный динамиками, — свое несравненное искусство продемонстрирует нам очаровательная юная леди из Франции. Мы рады представить вам мисс… Фриду… Панцер!»

Из-за занавеса показалась нога.

Обутая в черную лакированную туфлю на высоком каблуке, она, казалось, плыла в воздухе. Затем нога согнулась, и носок туфли указал в пол. Нога стала видна чуть больше, черный найлоновый чулок сверкал в свете прожекторов. Показалась черная подвязка и часть белой ляжки. Фетишисты в зале пришли в восторг. Детективы, которые не были фетишистами, тоже остались довольны. На эстраде показалась Фрида Панцер, освещенная фиолетовыми огнями. Она была в длинном лиловом платье с разрезами до талии, в которых виднелись длинные ноги в черных чулках с черными подвязками.

— Ножки первый сорт! — сказал Калуччи Ла Бреске.

— М-да! — пробормотал тот.

Сидевший за ними О'Брайен тоже глянул на ножки Фриды Панцер. Они действительно были в полном порядке.

— Очень не хочется никого принимать в долю, — прошептал Калуччи.

— Мне тоже, — согласился Ла Бреска. — Но что делать? Если мы дадим ему от ворот поворот, он по-мчится в полицию.

— Он так сказал?

— Намекнул.

— Сволочь!

— Что ты думаешь делать? — спросил Ла Бреска.

— Может, замочить гада? — предложил Калуччи.

Фрида Панцер начала раздеваться.

Оркестр в яме выдавал нечто сногсшибательное. Большой барабан глухим уханьем приветствовал падение на подмостки очередного предмета туалета. Казалось, сцену усыпали лепестки гигантских астр. Девица вращала задом — подавала голос труба, она гладила себя по бедрам — завывал саксофон, а пианист играл галоп в такт ее порханью по сцене.

— С сиськами у нее порядок! — шепнул Калуччи, и Ла Бреска шепотом выразил полное согласие.

Затем они замолчали.

Музыкальное крещендо достигло апогея. Барабанная дробь напоминала пулеметную стрельбу, труба визжала, штурмуя верхнее «до» и пытаясь продраться еще выше, беспокойно урчал саксофон, неистово наяривал пианист, гремели тарелки, труба еще раз взвизгнула и снова не одолела очередного пика. Сцена превратилась в водоворот звуков и огней, девушка совершала ритуал, передавая в зал шифровки, давным-давно разгаданные любителями эстрады, — обещание греха и экстаза. В зале пахло потом и страстью. Иди и возьми, иди и возьми, детка. Давай, давай, давай, давай!

Сцена погрузилась во мрак.

В наступившей темноте Калуччи прошептал:

— Твое мнение?

На сцене опять появился комик в обществе маленькой, нахальной и очень грудастой блондиночки. Они разыграли скетч в приемной врача.

— Мне не хотелось бы никого убивать, — шепнул Ла Бреска.

— Что поделаешь. Так надо.

— И все же…

— Деньги-то большие, учти.

— Тогда тем более можно поделить на троих, разве нет? — отозвался Ла Бреска.

— Зачем делить на троих, когда можно пополам?

— Затем, что, если мы не возьмем Дома в долю, он нам все испортит. Слушай, хватит сто раз говорить об одном и том же. Нам придется взять его в долю.

— Я в этом не уверен. Надо еще подумать.

— Думай скорее, время не ждет. Назначено-то на пятнадцатое. Дом сейчас хочет знать, что мы решили.

— Ладно, скажи, что мы берем его в долю. А пока я подумаю, что с ним делать, с этим поганым мерзавцем.

— А теперь, дамы и господа, — разливался голос в динамиках, — мы с огромной радостью познакомим вас с грозой Сан-Франциско, юной особой, повергавшей в трепет обитателей этого прекрасного города у Золотых Ворот. С молодой леди, чье экзотическое искусство танца заставляло краснеть даже добродетельных чиновников Гонконга — краснеть в физическом, а не политическом смысле. С радостью и гордостью мы приглашаем на сцену мисс… Анну… Мэй… Зон!

Свет в зале стал гаснуть. Оркестр грянул весьма вольную версию блюза «Лаймхауз». Не успели затихнуть финальные удары тарелок, как на сцене появилась большеглазая девушка в китайском платье с широкими рукавами. Она двигалась маленькими шажками, молитвенно сложив руки и слегка склонив голову.

— Люблю китаянок! — сказал Калуччи.

— Может, вы все-таки помолчите? — обернулся к ним лысый человек из переднего ряда. — Из-за вашей болтовни я не понимаю, что происходит на сцене.

— Заткнись, лысый хрен, — сказал Ла Бреска.

Тем не менее они замолчали. О'Брайен подался вперед. Паркер наклонился вправо, облокотившись на руку кресла. Капек, сидевший через проход, не мог слышать их разговора и потому спокойно смотрел, как раздевается китаяночка.

Когда номер кончился, Ла Бреска и Калуччи вышли из зала. На улице они разошлись. Паркер отправился за Калуччи, Капек — за Ла Бреской, а О'Брайен двинулся в участок сочинять отчет.

Трое сыщиков встретились только в одиннадцать вечера. К этому времени Ла Бреска и Калуччи уже крепко спали. Детективы сидели в кафе в пяти кварталах от участка. За кофе и рогаликами они сошлись на том, что единственным ценным сведением, добытым ими, была дата предполагаемой операции. Пятнадцатое марта. Кроме того, они пришли к единодушному мнению, что у Фриды Панцер бюст лучше, чем у Анны Мэй Зон.

* * *

В трех милях от кафе, где Капек, О'Брайен и Паркер рассуждали о достоинствах артисток варьете, в прекрасно обставленной гостиной сидел Глухой и потягивал виски с содовой. Шторы были отдернуты, из окон открывался чудесный вид на реку и мост, по которому бежали огоньки, а дальше, на противоположном берегу, россыпи красных и желтых огней придавали ночи обманчиво весенний вид. Термометр за окном показывал минус десять.

На кофейном столике у дивана, обитого черной кожей, стояли две бутылки дорогого виски (одна уже пустая). На противоположной стене висел оригинал Руо — правда, гуашь, но оттого не менее ценная. За роялем, играя «Сердце и душу», сидела невысокая брюнетка в белой вышитой блузке и мини-юбке.

Девушке было года двадцать три: курносый носик, большие карие глаза, длинные черные волосы, накладные ресницы. Они начинали дрожать, когда их обладательница брала фальшивую ноту, что, впрочем, случалось довольно часто. Глухой явно не замечал, что девица фальшивит. То ли у него и впрямь было плохо со слухом, то ли сказывалось выпитое виски. Двое других мужчин в комнате тоже относились к ее игре снисходительно. Один даже пытался подпевать, но девица то и дело брала фальшивую ноту и начинала все сначала.

— Не выходит, — капризно надула она губы.

— У тебя все выйдет, радость моя, — сказал Глухой. — Ты только не сдавайся.

Один из мужчин — невысокий, стройный, со смуглым лицом индейца, в узких черных брюках, белой рубашке и накинутой на плечи черной куртке — сидел за письменным столом и печатал на машинке. Второй, подпевавший девице приятным голосом, — высокий, широкоплечий и голубоглазый — был одет в джинсы и голубой свитер.

Девушка продолжала бренчать, а Глухим овладела блаженная истома. Развалившись на диване, он размышлял о второй части плана и еще раз порадовался, как хорошо он все продумал. Он посмотрел на девицу, которая опять сфальшивила, и ласково ей улыбнулся. Потом взглянул на Ахмада, согнувшегося над пишущей машинкой.

— Самое замечательное, — сказал он, — что никто нам не поверит.

— Еще как поверят! — ухмыльнулся Ахмад.

— Это потом.

— Потом поверят непременно, — согласился Ахмад, хлебнул виски, покосился на ножки девушки и снова забарабанил по клавишам.

— Во сколько обойдется нам рассылка писем? — спросил человек в джинсах.

— Видишь ли, Бак, — сказал Глухой, — мы должны отправить сто конвертов по пять центов, это будет стоить пять долларов. Если, конечно, я сосчитал правильно.

— Ты всегда считаешь правильно, — сказал Ахмад и улыбнулся.

— Жутко трудное место, — подала голос девушка и стала повторять одну и ту же ноту, словно надеясь запомнить ее на всю жизнь.

— Ты, главное, не сдавайся, Рошель, — подбодрил ее Глухой. — Рано или поздно у тебя получится.

Бак взял стакан, обнаружил, что виски кончилось, и подошел к кофейному столику налить еще. Он двигался с тяжелой грацией спортсмена, готового к схватке, — спина прямая, руки вдоль тела.

— Давай я тебе налью, — сказал Глухой..

— Да ладно, — откликнулся Бак, но протянул стакан. Глухой щедро налил ему виски.

— Пей на здоровье, — сказал он Баку. — Ты заслужил.

— Я не хочу надираться.

— Почему? Здесь все свои, — улыбнулся Глухой.

В этот вечер он особенно гордился Баком. Без него ничего бы не вышло. Разумеется, бомбу можно собрать и подсоединить к зажиганию и без Бака, но это было бы дилетантством, и взрыву могла помешать любая случайность, а случайностей Глухой не любил. Ему нравилась серьезность, с которой Бак взялся за дело. Бак придумал хитрое небольшое устройство, которое можно было приладить за считанные минуты. Преобразователь, правда, обошелся в 64 доллара 95 центов, но это чепуха по сравнению с тем, что их ожидало в случае удачи! Отличный парень этот Бак. Как он их учил обращаться со взрывчаткой и взрывателем! Подрывник-профессионал, на счету которого множество взрывов, можно сказать, сущая находка. В этом штате нельзя приобрести взрывчатку без специального разрешения и страхового полиса, а у Бака имелось и то и другое. Глухой был доволен, что Бак в его команде.

Бесценным приобретением оказался и Ахмад. Он работал чертежником в электрической корпорации «Метрополитен», в отделе картографии, всего за сто пятьдесят долларов в неделю. Ахмад сразу понял, какие барыши сулил план Глухого, и охотно предоставил информацию, необходимую для окончания операции. Ахмад оказался педантом и настоял, чтобы все письма были напечатаны на бумаге высшего качества и каждый из ста адресатов получил не копию, а оригинал. Этот маленький штрих должен был убедить получателей, что письмо — не розыгрыш. Глухой прекрасно знал, что успех часто зависит от таких вот мелочей. Прихлебывая виски, он любовно посмотрел на Ахмада и спросил:

— Сколько уже напечатал?

— Пятьдесят два.

— Боюсь, к ночи не управишься.

— А когда будем рассылать?

— Надо успеть до среды.

— Успею, — пообещал Ахмад.

— Вы что, собираетесь работать всю ночь? — спросила Рошель и надула губки.

— Если хочешь, можешь ложиться, радость моя, — разрешил Глухой.

— Что толку ложиться без тебя, — сказала Рошель, и Бак с Ахмадом переглянулись.

— Иди, я приду позже.

— Я не хочу спать.

— Тогда выпей и сыграй нам еще одну песню.

— Я знаю только «Сердце и душу».

— Тогда почитай книжку, — предложил Глухой.

Рошель удивленно взглянула на него.

— Или посмотри телевизор.

— Там ничего интересного, только старые фильмы.

— Среди них попадаются очень хорошие, — сказал Глухой.

— А бывают просто кошмар, — возразила Рошель.

Глухой улыбнулся.

— Тогда помоги нам. Будешь заклеивать конверты. Здесь сто штук.

— Не хочется.

— Я так и думал.

— Что же мне делать? — спросила Рошель.

— Переоденься в ночную рубашку, — сказал Глухой.

— Ладно, — согласилась она и встала с табуретки. — Спокойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, — отозвались Бак и Ахмад.

Рошель еще раз взглянула на Глухого и удалилась в другую комнату.

— Безмозглая дура, — сказал Глухой.

— Она меня раздражает, — поддержал его Бак.

— А меня наоборот, — возразил Глухой. — Она успокаивает мне нервы. К тому же она свято верит в то, что мы добропорядочные бизнесмены, и не имеет ни малейшего представления, чем мы занимаемся.

— Я иногда тоже перестаю понимать, чем мы, собственно, занимаемся, — буркнул Бак.

— Все очень просто, — сказал Глухой. — Мы рекламируем наше изобретение, рассылая письма заинтересованным лицам. Это старый, испытанный метод деловых людей нашей великой и славной нации. Конечно, наши возможности весьма ограниченны. Всего лишь сто писем. Но я убежден, что они принесут неплохую прибыль.

— А если нет?

— Давай, Бак, предположим худшее. Представь, что откликнется лишь один процент адресатов — дело вполне обычное. Наши расходы составляют: восемьдесят шесть долларов девяносто пять центов за карабин с оптическим прицелом, три семьдесят пять за коробку с патронами, шестьдесят четыре девяносто пять за преобразователь, семь за будильник, девять шестьдесят за динамит, восемьдесят центов палочка, шестьдесят центов за взрыватель, десять долларов — почтовая бумага, пять — марки и конверты. Если я не ошибся в расчетах, — он сделал паузу и улыбнулся Ахмаду, — всего это составит сто восемьдесят восемь долларов шестьдесят пять центов. Предстоящие траты — на тестер, буквы и форму — незначительны. Даже если клюнет один из ста адресатов, мы все равно получим хорошую прибыль.

— Пять тысяч долларов — не бог весть какие деньги, если принять во внимание два убийства, — возразил Бак.

— Три, — поправил его Глухой.

— Тем более, — поморщился Бак.

— Поверь мне, мы получим куда больше пяти тысяч, — сказал Глухой. — В пятницу приступим к окончанию операции. А в субботу утром не останется никого, кто бы не поверил нашим письмам.

— Сколько же из них, по-твоему, клюнет?

— Большинство. Если не все.

— А легавые?

— Что легавые? Они до сих пор не знают, кто мы такие. И вряд ли узнают.

— Надеюсь, ты прав…

— Конечно, прав.

— Что-то меня смущают легавые, — признался Бак. — Ничего не могу с собой поделать.

— Напрасно беспокоишься. Эти суетливые людишки работают по старинке. Полицейские в этом городе похожи на заводные игрушки. Они могут делать только то, что позволяет их устройство. Это человечки-автоматы, которые бессмысленно топчутся по кругу. Поставь на пути у них препятствие — кирпичную стену или ящик из-под апельсинов, — и они будут топтаться на месте, пока не кончится завод. Их ноги будут шевелиться, но они останутся там, где были. — Глухой улыбнулся. — Я, друзья мои, и есть кирпичная стена.

— Или ящик из-под апельсинов, — хмыкнул Бак.

— Нет, — поправил его Ахмад. — Конечно же, кирпичная стена.

Глава 10

Утром следующего дня кое-что прояснилось. В десять часов в следственный отдел позвонил Толстяк Доннер. К этому моменту сотрудники окончательно сломали головы, пытаясь разгадать, что же замыслили Ла Бреска и Калуччи, что именно должно произойти пятнадцатого марта и в котором часу. Было немало и других вопросов. Кто такой Дом (у которого, похоже, вообще не было фамилии)? Кто такая блондинка, на чьей машине в пятницу Ла Бреска скрылся от преследователя? Детективы надеялись установить личность хотя бы одного из них, чтобы прикинуть, какое дельце им предстоит. Тогда можно будет понять, связано ли оно с убийством Каупера и Скэнлона и какое отношение имеет Ла Бреска к Глухому. Вопросов было множество. Оставалось найти того, кто мог бы на них ответить.

Доннера тотчас соединили с Уиллисом.

— Вроде бы я сообразил, кто такой Дом, — сказал Толстяк Доннер.

— Отлично! — обрадовался Уиллис. — Как его фамилия?

— Ди Филиппи. Доминик Ди Филиппи. Живет в Риверхеде около старого «Колизея». Знаешь это место?

— Да. Что ты узнал о нем?

— Он работает в «Коаксиальном кабеле».

— А что это?

— Что именно?

— То, что ты сказал. Это название или код?

— Какой еще код?

— Коаксиальный кабель.

— Это группа.

— Группа кого?

— Музыкантов, — сказал Доннер.

— Оркестр?

— Да, только теперь они называют себя группами.

— При чем же тут коаксиальный кабель?

— Это название группы.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, это действительно так.

— Что же там делает Ди Филиппи?

— Играет на ритм-гитаре.

— Где он живет?

— Норт-Андерсон, триста шестьдесят пять.

— Это в Риверхеде?

— Да.

— Почему ты думаешь, что это наш клиент?

— Он большой артист, — сказал Доннер. — В последнее время сообщает всем, что продулся в пух и прах на боксе, говорит, что просадил не меньше двух-трех сотен. На самом же деле он проиграл полтинник.

— Дальше.

— И еще: с недавних пор он стал болтать, будто знает кое-что насчет одного дельца, которое кое-кто намерен очень ловко провернуть.

— Кому болтает?

— Один парень из этой группы давно балуется наркотиками. Начал, когда группы и в помине не было. Через него я и вышел на Ди Филиппи. Мой парень говорит, что на днях они вместе были в двух-трех притонах и Ди Филиппи трепался насчет дельца.

— Он сказал, в чем оно заключается?

— Нет.

— Курили марихуану?

— Да. Светская жизнь…

— Может, Ди Филиппи просто обкурился марихуаны?

— Это запросто.

— Тогда он мог все выдумать.

— Вряд ли.

— Он не говорил, когда должно состояться дельце?

— Нет.

— Невелик улов.

— Но полсотни-то стоит, а?

— Десятку, — сказал Уиллис.

— Слушай, я же из кожи лез вон, чтобы раскопать для тебя этого Дома.

— Кстати, чуть не забыл, — сказал Уиллис.

— Да?

— Прогони свою дочку.

— Кого-кого?

— Я имею в виду ту самую девицу. Когда я зайду к тебе в следующий раз, чтобы духу ее не было!

— Это еще почему?

— Я тут подумал и решил, что мне это не нравится.

— Я уже дважды ее выставлял, — сообщил Доннер. — Но она оба раза возвращалась.

— Тогда, может, ты купишь ей на эту десятку билет домой в Джорджию?

— Запросто. И еще десятку пожертвую Армии спасения, — ехидно отозвался Доннер.

— Короче, чтоб ее больше не было!

— С каких это пор ты стал таким моралистом?

— Минуту назад.

— Я думал, ты деловой человек.

— Правильно думал. Давай договоримся: ты прогоняешь эту девицу, а я забываю все, что знаю о тебе сейчас и что узнаю потом.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно. Я не хочу, чтобы она жила у тебя. Если я еще раз застану ее в твоем доме, то поступлю с тобой по закону.

— И потеряешь ценного работника.

— Что поделаешь, — вздохнул Уиллис. — Придется стиснуть зубы и обойтись без тебя.

— Иной раз я сам себе удивляюсь: зачем я помогаю таким, как ты? — вздохнул Доннер.

— Когда у меня будет свободная минутка, я тебе растолкую, — пообещал Уиллис. — Ну как, договорились?

— Ладно. С тебя полтинник.

— Я сказал — десятка!

— Ну хотя бы двадцать.

— За такую ерунду?

— Но это же след.

— И не более того.

— Ну и что? Такие сведения стоят четвертной, не меньше.

— Ладно, получишь пятнадцать, так уж и быть, — сказал Уиллис и повесил трубку.

И сейчас же опять зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок, Уиллис слушает.

— Хэл, это Арти, из школы.

— Слушаю.

— Пять минут назад Ла Бреска позвонил матери.

— Они говорили по-итальянски?

— По-английски. Он сказал ей, что ждет звонка от Доминика Ди Филиппи. Похоже, это наш клиент, а?

— Похоже, — сказал Уиллис.

— Он велел передать Ди Филиппи, что встретится с ним в обеденный перерыв на углу Соборной и Седьмой.

— Ди Филиппи еще не звонил?

— Нет. Они говорили минут пять назад.

— Отлично. Когда, говоришь, они должны встретиться?

— В половине первого.

— На углу Соборной и Седьмой?

— Именно, — сказал Браун.

— Мы пошлем туда человека.

— Я еще позвоню, — сказал Браун. — У меня ведь есть второй клиент.

Он перезвонил через пять минут.

— Звонил Ди Филиппи, — сообщил он. — Миссис Ла Бреска передала ему то, что просил сын. Ну что, нашли наконец кого искали?

— Очень может быть, — сказал Уиллис.

* * *

Мейер и Клинг сидели в «крайслере» на Соборной улице и наблюдали, как Тони Ла Бреска топчется у автобусной остановки. Часы на соборе показывали 12.20. Ла Бреска пришел раньше и явно нервничал. Он ходил взад и вперед по тротуару и поглядывал то на соборные часы, то на свои.

— Историческая встреча, — усмехнулся Клинг.

— Совещание на высшем уровне, — сказал Мейер.

— Точно. Ла Бреска скажет Дому, что решено поделить добычу на троих. А пока Калуччи обдумает, утопить его в реке или нет.

— Убежден, что старину Дома закатают в асфальт. Готов побиться об заклад.

Часы на соборе пробили половину. Площадь наполнилась звоном. Некоторые прохожие поглядывали на колокольню. Но большинство, подняв воротники, спешили дальше.

— Что-то Дом запаздывает, — сказал Мейер.

— Полюбуйся на Тони, — отозвался Клинг. — С ним сейчас случится припадок.

— Это точно, — усмехнулся Мейер.

В машине была включена печка — тепло, уютно, хотелось подремать. Он не завидовал Ла Бреске, топтавшемуся на перекрестке, продуваемом всеми ветрами.

— Как будем действовать? — осведомился Клинг.

— Когда встреча в верхах закончится, беремся за Дома.

— А почему бы не взять обоих?

— Что же мы им предъявим?

— Нам стало известно, что Ла Бреска что-то задумал. Сговор с преступными намерениями, статья пятьсот восьмидесятая.

— Разве это повод для ареста? Я бы проследил за ними и взял тепленькими на месте преступления.

— Если он связан с Глухим, — сказал Клинг, — то уже совершил два преступления. Причем тяжких.

— Если бы да кабы…

— Думаешь, он не знает Глухого?

— Боюсь, что нет.

— Я в этом не уверен, — сказал Клинг.

— Может, Дом внесет ясность?

— Если придет.

— Который час?

— Без двадцати.

Они продолжали следить за Ла Бреской. Тот расхаживал взад и вперед, заметно нервничал, похлопывая себя по бокам, чтобы согреться. На нем была та же бежевая куртка, в которой он приходил за банкой в Гровер-парк, тот же зеленый шарф и те же ботинки.

— Смотри! — шепнул вдруг Мейер.

— Что такое?

— Машина на той стороне. Подъезжает к тротуару.

— Ну и что?

— Это тот самый черный «бьюик», Берт. А в нем блондинка.

Мейер завел мотор. Ла Бреска заметил «бьюик» и быстро зашагал к нему. Детективы отчетливо видели, как взметнулась грива блондинки, когда она наклонилась открыть дверцу Ла Бреске. Тот сел в машину. «Бьюик» тронулся с места.

— Что будем делать? — спросил Клинг.

— Едем за ними.

— А Дом?

— Может, красотка как раз везет Ла Бреску к Дому?

— А если нет?

— Что мы теряем? — спросил в свою очередь Мейер.

— Мы можем потерять Дома.

— Слава богу, они не пошли пешком, — вздохнул Мейер, и «крайслер» двинулся в путь.

Они ехали по старой части города. Узкие улицы, дома, прижавшиеся друг к другу, пешеходы, переходившие дорогу где вздумается. Не обращая внимания на красный свет, они лавировали между машинами.

— Вот бы их всех оштрафовать! — сладострастно шептал Мейер.

— Не упусти «бьюик», — отозвался Клинг.

— Я что, новичок?

— А кто упустил его на прошлой неделе?

— Но тогда я был на своих двоих.

— Они поворачивают налево!

— Вижу.

«Бьюик» повернул налево и выехал на широкую магистраль вдоль реки Дике. Река была скована льдом от берега до берега — событие, зарегистрированное до этого в городских анналах лишь дважды. Лишенная обычной пароходной суеты, она тянулась до Калмз-пойнта — плоская, словно канзасская прерия, ледяная лента под снежным покрывалом. По реке гулял ветер, деревья по обе стороны проспекта гнулись под напором его бешеных атак. Даже тяжелому «бьюику» приходилось несладко. Он мчался навстречу урагану, слегка виляя на заснеженной мостовой, но блондинка крепко держала руль. Наконец машина остановилась у обочины. Если не считать воя ветра, на проспекте было очень тихо. Словно гигантские безголовые птицы, в воздухе парили газеты. На середину проезжей части с грохотом выкатился мусорный бак.

Остановив машину за квартал от «бьюика», Мейер и Клинг пристально следили за черным автомобилем. Ветер выл так, что рации не было слышно. Клингу пришлось прибавить громкость.

— Что теперь делать? — спросил он.

— Ждать, — сказал Мейер.

— Когда они кончат беседовать, будем брать девицу? — спросил Клинг.

— Да.

— Думаешь, она что-нибудь знает?

— Надеюсь, да.

— А я в этом не уверен. Ведь Калуччи говорил, что делить надо пополам. Если бы она была с ними заодно…

— Может, это подруга Дома?

— И он прислал ее вместо себя?

— Да. Вдруг старина Дом заподозрил, что его хотят убрать? Вот он и отправил свою подружку, а сам сидит где-нибудь в тихом месте и играет на ритм-гитаре.

— Вполне возможно, — согласился Клинг.

— Еще бы.

— Но тогда возможно все что угодно.

— Это ты правильно говоришь, — сказал Мейер.

— Смотри, — перебил его Клинг, — Ла Бреска вылезает из машины.

— Быстро они договорились! Давай займемся девицей.

Ла Бреска двинулся по проспекту. Детективы вылезли из машины. Очередной порыв ветра чуть не свалил их с ног. Они втянули головы в плечи и припустили к «бьюику», опасаясь, что блондинка вот-вот отъедет. Им очень не хотелось гоняться за ней по всему городу. Мейер услышал, как заурчал мотор.

— Быстрей! — крикнул он Клингу, и они закончили дистанцию спуртом, который сделал бы честь любому спринтеру. Мейер подбежал со стороны тротуара. Клинг распахнул дверь водителя.

Блондинка за рулем была в брюках и короткой серой куртке. Когда Клинг стал дергать дверцу, девица повернулась к нему и он с удивлением увидел мужское лицо без малейшего намека на косметику, а потом и вовсе опешил, разглядев у нее трехдневную щетину на щеках и подбородке.

Мейер глянул на девицу и сказал:

— Мистер Доминик Ди Филиппи, если не ошибаюсь?

* * *

Доминик Ди Филиппи очень гордился своими длинными белокурыми локонами.

В дежурной комнате следственного отдела он принялся любовно их расчесывать. Попутно он объяснил сыщикам, что, коль ты играешь в группе, у тебя должен быть свой образ. Как все настоящие музыканты, он и его партнеры стараются выглядеть экстравагантно. У барабанщика очки, как у Бенджамина Франклина, у ведущего гитариста челка до самых глаз, органист носит красные рубашки и красные носки. Короче, у каждого свой образ. В других группах тоже есть ребята с длинными волосами, но Доминик решил отрастить еще и бороду. Борода обещала быть рыжей, это и придаст его внешности оригинальность.

— А что, собственно, случилось? — спросил Доминик. — Почему меня сюда притащили?

— Ты музыкант? — спросил его Мейер.

— Да.

— Этим и зарабатываешь на жизнь?

— Вообще-то группа возникла недавно.

— Когда именно?

— Три месяца назад.

— Значит, уже играете?

— Конечно.

— Где?

— На прослушиваниях.

— Но деньги вам платят?

— Пока нет, но даже «битлы» начинали с нуля, верно?

— Верно.

— Они сначала выступали в каких-то жалких ливерпульских кабаках, получая по фартингу за вечер.

— Ты хоть знаешь, что такое фартинг?

— Ну, все так говорят.

— Ладно, Дом, давай на время оставим музыку в покое. Поговорим о другом.

— Согласен. Например, почему вы меня сюда приволокли?

— Прочитай ему закон, — сказал Мейеру Клинг.

— Обязательно, — отозвался Мейер и посвятил Ди Филиппи в тайну под названием «Миранда — Эскобедо». Ди Филиппи слушал очень внимательно. Когда Мейер кончил, он тряхнул длинными локонами и сказал:

— Значит, я имею право на адвоката?

— Имеешь.

— Тогда давайте адвоката.

— У тебя есть свой или нам тебе его подыскать?

— У меня есть свой.

* * *

Пока сыщики поджидали адвоката Ди Филиппи, Стив Карелла, перешедший в разряд ходячих больных, решил спуститься на четвертый этаж и проведать патрульного Ричарда Дженеро.

Дженеро сидел на кровати. Одна нога была у него забинтована. Рана заживала хорошо. Визит Кареллы его приятно удивил.

— Какая честь! — воскликнул он. — Я серьезно. Честное слово, я рад, что ты зашел ко мне.

— Как поживаешь, Дженеро? — спросил Карелла.

— Ничего. Нога вот побаливает. Я и не думал, что это может быть так больно. В кино все время в кого-то стреляют, они падают, и все. Никак не скажешь, что им больно.

— Но это действительно больно, — сказал Карелла и улыбнулся. Он присел на край кровати. — Да у тебя тут, оказывается, телевизор.

— Это моего соседа, — прошептал Дженеро. — Но он никогда его не смотрит. Он либо спит, либо лежит и стонет. Признаться, я не уверен, что он выкарабкается.

— А что с ним?

— Не знаю. Вокруг него все время крутятся медсестры, дают таблетки, делают уколы. Просто столпотворение какое-то, как на вокзале.

— Так это же хорошо! — возразил Карелла.

— В каком смысле?

— Если сестры все время крутятся.

— Это верно, — согласился Дженеро. — Среди них есть очень даже ничего.

— Как это тебя угораздило? — спросил Карелла, кивнув на забинтованную ногу Дженеро.

— Ты не знаешь?

— Я только слышал, что тебя ранило.

— Ранило… — сказал Дженеро и запнулся. — В общем, мы преследовали того типа. Когда он приблизился ко мне, я вытащил револьвер, хотел сделать предупредительный выстрел… — Он снова замолчал. — Так всё и получилось.

— Не повезло, — сказал Карелла.

— Всякое бывает, — отозвался Дженеро. — Раз уж решил стать полицейским, надо быть готовым ко всему.

— Конечно.

— Надо же — как тебя отделали. Значит, вот как оно бывает.

— Что бывает?

— Ну то, что детективы попадают в переделки чаще, чем патрульные. Я имею в виду патрульных, которые с прохладцей относятся к своей работе. Такие ведь не станут рисковать собой, чтобы задержать опасного преступника. Верно я говорю?

Карелла улыбнулся.

— Ты со мной не согласен? — гнул свое Дженеро.

— Все начинают с патрульной службы, — уклончиво ответил Карелла.

— Так-то оно так. Но неужели ты думаешь, что патрульный — это человек, который только и может регулировать движение, помогать детишкам переходить улицу или регистрировать мелкие уличные происшествия? По-твоему, разве патрульный не способен рисковать жизнью?

— Я знаю, что иногда патрульные погибают при исполнении служебных обязанностей, — ответил Карелла.

— Вот-вот. Я просто хочу сказать, что и среди патрульных есть люди, готовые рисковать жизнью.

— Ты имеешь в виду себя?

— Вообще-то, да…

Возникла пауза.

— Нога, конечно, болит, — сказал наконец Дженеро. — Но все равно хочется поскорее выйти отсюда. Служба не ждет.

— Ты не особенно торопись, — посоветовал Карелла.

— А ты когда выписываешься?

— Вроде завтра.

— Как себя чувствуешь?

— Все в порядке.

— Они тебе ребра сломали?

— Три штуки.

— И нос?

— Точно.

— Плохо, — вздохнул Дженеро. — Но ты же детектив.

— Детектив, — согласился Карелла.

— На днях дежурил в вашем отделе, — сказал Дженеро. — Замещал ребят, когда они ходили навещать тебя. Это было еще до перестрелки. До того, как меня ранило.

— Как тебе понравился наш бедлам? — спросил Карелла…

— По-моему, я справился, — сказал Дженеро. — Конечно, многого я еще не знаю, но со временем это придет.

— Обязательно.

— У меня был довольно долгий разговор с Сэмом Гроссманом.

— Сэм хороший парень.

— Да. Мы с ним говорили о записках, которые присылал вымогатель. Сэм хороший парень.

— Очень даже.

— Ну, а потом заявился тип с новой запиской, и я задержал его до прихода остальных. Вроде я сделал все, как положено.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Карелла.

— Раз уж ты выбрал профессию полицейского, и выбрал ее на всю жизнь, надо делать дело как следует.

— Еще бы, — сказал Карелла.

Он поднялся с кровати — его лицо исказилось гримасой боли и сказал:

— Я зашел узнать, как твое здоровье.

— Все в порядке. Спасибо, что заглянул.

— Ну, пока.

Карелла двинулся к двери.

— Выйдешь на работу, — сказал Дженеро, — передавай всем привет.

Карелла удивленно посмотрел на него, а Дженеро пояснил:

— Коттону, Хэлу, Мейеру, Берту. Всем, с кем мы брали того типа.

— Передам.

— Еще раз спасибо, что зашел.

— Не за что.

— Стив… — начал было Дженеро, но Карелла уже вышел из палаты.

* * *

Адвоката Ди Филиппи звали Ирвинг Баум.

В следственный отдел ворвался запыхавшийся человек и первым делом спросил, сообщили ли его клиенту о его правах. Удостоверившись, что закон не нарушен, адвокат кивнул, снял коричневую шляпу, толстое коричневое пальто и положил на стол Мейера. После этого он поинтересовался, что случилось. Баум был приятный седоусый человек с карими глазами, сочувствующим взглядом и привычкой кивать головой как бы в знак согласия с собеседником. Мейер Мейер сообщил, что полиция вовсе не собирается привлекать его клиента к ответственности — их интересует только информация. Баум не возражал, чтобы его клиент оказал полиции посильную помощь. Кивнув Ди Филиппи, он сказал:

— Давайте, Доминик, отвечайте на вопросы.

— Хорошо, мистер Баум, — отозвался тот.

— Ваше полное имя и адрес? — спросил Мейер.

— Доминик Америко Ди Филиппи, Норт-Андерсон-стрит триста шестьдесят пять, Риверхед.

— Род занятий?

— Я уже говорил. Музыкант.

— Прошу прощения, — вмешался Баум. — Разве вы уже допрашивали моего клиента?

— Спокойно, адвокат, — сказал Мейер. — Мы только поинтересовались, как он зарабатывает на жизнь.

— Да? — отозвался Баум и склонил голову набок, словно размышляя, имело ли место вопиющее нарушение закона или нет. — Прошу вас, Доминик, продолжайте, — сказал он наконец.

— Возраст? — спросил Мейер.

— Двадцать восемь.

— Семейное положение?

— Холост.

— Родственники есть?

— Прошу прощения, — снова подал голос Баум. — Если вас интересует только информация, к чему все эти вопросы?

— Мистер Баум, — ответил Уиллис, — вы юрист и находитесь с вашим клиентом. Он не сказал ничего, что могло бы дать повод отправить его за решетку. По крайней мере, пока.

— Так положено, — сказал Мейер. — Вы прекрасно это знаете.

— Хорошо, продолжайте, — уступил Баум.

— Родственники есть? — повторил Мейер.

— Да, отец. Анджело Ди Филиппи.

— Его профессия?

— Каменщик.

— В наши дни это большая редкость, — сказал Мейер.

— Да.

— Дом, — вступил Уиллис, — в каких ты отношениях с Тони Ла Бреской?

— Он мой приятель.

— Зачем вы с ним сегодня встречались?

— Просто так. Мы же дружим.

— Встреча была короткой, — сказал Уиллис.

— Ну и что?

— Вы всегда ездите через весь город, чтобы поболтать пять минут?

— Мы же приятели.

— О чем вы сегодня говорили?

— О музыке.

— Точнее.

— У него женится двоюродный брат. Вот он и интересовался нашей группой.

— Что ты ему сказал?

— Сказал, что мы готовы играть.

— А когда свадьба?

— В июне.

— Когда именно?

— Точно не знаю.

— Тогда откуда же ты знаешь, что вы сможете там играть?

— У нас на июнь ничего не запланировано, почему бы и не сыграть?

— Ты администратор группы?

— Нет.

— Почему же Ла Бреска обратился именно к тебе?

— Потому что мы приятели и о группе он знает от меня.

— Значит, речь шла о том, чтобы играть на свадьбе его родственника?

— Да.

— Сколько вы берете за выступление?

— Я сказал, что долларов семьдесят.

— Сколько же приходится на каждого?

— Семьдесят разделить на пять.

— Точнее?

— Значит, семь на пять — один и два в уме, двадцать на пять — четыре. Получается, стало быть, по четырнадцать долларов на человека.

— Ты этого не знал, когда просил семьдесят?

— Почему не знал? Знал!

— Тогда почему делил сейчас?

— Для точности. На всякий случай.

— Итак, ты сказал Ла Бреске, что вы готовы играть и что это будет стоить семьдесят долларов?

— Да. Он сказал, что передаст это своему двоюродному брату, и вылез из машины.

— Больше ни о чем не говорили?

— Больше ни о чем.

— Разве нельзя было обсудить это по телефону?

— Вообще-то можно.

— Что же вам помешало?

— Хотелось повидать Тони, мы же приятели.

— Значит, ты поехал повидаться с Тони через весь город?

— Да.

— Сколько ты просадил на боксе?

— Немного.

— Сколько именно?

— Десятку. Откуда вы об этом знаете?

— А может, пятьдесят?

— Может быть. Не помню. — Ди Филиппи обернулся к Бауму: — Откуда они об этом узнали?

— Откуда вам это известно? — спросил сыщиков Баум.

— Если вы ничего не имеете против, — сказал Мейер, — то вопросы будем задавать мы, а если что-то вам покажется не так, вы нам об этом скажете. Разве мы нарушаем закон?

— Пока нет. Просто интересно, к чему вы клоните.

— Скоро узнаете, — обнадежил его Мейер.

— Видите ли, детектив Мейер, мне бы хотелось узнать это сейчас. В противном случае я буду вынужден посоветовать моему клиенту не отвечать на ваши вопросы.

Мейер глубоко вздохнул. Уиллис пожал плечами.

— У нас есть подозрение, что ваш клиент кое-что знает о готовящемся преступлении.

— О каком?

— Если вы позволите его допросить, то мы…

— Сначала вам придется ответить на мой вопрос.

— Видите ли, мистер Баум, — начал Мейер, — мы можем арестовать вашего подопечного по статье пятьсот семидесятой Уголовного кодекса — особый вид недоносительства, связанный с вымогательством.

— Минуточку, молодой человек, — сказал Баум. — Мне бы хотелось услышать об этом подробнее.

— Пожалуйста, сэр. У нас есть сведения, что вашему клиенту обещаны деньги или другие материальные ценности за то, что он согласился молчать о готовящемся противозаконном деянии. Преступление это или правонарушение — все зависит от того, что будет предпринято.

— В чем именно заключается деяние, о котором он согласился умолчать?

— Кроме того, если выяснится, что он входит в состав преступной группы, мы можем арестовать его по статье пятьсот восьмидесятой — участие в преступном сговоре.

— У вас есть достоверные сведения о том, что готовится преступление? — спросил Баум.

— Достаточно достоверные.

— Но вам, я полагаю, известно, что наличие преступного сговора можно констатировать лишь когда, помимо договоренности совершить что-то противоправное, предприняты определенные действия?

— Послушайте, мистер Баум, — перебил его Мейер. — Мы с вами не в суде. Поэтому не стоит заниматься крючкотворством. Мы не будем арестовывать вашего клиента, если он готов ответить на наши вопросы.

— Надеюсь, это не угроза? — осведомился Баум.

— Господи! — вздохнул Мейер. — Нам стало известно, что некто Энтони Ла Бреска и Питер Калуччи пятнадцатого марта сего года собираются совершить противоправные действия, а ваш клиент знает, что именно. Он пригрозил им рассказать обо всем полиции и потребовал с них деньги. Мы не собираемся привлекать Ла Бреску и Калуччи к ответственности по обвинению в преступном сговоре. Вы правильно заметили, что для этого нужно еще и противоправное деяние, иначе нас в суде поднимут на смех. К тому же речь может идти о пустяковом проступке. Но если они задумали убийство, похищение, продажу наркотиков, поджог или вымогательство и уже что-то предприняли, каждый из них может быть обвинен в тяжком преступлении. Вы, наверно, знаете о гибели двух крупных чиновников муниципалитета? Не исключено, что Ла Бреска и Калуччи к этому причастны. Не исключено также, что их преступные замыслы связаны с вымогательством, убийством или тем и другим вместе, а это уже преступление. Вы должны понять, что нас интересует не ваш клиент сам по себе, а готовящееся преступление, которое мы хотели бы предот-вратить. Поэтому мы вас просим не заниматься казуистикой, а помочь нам.

— По-моему, он прекрасно вам помогает, — сказал Баум.

— А по-моему, он просто врет, — возразил Мейер.

— Мистер Баум, не могли бы мы…

— Вам все-таки имело бы смысл предъявить мистеру Ди Филиппи конкретные обвинения. Суд решит, виновен он или нет.

— А тем временем его дружки совершат преступление, так?

— Меня не интересуют его дружки, — сказал адвокат. — Я бы рекомендовал моему клиенту воздержаться от показаний в соответствии с гарантированными ему…

— Большое спасибо, мистер Баум.

— Вы собираетесь его арестовать?

— Да.

— По какой статье?

— По статье пятьсот семидесятой.

— Надеюсь, его судьба будет решена без проволочек, — сказал Баум. — Он и так находится у вас слишком долго. А вы, наверно, знаете..

— Мы все прекрасно знаем, мистер Баум. Забери его, Хэл. И оформи арест как положено.

— Подождите! — вмешался Ди Филиппи.

— Я советую вам подчиниться, — сказал Баум. — Ни о чем не беспокойтесь. До судебного разбирательства я свяжусь с поручителем, и вас выпустят под залог.

— Подождите минутку! — воскликнул Ди Филиппи. — А что, если те двое…

— Доминик! Я очень рекомендую вам помолчать!

— Помолчать? А сколько мне могут впаять за это самое недоносительство?

— Это зависит от того, что они задумали, — сказал Мейер.

— Доминик!

— Если они совершат преступление, которое карается смертной казнью или пожизненным заключением, ты получишь пять лет. Если они…

— А как насчет ограбления…

— Доминик! Как ваш адвокат, я еще раз решительно советую вам…

— Они задумали ограбление? — спросил Мейер.

— Вы мне не ответили.

— Если они совершат ограбление, а ты возьмешь у них деньги за недоносительство, то угодишь за решетку на три года.

— Дела! — сказал Ди Филиппи.

— Будешь отвечать на вопросы?

— А вы меня отпустите?

— Доминик, вы не обязаны…

— А вы хотите угодить в тюрягу на три года? — обернулся к Бауму его подопечный.

— У них нет оснований для…

— Черта с два! Откуда они узнали, что ограбление назначено на пятнадцатое марта? Как им это стало известно? Сорока на хвосте принесла?

— Мы с тобой играем в открытую, Доминик, — сказал Уиллис. — Ты уж нам поверь, мы бы не стали с тобой так откровенничать, если бы это дело было менее серьезным. Выбирай: либо ты помогаешь нам, либо мы тебя арестовываем и твою судьбу будет решать суд. Но так или иначе, факт ареста и привлечения к суду испортит тебе биографию. Впрочем, решай сам.

— Это давление! — воскликнул адвокат.

— Такова жизнь, — заметил Уиллис.

— Я расскажу вам все, что знаю, — пообещал Ди Филиппи.

Знал он немало и выложил все.

Он сообщил, что в пятницу, на восемь вечера, намечено ограбление хозяина швейного ателье на Калвер-авеню. Причина, по которой они выбрали этот день и час, заключалась в том, что по пятницам хозяин Джон Марио Виченцо забирал недельную выручку и уносил ее домой в маленьком металлическом ящике. В субботу утром его супруга Лаура относила ее в Попечительский банк. Это был единственный банк, работавший в субботу. Правда, до обеда, потому что банковские служащие тоже терпеть не могут работать по выходным.

Джон Марио Виченцо, или Джон Портной, как звали его местные жители, был семидесятилетним стариком, а значит, мог оказаться легкой добычей. По словам Ди Филиппи, улов обещал быть богатым и всем хватило бы с лихвой, даже если поделить на троих. Ла Бреска и Калуччи собирались войти в ателье без десяти восемь — как раз перед тем, как Джон Портной обычно опускал жалюзи на витрине. Вместо него это должен был сделать Ла Бреска, а Калуччи под дулом револьвера отведет хозяина в заднюю комнату и свяжет по рукам и ногам. Затем налетчики собирались забрать всю недельную выручку и отчалить. Жизнь Джона Портного зависела от того, как он поведет себя в этой ситуации.

Ди Филиппи объяснил, что все это он случайно услышал как-то вечером в пиццерии на Южной Третьей улице. Ла Бреска и Калуччи сидели за соседним столиком и так увлеклись беседой, что заговорили слишком громко. Сначала Ди Филиппи возмутился — два итальянца собираются ограбить третьего, — но затем он подумал: какого черта! Его дело сторона, и вообще он никогда не был стукачом. Но это произошло еще до того злополучного боксерского поединка, на котором он проиграл деньги. Размышляя, где бы разжиться наличностью, он вспомнил о подслушанном разговоре и решил погреть на этом руки, надеясь, что ребята не станут особенно упрямиться, потому что добыча ожидалась приличной и всем досталось бы по хорошему куску.

— Сколько же вы предполагали взять? — поинтересовался Уиллис.

— Страшное дело! — воскликнул Ди Филиппи, закатывая глаза. — Долларов четыреста, а то и больше!

Глава 11

Среда оказалась богатой событиями.

Во-первых, кто-то похитил из дежурной комнаты следственного отдела пишущую машинку, шесть шариковых ручек, электрический вентилятор, термос, жестянку трубочного табака и четыре куска мыла.

Никто не понимал, как это могло случиться. Даже Стив Карелла. Он выписался из больницы и теперь ходил заклеенный пластырем. Кто-то сказал, что, если Карелла еще не оправился, ему и следует заняться разгадкой таинственной кражи. Но лейтенант Бернс рассудил иначе и поручил Карелле и Уиллису устроить засаду в ателье. Ровно в полдень сыщики отправились через весь город к Джону Портному.

Но до этого произошло много всяких событий. Среда оказалась насыщенным днем.

В восемь утра патрульный, совершавший обход, в одном из подъездов наткнулся на покойника. Беднягу кто-то подпалил. Это означало, что «пожарники» снова взялись за свое и нужно было что-то срочно предпринимать, пока они не уничтожили всех городских бродяг. Клинг, который принял сообщение по телефону, велел патрульному оставаться на месте до приезда санитарной машины. Патрульный сказал, что в подъезде, да и по всей улице страшно воняет паленым мясом, но Клинг, посочувствовав, объяснил, что снять его с поста может только капитан Фрик.

В 9.15 появилась сумасшедшая Сейди и сообщила, что накануне вечером ее пытался обесчестить сексуальный маньяк. Сумасшедшей Сейди было семьдесят восемь лет, и все эти годы она ревностно оберегала свою девственность. По средам эта беззубая, сморщенная карга сообщала детективам 87-го участка лично или по телефону, что накануне в ее спальню ворвался мужчина, он попытался сорвать с нее рубашку и изнасиловать. Впервые Сейди поведала о покушении на ее невинность четыре года назад, и полицейские решили, что в их родном участке появился новый Джек-потрошитель. Делу был дан ход, и детектив Энди Паркер провел не одну ночь в ее квартире. Но в следующую среду Сейди опять пожаловала в участок, чтобы сообщить о новой выходке маньяка, хотя накануне Паркер, не смыкая глаз, всю ночь дежурил в ее кухне. Местные остряки решили, что Энди и есть неуловимый маньяк, но сам сыщик не видел в этом ничего смешного. Всем стало ясно, что Сейди рехнулась и теперь будет регулярно развлекать детективов подобными байками. Никто и не предполагал, что жалобы будут поступать аккуратно по средам и воображение Сейди окажется столь же убогим, как мебель в дежурной комнате следственного отдела. Насильник всегда был высоким и смуглым, похожим на Рудольфа Валентино, в черном плаще, накинутом на фрак, белой рубашке, черном галстуке-бабочке и лакированных туфлях. Ширинка брюк застегивалась на пять пуговиц. Маньяк медленно расстегивал брюки, предупредив Сейди, что, если она пикнет, ей несдобровать. Сейди же следила за ним с неизменным ужасом и, когда он извлекал свой «предмет», истошно кричала. Тогда маньяк обращался в бегство. Словно Дуглас Фэрбенкс, он прыгал на пожарную лестницу и спускался на задний двор.

Сегодняшний рассказ был точной копией того, что Сейди сообщала сыщикам 87-го участка каждую неделю. Уиллис заверил ее, что все будет сделано и злодей понесет заслуженную кару. Сумасшедшая Сейди покинула участок довольная, с явным нетерпением ожидая следующей среды.

В 9.45 появилась женщина и заявила о пропаже мужа. Это была симпатичная брюнетка лет тридцати пяти, в зеленом пальто под стать ее ирландским глазам и с морозным румянцем на щеках. Несмотря на пропажу супруга, она излучала жизненную энергию. Расспросив красотку, Мейер установил, что пропавший супругом не являлся, а был мужем лучшей подруги, что жила рядом на Эйнсли-авеню. Затем она рассказала, что в течение последних трех лет и четырех месяцев у нее и мужа лучшей подруги была «связь». Они нежно любили друг друга и ни разу за это время не поссорились. Но вчера вечером, когда подруга пошла в церковь, муж и зелено-глазая красотка страшно повздорили: он хотел «сделать это» (ее выражение) на диване в собственной гостиной, хотя в соседней комнате спали четверо его детей. Она наотрез отказалась («это же неприлично!»), а он, надев пальто и шляпу, ушел и до сих пор не вернулся. Лучшая подруга решила, что муж загулял (судя по всему, он любил хлебнуть лишнего), но зеленоглазая красотка корила себя на чем свет стоит: он ушел явно из-за нее, и знай она, что так получится, конечно, уступила бы ему («вы ведь знаете мужчин!»).

— Знаю, — сказал Мейер.

Поскольку лучшая подруга не собиралась обращаться в полицию, красотка решила сделать это сама — вдруг, отчаявшись, он наложит на себя руки. Она просила блюстителей порядка поскорей отыскать его и вернуть в лоно семьи («вы ведь знаете мужчин!»).

— Знаю, — повторил Мейер.

Он записал взволнованный рассказ посетительницы и попытался вспомнить, не пробовал ли сам соблазнить Сару на диване в гостиной, пока за стеной спали дети. Оказалось, что не пробовал. Решив сегодня же вечером наверстать упущенное, он сообщил зеленоглазой красотке, что полиция сделает все, чтобы муж ее лучшей подруги отыскался, хотя, скорее всего, он в полном порядке и просто решил провести вечерок в теплой компании.

Красотка сказала, что именно этого она и боится.

В ответ Мейер только хмыкнул.

Когда женщина ушла, Мейер положил листок в папку, решив до поры до времени не тревожить бюро розыска. Он принялся было печатать отчет о краже со взломом, но в отдел ворвался Энди Паркер, волоча за собой карманника Льюиса. Паркер умирал со смеху, Льюис выглядел мрачнее тучи. Это был высокий детина с голубыми глазками, редкими песочными волосами и синеватыми щеками. На нем была бурая шинель и коричневые кожаные перчатки. Под мышкой он держал зонтик.

— Только полюбуйтесь, кого я привел, — еле выговорил Паркер и снова захохотал.

— Эка невидаль! — фыркнул Мейер. — Здорово, Льюис, как делишки?

Тот мрачно покосился на него и промолчал.

— Лучший карманник района! — давясь от смеха, сказал Паркер. — Угадайте, что он отмочил.

— Лучше ты расскажи, — попросил Карелла.

— Стою на углу возле закусочной «Джерри». Знаете такую?

— Знаем. И что же?

— Стою спиной к двери. Знаете, что было дальше?

— Ну?

— Чувствую, кто-то лезет в мой карман. Одной рукой хватаю негодяя, другой выхватываю револьвер, оборачиваюсь — и кого же я вижу?

— Кого?

— Льюиса! — сквозь смех выдавил из себя Паркер. — Лучший карманник района решил обокрасть детектива!

— Ошибся, — буркнул Льюис и снова погрузился в угрюмое молчание.

— Ты сильно ошибся, дружище, — проговорил Паркер.

— Не узнал со спины.

— Теперь, дружище, ты отдохнешь за решеткой, — сказал Паркер. — Пойду оформлю его, пока он не спер бумажник у Мейера.

— Ничего смешного в этом нет, — уходя заявил Льюис.

— А по-моему, очень смешно, — бросил ему вслед Мейер.

В этот момент на пороге следственного отдела появился человек и на плохом английском спросил, не говорит ли тут кто-нибудь по-итальянски. Карелла сказал, что он говорит по-итальянски, и пригласил человека к своему столу. Тот поблагодарил, сел, пристроил шляпу на коленях и приступил к своей истории. Оказалось, что кто-то подбрасывает мусор в его автомобиль.

— Rifiuti?[6] — спросил Карелла.

— Si, rifiuti, — подтвердил человек.

По его словам, кто-то всю неделю по ночам регулярно открывал его машину и высыпал мусор на переднее сиденье. Какой мусор? Пустые консервные банки, остатки еды, яблочную кожуру, кофейную гущу… И прямо на переднее сиденье.

— Perche non lo chiude a chiave?[7] — спросил Карелла. Человек пояснил, что запирает машину на ночь, но это не помогает, потому что quello porco[8] сломала боковое окошко и теперь спокойно отпирает дверцу изнутри, чтобы делать свое грязное дело. Поэтому не имеет значения, запирает он машину на ночь или нет: негодяй приспособил его машину под мусорный бак, отчего та стала уже вонять.

Карелла спросил, не подозревает ли он кого-нибудь?

— Нет, — ответил человек. — Я не знаю никого, кто был бы способен на подобную гадость.

— Может, кто-нибудь затаил на вас злобу? — спросил Карелла.

— Это исключено, — ответил человек. — Меня все любят и уважают.

— Что ж, — кивнул Карелла, — мы пришлем нашего сотрудника.

— Per piacere[9], — сказал человек, пожал Карелле руку и, надев шляпу, удалился.

Было 10.33.

В 10.35 Мейер позвонил Раулю Шабриеру, минуты три проговорил с очаровательной Бернис, и она соединила его с заместителем прокурора.

— Привет, Ролли, — сказал Мейер. — Что-нибудь выяснил?

— Насчет чего?

— Насчет книги.

— Ах да!

— Забыл, — мрачно констатировал Мейер.

— Послушай, — сказал Шабриер, — тебе никогда не приходилось заниматься двумя делами одновременно?

— Никогда в жизни.

— Поверь мне, это нелегко. По одному делу я изучаю юридическую литературу, по другому составляю заключение. А ты хочешь, чтобы я занимался еще каким-то романом.

— Ну что ж, в таком случае… — начал Мейер.

— Знаю, знаю, — перебил его Шабриер. — Я обещал.

— Если ты не можешь…

— Я все сделаю. Обещаю тебе, Мейер. Я никогда не нарушаю обещаний. Как называется эта книга?

— "Мейер Мейер", — сказал Мейер.

— Ну конечно! «Мейер Мейер». Я с ней сейчас же разберусь. И сразу позвоню тебе. Бернис! — крикнул он. — Запиши, что я должен позвонить Мейеру.

— Когда позвонишь? — спросил Мейер.

Было 10.39.

* * *

Без пяти одиннадцать высокий блондин со слуховым аппаратом и картонной коробкой в руках вошел в почтовое отделение на Хай-стрит. Он подошел к окошечку и протянул служащему картонку. В ней было сто запечатанных конвертов с марками.

— Это все городская корреспонденция? — спросил служащий.

— Да.

— Марки на всех конвертах?

— Да.

— Отлично, — сказал служащий и высыпал содержимое коробки на стол. Глухой ждал. В 11.00 служащий стал штемпелевать конверты.

Когда Глухой вернулся, Рошель встретила его у дверей.

— Отправил свои бумажонки? — спросила она.

— Отправил, — ответил Глухой и улыбнулся.

* * *

Джон Портной был непреклонен.

— Никаких полицейских в моем ателье! — заявил он безапелляционным тоном.

Карелла подробно объяснил, что полиции стало известно о готовящемся нападении на его ателье. И хотя это должно было случиться вечером в пятницу, лейтенант решил оставить двух детективов в задней комнате ателье с сегодняшнего вечера — вдруг преступники изменят план. Карелла уверял Джона Портного, что он и его напарник будут сидеть за портьерой тихо как мыши и начнут действовать, только если нападут грабители.

«Lei ё pazzo!» — сказал Джон Портной, что по-итальянски означало «Вы сошли с ума!». После этого Карелла перешел на итальянский, который хорошо знал в детстве, но в последние годы слегка подзабыл из-за отсутствия практики. Возможность поболтать по-итальянски ему выпадала нечасто. Например, когда пришел владелец машины, в которую кто-то подбрасывал мусор, или теперь, когда их послали охранять ателье. То, что Карелла знал итальянский, произвело на Джона Портного благоприятное впечатление, и он сменил гнев на милость.

Однажды Джон Портной написал письмо в редакцию популярного телесериала. Он пожаловался, что многие итальянцы в нем выставлены мошенниками, и сообщил, что в его семье семьдесят четыре человека, все они живут в Соединенных Штатах, причем большую часть жизни провели в этом городе, но среди них нет ни одного, кто хоть раз нарушил бы закон. Все они честные труженики. Джон Портной получил ответ, в котором говорилось, что в сериале не все мошенники — итальянцы, среди отрицательных персонажей есть и ирландцы, и евреи. Это не убедило Джона Портного. Он прекрасно понимал разницу между утверждениями: не все итальянцы — мошенники и не все мошенники — итальянцы. Поэтому Джон обрадовался, что один из детективов, расположившихся за портьерой в задней комнате, был итальянцем. К сожалению, второй, коротыш, был кем угодно, только не итальянцем.

Дела у Джона Портного шли неплохо, хотя Карелла сомневался, что его недельная выручка достигает четырехсот долларов, как предполагали Калуччи и Ла Бреска. Карелла не мог взять в толк, почему эта парочка решила пойти на такой риск: провал сулил им срок от десяти до тридцати лет. Столько дают за ограбление первой степени. Даже если они получат минимальный срок и через три с половиной года будут помилованы, то их прибыль составит около ста пятнадцати долларов — жалкие крохи для уважающего себя профессионала.

Нет, он никогда не поймет психологии преступника.

Он решительно не понимал Глухого.

Риск Глухого граничил с безумием игрока: да, на одной чаше весов лежало пятьдесят тысяч, но на другой — пожизненное заключение. Неужели этот умный и хитрый человек не соображал, что городские власти не принесут ему пятидесяти тысяч на блюдечке? Шансы на успех были мизерны, это подтвердит любой специалист. Но возможно, Глухому нужны были не деньги, а смерть заместителя мэра и смотрителя парков. Зачем? Кем бы ни был Глухой, убивал он отнюдь не ради развлечения. Это был холодный расчетливый делец, а такие не рискуют без уверенности получить прибыль. Сначала Глухой запросил пять тысяч, не получил их и совершил убийство. Затем потребовал пятьдесят тысяч, прекрасно зная, что ему опять откажут, — и снова совершил убийство. Потом он поведал газетчикам о своих неудачах и затаился.

В чем же смысл его игры?

Скоро все станет ясно, в этом Карелла не сомневался.

А пока он сидел в задней комнате ателье Джона Портного и прикидывал, сколько у такого хозяина может получать гладильщик.

Глава 12

Мистеру Карлу Валеру

Маршалл-авеню, 1121,

Айсола

Дорогой мистер Валер!

Если вы решите, что это письмо шутка, — вы погибнете. Вот факты. Изучите их внимательно. Это может спасти вам жизнь.

1. Смотритель парков Каупер не внял нашему предупреждению и погиб.

2. Заместитель мэра Скэнлон тоже не внял нашему предупреждению и тоже погиб.

3. Теперь настал черед мэра Дж. М.В. Он погибнет в пятницу вечером.

Вы хотите знать, какое отношение все это имеет к вам?

1. Это письмо — предупреждение. Первое и последнее. Других не будет.

2. Снимите с вашего счета пять тысяч долларов мелкими немечеными купюрами.

3. Ждите звонка на следующей неделе. Тот, кто позвонит, сообщит вам, как, когда и кому вы передадите деньги.

4. Если вы не выполните наших требований, будете убиты. Без предупреждения.

Не питайте напрасных надежд.

Полиция не смогла спасти ни Каупера, ни Скэнлона, хотя знала о готовящихся покушениях. Не спасут они и Дж. М.В. Если вы не заплатите пять тысяч, ваши шансы уцелеть равны нулю.

Готовьте деньги. Очень скоро мы дадим о себе знать.

* * *

В четверг такие письма получили сто человек.

В то утро у Глухого было отличное настроение. Он расхаживал по квартире и насвистывал, в тысячный раз обдумывая детали плана и предвкушая панику, которая поднимется среди богачей в субботу утром.

Сегодня к пяти часам, размышлял он, почти все письма будут доставлены адресатам.

Кто-то, возможно, мельком пробежит текст и, скомкав листок, отправит его в корзину для мусора. Кто-то, менее уравновешенный, позвонит в полицию или явится туда лично, требуя, чтобы его оградили от дерзких посягательств. План хорош, что и говорить. Мэр тоже узнает, что на него готовится покушение.

А завтра вечером мэр будет убит.

Глухой начал готовить план этой операции полгода назад. За это время он узнал кое-что любопытное. Во-первых, он выяснил, что всякий, кто желает знать точное расположение подземных трасс городского водопровода, может обратиться в муниципальный отдел водоснабжения и ознакомиться с нужной документацией. Карты и схемы подземных трасс канализации тоже находились в открытом доступе в отделе коммунального хозяйства. Глухого, однако, не интересовали ни водопровод, ни канализация. Его интересовало электричество. На схемах электроснабжения города стоял гриф «только для служебного пользования». Их хранили в архиве электрической компании «Метрополитен», доступ к ним имели в основном чертежники. Одним из них был Ахмад.

Сначала он передал Глухому схему всех подстанций в районе Нижней Айсолы. Глухого особенно заинтересовал участок под названием «Камерон Флэтс». Именно там, на углу Саут-Меридиэн и Вандерхофа, располагалась резиденция мэра. Подстанция, обслуживающая этот район, была помечена крестиком в кружке и обозначена «Саут-Меридиэн-3». К ней шел кабель высокого напряжения от основной станции. Для того чтобы в пятницу вечером дом мэра оказался без света, этот кабель нужно было повредить.

Потом Ахмад принес подробную схему с расположением кабеля, питающего подстанции. Разыскав подстанцию «Саут-Меридиэн-3», Глухой выяснил, что к ней идет кабель 65СА-3. И тут пригодилась третья схема — длинная-предлинная бумажная лента, схема маршрута подземного кабеля 65СА-3, к которому можно было подобраться через пронумерованные колодцы. Таких колодцев было одиннадцать. Глухой выбрал тот, что находился в полумиле от особняка мэра, и записал его номер: М3860.

Последняя карта, самая важная, содержала точные координаты и схему устройства колодца М3860 на Факсон-драйв. Кабель проходил на глубине двух метров, колодец закрывала тяжелая крышка.

Завтра вечером Ахмад, Бак и Глухой приподнимут крышку, и бомба Бака выведет кабель из строя.

А потом…

А потом наступит самое восхитительное. При этой мысли Глухой не смог сдержать улыбки.

Он отчетливо представлял себе особняк мэра вечером следующего дня. Кругом патрульные и сыщики, которым поручено охранять драгоценную жизнь Дж. М.В. Глухой видел себя за рулем черного седана. Автомобиль подъезжает к тротуару и останавливается напротив погруженного во мрак дома. Фонарик полицейского освещает золотистую надпись "Электрическая компания «Метрополитен». Ахмад уже приладил буквы на обе дверцы машины, причем каждая обошлась в восемь центов, всего 5 долларов 80 центов. Дверцы седана распахиваются, и выходят трое. Двое — в рабочих комбинезонах (6 долларов 95 центов за пару), третий — в форме сержанта полиции, слева на груди жетон и ленточка за отличную службу (форма взята напрокат в театральной мастерской — 10 долларов в день плюс залог 75 долларов), на рукаве желтый шеврон отдела по чрезвычайным ситуациям (шеврон обошелся в 1 доллар 25 центов, куплен в магазине для муниципальных служащих напротив Главного управления полиции).

— Кто такие? — спрашивает полицейский. Фонарик скользит по лицам. Бак в форме сержанта делает шаг вперед.

— Все в порядке, — говорит он. — Я сержант Пирс из отдела по чрезвычайным ситуациям. А это ребята из электрической компании. Они ищут повреждение кабеля.

— Ясно, сержант, — говорит полицейский.

— У вас тут все в порядке? — интересуется Бак.

— Пока да.

— Проверьте их инструменты, — говорит Бак. — Во избежание недоразумений.

— Правильно! — говорит полицейский и снова начинает водить фонариком. Ахмад открывает ящик с инструментами. Там контрольная лампочка, складная линейка, коловорот, четыре отвертки, гаечный ключ, две ножовки, молоток, кусачки, плоскогубцы, изоляционная лента…

— Порядок, — говорит полицейский и поворачивается к Глухому: — А у вас что?

— Тестер, — отвечает Глухой.

— Откройте.

— Пожалуйста.

Глухой открывает крышку небольшого чемоданчика, фонарик освещает диск, выключатели…

— Порядок, — кивает патрульный. — Можете закрывать.

Глухой закрывает крышку, щелкает замочками.

— Я проведу их в дом, — говорит Бак.

— Конечно, сержант, — отвечает полицейский.

Троица направляется по аллее к резиденции мэра. У парадного входа их останавливают детективы.

— Сержант Пирс из отдела по чрезвычайным ситуациям, — представляется Бак. — Ребята из электрической компании ищут повреждение.

— Понятно, — кивает один из детективов.

— Я пройду с ними, — говорит Бак. — Но больше ни за что не отвечаю.

— В каком смысле? — не понимает детектив.

— А в том, что, если мэр споткнется и сломает себе ногу, пока эти парни работают в доме, я не намерен получать выволочку от капитана.

— Мы не подпустим вас к мэру и на пушечный выстрел, — смеется детектив.

— Ну и хорошо. С чего, ребята, будете начинать? — спрашивает Бак. — С подвала?

Они входят в дом. Включено аварийное освещение, но дом погружен в полумрак, вокруг неясные очертания людей. Троица начинает с подвала, проверяет электропроводку. Они проходят комнату за комнатой. Мэра нигде не видно. Когда они оказываются в просторной спальне. Глухой ставит свой чемоданчик под большую двуспальную кровать — якобы для проверки очередной розетки. Из спальни он выходит с пустыми руками. Тестер остался под кроватью.

Хотя на приборе есть шкала, ручки, надписи, он — фальшивка. Вся начинка удалена, а вместо нее вложена бомба, которая должна взорваться в два часа ночи.

В два часа ночи мэр будет убит.

А в субботу утром неверующие уверуют. Они откроют газеты и поймут, что письма, полученные ими накануне, — не розыгрыш. Предсказать с такой точностью убийство может лишь тот, кто сам его спланировал и осуществил. Тогда они достанут письма оттуда, куда их так небрежно бросили, еще раз перечитают и поймут, насколько реальна опасность. Когда перед тобой возникает перспектива преждевременной смерти, пять тысяч долларов вряд ли покажутся грандиозной суммой. Ни один из тех, кто получил письма, не зарабатывал меньше двухсот тысяч в год. Глухой провел расследование; в первоначальном списке было четыреста двадцать фамилий, но он оставил лишь тех, кто шутя мог оставить в казино несколько тысяч, кто рискованно играл на бирже, словом, тех, кто безболезненно мог расстаться с пятью тысячами, чтобы выкупить свою жизнь.

Они все раскошелятся, думал Глухой.

Впрочем, не все. Конечно, не все. Но очень многие. Возможно, еще кое-кого придется отправить на тот свет — кое-кого из этих разжиревших котов, — прежде чем остальные поверят окончательно. Они поверят и раскошелятся.

После того, что случится завтра вечером, когда они поймут, что мы не валяем дурака, они заплатят столько, сколько им велено.

Неожиданно Глухой улыбнулся.

Сейчас, должно быть, в муниципалитете началась заварушка, подумал он.

Выходные обещали быть интересными.

* * *

— Ты как в воду глядел, — сказал лейтенант Бернс Карелле. — Теперь он угрожает мэру.

— У него ничего не получится, — мрачно изрек Хейз.

— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Бернс. — Если он укокошит мэра, доллары посыплются на него, как листья в ноябре. Сколько, по-твоему, он мог отправить таких писем?

— Давайте прикинем, — сказал Карелла. — Сначала он выбрал смотрителя парков и потребовал пять тысяч. Затем — заместителя мэра и запросил пятьдесят тысяч. Теперь он заявляет, что в пятницу вечером укокошит мэра. По моим подсчетам, он должен увеличить сумму в десять раз, а это значит полмиллиона. Если разделить…

— Перестань, — сказал Бернс.

— Это всего лишь арифметика.

— Какое отношение имеет арифметика к покушению на мэра?

— Не знаю, — пожал плечами Карелла. — Просто мне кажется, что если мы поймем его логику, то сможем нащупать в ней изъян.

Бернс уставился на него в недоумении.

— Я хочу сказать, что этому типу недостаточно мэра.

— Недостаточно? Лично мне кажется, что мэр — это уже чересчур!

— Глухой думает иначе. Он слишком высокого мнения о себе, — сказал Карелла и снова посмотрел на письмо. — А кто этот Карл Валер?

— Владелец швейной фабрики, живет в Стюарт-сити. Это семнадцатый участок. Он прибежал к ним сегодня утром. Капитан Банди решил, что нам стоит ознакомиться с посланием, раз уж мы имели дело с такими записочками.

— Все та же схема, — сказал Хейз. — Он и раньше оповещал о покушении заранее.

— Да, но сейчас кое-что отсутствует, — возразил Карелла.

— Что именно?

— Личный мотив. Наш участок он выбрал нам в отместку за то, что когда-то мы помешали ему ограбить банк. Но почему же на этот раз он решил оставить нас в покое? Если он ухлопает мэра, в дураках останутся те, кто отвечал за его безопасность. А мы вроде ни при чем! Это меня и смущает. Схема рушится.

— А по-моему, все нормально, — сказал Бернс. — Если он все-таки доберется до мэра, страшно даже подумать, что начнется в городе. Он ведь написал, что предупреждений больше не будет.

— И все-таки меня что-то смущает, — сказал Карелла.

— Да брось ты, — отмахнулся Бернс. — Он сообщил о своих планах открытым текстом. Это не человек, а исчадие ада.

Карелла и Хейз чуть не прыснули. Полицейские редко называют преступников исчадиями ада, даже закоренелых насильников и убийц. Так склонны изъясняться адвокаты и политики. Да и сам Бернс никогда не пользовался такими выражениями. Но, взглянув на своего шефа, детективы мигом утратили веселость. Лейтенант выглядел прескверно. Он постарел и осунулся. Тяжело вздохнув, он спросил:

— Как же остановить его, ребята?

Такой вопрос может задать новичок-защитник, когда он уясняет себе, что ему предстоит играть против опытного форварда весом в добрый центнер.

— Уповая на Всевышнего, — сказал Карелла.

* * *

Мэр Джеймс Мартин Вейл был набожным человеком, но знал, что одними молитвами делу не поможешь.

Поэтому он срочно созвал своих коллег (Бернса, понятно, не пригласили) и предложил продумать меры, призванные помешать Глухому (как его называли в 87-м участке) привести в исполнение угрозу. Дж. М.В. был обаятельным и неглупым человеком, и ему без труда удалось внушить собравшимся, что его беспокоит не собственная безопасность, а покой и благополучие всех жителей города.

— Мою шкуру надо беречь только для того, чтобы не позволить мерзавцу запустить лапу в карманы наших сограждан, — сказал он. — Если это сойдет ему с рук, они заплатят вымогателю. Поэтому-то мне и нужна охрана.

— Ваша честь, — подал голос окружной прокурор, — мне представляется разумным не снимать охрану и после пятницы. Если этот тип выполнит свою угрозу в любой другой день, жители нашего города подумают, что он сдержал слово.

— Пожалуй, — согласился Дж. М. В.

— Ваша честь, — сказал главный ревизор, — я хотел бы предложить вам воздержаться от появления в общественных местах, скажем, до конца апреля.

— Право, я не уверен, что должен отгородиться от всего мира, — возразил мэр, памятуя, что в этом году должны состояться выборы.

— Во всяком случае, вам следовало бы делать это пореже, — уточнил ревизор, также вспомнив о выборах и о том, что идет в одном списке с мэром.

— А ты что скажешь, Малыш? — обратился мэр к начальнику полиции.

Тот был невысокого роста, но весил под сто килограммов. Сидя в кресле напротив его чести Дж. М. В., шеф полиции сказал:

— Полицейские будут роиться вокруг вас, как комары.

Сравнение получилось не слишком элегантным, но достаточно убедительным.

— Что касается моих ребят, то можете рассчитывать на любое количество, — сказал окружной прокурор, вспомнив, что двое его лучших детективов взлетели на воздух вместе с заместителем мэра и теперь получают зарплату в небесной прокуратуре.

— Я полагаю, — вмешался главный врач города, — что по окончании совещания вам следует немедленно пройти медицинский осмотр.

— Зачем?

— Видите ли, ваша честь, есть опасность, что вас уже отравили.

— Это уж чересчур, — сказал Дж. М. В.

— Ваша честь, — не унимался главный врач, — микроскопические дозы яда, накапливаясь, могут в конце концов оказать роковое воздействие. Поймите, мы имеем дело с человеком, приводящим в исполнение тщательно продуманный план…

— Договорились, — перебил его Дж. М. В. — Я готов пройти осмотр, когда скажете. Может быть, это избавит меня хотя бы от насморка, — добавил он, любезно улыбнувшись.

— Ваша честь, — сказал президент городского совета, — предлагаю подвергнуть самой тщательной проверке ваши автомобили. И сделать это нужно немедленно.

— Проверку мы обеспечим, — вставил окружной прокурор.

— Ваша честь, — сказал пресс-секретарь мэра, — по-моему, следовало бы запретить сообщения в средствах массовой информации о ваших передвижениях и встречах, пока мы не поймаем преступника.

— Хорошая мысль, — кивнул Дж. М. В. — Я не намерен много путешествовать. — Он одарил любезной улыбкой и окружного прокурора.

— Вот именно, сэр, — сказал тот. — Лично я рекомендовал бы вам месяц-другой посидеть дома.

— Кто знает, вдруг бомба уже подложена в этот кабинет, — брякнул начальник полиции.

Эта бестактная реплика повергла собравшихся в уныние. Стало слышно, как тикают часы на столе мэра.

— Что ж, — нарушил тишину Дж. М. В. — может, имеет смысл провести обыск в моем кабинете, да и у меня дома тоже. Предосторожность не повредит.

— Да, сэр, — согласился окружной прокурор.

— И разумеется, надо обязательно отыскать этого Глухого.

— Да, сэр. Мы принимаем все меры, — сказал начальник полиции.

— Какие же? — поинтересовался мэр.

— Когда-нибудь он должен ошибиться.

— А вдруг этого не произойдет?

— Обязательно произойдет.

— Но пока вы ничего не придумали?

— В нашем деле, — сказал начальник полиции, — прошлое, настоящее и будущее связаны между собой. И в один прекрасный день они смогут сложиться в одно целое. — Он увидел, что его не поняли, и продолжил: — В нашей работе бывают случаи, которые помогают распутать самое безнадежное дело. Например, мы задерживаем человека по обвинению в краже, совершенной полгода назад, а на следствии выясняется, что четыре месяца назад он совершил убийство.

— Что ж, — улыбнулся мэр, — надеюсь, нам не придется ждать еще полгода?

— Я бы не хотел выглядеть болтуном, — возразил начальник полиции. — Просто я напомнил, что все тесно связано, и не сомневаюсь, что в самое ближайшее время мы его задержим.

— Хорошо бы это случилось до того, как он прикончит меня, — сказал мэр. — Если всем все ясно, давайте действовать. Я готов увидеться с доктором, как только вы его пришлете.

— А я свяжусь с отделом по борьбе с терроризмом, — сообщил начальник полиции.

— Чем скорей, тем лучше. — Мэр встал из-за стола. — Спасибо, господа, что пришли и поделились вашими соображениями. Убежден, что встреча была полезной.

— С минуты на минуту появятся мои ребята, — сказал прокурор

— Спасибо, — отозвался мэр — Поверьте, я ценю вашу заботу.

Прежде чем разойтись, все собравшиеся заверили мэра, что ему обеспечат надежную защиту. Тот поблагодарил каждого, а затем сел за стол в большое кожаное кресло и взглянул на часы.

За окном пошел снег.

* * *

Сначала это был легкий снежок.

Он падал неторопливо, покрывая тротуары и мостовые тонким слоем белой пудры. К восьми вечера, когда Ричард Дженеро выписывался из больницы, снег повалил сильнее, не создавая, однако, проблем для городского транспорта, особенно для машин, у которых были покрышки с шипами, как на автомобиле отца Дженеро. По пути домой семейство Дженеро затеяло горячую дискуссию. Мать уговаривала сына разрешить ей поговорить с капитаном, а отец просил ее помолчать. Дженеро чувствовал, что полон сил, и рвался на работу, хотя его смена была только завтра — с четырех часов до полуночи. Из-за ранения капитан Фрик на неделю снял его с пешего патрулирования и поручил работу в патрульной машине.

Глава 13

Пятница.

Город превратился в тундру. Столько снега видели разве что те, кто родился на Аляске. Снег засыпал все: крыши, стены, тротуары, мостовые, мусорные баки, даже людей. Такого не было и в знаменитую пургу 1888 года, говорили знатоки, родившиеся много позже. Его чести Дж. М. В. пришлось срочно нанимать тысячу двести работников для уборки снега. На это должно было уйти 585400 долларов и рабочая неделя — при условии, что снегопад не повторится.

Как только снежная буря прекратилась, люди взялись за работу. А прекратилась она в 15.30 — за пятнадцать минут до того, как Дженеро сел в патрульную машину, и за полтора часа до того, как Карелла и Уиллис заняли свой пост в ателье. Городские власти рассчитывали, что снег убирать будут в три смены, но ударил мороз, и работать стало трудно. Город накрыло волной холода — из Канады или откуда-то еще. Никого не интересовало, откуда взялась эта волна. Всем хотелось, чтобы она поскорее ушла куда-нибудь подальше — в океан, на Бермуды или во Флориду.

Лютый мороз загнал людей в квартиры. Жизнь в городе замерла. Днем объявили чрезвычайное положение, и к четырем часам дня улицы опустели. Большинство учреждений и контор закрылось, машины на улицах можно было пересчитать по пальцам, городской транспорт почти бездействовал. Автомобили, застрявшие на перекрестках, под тяжелыми снежными шапками выглядели допотопными животными на арктической равнине. Рабочие, убиравшие снег с мостовых и тротуаров, грелись у костров, которые разводили в железных бочках, а затем снова брались за лопаты. Они бросали снег в урчавшие самосвалы, из выхлопных труб тянулись сизые клубы дыма, быстро таявшие в морозных сумерках. В пять часов зажглись уличные фонари, и снег покрылся янтарными пятнами. По улицам гулял свирепый ледяной ветер, свинцово-серое небо становилось чернее и чернее.

Карелла и Уиллис коротали время за шашками в теплом и уютном ателье, причем Карелла проигрывал партию за партией, пока Уиллис не сознался, что в школе занимался в шашечной секции. Передвигая шашки, Карелла думал, как он будет добираться домой.

Карелла сильно сомневался, что налет состоится. Ему казалось, что в такую погоду ни один нормальный преступник не высунет носа на улицу. Если бы вопрос стоял так: сегодня или никогда — тогда другое дело. Например, в такой-то час в такое-то место доставят на десять миллионов долларов золота. Тут уж волей-неволей придется действовать, наплевав на опасность и погоду. Но ателье можно ограбить когда угодно. Преступники знали, что по пятницам Джон Портной уносит выручку домой в металлическом ящике. Он делает это семь тысяч лет и не изменит своему правилу еще пару тысячелетий. Поэтому можно ограбить его в эту пятницу, можно в следующую, а можно подождать до мая, когда распустятся листочки, защебечут птицы и грабить будет легко и приятно, не опасаясь замерзнуть по дороге.

Но вдруг они все же явятся сегодня? — размышлял Карелла. Уиллис тем временем съел сразу две его шашки. Вдруг он и Уиллис поймают грабителей? Как ему добраться до жены и детей в такую погоду? У его машины зимние покрышки, но без цепей. А как проехать даже на самых лучших покрышках по такому льду? Была, правда, смутная надежда, что капитан Фрик пошлет кого-нибудь из патрульных отвезти его домой в Риверхед, но использование служебного транспорта для перевозки служащих никогда не поощрялось, а тем более сейчас, когда глухие преступники носятся по городу, убивая направо и налево.

— Съешь меня, — сказал Уиллис.

Карелла хмыкнул и съел шашку. Он взглянул на часы — девятнадцать двадцать. Если Калуччи и Ла Бреска не передумали, они будут здесь примерно через полчаса. А тем временем в квартире Питера Калуччи хозяин и Ла Бреска тщательно готовились к налету. Джону Портному, худому сутулому старику с запавшими глазами, было за семьдесят, но ребята решили не искушать судьбу. Калуччи вооружился кольтом калибра 0.45, а Ла Бреска — «вальтером», который приобрел по случаю. Оба пистолета — полуавтоматические. Если Джон Портной вздумает брыкаться, его можно будет успокоить в два счета. Калуччи сунул кольт в правый карман пальто, Ла Бреска заткнул «вальтер» за пояс.

Приятели договорились стрелять, только если Джон Портной станет голосить. Они собирались связать старика, заткнуть ему рот и оставить в задней комнате, а потом вернуться с добычей к Калуччи. До ателье было пять минут ходьбы, но, поскольку улицы завалило снегом, они договорились выйти в 19.25.

Вид у обоих был внушительный, а уж с пистолетами и подавно. Досадно, конечно, что никто не увидит их сейчас и не оценит по достоинству этих крутых и отчаянных парней.

* * *

Из уютного салона патрульной машины Ричард Дженеро смотрел на занесенные снегом и продуваемые ветром улицы. Он прислушивался к позвякиванию цепей на колесах и стрекотанию рации. За рулем сидел верзила по фамилии Филлипс, который с самого начала смены, то есть с 15.45, непрерывно жаловался на свою горькую судьбу. Было уже полвосьмого вечера, но Филлипс все еще рассказывал, как он вкалывал на прошлой неделе, не зная ни секунды покоя («нет, это было безумием пойти работать в полицию!»). Справа от Дженеро продолжала бубнить рация: «Машина номер двадцать тринадцатый квадрат… машина двадцать восемь, сигнал…»

— Как это похоже на Рождество, — сказал Дженеро, глядя на сугробы.

— Рождество! — фыркнул Филлипс. — Я дежурил в это Рождество. Было черт знает что…

— Все белым-бело, — продолжал Дженеро.

— Вот именно, а кому это нужно?

Сунув руки под мышки, Дженеро слушал и не слышал, как бубнят радио и Филлипс. Рация потрескивала, цепи на колесах мелодично позвякивали.

Дженеро клонило в сон.

* * *

Глухому что-то не давало покоя.

И дело было не в снеге, который засыпал улицы, мостовые и колодец М3860 на Факсон-драйв. Снег его не пугал. Глухой был готов к сюрпризам погоды. В багажнике его черного автомобиля, стоявшего возле дома, лежали лопаты. Снег — ерунда, придется немножко его покидать, чтобы добраться до люка, вот и все. На это уйдет время, поэтому выехать надо на час раньше. Нет, дело было не в снеге, а в чем-то другом.

— Что происходит? — шепнул Бак. Он был в полицейской форме, взятой напрокат, и чувствовал себя в ней не совсем ловко.

— Ума не приложу, — ответил Ахмад. — Ты только погляди, как он мечется, места себе не находит.

Глухой и впрямь не находил себе места. Он ходил из угла в угол, бормоча под нос и кивая головой, словно скорбящий старик, который понял наконец, как несовершенен мир. Бак, чувствуя себя героем, потому что на его груди была ленточка «За доблестную службу», подошел к нему и спросил:

— Что с тобой?

— Восемьдесят седьмой участок, — ответил Глухой.

— Что?

— Восемьдесят седьмой участок, — повторил Глухой. — Что толку, если мы укокошим мэра… Неужели непонятно?

— Нет.

— Они выйдут сухими из воды, — сказал Глухой. — Дж. М. В. погибнет, но они из-за этого не пострадают.

— Кто не пострадает? — не понял Бак.

— Они.

— Послушай, пора двигаться. Надо откапывать колодец, надо…

— Дж. М.В. погибнет, ну и что? — спросил Глухой. — Разве деньги — главное в жизни? А где чувство удовлетворения?

Бак уставился на него.

— Где удовлетворение? — повторил Глухой. — Если Дж. М.В…

Он внезапно осекся, зрачки у него расширились.

— Дж. М.В., — прошептал он. — Дж. М.В.! — воскликнул Глухой и ринулся к столу. Открыв средний ящик, он вытащил телефонный справочник и стал его лихорадочно листать.

— Что он делает? — удивился Ахмад.

— Понятия не имею, — ответил Бак.

— Вы только посмотрите! — бормотал Глухой. — Их же здесь тысячи! Тысячи!

— Тысячи чего? — спросил Бак.

Глухой не ответил. Нагнувшись над справочником, он яростно перелистывал страницы.

— Так, так, — бормотал он, — нет, не годится, а ну-ка, что здесь… нет, не то… другой район… посмотрим здесь… нет, не то… Калвер-авеню: то, что надо!

Глухой схватил карандаш, что-то поспешно записал в блокноте, вырвал страницу и засунул ее в карман комбинезона.

— Пошли! — скомандовал он.

— Ты готов? — спросил Бак.

— Готов! — отозвался Глухой и взял тестер. — Мы ведь обещали укокошить Дж. М. В., верно?

— Было такое.

— Вот и отлично, — усмехнулся он. — Мы укокошим двоих Дж. М. В. Причем одного — на территории восемьдесят седьмого участка.

Глухой весело двинулся к выходу, команда последовала за ним.

* * *

Двое молодых людей уже давно слонялись по улицам. Они поели в закусочной неподалеку от Эйнсли-авеню, потом зашли на бензоколонку и купили там бензина. Тот, что повыше, нес в руках жестянку с бензином и страшно мерз. Он пожаловался приятелю, который был пониже ростом, но сочувствия не получил.

— Все мерзнут, — отвечал тот.

Высокий стал проситься домой. Он говорил, что все равно им никто не попадется, а потому нет смысла мерзнуть.

— Уже отнимаются ноги, — бубнил он, — и руки тоже. Почему бы тебе не взять у меня банку?

Приятель велел ему заткнуться, потому что в такую погоду охотиться лучше всего. Вдруг они отыщут не одного бродягу, задремавшего в подъезде, а целых двух!

Высокий буркнул, что и сам бы не прочь подремать где-нибудь в парадном.

Некоторое время они стояли на перекрестке и громко препирались. Наконец высокий уступил и согласился погулять еще минут десять. Коротышка сказал, что лучше полчаса — за это время кто-нибудь обязательно подвернется. Но высокий стоял на своем: десять минут — и точка. Приятель обозвал его кретином и повторил, что в такую погоду охотиться лучше всего. Высокий увидел выражение его лица и струхнул.

— Полчаса так полчаса, но потом сразу домой. Холодно ведь, Джимми.

— Смотри не заплачь, — сказал Джимми.

— Просто мне холодно, — ответил высокий.

— Потерпи, — сказал Джимми. — Мы обязательно кого-нибудь найдем и разведем хороший костер. Тогда и погреемся.

Молодые люди захохотали.

Они свернули за угол и пошли в сторону Калвер-авеню, навстречу патрульной машине номер семнадцать, в которой сидели Филлипс и Дженеро. Позвякивая цепями, словно колокольчиками, машина следовала по своему маршруту.

* * *

Трудно сказать, кто удивился больше — полицейские или грабители.

Когда шеф полиции сказал, что в работе полиции настоящее, прошлое и будущее связаны между собой, он не философствовал и не размышлял о сложной зависимости между иллюзией и реальностью, миром грез и повседневностью. Он просто хотел сказать, что в работе полиции много случайностей и что многие преступления так и остались бы нераскрытыми, если бы не другие преступления. Он пытался объяснить мэру, что порой полицейским просто везет.

В этот мартовский вечер Карелле и Уиллису очень повезло.

Они следили за входом в ателье, потому что Доминик Ди Филиппи, который, как он утверждал, никогда не был стукачом, предупредил, что налетчики должны войти в ателье без десяти восемь вечера, когда Джон Портной обычно опускал жалюзи. Эту работу, по словам Ди Филиппи, на сей раз должен был выполнить Ла Бреска, затем он запрет переднюю дверь, а Калуччи отведет Джона Портного в заднюю комнату. Ди Филиппи все время говорил о передней двери, поэтому полицейские решили, что Ла Бреска и Калуччи пожалуют именно через нее, а когда Джон Портной выйдет на звон колокольчика, достанут пушки и приступят к делу. Похоже, полицейские и не подозревали о существовании черного хода.

В отличие от Калуччи и Ла Брески.

Ровно в 19.50 они с грохотом вышибли заднюю дверь в надежде, что Джон Портной немедленно явится на шум. Первое, что бросилось им в глаза, это два типа, мирно играющих в шашки.

— Легавые! — крикнул Ла Бреска.

Он тут же узнал недомерка, который не раз допрашивал его. Второго он никогда не видел, но опыт ему подсказал, что, если ты напоролся на легавого, скорее всего, их здесь видимо-невидимо и это не что иное, как ловушка. В этот момент двери ателье распахнулись и кто-то отдернул портьеру.

Тут-то и перемешались прошлое, настоящее и будущее. Карелле показалось, что он смотрит на экран, где показывают сразу семь фильмов. Все произошло внезапно, молниеносно и крайне удачно для него и Уиллиса, причем ни он, ни Уиллис и пальцем не шевельнули.

Сначала Карелла решил, что его с напарником застали врасплох. Он совершенно не сомневался в этом, когда, выхватив револьвер, с криком: «Хэл, сзади!» — вскочил со стула. На них были наставлены два пистолета, и похоже, жить им оставались считанные мгновения. Он услышал, как один из налетчиков завопил: «Легавые!» — и на всякий случай попрощался с жизнью. Уиллис резко обернулся, отчего шашки полетели на пол, выхватил револьвер, и в этот момент Джон Портной отдернул портьеру, разделявшую ателье пополам. Неожиданно с шумом распахнулась передняя дверь.

Потом Джон Портной рассказывал, как, услышав шум, он решил взглянуть, что творится в задней комнате. Но едва он отдернул портьеру, как через переднюю дверь в ателье ворвались трое вооруженных людей.

Ту же картину увидели Ла Бреска и Калуччи, оказавшись напротив тех, кто ворвался с улицы. Не успев порадоваться, что застали легавых врасплох, они с ужасом поняли, что легавые их перехитрили и обошли с улицы. Вновь прибывшие были вооружены. К полиции они не имели ни малейшего отношения, но Калуччи и Ла Бреска этого не знали. Человек в форме сержанта крикнул: «Легавые!» — имея в виду Калуччи и его дружка, но те, приняв их за блюстителей порядка, открыли огонь. Трое в дверях решили, что напоролись на полицейскую засаду, и ответили тем же. Джон Портной упал плашмя. Карелла и Уиллис, мигом сообразив, что они тут явно лишние, попытались вжаться в стену. При этом Уиллис поскользнулся на шашке и полетел на пол, а над его головой засвистели пули.

Тем временем Карелла взял на мушку одного из вошедших через переднюю дверь. И хотя у того не было слухового аппарата, Карелла сразу узнал его. Целился он тщательно, но в последний момент его рука дрогнула. Глухой схватился за плечо и стал пятиться к двери. За спиной у Кареллы кто-то вскрикнул. Карелла обернулся и увидел, что Ла Бреска оседает на пол возле гладильной машины, заливая кровью белую простыню. Прогремело еще четыре выстрела, кто-то застонал, и снова поднялась стрельба. Уиллис успел вскочить на ноги и открыть огонь. Ателье заволокло дымом, мерзко пахло порохом, а Джон Портной лежал и тихо молился по-итальянски.

— На улицу! — крикнул Карелла и прыгнул через прилавок. Поскользнувшись у гладильной машины в луже крови, он едва удержался на ногах и выскочил раздетый на мороз.

Вокруг — ни души.

Было страшно холодно.

От ателье по белому снегу тянулся свежий кровавый след, удаляясь в бесконечность большого города.

Карелла шел по следу.

Глухой бежал изо всех сил, но боль в плече становилась нестерпимой.

Он никак не мог взять в толк, что же произошло.

Неужели они их вычислили? Этого не могло быть. Тогда почему они там оказались? Как они разгадали его план, когда пятнадцать минут назад он сам не знал, что пойдет в ателье?

В телефонном справочнике буква "В" занимала страниц двадцать пять, причем на каждой было около пятисот фамилий, стало быть, всего двенадцать с половиной тысяч. Глухой не считал, у скольких абонентов имя начинается на Дж., но по самым беглым подсчетам на каждой странице таких было человек двадцать — тридцать. Глухой просмотрел только одиннадцать имен, ко-торые совпадали с инициалами мэра Джеймса Мартина Вейла, пока не выбрал хозяина ателье на Калвер-авеню.

Как они пронюхали? Как попали в ателье Дж. М. В., пусть даже оно находится на территории 87-го участка? Это невозможно, вертелось у него в голове. Я все рассчитал. Все должно было сработать. Оба Дж. М. В. были обречены. В колоде нет лишних карт.

Но лишние карты имелись там в избытке.

* * *

— Смотри, — сказал Джимми.

Высокий, тот, что нес жестянку, прищурился и втянул голову в плечи. Он увидел, как высокий блондин, шатаясь, сошел с тротуара и побрел по заснеженной мостовой.

— Пьян как свинья! — изрек Джимми. — Давай уделаем его, Детка?

Детка уныло кивнул, и они кинулись вдогонку. Свернув за угол, парни оказались на широкой улице. Ветер здесь дул как ненормальный, норовя сбить с ног. А бродяга словно сквозь землю провалился.

— Упустили! — пробормотал Детка. Его зубы выбивали дробь. Ему очень хотелось домой.

— Наверно, в подъезде спрятался, — сказал Джимми. — Вперед, Детка, пора разжигать костер.

Через проталину на замерзшем стекле машины патрульный Дженеро смотрел на пустую заснеженную улицу. На мостовой и тротуарах плясали снежные черти, гремели вывески, ветер завывал, как на кладбище. За замерзшими окнами домов тускло горел свет.

— Что это? — вдруг спросил Дженеро.

— Что именно? — не понял Филлипс.

— Вон там, впереди. Два парня…

— Ну и что?

— Они дергают подряд все двери парадных. Прибавь-ка ходу.

— Зачем?

— Подъезжай к ним и притормози.

* * *

Он слышал, как парни переговариваются на тротуаре, слышал, как они приближаются. Он повалился на пол парадного, из плеча по-прежнему текла кровь. Он знал, что должен подняться на чердак, выйти на крышу, перепрыгнуть на крышу соседнего дома, а потом, если потребуется, всю ночь напролет скакать с крыши на крышу, но сперва надо хотя бы немного передохнуть, собраться с силами, пока они не нашли его. Как же они его разыскали? Неужели весь огромный город начинен полицейскими?

Он не мог этого понять. Он не мог понять многого.

* * *

Голоса зазвучали совсем близко. Дернулась ручка двери.

— А ну, стойте! — крикнул Дженеро.

Юнцы как по команде обернулись.

— Легавые! — заорал Детка и, уронив банку с бензином, пустился наутек.

Дженеро выстрелил в воздух, а потом крикнул:

— Полиция! Стоять на месте! Буду стрелять! — и выстрелил еще раз.

Из машины, вынимая из кобуры револьвер, вылез Филлипс. Дженеро выстрелил в третий раз и удивился: бежавший рухнул в снег. Неужели попал? — пронеслось у него в голове. Затем он обернулся и увидел, что второй парень кинулся в противоположную сторону. Господи, подумал Дженеро, неужто я спугнул грабителей?

— Стоять! — крикнул он. — Ни с места!

Он выстрелил в воздух и, увидев, что парень прибавил хода, кинулся вдогонку.

Он гнался за Джимми три квартала. Проваливаясь в сугробы, оскальзываясь на наледях, не обращая внимания на пронзительный ветер, он наконец настиг его, когда тот уже карабкался на забор.

— Замри! — приказал Дженеро. — Не то получишь пулю в задницу.

Джимми подумал, не сигануть ли через забор, но решил не искушать судьбу и подчиниться — чего доброго этот псих действительно выстрелит.

Тяжело вздохнув, он соскочил с забора и приземлился у ног Дженеро.

— В чем дело, начальник? — спросил он.

— Сейчас расскажу. Руки вверх.

В этот момент, пыхтя и отдуваясь, подоспел Филлипс. Он пихнул Джимми к забору и стал его обыскивать. Дженеро быстро надел на Джимми наручники, чтобы Филлипс его не опередил.

Когда они отвели парня в машину и убедились, что его приятель с трудом, но все-таки дышит, когда нашли ту самую дверь, которую пытались открыть юнцы, открыли ее и, светя фонариками, вошли в подъезд, они не обнаружили там ничего, кроме лужи крови на полу.

Вверх по ступенькам тянулись кровавые следы.

Полицейские поднялись на чердак, подошли к распахнутой двери на крышу. Дженеро вышел наружу и посветил фонариком.

Петляющий кровавый след вел к краю крыши, оттуда на другую крышу, а от нее — в бесконечность.

Через два квартала они встретили Стива Кареллу, который ковылял по холоду без пальто.

Глава 14

Ателье представляло собой грустное зрелище.

Ла Бреска и Калуччи были мертвы. Рыжеволосый здоровяк Бак — тоже. Ахмад, когда его грузили в фургон, еще дышал, но он был ранен в грудь двумя выстрелами из кольта Калуччи, а пуля из «вальтера» Ла Брески угодила ему в живот. Он кашлял, плевался кровью, что-то бессвязно бормотал и дрожал. Было мало надежды на то, что его довезут до больницы живым.

Кареллу тоже бил озноб.

Он стоял возле батареи отопления, закутавшись в пальто, и зубами выбивал дробь. Стив спросил Джона Портного, сколько денег было в металлическом ящике.

— Due cento tre dollari, — последовал ответ.

Двести три доллара.

* * *

Ахмад знал, как звали Глухого.

— Ореккио, — чуть слышно произнес он, и медсестра вытерла кровь с его губ. — Морт Ореккио.

— У него были еще какие-то имена? — спросил Уиллис.

— Ореккио, — повторил Ахмад. — Морт Ореккио.

— Кто-нибудь знает его настоящее имя?

— Ореккио, — повторил Ахмад.

— С вами был еще кто-нибудь?

— Девушка, — прошептал Ахмад.

— Какая девушка?

— Рошель.

— А фамилия?

Ахмад покачал головой.

— Где ее можно найти?

— Три… три… восемь. Ха… ха… ха… — только и смог он сказать перед смертью.

Он не смеялся.

Он пытался сказать — 338, Харборсайд.

* * *

В кармане брюк Бака нашли письмо на его имя — Эндрю Бакли — с адресом: Харборсайд, 338. Письмо было предназначено мистеру Морту Ореккио. Карелла и Уиллис поехали по этому адресу и обнаружили там хорошенькую брюнетку в пижаме, которая сидела за роялем и играла «Сердце и душу». Детективы подождали, пока она оденется, и отвезли ее в участок, где в присутствии адвоката допрашивали около получаса. Девушка сообщила, что ее зовут Рошель Ньюэл и что она знакома с Глухим всего около трех месяцев. Она утверждала, что его зовут Морт Ореккио.

— Это не его имя, — сказал Карелла.

— Почему не его? Его!

— Как вы его звали?

— Морт, — ответила девушка.

— Как вы звали его в постели? — спросил Уиллис.

— Солнышко, — ответила она.

* * *

Джимми никак не мог перестать хихикать.

Ему сказали, что его приятель умер, но он все равно хихикал.

— Ты знаешь, что попал в скверную историю? — спросил его Мейер.

— В какую? — отозвался тот и снова захихикал.

— Мы предъявим тебе обвинение в убийстве, — сказал Мейер.

— Этот номер у вас не пройдет, — ответил Джимми и снова захихикал.

— Пройдет, пройдет, — успокоил его Мейер. — У нас есть заявление твоего дружка, которое он сделал перед смертью в присутствии адвоката, а еще у нас есть полицейский, которого вы чуть не укокошили. Он опознает тебя и твоего дружка. Так что этот номер у нас пройдет.

— Не пройдет, — хихикая, ответил Джимми.

Мейер решил, что он рехнулся.

* * *

Мейер решил, что Ролли Шабриер тоже рехнулся.

Ролли позвонил чуть ли не в полночь.

— Поздновато ты, — сказал Мейер. — Я уже собрался домой.

— Вам хорошо, — пожаловался Ролли, — а я все еще сижу и вкалываю.

— Что там у тебя? — спросил Мейер.

— Я насчет книги. Хочешь совет?

— Конечно. Иначе я к тебе не стал бы обращаться.

— Тогда забудь об этом.

— Хорош совет!

— Ты видел книгу, которая называлась бы «Стив Карелла»?

— Нет.

— А «Берт Клинг»?

— Нет.

— "Коттон Хейз"? «Хэл Уиллис»? «Артур Браун»?

— Послушай, Ролли…

— Ты должен радоваться, — сказал Шабриер. — Даже в мою честь никто еще не назвал ни одной книги. Ты знаешь, сколько людей живут и умирают, так и не дождавшись книги, названной в их честь?

— Сколько?

— Миллионы.

— Ты так думаешь?

— Конечно. В твою честь названа книга. Ты же стал знаменитостью.

— Правда?

— Конечно. Отныне и навеки люди будут приходить в библиотеку взглянуть на твое имя на переплете романа «Мейер Мейер». Господи, ты должен быть на седьмом небе от счастья.

— Серьезно?

— Я завидую тебе, Мейер. Честное благородное слово.

— Спасибо, — сказал Мейер. — Огромное тебе спасибо, Ролли.

— Не за что, — сказал Шабриер и дал отбой.

Мейер встал и направился в уборную, чтобы получше рассмотреть себя в зеркале.

* * *

В два часа пришел Энди Паркер и принес утренние газеты.

— Хочешь почитать, какие мы молодцы? — спросил он, бросая газеты на стол Клинга.

Клинг стал проглядывать заголовки.

— Видишь? — сказал Паркер. — Мы разгромили всю шайку. Нам нет равных, дружище!

Клинг кивнул, думая о своем.

— Тут написано, как мы разгадали злодейский план и поймали шайку бандитов, а сто человек, получившие письма от вымогателей, могут спать спокойно. И все потому, что в восемьдесят седьмом участке работают асы. — Паркер помолчал и добавил: — Готов спорить, Дженеро теперь повысят. Его фамилия во всех газетах.

Клинг молча кивнул.

Его мучила мысль: кто же все-таки совершил таинственное ограбление следственного отдела? Похищенный вентилятор объявился в комиссионке в центре города. На его подставке было крошечное светло-зеленое пятнышко.

— Ну а кто, по-твоему… — начал было Клинг, но Паркер уже устроился в кресле и прикрыл лицо газетой.

Эд Макбейн

Ружье

Глава 1

Детектив Клинг пулей вылетел из квартиры, так как понял, что его сейчас стошнит.

Навстречу ему по коридору шел детектив Стив Карелла. Увидев побледневшего Клинга, он спросил: «Что случилось?» — не получил ответа, но сразу догадался, что к чему. У дверей квартиры дежурил патрульный. Карелла замешкался, затем решительно кивнул, извлек из бумажника полицейский значок, прицепил его к нагрудному карману пиджака, переглянулся с патрульным и вошел.

Дом был на Саут-Энджелс-стрит, на северной окраине 87-го участка. В этом районе жили в основном представители «верхнего среднего класса», хотя по фешенебельности он заметно уступал и Смокрайзу, и кварталам у реки Гарб. Патрульный дежурил у черного хода, Карелла вошел в квартиру и оказался в небольшой кухне с безукоризненно чистыми кафельными стенами и столь же чистым пластиковым полом. У стола с эмалированной столешницей тарахтел древний холодильник.

Первый труп был в гостиной.

Как впоследствии писали газеты, женщина была в одних нейлоновых трусиках, но ничего сексуального в ее облике не было. Она раскинулась на полу в нелепой позе, а лицо и часть головы были снесены, судя по всему, выстрелом из охотничьего ружья. Ей было под сорок, и еще недавно, похоже, она была весьма привлекательной. Теперь же на полу лежали жалкие, обезображенные останки. Труп был выпачкан — результат предсмертного испуга или непроизвольного сокращения мускулов прямой кишки, когда дробь разнесла женщине полголовы. На левой руке у женщины было обручальное кольцо, традиционное «кольцо невесты» на правой отсутствовало. Она лежала возле большой тахты, накрытой цветастым покрывалом. На ковре рядом с убитой валялись две стреляные гильзы. Кровь растеклась по бледно-голубому ковру, образовав большую лужу возле головы. Это зрелище и заставило Берта Клинга вылететь пулей из квартиры.

У Стива Кареллы желудок был покрепче, а может, у него было побольше опыта. Он вышел из гостиной и проследовал в большую спальню.

Там, у самых дверей, скрючившись, лежал человек в трусах и майке, у которого также лицо и полголовы были снесены выстрелом. В руке он все еще сжимал ружье, и палец застыл на спусковом крючке. Дробовик 12-го калибра стволом касался того места, где прежде находился рот. На полу возле развороченной головы лежала одна-единственная гильза, а вокруг были разбросаны какие-то мелкие белые осколки. Карелле понадобилось мгновение, чтобы догадаться: это раскрошенные выстрелом зубы.

Он вышел из квартиры. В коридоре, ведущем к лестничной клетке, стояли Моноган и Монро, детективы из отдела по расследованию убийств.

— Прелесть, да? — хмыкнул Монро.

— Красота! — согласился Моноган.

— Чего только не бывает! — вздохнул Монро.

— Арбузы лопнули, семечки разлетелись, — изрек Моноган.

Этот спектакль парочка разыгрывала не впервые. Их ничем нельзя было пронять, все-то они видели, все слышали. Оба стояли в подчеркнуто небрежных позах у стены и курили сигары. Оба были в черных плащах и серых мягких шляпах. Траляля и Труляля[10] уголовного розыска. Окно в конце коридора было приоткрыто, и бодрящий октябрьский ветерок напоминал, что жизнь продолжается. За окном верхние этажи небоскребов освещало восходящее солнце. Высокое и далекое небо было в дымке.

— Думаешь, парень рехнулся? — спросил Кареллу Монро.

— Конечно, — ответил за него Моноган. — Сначала ухлопал супругу, а потом удалился в спальню и нанес себе coup d'etat[11].

— Coup de grace[12], — поправил его Монро.

— Пусть будет по-твоему, — пожал плечами Моноган.

Карелла промолчал.

— Окажите нам любезность, — обратился Монро к Карелле, — избавьте нас от лишней писанины. Все и так понятно. Сначала он пристрелил жену, а потом себя.

— Не делайте из этого преступление века.

— Интересно, кто-нибудь слышал выстрелы? — спросил Карелла.

— А?

— Это случилось ночью, когда люди дома. Кто-то должен был слышать выстрелы.

— В часы любви хоть из пушки пали, — сказал Монро.

— А кто вызвал полицию? Когда вы приехали, Клинг был уже здесь?

— Блондинчик-то?

— Да.

— Он был здесь, — ответил Монро.

— Бледный, но на посту, — сказал Моноган.

— Он не говорил, кто вызвал полицию?

— Молочник позвонил, — сказал Моноган.

— А как он узнал?

— Увидел открытую дверь и заподозрил неладное.

— Дверь черного хода?

— Именно.

— Она была открыта?

— Распахнута настежь.

— В котором это было часу?

— Не знаю. — Моноган взглянул на ручные часы. — Около пяти, наверно.

— Значит, в пять утра дверь черного хода была распахнута?

— Так сказал молочник. Спросите у Клинга, он его допрашивал.

— Чего я терпеть не могу, так это ранних вызовов, — сообщил Монро.

— Ну, с этим-то делом хлопот не будет. Все как на ладони. — Моноган бросил взгляд на Кареллу. — Верно я говорю?

— Вам видней.

— Могу рассказать, как это произошло.

— Очень кстати, — согласился Карелла. — Мы бы все сэкономили уйму времени.

— Одна только беда, — сказал Моноган. — Убийством занимается тот участок, куда поступило заявление.

— Кошмар, да и только! — подтвердил Монро.

— Так что мы дарим его вам.

— Ничего не попишешь!

Монро достал из кармана носовой платок, высморкался и, положив платок на место, сказал:

— Мой тебе совет, Карелла: закрывайте дело, да побыстрей!

— Почему?

— Потому что оно ясно как Божий день.

— Если не считать того, что в пять утра дверь квартиры оказалась открытой настежь.

— Случайность, — отмахнулся Монро.

— Если как следует поискать, то отыщется предсмертная записка самоубийцы, — сказал Моноган.

— Вы думаете? — спросил Карелла.

— Они всегда так поступают. Из-за угрызений совести.

— Их гложет раскаяние, — пояснил Монро.

— Они оставляют письма, чтобы сообщить миру, что были паиньками, но однажды поступили нехорошо и испачкали свою биографию.

— Совершив небольшую оплошность.

— Поймите нас, друзья!

— А поняв, простите!

— Вы обязательно найдете послание, — обнадежил Моноган. — Только как следует поищите.

— Думаете, там будет написано, откуда взялась стреляная гильза? — спросил Карелла.

— Какая гильза? — не понял Монро.

— Та, что валяется возле трупа в спальне.

— А что в ней такого?

— У него в руках помповый дробовик двенадцатого калибра. А это значит, что сначала нужно изломить ружье, и только тогда стреляная гильза выбрасывается, а новая подается в патронник. Может, вы объясните мне, как он ухитрился застрелиться, а потом изломить ружье, чтобы выбросить гильзу.

— Начинается! — вздохнул Монро.

* * *

Молочник и Клинг составляли хорошую парочку — оба бледные и дрожащие. Они сидели вместе с Кареллой в маленькой закусочной неподалеку от дома, где были найдены трупы. Было десять минут седьмого, и закусочная только открылась. За стойкой расположились водители грузовиков, на правах давних посетителей они обменивались шутливыми репликами с хозяином. Заспанная официантка в грязном форменном платье подошла к столику, за которым сидели Карелла и его спутники, и приняла заказ. Клинг и молочник попросили только кофе.

— Когда вы обнаружили открытую дверь, мистер Новелло? — спросил Карелла молочника.

— Примерно без четверти пять. Я сразу же позвонил в полицию. Когда это было? — обратился он к Клингу.

— Мерчисон принял вызов в четыре сорок семь, — ответил Клинг.

— Вы всегда в это время разносите молоко?

— Да, я начинаю с половины пятого. А к пяти заканчиваю. Сначала я поднимаюсь на верхний этаж и двигаюсь вниз. Лейдены живут на третьем.

— Что же вы увидели?

— Я уже рассказывал вашему человеку.

— Давайте еще раз.

— Я подошел к задней двери, где всегда оставляю молоко. У них на двери такая штучка для бутылок, знаете?

— Знаю, — отозвался Карелла.

— Проволочное приспособление, — пояснил Новелло. — С петлей для горлышка бутылки. Вы ее туда вставляете, потом толкаете петлю, она как бы падает в прорезь и прижимает бутылку.

— Понятно. Дальше.

— Лейдены брали молоко раз в два дня. В этом районе жильцы обычно берут столько, сколько нужно для завтрака. А если требуется еще, то покупают в магазине.

— Понятно.

— Итак, спускаюсь я с четвертого этажа на третий. На четвертом молоко берут Левины и Дэвидсоны, а на третьем только Лейдены. Значит, спустился я по лестнице…

— И что дальше?

— Поставил корзинку, стал доставать бутылку и увидел, что дверь открыта.

— Приоткрыта или распахнута?

— Распахнута. С площадки я видел кухню и часть гостиной.

— Что вы предприняли?

— Я не знал, что делать. Сначала я решил прикрыть дверь и убраться от греха подальше. Но потом подумал: а с чего это дверь распахнута в пять утра? Что там стряслось?

— Вы вошли?

— Вошел.

— И увидели трупы?

— Только миссис Лейден, — ответил Новелло и судорожно сглотнул.

— Что вы сделали потом?

— Спустился вниз и вызвал полицию.

— Почему не позвонили из квартиры?

— Не хотел оставлять отпечатков пальцев. В квартире я ничего не трогал. Не хотел, чтобы меня потом заподозрили…

— Откуда же вы позвонили?

— Из кафетерия на Диксоне — он работает всю ночь.

— Что было потом?

— Мне велели возвращаться в дом и ждать полицию. Я так и сделал. Затем приехал мистер Клинг.

— Вы звонили своему хозяину?

— Да, после того как заявил в полицию. Я рабочий человек. Мое дело — разносить молоко, — вздохнул Новелло. — Хозяин послал вместо меня другого. Надеюсь, мне не влетит за это…

— Вы поступили правильно, мистер Новелло, — успокоил его Карелла.

— Наверно. Только мне хотелось все бросить и задать стрекача. Такая жуть взяла.

— Но вы все-таки позвонили в полицию?

— Позвонил… — Новелло пожал плечами. — Мне нравилась эта дама. Симпатичная женщина. Когда по средам я приходил со счетом, она всегда угощала меня чашкой кофе. Черт возьми, она же не обязана это делать. — Он помотал головой. — Как-то не верится… Однажды я встретил мистера Лейдена, хотя он часто пропадает в командировках. Продает какие-то машины, трактора. Тоже симпатичный… Так вот, он мне сказал, что очень любит свою работу, но ему надоели эти долгие отлучки. Бедняга, он по два-три месяца проводит вдали от дома. Мне он понравился.

— Когда вы с ним говорили?

— Точно не помню. Вроде летом.

— Вы только один раз видели их вместе?

— Да, но знаю, что это была счастливая пара. Иногда сразу видно: супруги не ладят. А она называла его «милый», «солнышко»… В общем, видно было, что они… — Новелло помолчал и наконец выговорил: — Любят друг друга.

— Итак, вы утверждаете, что вошли в дом в четыре пятнадцать, да?

— Нет, в четыре тридцать, — поправил Новелло. — Я всегда прихожу в полпятого.

— И сразу поднялись на десятый этаж?

— Да, там есть лифт без лифтера, я им пользуюсь каждое утро.

— В вестибюле кого-нибудь встретили?

— Никого.

— А в самом доме?

— Только мистера Джекобсена. Он работает на почте.

— Где вы его встретили?

— На пятом этаже. Он обычно уходит на работу без четверти пять. Работает в Риверхеде. Почтальоны встают рано.

— Он что-нибудь вам сказал?

— Сказал: «Доброе утро, Джимми», а я ему: «Доброе утро, мистер Джекобсен, сегодня на улице прохладно». Что-то в этом роде. Мы всегда обмениваемся парой слов. Джекобсены берут молоко уже семь лет. Мы говорим шепотом, чтобы не будить жильцов.

— Еще кого-нибудь видели?

— Ни души.

— Значит, никого не видели ни до, ни после того, как обнаружили труп?

— Только мистера Джекобсена.

— Хорошо, мистер Новелло, — сказал Карелла. — Большое спасибо. Берт, у тебя вопросы есть?

— Нет, нет, — отозвался Клинг. Он так и не притронулся к своему кофе.

— Можешь передохнуть, потом встретимся в доме, — предложил Карелла.

— Нет уж, продолжим, — вздохнул Клинг.

— Это просто ужас что такое, — сказал Новелло.

Глава 2

Поскольку трупы полагается дактилоскопировать, кому-то надо было заняться этим увлекательным делом и в эту субботу.

Таким счастливцем оказался сотрудник криминалистической лаборатории, детектив третьего класса Маршалл Дэвис. Работал он недавно и постоянно получал такие приятные задания, как извлечение осколков стекла из тела погибшего в автомобильной катастрофе, чистка пылесосом одежды человека, зарубленного топором, или, как теперь, дактилоскопирование трупов.

Свежие трупы дактилоскопировать гораздо легче, чем «черствых» покойников. Маленькое, но все же утешеньице. Так размышлял Дэвис, принимаясь за работу. Когда покойник тепленький и пальцы его не скрючились, надо просто намазать краской каждый палец — comme ca[13], он приложил валик с краской к указательному пальцу Розы Лейден, — а затем сделать оттиск на бумажке, прикрепленной к деревянной ложечке, — voila[14]. А ну-ка, перестань, оборвал он себя, ты же не француз! Еще девять пальцев дамы, в том числе и два больших, а потом займемся джентльменом в трусиках, что валяется в спальне. Ну и работка!

Мать советовала Дэвису стать бухгалтером, но он сказал: «Нет!» В полиции работа поживее. И вот пожалуйста:

Маршалл Дэвис субботним утром дактилоскопирует мертвецов, вместо того чтобы играть в парке в мяч с трехлетним сыном.

А ну-ка, дама, позвольте ваш пальчик! Дэвис осмотрел кольцо на безымянном пальце убитой. Очень милое обручальное кольцо, хорошая работа. Оно будет присовокуплено к «имуществу покойной», и какой-то дальний родственник предъявит на него права.

— Как успехи? — услышал он голос за спиной.

Детектив третьего класса Дэвис из криминалистической лаборатории оглянулся и увидел детектива третьего класса Ричарда Дженеро из 87-го участка. Дженеро недавно стал детективом. Его повысили из патрульных после того, как он задержал двух хулиганов, развлекавшихся поджогами спавших бродяг-алкоголиков. Дженеро был самым молодым детективом в участке, и ему поручались задания, на которые не находилось других охотников, в том числе и посещение квартир, где криминалист дактилоскопирует трупы.

— Так себе, — буркнул Дэвис, решив не тратить времени на разговоры с бывшим патрульным во время столь серьезной операции.

— А это что такое? — спросил Дженеро.

Дэвис вопросительно посмотрел на него.

— Что это? — повторил Дженеро, словно изменения порядка слов должно было хватить для прояснения вопроса.

— Деревянная ложечка, — ответил Дэвис и вздохнул.

— Для чего?

Дэвис, считавший себя человеком остроумным, посмотрел на Дженеро и ответил:

— Не видишь, я делаю даме маникюр.

— Маникюр? — удивился Дженеро.

— Ну да. Ложечкой я придерживаю пальчик и покрываю его лаком. Зачем еще, по-твоему, эта ложечка?

— Понятия не имею, — отозвался Дженеро, но поскольку тоже считал себя человеком остроумным, то, подумав, добавил: — Я решил, что это деревянный термометр, который ты собирался вставить себе в задницу.

Детективы пристально посмотрели друг на друга.

— Иди отсюда! — процедил Дэвис.

— С превеликим удовольствием, — сказал Дженеро и ушел.

Чертов патрульный, бушевал про себя Дэвис. Лезет к занятому человеку!

Он аккуратно намазал краской все пальцы Розы Лейден. Сделал оттиски, разложил бумажки с оттисками по порядку, чтобы потом без труда пронумеровать их. Дэвис никак не мог взять в толк, зачем полиция тратит столько времени на сбор отпечатков, особенно в случаях вроде этого, когда погибшие — добропорядочные граждане из респектабельного района. На них нет криминального досье, а если муж не служил в армии, то и в ФБР нет его отпечатков пальцев. Тогда зачем трудиться? Неужели не понятно, что десятки миллионов американцев, особенно женщин, никогда не давали своих отпечатков? Это все выдумки полиции для запугивания честных граждан. Преступник-то знает, что рано или поздно в полицейских досье появятся его отпечатки (если их там еще нет), и всегда работает в перчатках. Обычный же гражданин, как правило, совершает преступление в пылу гнева, и ему не до перчаток. Обычные граждане и на допросах ломаются быстрее, чем профессиональные преступники, особенно если полицейский внезапно сообщает: «Между прочим, отпечатки пальцев на револьвере совпадают с отпечатками на вашей зубной щетке. Так что ваша песенка спета!» Нет, это полная чушь, размышлял Дэвис, продолжая дактилоскопировать покойницу, которая ни разу в жизни не подвергалась подобной процедуре. Какой кошмар, что эта честь выпала ей только теперь, когда она валяется на полу своей гостиной, вся в крови и с развороченной головой. Господи, меня сейчас стошнит, тоскливо подумал Дэвис.

Делай свое дело, приказал он себе.

И поменьше рассуждай.

* * *

Карелла разложил на столе нехитрые украшения, и женщина, сидевшая напротив, внимательно посмотрела на них.

Миссис Глория Лейден, вдова, была матерью Эндрю Лейдена. Она сидела в следственном отделе 87-го участка и делала вид, что все это не имеет к ней ни малейшего отношения, иначе ей пришлось бы признать печальный факт: ее сын убит.

— Итак? — спросил Карелла.

— Что «итак»? — не поняла она. Это была краснолицая, пухлощекая и курносая женщина с аккуратно уложенными волосами седовато-фиолетового цвета. У нее была грудь, как у зобастого голубя, а за круглыми стеклами очков поблескивали маленькие голубые глазки.

— Вы узнаете эти ювелирные изделия?

— Почему для вас так важно, чтобы я их узнала? — спросила миссис Лейден.

— Так положено, — сказал Карелла. — В деле есть убитые, и надо, чтобы кто-нибудь опознал их вещи.

— Вряд ли это вам поможет.

— Возьмем, к примеру, это кольцо. Оно сделано для выпускника университета штата Висконсин, внутри выгравировано «июнь 1950 года» и инициалы Э.Л.Л. Кольцо было на правой руке убитого, и я хочу знать, знакомо ли оно вам.

— Многие носят кольца выпускника университета штата Висконсин, — уклончиво ответила миссис Лейден.

— Ваш сын учился в университете штата Висконсин?

— Учился.

— Когда он его окончил?

— В июне пятидесятого.

— Его зовут Эндрю Лейден?

— Да.

— А второе имя?

— Ллойд.

— Значит, инициалы Э.Л.Л. на кольце вполне могут быть инициалами вашего сына?

— У многих такие инициалы.

— Это точно. Но как насчет второго кольца, миссис Лейден? Оно было обнаружено на безымянном пальце левой руки убитого. Судя по всему, это обручальное кольцо. Похожее кольцо было на убитой. Оно поуже, поменьше, но рисунок тот же. Вы узнаете рисунок?

— Разве разглядишь, какое кольцо, — сказала миссис Лейден.

— Кольцо хорошей работы, нестандартное, так что если бы ваш сын и невестка носили похожие кольца, вы бы обратили на это внимание. Вот обручальное кольцо с пальца убитой. — Карелла показал на него карандашом.

— Для меня все обручальные кольца одинаковы, — ответила миссис Лейден.

— Вот этот медальон был на шее убитой, — сказал Карелла и приподнял медальон — золотое сердечко на тонкой золотой цепочке. — В нем две фотографии, — сказал он, открывая медальон. — Вы их узнаете?

— Да.

— Кто это?

— Мой сын и моя невестка. — Миссис Лейден кивнула и тут же добавила: — Но это не значит, что убиты именно они.

— Миссис Лейден!

— Я хочу на них посмотреть.

— Они в морге. Я не уверен, что это будет для вас…

— Я хочу их видеть. Вы утверждаете, что убит мой сын. Вы хотите, чтобы я подтвердила, что это его университетское кольцо, а вот это — обручальное. Да, это действительно его университетское кольцо, а это обручальное. Да, в медальоне его портрет. Теперь вы хотите, чтобы я подтвердила, что он убит?

— Именно так, миссис Лейден!

— Покажите мне тело, — сказала миссис Лейден. — Тогда я смогу подтвердить, что он погиб.

— И мужчина, и женщина убиты из ружья выстрелами в лицо с близкого расстояния, — сказал Карелла.

— Вы уже говорили об этом.

— Миссис Лейден, у охотничьего ружья такого калибра большая убойная сила…

— Я хочу видеть его… — сказала миссис Лейден.

— Ладно, — вздохнул Карелла и позвонил вниз, чтобы дали машину.

* * *

Больничный морг — невеселое место, особенно в субботу утром. Ни за что не умирайте с пятницы по понедельник. Лучше всего это делать в среду, но не в тех городах штата Коннектикут, где по средам закрывается все, даже парикмахерские. А вообще, среда — самый удобный для этого день. Но сегодня была суббота, и те, кто имел неосторожность умереть, были отправлены в больничный морг. Кроме того, в городе в результате актов насилия и дорожно-транспортных происшествий скончалось еще несколько человек, которых привезли в этот же морг для вскрытия.

Санитар, дежуривший в морге, был страшно занят и огорчился, когда к нему пожаловали детектив с толстой дамой в корсете. Он был занят чтением порнографического романа. Порнография была самого высокого класса. Санитар как раз смаковал эпизод, где девицу пороли и приговаривали: «Будь послушной, делай, что тебе скажут, слушайся, слушайся, слушайся». Отличная попалась книжка!

— Лейдены, — сказал Карелла санитару. — Роза и Эндрю Лейдены.

— Никаких Лейденов у нас нет, — отвечал санитар. — Ни Розы, ни Эндрю.

— Их привезли утром.

— Я дежурю с восьми утра, и никаких Лейденов не поступало, — стоял на своем санитар.

— Проверьте по списку, — не сдавался Карелла.

— Я проверял его, когда заступал на дежурство.

— Проверьте еще раз.

— Я помню наизусть.

— Послушай, друг… — начал было Карелла.

— Ладно, ладно, — сказал санитар, положил книжку и стал проглядывать список. — Лейдены? Роза и Эндрю, да?

— Да.

— Есть такие. Странно! Выходит, я пропустил их, когда смотрел список.

— Выходит, так.

— Кто из них вам нужен?

— Оба.

— Они в разных секциях. Женщина здесь, а мужчина там.

— Начнем с женщины, — сказал Карелла.

— Как скажете, — согласился санитар. — Мне все равно.

Он встал и пошел по залу. Зал был большой, просторный, освещенный лампами дневного света и вонявший антисептиком. На одном из холодильников на картонной бирке карандашом было выведено: «Роза Лейден». Санитар дернул за ручку, дверца отворилась, и Кареллу обдало ледяным дыханием. Санитар слегка выдвинул металлический продолговатый ящик на роликах, и они увидели изуродованную голову Розы Лейден. Санитар выдвинул ящик чуть больше. Показалось обнаженное тело с пятнами крови на шее, груди и животе. За спиной санитара миссис Лейден судорожно глотнула воздух и отвернулась.

— Это ваша невестка? — спросил ее Карелла.

— Да.

— Как вы узнали?

— По родинке.

— По какой родинке?

— Над грудью… Мой сын считал, что родинка добавляет пикантности, и Роза часто носила платья с низким вырезом. Это… Это она… Роза.

Карелла кивнул санитару, тот задвинул ящик и захлопнул дверцу.

— Мужчину смотреть будете? — спросил он.

— Как вы, миссис Лейден?

— С меня довольно.

— В таком случае не могли бы вы сказать мне, миссис Лейден, были ли у вашего сына шрамы или татуировки? Короче, какие-нибудь особые приметы?

— Что? — переспросила миссис Лейден.

— Я говорю, шрамы…

— Ах да, у него была татуировка.

— Где, миссис Лейден?

— Что? Вы что-то спросили?

— Где у него татуировка?

— На руке.

— Какая это татуировка?

— Очень простая… Он сделал ее в юности. Ему было лет семнадцать-восемнадцать. Его не взяли в армию — он повредил барабанную перепонку. Но он хотел чувствовать себя настоящим мужчиной, вот и сделал татуировку.

— Что там изображено?

— Голубой кинжал. А на кинжале красными буквами выведено «Энди».

— Ясно, — сказал Карелла. — Вы не могли бы немного подождать меня, миссис Лейден?

— Вы хотите проверить, нет ли… у этого человека такой татуировки?

— Именно.

— На левой руке, — сказала миссис Лейден и отвернулась.

Карелла прошел за санитаром в другой конец зала, в мужскую секцию. «Лейден, Лейден, Лейден… — бормотал санитар, — вот он, Лейден». Он открыл дверцу и выдвинул ящик. У человека без лица на левом предплечье был голубой кинжал длиной в два дюйма. На кинжале было написано красными буквами «Энди».

— Порядок, — сказал Карелла.

Санитар закатил ящик обратно. Карелла подошел к миссис Лейден, она взглянула ему в глаза.

— Там ваш сын, — сказал Карелла.

Миссис Лейден молча кивнула.

Они вместе двинулись к выходу. Высокий Карелла, в строгом коричневом костюме, с карими глазами и каштановыми волосами, шел, нахмурившись, рядом с маленькой толстушкой в корсете со смешными фиолетовыми волосами. Нелепая парочка, которую объединяло только одно — насильственная смерть.

У дверей женщина остановилась, положила руку на плечо Кареллы, посмотрела ему в лицо и очень мягко сказала:

— Я все-таки должна на него взглянуть.

— Миссис Лейден!

— Потому что, если я этого не сделаю, если не смогу убедиться лично, я не поверю, что он умер, буду постоянно ждать, когда он появится целый и невредимый.

Они вернулись в морг. Санитар снова выкатил ящик, и миссис Лейден увидела развороченную, окровавленную голову трупа, застывшего на холодном алюминиевом ложе. Затем санитар еще немного выдвинул ящик. Она взглянула на предплечье, протянула руку, словно желая потрогать татуировку, но рука застыла на полпути. Женщина закрыла лицо ладонями, сказала: «Да, это мой сын», — и зарыдала.

* * *

В квартире было множество отпечатков пальцев.

Большинство из них принадлежало убитому мужчине и его жене. Это было нормально. Но имелись там и отпечатки, принадлежность которых установить не удалось. Их оставил человек с большими руками.

Отпечатки были на дверных ручках и косяках, на окне и на комоде. Но главное, они были на ружье. Третье лицо, оказавшееся в квартире в ту роковую ночь, расхаживало по ней без перчаток, спокойно дотрагивалось руками до всего и в первую очередь до ружья. Отпечатки нашли на прикладе, полпальца отпечаталось на спусковом крючке.

Криминалисты были в восторге.

Они отправили отпечатки в Бюро уголовной регистрации — и те, что сняли с четы Лейденов, и те, что принадлежали большерукому мужчине (а может, женщине), короче, отпечатки убийцы. Бюро уголовной регистрации сообщило уже к середине дня, что в архивах отпечатки мужа и жены Лейденов не значатся, и это было естественно, ведь они никогда не имели дела с полицией.

Преступление было бы раскрыто в два счета, если бы сотрудники Бюро знали, кому принадлежат отпечатки, обнаруженные на ружье.

Только они этого не знали.

Глава 3

Октябрь выдался на удивление хорошим. Октябрь вообще — лучший месяц года, но этот превзошел все ожидания. Дождь шел только однажды в начале месяца, а в остальные дни вовсю светило солнце.

Ветер был прохладным настолько, чтобы не мерзнуть в плаще, но в нем не было и намека на скорую зиму, хотя, конечно, до нее оставалось совсем немного.

Карелла где-то читал, что по количеству солнечных дней этот город занимает в Америке второе место после Лос-Анджелеса. Сегодня он был готов в это поверить. От такой статистики пришли бы в ярость Майами и Палм-Спрингс, не говоря уже о Фресно, и все же в крупнейшем американском журнале черным по белому было написано: «По количеству солнечных дней этот город на втором месте в Америке», даже если подразумевалось, что солнце светит здесь и в лютые морозы.

Карелла и Берт Клинг вышли из участка. Клинг был без плаща и без шляпы. Его светлые волосы трепал легкий ветерок. На Карелле была бурая шинель, и он чувствовал себя частным сыщиком из крутого детективного фильма. Клинг был одного роста с Кареллой, но шире в плечах и тяжелей. Они шли упругим спортивным шагом, поглядывая на голубое небо, к стоящей недалеко от участка машине Клинга.

— Ну и денек! — восхищался Берт. — В такие дни я готов продрыхнуть до двенадцати, потом пойти в парк и еще вздремнуть на солнышке.

— Красота! — согласился Карелла.

Клинг завел машину. Карелла опустил стекло, вдохнул теплый осенний воздух и блаженно улыбнулся.

Они неторопливо ехали к центру. Река Гарб искрилась на солнце, холмы на том берегу красиво контрастировали с ясным небом. Красно-зеленый буксир лениво тащился против течения, и над вспененным следом одиноко кружила чайка. За время, что Карелла и Клинг были в пути, они лишь однажды заговорили о деле. Клинг спросил, был ли ответ из ФБР на их запрос об отпечатках, Карелла сказал, что нет, и оба на время забыли об этом неприятном деле.

Фирма «Америкой трактор энд машин» располагалась на Биксби-стрит, недалеко от Ремингтон-серкл, на десятом этаже здания из стекла и бетона, в многочисленных окнах которого отражалось солнце, создавая впечатление, что это не здание, а вполне одушевленное существо. После недолгого подъема алюминиевые двери лифта бесшумно распахнулись, и сыщики оказались в устланной коврами приемной, где за столом орехового дерева сидела хорошенькая блондинка лет девятнадцати в мини-юбке. За спиной девушки на видном месте красовалось название фирмы. Голубыми глазами секретарша уставилась на Кареллу, но потом, заметив у него на пальце обручальное кольцо, перевела взгляд на Клинга.

— Мы детективы, — сообщил Карелла, показывая значок. — Нам хотелось бы поговорить с начальством Эндрю Лейдена.

— Ах да, какой кошмар! — сказала секретарша.

— Хорошего мало, — согласился Карелла.

— Правда, жуть? — обратилась она к Клингу, хлопая ресницами такой длины, что Карелла счел их накладными.

— Да, — сказал Клинг. — А вы знали мистера Лейдена?

— Еще бы, — сказала девица и спросила: — Но ведь это не значит, что вы меня подозреваете?

— Не значит, — улыбнулся Клинг.

— Вы не будете меня допрашивать? — спросила она и засмеялась, изображая из себя роковую женщину, что ей, впрочем, плохо удалось. — Признавайтесь, будете со мной разбираться или нет?

— Не сейчас, — ответил Клинг.

— Кто начальник Лейдена? — спросил Карелла.

— Вам лучше поговорить с Джо Уиттерсом, — ответила она Карелле, а Клингу сообщила: — Меня зовут Анна Гилрой.

— Очень рад, — сказал тот.

— Правда? — обрадовалась она и добавила другим тоном: — Сейчас я позвоню мистеру Уиттерсу. Как ваши фамилии?

— Детективы Клинг и Карелла, — сказал Карелла.

— А кто из вас Карелла? — спросила Анна.

— Я.

— А вы, значит, Клинг? — сделала вывод девушка.

— Именно.

— Очень приятно, — сказала она и подняла трубку. Карелла кашлянул.

— Мистер Уиттерс, — сказала в трубку Анна Гилрой, — к вам два джентльмена из полиции. Хотят поговорить об Энди Лейдене. Я могу направить их к вам? — Она слушала, округлив глаза. — Отлично, мистер Уиттерс, — сказала девушка и положила трубку. — Идемте, я покажу.

Она улыбнулась и, сделав поворот на вращающемся кресле, встала из-за стола. Мини-юбка заканчивалась на три дюйма выше колен, талию обхватывал широкий красный пояс, длинные светлые волосы доходили до лопаток. За столом Анна Гилрой выглядела на девятнадцать, но, увидев, как умело она покачивает бедрами, Карелла накинул ей пять-шесть лет. Она шла впереди и время от времени оборачивалась, чтобы удостовериться, что идущий следом Клинг не спускает с нее глаз. Так оно и было. У двери кабинета Уиттерса она выждала паузу, улыбнулась Клингу и повернула ручку двери. Анна Гилрой встала так, что сыщикам пришлось протискиваться между ней и дверью.

— Здравствуйте, джентльмены, — сказал Уиттерс, глядя на Анну, которая вышла из кабинета и затворила за собой дверь. — Нимфоманка, — буркнул он и сказал сыщикам: — Насколько я понимаю, вас интересует Энди Лейден?

— Да, сэр, — сказал Карелла.

— Меня зовут Джо Уиттерс, как вам уже, наверно, известно. А как зовут вас?

Детективы назвались, и Уиттерс обменялся с ними рукопожатиями. Это был человек лет пятидесяти пяти, седовласый и краснолицый, с желто-зелеными глазами. На его крупных руках виднелись пигментные пятна. На манжетах рубашки сверкали золотые запонки с монограммой, такая же монограмма была и на золотом овале, державшем галстук в нужном положении. У хозяина кабинета была привычка проводить ладонью по верхней губе и подбородку, словно он разглаживал невидимые усы и бороду. Говорил он с интонациями уроженца Среднего Запада, держался холодно. Уиттерс производил впечатление очень занятого человека, хотя на его столе не лежало ни листка бумаги.

— Что вы хотите знать? — спросил он.

— Давно ли Эндрю Лейден работает в фирме «Америкен трактор энд машин»?

— Около десяти лет.

— Кем?

— Специалист по сбыту. Коммерсант.

— Ему много приходилось ездить?

— Да.

— А точнее?

— Месяцев шесть в году.

— Сколько он зарабатывал?

— Тридцать пять тысяч в год. Плюс командировочные. Плюс премии.

— Значит, он был высокооплачиваемым служащим?

— Да.

— И хорошим работником?

— Да. Одним из лучших.

— Мог кто-то, по-вашему, желать его смерти?

— Нет.

— Вам он нравился?

— Лично мне?

— Да.

— Не очень, — ответил Уиттерс и после паузы добавил: — Мне вообще, признаться, мало кто нравится.

— Какую должность занимаете вы в «Америкен трактор энд машин»?

— Говорите АТМ, так проще.

— Хорошо, пусть в АТМ, — сказал Карелла.

— Я вице-президент, занимающийся вопросами сбыта, — сказал Уиттерс.

— Вы непосредственный начальник Лейдена?

— У нас есть заведующий коммерческим отделом, но сейчас он в командировке в Канаде.

— Между ним и Лейденом было какое-то соперничество?

— Если и было, я об этом ничего не знаю.

— А между Лейденом и его коллегами?

— Между коммерсантами всегда есть конкуренция, — сказал Уиттерс. — Благодаря этому и процветает бизнес. Но никто из них никогда не изъявлял желания убить кого-то из коллег. Это было бы слишком. — Уиттерс улыбнулся, но улыбка исчезла так быстро, что ни Клинг, ни Карелла не смогли бы с уверенностью ответить, была ли она вообще. Уиттерс снова провел рукой по губе и подбородку, словно стирая остатки улыбки.

— Лейден не метил на чье-то место?

— Нет.

— И не хотел получить чужой регион?

— Нет.

— Или доказать начальству, что кого-то повысили зря?

— Нет.

— Значит, ничего такого?

— Ничего.

— Он ладил с товарищами по работе? — спросил Клинг.

— В общем-то, да.

— Никаких трений?

— Мне про это ничего не известно.

— Как насчет сотрудниц?

— В каком смысле?

— В том самом, — сказал Клинг. — В амурном.

— Не больше обычного, — сказал Уиттерс. — Они все тут нимфоманки.

— Что значит не больше обычного, мистер Уиттерс?

— Ну, кто-то кого-то ущипнул, потискал… Романов он ни с кем не крутил.

— А кого вы имели в виду, мистер Уиттерс, говоря о нимфоманках?

— Всех, — отрезал Уиттерс.

— Все — нимфоманки? — переспросил Карелла.

— Да. Эти короткие юбки, блузки в обтяжку… Все нимфоманки!

— Тогда понятно, — сказал Карелла.

— Мы бы хотели осмотреть кабинет мистера Лейдена, — сказал Клинг. — Его стол, бумаги. Вдруг отыщется что-нибудь такое…

— Вряд ли. Он был в командировке, а мы всегда пересылаем корреспонденцию нашим сотрудникам туда, где они в данный момент работают.

— А где работал мистер Лейден?

— Калифорния, Орегон, штат Вашингтон.

— Когда он вернулся из последней командировки? — спросил Карелла.

— Он и сейчас должен был в ней находиться.

— Простите?

— Я говорю, он и сейчас должен был в ней находиться. От него пришла телеграмма из Сан-Франциско. Он сообщил, что в понедельник отправляется в Портленд. А понедельник как раз сегодня. Но его находят в субботу убитым в его собственной квартире, хотя он должен быть в Сан-Франциско.

— Когда он послал телеграмму?

— Мы получили ее в пятницу, в конце рабочего дня.

— Он не сообщал о намерении провести в Сан-Франциско выходные?

— Если хотите, я покажу вам телеграмму.

— Мы были бы вам признательны, — сказал Клинг.

Уиттерс вздохнул и нажал кнопку селектора:

— Джерри, отыщи телеграмму, которую на прошлой неделе мы получили от Энди Лейдена. Как найдешь, занеси. — Он отключил связь, буркнул: «Нимфоманка!» — и в очередной раз провел рукой по подбородку.

— Как вы думаете, почему он так внезапно вернулся?

— Понятия не имею. Его не было только месяц. Он должен был ехать в Орегон и Вашингтон, так что спрашивайте, почему он вернулся, не меня, а кого-нибудь другого.

В дверь постучали, и Уиттерс крикнул: «Входите!» В кабинет вошла маленькая женщина лет сорока. Неуверенной походкой она приблизилась к столу, подала телеграмму Уиттерсу, застенчиво улыбнулась сыщикам и поспешно вышла. Дверь мягко закрылась.

— Нимфоманка, — проворчал свое привычное Уиттерс, протянул телеграмму Карелле, и тот прочел:

ВЕСТЕРН ЮНИОН Телеграмма

НО 26 (Э9) ВН 391 А ТУ 376 РК РОХ

ПО СФ Кал

М-ру Джозефу Уиттерсу

«Америкен трактор энд машин» Биксби-стрит, 1211, Айсола

ЗАКАНЧИВАЮ ДЕЛА В САН-ФРАНЦИСКО ПРОВОЖУ ТАМ ВЫХОДНЫЕ С УТРА ПОНЕДЕЛЬНИКА В ПОРТЛЕНДЕ ОТЧЕТ; ВЫСЫЛАЮ ПОЗВОНИТЕ РОЗЕ ПУСТЬ ПРИШЛЕТ НОВУЮ ЧЕКОВУЮ КНИЖКУ ИЗ ВЕРХНЕГО ЯЩИКА АВИАПОЧТОЙ ОТЕЛЬ ЛОГАН ПОРТЛЕНД ОРЕГОН ДЕЛА НОРМАЛЬНО ПРИВЕТ ЭНДИ

— У вас так принято? — спросил Карелла.

— Что именно?

— То, что ваши сотрудники сообщают о своих передвижениях?

— Конечно.

— Телеграфом?

— Большинство из них звонят по пятницам. Но Энди обычно давал телеграммы.

— Почему?

— Не знаю. Наверно, не любил говорить по телефону.

— И это тоже у вас принято?

— Что?

— Сотрудники просят сообщить женам…

— Да, конечно.

— Зачем, по-вашему, ему могла понадобиться новая чековая книжка?

— Может, у него кончились чеки, — пожал плечами Уиттерс.

— Но у него же были кредитные карточки фирмы.

— Были, но далеко не везде их принимают. Наши сотрудники записывают свои командировочные расходы, потом фирма их оплачивает. Чеки — удобная форма для учета.

— М-да, — сказал Карелла, возвращая телеграмму Уиттерсу. — Это последняя информация, полученная вами от него, так?

— Так.

— И вы думали, что он в Сан-Франциско?

— Тут же сказано: провожу там выходные.

— Его жена тоже думала, что он останется на выходные в Сан-Франциско?

— Наверно, ведь он просил позвонить, и, наверно, ей позвонили. Похоже, она считала, что он там. Его не было не больше месяца. Столько, сколько занимает поездка по Калифорнии.

— Как вы думаете, он ей сообщил, что возвращается?

— Насколько я знаю Энди, он бы послал ей телеграмму, — сказал Уиттерс, коротко улыбнулся и тут же стер улыбку с лица.

— М-да, — еще раз пробормотал Карелла. — Давайте все-таки осмотрим его кабинет.

— Давайте, но вряд ли вы там что-нибудь найдете.

— А может, в столе?

— И в столе тоже. Энди Лейден все свое носил с собой. Он постоянно разъезжал.

Как и сказал Уиттерс, в кабинете Лейдена не оказалось ничего, заслуживающего внимания. Кабинет находился в конце коридора. Маленькая комнатка с бежевыми стенами, расположенная между архивом и экспедицией. Большое окно с кондиционером в нижней части выходило на улицу. На стене напротив стола висел эстамп: набросок женской головы, работа Пикассо. К доске для объявлений приколота кнопками вырезка из журнала — женщина на рисунке говорит коммивояжеру: «И не надейся, что я куплю у тебя эти щетки, Гарри! Я же твоя жена». Слово «щетки» было зачеркнуто и от руки написано «трактора». Тем же почерком вместо «Гарри» выведено «Энди».

Стол Лейдена был с металлической крышкой зеленого цвета. Насколько практично, настолько же неэстетично. Слева, рядом с телефоном, стояла фотография жены Лейдена. Похоже, она была сделана перед свадьбой. На ней Роза Лейден в вечернем платье с низким вырезом, открывавшим родинку над левой грудью, натянуто улыбалась в объектив. Кроме этого, на столе было только пресс-папье. Карелла на всякий случай проверил промокательную бумагу, но она была чистой, если не считать одного чернильного пятнышка. В верхнем ящике стола лежали скрепки, блокнот, несколько карандашей и ластик. В задней части ящика был бланк фирмы АТМ. В трех боковых ящиках лежали телефонные справочники Айсолы, Калмз-Пойнта и Риверхеда, четыре желтых разлинованных блокнота, пара потертых кожаных мокасин, роман в бумажной обложке, отрывной календарь, на верхнем листке которого значилось 3 сентября, а также ополовиненная коробка шоколадных конфет.

Сыщики поблагодарили Уиттерса за уделенное им время и двинулись к лифту. Когда они проходили мимо секретарши, та сказала Клингу:

— Как с вами связаться, если я вдруг что-то вспомню?

— Вы собираетесь что-то вспомнить? — осведомился Карелла.

— Кто знает? — сказала ему Анна и улыбнулась Клингу.

Клинг вытащил из бумажника свою карточку и подал девице.

— Бертран, — вслух прочитала она. — Никогда еще не встречала человека с таким именем.

— Теперь вот встретили, — сказал Клинг.

— Встретила, — просияла Анна.

* * *

Вернувшись в следственный отдел, Карелла и Клинг узнали от Энди Паркера, что из ФБР по телетайпу поступил ответ на сделанный в субботу запрос насчет отпечатков. ФБР не располагало никакими сведениями. Что означало: во-первых, убийца не имел криминального досье и, во-вторых, не служил в армии. Это также означало, что он не состоял на государственной службе, поскольку у государственных служащих, как правило, брали отпечатки пальцев. В понедельник к двенадцати часам дня сыщики 87-го участка поняли, что на сей раз им попался крепкий орешек.

Ружье, найденное на месте преступления, было шестизарядным помповым дробовиком калибра 0,12 со стволом в 3/4 дюйма. В патроннике имелась стреляная гильза, а в магазине — два целых патрона. Это были патроны марки «Ремингтон экспресс» с дробью номер два. Поделившись этой информацией с Кареллой, криминалисты из лаборатории сообщили ему серийный номер ружья. В понедельник, в десять минут первого, Карелла позвонил в городское отделение оружейной фирмы, назвал номер ружья и поинтересовался, где оно могло быть куплено. Сотрудник фирмы сказал, что должен поднять документы, и обещал перезвонить. Карелла продиктовал ему номер телефона следственного отдела 87-го участка и послал человека в соседнюю закусочную за сандвичем. Он доедал его со второй чашкой кофе, когда зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок, Карелла.

— Говорит Фред Тиссен.

— Да, мистер Тиссен. Что-нибудь удалось выяснить?

— Вроде бы да. Назовите, пожалуйста, еще раз номер ружья. Я не хотел бы ошибиться.

— А-37426.

— А-37426, — повторил Тиссен. — Да, у меня тот же номер. Я проверил наши накладные за август, когда партия была отправлена в продажу. Поскольку сейчас мы высылаем партию 376, я вычислил, что партия 374 должна была пойти в августе.

— Так, так.

— Это ружье — кстати, модель 833-К — было отправлено вместе с однозарядным ружьем и двумя винтовками…

— Куда?

— И еще тогда же мы отправили нашу новую модель ружья двадцатого калибра, которая существует в двух видах — с чок-бором[15] и без него.

— Куда отправили, мистер Тиссен?

— В магазин спортивных товаров «Парамаунт».

— В Айсоле?

— Нет, в Ньюфилде. Это за рекой, в другом штате.

— Точный адрес есть?

— Да, Бартер, 1147.

— Большое спасибо, мистер Тиссен. Вы нам очень помогли.

— Неужели наше ружье использовали в преступных целях?

— Боюсь, что да.

— Мы были бы вам очень признательны, если бы сведения об этом не попали в прессу.

— Мы обычно никому не сообщаем такие сведения, мистер Тиссен.

— Спасибо вам.

— Это вам спасибо, — сказал Карелла. То, что ружье было куплено в Ньюфилде, означало, что убийца неплохо разбирался в правилах приобретения оружия. Несмотря на то, что во многих районах Соединенных Штатов охотники (а также убийцы) могли приобретать оружие относительно легко, в городе, где жили и работали Клинг с Кареллой, все было несколько иначе. Желающий купить оружие должен был сначала получить разрешение, которое не выдавалось:

1) лицам, не достигшим восемнадцати лет;

2) лицам, ранее судимым;

3) лицам, страдающим психическими заболеваниями, алкоголизмом и наркоманией, если соответствующие специалисты не признали их здоровыми;

4) лицам с физическими дефектами, которые препятствуют безопасному обращению с оружием;

5) лицам, уволенным из вооруженных сил за нарушения дисциплины.

Кроме того, требовались две фотографии, сделанные не ранее чем за месяц до подачи заявления, и отпечатки пальцев.

Закон был суров, но справедлив.

Однако в городе Ньюфилде, расположенном на другом берегу реки, можно было купить ружье или винтовку в любом магазине, торгующем оружием, и единственное, что требовалось, это деньги для оплаты. Если вы намеревались ввезти оружие в этот город, закон требовал в течение сорока восьми часов подать заявление в полицию, и до получения регистрационного удостоверения оружие находилось в полицейском участке по месту жительства владельца. Но если вы покупаете ружье в Ньюфилде, чтобы застрелить двух человек, то вряд ли вы станете действовать, как того требует закон.

Магазин спорттоваров «Парамаунт» находился в самом центре Ньюфилда, в деловом квартале, представлявшем собой треугольник, сторонами которого служили границы китайского города, железнодорожной товарной станции и итальянского квартала. Владельцем магазина был приятный человек с лунообразным лицом по имени Эйб Фельдман. Когда сыщики вошли в магазин, он как раз готовился выполнить заказ местной школьной команды по футболу — подбирал рубашки, щитки и шлемы. Прилавок был завален доспехами, столь необходимыми в этой воинственной игре.

Карелла и Клинг сообщили, кто они такие, и Фельдман сильно загрустил.

— Что-то не так? — обеспокоенно спросил он. — Что-то случилось?

— Вы тут ни при чем, мистер Фельдман. Мы расследуем убийство…

— О Господи! — вздохнул Фельдман.

— …и имеем основания полагать, что оружие куплено в вашем магазине. Мы хотели бы знать…

— О Господи! — повторил Фельдман.

— Не могли бы вы посмотреть по вашим квитанциям…

— Когда это было? — спросил Фельдман.

— Ружье поступило к вам после четвертого августа.

— Значит, август?

— Да.

— Я уже убрал все квитанции за август и сентябрь.

— Их трудно достать?

— Они в задней комнате, но там такой кавардак! Мне самому туда страшно входить.

— Но дело срочное…

— У меня сейчас самый разгар работы. Я подбираю форму для футбольной команды.

— Произошло убийство, — мягко напомнил Клинг.

— А это не убийство? — спросил Фельдман, показывая на гору футбольного обмундирования. — Ладно, пойдемте!

Задняя комната магазина Фельдмана была олицетворением беспорядка. Все углы забиты хоккейными клюшками, на крючках висели вперемежку коньки и боксерские перчатки, к стенам прислонены лыжи и шесты для прыжков, удочки спутанными ворохами лежали на длинных полках, коробки с шариками для пинг-понга соседствовали с упаковками охотничьих ножей. На всем лежал толстый слой пыли.

— Какой кошмар! — вздыхал Фельдман. — Когда я сюда захожу, у меня разыгрывается язва. Значит, август?

— Во всяком случае, не раньше.

— Август, август, — бормотал Фельдман. — Где у нас тут август?

Он взял коробку с блеснами, сдул с нее пыль и поставил на полку, где лежали эспандеры, достал другую коробку, сдул пыль и с нее, покачал головой, сказал: «Нет, это июль», — и взял еще одну коробку. «А тут что? — спросил он сам себя и тут же ответил: — Дробь», — положил коробку на груду хоккейных шайб, приподнял крышку большой коробки и сказал:

— Сентябрь! Может, начнете с сентября?

— Можно и так, — согласился Карелла.

— Куда бы ее поставить? — сказал Фельдман, озираясь по сторонам. Тут взгляд его упал на ящик с бейсбольными битами, и он водрузил коробку на него. Коробка оказалась доверху набитой квитанциями. Они полетели на пол, как только Фельдман снял крышку. — Здесь их тысяч десять, — сказал Фельдман.

— Ну уж! — улыбнулся Карелла.

— Пусть пять, но все равно много.

— Когда вы продаете ружье, вы записываете его номер? — спросил Клинг.

— А как же! — воскликнул Фельдман. — В полном соответствии с законами нашего штата.

— Это касается пистолетов, — поправил его Карелла. — А как насчет ружей?

— Ах, ружей! Нет, не записываю, — опечалившись, ответил Фельдман. — Но ведь я не обязан этого делать, так?

— Так.

— Записывать не записываю. А что, у вас есть номер?

— Да.

— От него немного толку, — сказал Фельдман, покачивая головой.

— А как насчет номера модели? Вы не указываете его в накладной?

— Обязательно указываю! Кроме того, я не продаю ружья тем, кого не знаю лично. Вернее, продаю, но записываю имя и адрес покупателя.

Карелла кивнул. Клинг назвал Фельдману фирму и номер модели — 833-К, и все трое стали рыться в квитанциях. В коробке, как подсчитал Клинг, их было пятьсот тридцать семь. Ни на одной не значилось ружье этой модели.

— Выходит, оно было продано в августе, — сказал Карелла.

— Ну и везет же мне, — откликнулся Фельдман.

Видно было, что им овладел азарт следопыта. Ему очень хотелось найти квитанцию и внести свой вклад в поимку убийцы. Он старательно искал в захламленной и запыленной комнате коробку с квитанциями за август. Наконец ему улыбнулась удача: он нашел ее в дальнем углу комнаты, на нижней полке под шестью упаковками теннисных мячей.

Клинг снова взялся считать квитанции, которые они просматривали втроем. На квитанции номер двести двенадцать Фельдман воскликнул: «Вот она!»

Сыщики уставились на бумажку.

— Видите, — сказал Фельдман, — вот фамилия, вот адрес. Когда я продаю ружье незнакомому человеку, я все записываю. Мало ли что случится, вдруг какой-нибудь псих задумал убить президента, верно я говорю?

Покупателя звали Уолтер Дамаск, и жил он в доме 234 по Южной Второй улице. Ружье стоило 74 доллара 95 центов плюс пятипроцентный федеральный налог с продажи и двухпроцентный местный.

— Сколько вы продали таких ружей в августе? — спросил Клинг.

— Господь с ва