Book: Частный детектив. Выпуск 5



Частный детектив. Выпуск 5

Частный детектив

Выпуск 5

Элистер Маклин

Смертельная пыль


Частный детектив. Выпуск 5

Глава 1

В этот жаркий и безоблачный день Харлоу сидел на краю трека, свежий ветер трепал длинные волосы гонщика, то и дело швыряя пряди в лицо. Руки в шоферских перчатках так крепко сжимали золотящийся на солнце шлем, что, казалось, пытались раздавить его. Временами все тело сводила мучительная судорога.

Машина, из которой Харлоу чудом выбросило в последний момент живым, по какой–то иронии судьбы лежала теперь опрокинутой в собственной смотровой яме, колеса ее все еще крутились. Струйки дыма выползали из–под капота, корпус густо покрывала пена огнетушителей, так что можно было не опасаться взрыва бензобака.

Алексис Даннет первым прибежал к месту катастрофы: Харлоу, словно находясь в трансе, не сводил глаз с рокового места, где ярдах в двухстах белое пламя пожирало то, что до недавнего времени было прославленной гоночной машиной и человеком по имени Айзек Джету. Удивительно мало дыма подымалось от горевших обломков. Сильный жар исходил от колес — ярко пылал магниевый сплав. Когда порыв ветра порой разрывал высокую завесу огня, можно было видеть Джету, который находился в единственной уцелевшей части машины, превратившейся в бесформенную массу покореженной стали. По крайней мере Даннет знал, что это Айзек Джету, ибо то, что представлялось взору, — обугленное и почерневшее, — только отдаленно напоминало человеческое тело.

Тысячи людей на трибунах и вдоль трека, застыв в безмолвии, с ужасом, еще не веря своим глазам, смотрели на горящий автомобиль. Дежурные по трассе, отчаянно размахивая флажками, дали сигнал к прекращению состязаний. Мотор последней из девяти машин, участвовавших в гонках на Гран—При, останавливавшихся у пункта обслуживания фирмы “Коронадо”, взревел и затих.

Все зацепенело в молчании: и голос комментатора, и вопли сирены на машине “скорой помощи”, благоразумно затормозившей поодаль от автомобиля Джету. Только гудело пламя. Рабочие спасательной команды в огнестойких комбинезонах, орудуя, кто огромным колесным огнетушителем, кто — ломиком или топором, отчаянно пытались — неизвестно зачем — добраться до автомобиля и извлечь из него обуглившийся труп, но неослабевающий жар огня как будто издевался над ними. Усилия эти были столь же тщетны, как бесполезно было и само присутствие “скорой помощи”. Айзек Джету уже находился там, где нет нужды ни в помощи, ни в надежде.

Даннет отвел глаза в сторону и глянул на сутулившегося рядом человека в комбинезоне. Руки, сжимавшие золотистый шлем, дрожали, гонщик смотрел на пламя не мигая, словно ослепшая птица. Даннет протянул руку и слегка потряс его за плечо, но Харлоу не слышал. Тогда Даннет спросил, не ранен ли он, потому что руки и лицо его были окровавлены (он перевернулся, по крайней мере, раз шесть, прежде чем вылететь из машины, до того, как она рухнула в собственную смотровую яму), но Харлоу не шевельнулся, только взглянул на Даннета, как человек, который с трудом приходит в себя после кошмарного сна. Покачал головой.

Подбежали санитары с носилками, но Харлоу, опираясь на руку товарища, кое–как поднялся и отмахнулся от них. Оба медленно направились к пункту обслуживания — стройный и изящный, хоть и придавленный случившимся Харлоу; высокий, худой, с темными волосами, разделенными прямым пробором, с тонкой, словно подведенной карандашом полоской усов, — Даннет. Ходячий образ типичного бухгалтера, хотя паспорт его недвусмысленно свидетельствовал о принадлежности к журналистскому цеху.

У пункта им повстречался Макелпайн, зачем–то державший в руках огнетушитель. Джеймс Макелпайн, владелец фирмы “Коронадо” и организатор гоночной команды, был человеком лет пятидесяти пяти, с массивным подбородком и грузной фигурой, лицо его покрывали морщины, на голове внушительная грива черных с серебристой проседью волос. За спиной хозяина механик Джекобсон и два его рыжеволосых помощника — близнецы Рафферти, которых все почему–то звали Твидлдом и Твидли, — топтались вокруг догоравшего автомобиля, рядом июли в белых халатах выполняли свои, более сложные функции. На шоссе лежала без сознания Мэри Макелпайн, черноволосая дочь владельца “Коронадо”. Склонившись над ней, врачи осторожно разрезали ножницами левую штанину спортивных брюк, которая минуту назад еще была белой, а сейчас приобрела винно–красный цвет.

Макелпайн взял Харлоу за руку, заслонив от него свою дочь, и повел к павильону позади смотровых ям. Этот миллионер в высшей степени обладал теми качествами, которые должен иметь бизнесмен: деловитостью, твердостью духа и самообладанием. Под столь впечатляющей внешностью скрывались, порой проглядывая, как в данную минуту, доброта и чуткость, мало кем, впрочем, замеченные.

В глубине павильона стоял деревянный ящик, которым пользовались как небольшим баром. Основную часть его занимал холодильник, забитый бутылками с безалкогольными напитками, предназначавшимися главным образом для механиков: работа под иссушающе–жарким солнцем вызывала сильную жажду. Здесь же хранились две бутылки шампанского, на тот случай, если кто–нибудь, выиграв Гран—При пять раз подряд, что практически невозможно, станет победителем и в шестой.

Харлоу поднял крышку бара, вынул бутылку бренди и налил полстакана. Горлышко так дрожало, что бренди больше вылилось на пол, чем попало в стакан. А чтобы поднести его ко рту, Харлоу пришлось взять посудину обеими руками. Край стакана выбивал — не хуже кастаньет — звонкую дробь на зубах человека. Ему удалось сделать глоток, вино стекало струйками по испачканному кровью подбородку на белый комбинезон, оставляя на нем пятна такого же цвета, как и на одежде раненой девушки.

Харлоу тупо уставился на пустой стакан, опустился на скамью и снова потянулся за бутылкой.

Макелпайн со значением глянул на Даннета.

На протяжении всей своей карьеры гонщика Харлоу пережил три катастрофы, из которых последняя, два года назад, чуть было не оказалась для него роковой. Но даже тогда, стоя одной ногой по ту сторону жизни, он улыбался, когда его клали на носилки и вносили в самолет, чтобы отправить обратно в Лондон. Левая рука чемпиона с многозначительно поднятым большим пальцем (хотя и сломанная в двух местах) была тверда, словно высечена из мрамора. Сейчас все выглядело иначе. Особенно настораживало то обстоятельство, что, если не считать символического традиционного глотка шампанского в честь одержанной победы, Харлоу раньше никогда не притрагивался к алкоголю.

“Все они к этому приходят, — говаривал Макелпайн, — рано или поздно, но все они к этому приходят. Неважно, в какой степени они хладнокровны, смелы и талантливы, но все равно придут к этому. И чем тверже их ледяное спокойствие, тем легче они ломаются”.

Правда, Макелпайн порою нарочно преувеличивал. К тому же существовала, пусть даже и не очень большая, группа выдающихся гонщиков международного класса, которые ушли из спорта в расцвете физических и духовных сил и этим могли бы начисто опровергнуть утверждение Макелпайна. Но, с другой стороны, кто же не знал о водителях–виртуозах, которые потерпели полное фиаско либо же так устали от нервного и умственного напряжения, что потеряли свое прежнее “я”, превратившись в пустую оболочку. Среди нынешних двадцати четырех завоевателей Гран—При было пять или шесть человек, которые никогда больше не выиграют ни одной гонки, ибо утратили всякое желание добиваться побед. Они продолжают участвовать в гонках только ради видимости некогда присущей им профессиональной гордыни. И все же в мире гонщиков есть свои законы. Вот один из них: вы не можете вычеркнуть человека из славной когорты обладателей Гран—При только потому, что у него сдали нервы.

Печальная истина, однако, заключалась в том, что Макелпайн был чаще прав, чем неправ. Об этом, по его мнению, неопровержимо свидетельствовал вид дрожащей фигуры, сникшей на скамейке. Если же кто–то и покорял вершину, достигал и перешагивал пределы возможного, прежде чем низвергнуться в бездну отчаяния перед неизбежным крахом, то этим человеком несомненно был Джонни Харлоу — золотой мальчик заездов Гран—При. Вез сомнения, выдающийся гонщик своего времени, многие же считали — лучший гонщик всех времен. В прошлом году он стал чемпионом международных гонок и лидируя в первой половине заездов нынешнего сезона, мог бы по всем показателям снова стать обладателем Гран—При. Но его нервы и воля были, очевидно, непоправимо травмированы. И Макелпайн, и Даннет понимали, что теперь, проживи Харлоу хоть сто лет, призрак обугленного тела, некогда принадлежавшего Айзеку Джету, будет преследовать гонщика до конца дней.

Да, по правде говоря, кое–какие признаки приближающегося срыва можно было заметить и раньше. Они появились уже после второй большой гонки этого сезона, когда Харлоу так легко и убедительно одержал победу, еще не зная, что его неподражаемый младший брат, идя со скоростью более ста пятидесяти миль в час, оказался на обочине трека и врезался в ствол сосны. Харлоу и прежде никогда не отличался общительностью и не тянулся к шумным сборищам, а после гибели брата стал еще сдержаннее и молчаливее. Если и улыбался, что замечали за ним все реже, то улыбка выглядела так, словно человек этот уже потерял в жизни все, чему хотелось бы улыбаться. Будучи самым хладнокровным и расчетливым из гонщиков, врагом всякого лихачества, цена которому — жизнь, Харлоу стал понемногу отступать от своих высоких принципов и все меньше заботился о безопасности, хотя и продолжал триумфальный путь по автотрекам Европы. Но теперь он добивался своих рекордов, завоевывая один за другим трофеи Гран—При, с риском для себя и своих товарищей. Его езда стала неосторожной и даже опасной, и другие гонщики, при всей их крепкой профессиональной закалке, стали явно испытывать перед ним страх и, вместо обычного стремления оспаривать повороты, как случалось, делали прежде, предпочитали притормаживать, когда в зеркальце заднего обзора появлялся бледно–зеленый “коронадо”. Говоря по совести, не так часто представлялась такая возможность, ибо Харлоу придерживался крайне простой и эффективной формулы: сразу проскочить вперед и держаться впереди.

Теперь все больше в открытую говорили, что самоубийственное единоборство на гоночных дорогах было для него битвой не против равных, а против самого себя. Становилось очевидным, что эту битву он никогда не сможет выиграть, и его последний отчаянный бунт против собственных сдающих нервов к добру не приведет. Настанет день, когда поток удач иссякнет. И вот теперь такое случилось — и с ним, и с Айзеком Джету: Джонни Харлоу на глазах у всего мира проиграл свою последнюю схватку за Гран—При.

Не исключено, конечно, что опытный мастер останется на треке и будет еще сражаться, но одно казалось совершенно очевидным: никто не понимает с более ужасающей ясностью, чем сам Харлоу, что его лучшие дни уже позади.

В третий раз Джонни потянулся к бутылке. Руки его по–прежнему дрожали. Бутылка, вначале полная, была теперь на треть опустошена. Макелпайн бросил мрачный взгляд на Даннета, пожал отяжелевшими плечами — жест не то недоумения, не то принятия неизбежного — и выглянул за дверь. В этот момент как раз прибыла машина “скорой помощи”, и он поспешил к дочери, Даннет же принялся обтирать лицо Харлоу губкой, обмакивая ее в ведро с водой. Казалось, тому было совершенно все равно, что станет с его лицом. Все внимание гонщика сосредоточивалось на этой бутылке бренди. И если вообще человек может стать воплощением какой–либо идеи, то именно таким был сейчас Джонни: воплощением одной единственной потребности, одного неумолимого желания — немедленно забыться.

Пожалуй, оно и к лучшему, что ни гонщик, ни босс не заметили человека, стоявшего снаружи у самой двери и всем своим видом показывавшего, что больше всего на свете ему хочется, чтобы Харлоу вообще перешел в мир вечного забвения. Лицо сына Макелпайна — Рори, этого смуглого кудрявого подростка, обычно отличавшегося дружелюбием и хорошим расположением духа, омрачала грозовая туча — выражение совершенно немыслимое для человека, который еще недавно считал Харлоу кумиром своей жизни.

Рори перевел взгляд на “скорую помощь”, куда внесли его окровавленную сестру, и немыслимое перестало казаться немыслимым. Повернулся, чтобы еще раз бросить взгляд на Харлоу, и во взгляде этом было столько ненависти, сколько вообще может вместить душа шестнадцатилетнего парня.

Официальное следствие, проведенное почти сразу же после несчастного случая, как и следовало ожидать, не выявило никого, кто бы мог оказаться причиной катастрофы. Официальное следствие еще ни разу не выявило конкретных виновников. Даже в пресловутом беспрецедентном убийстве в Ле—Мане, где во время гонок погибло семьдесят три зрителя, его не нашли, хотя все прекрасно знали, что таковой существовал — в настоящее время он уже, правда, давно покойный.

Виновника не нашли и на этот раз, несмотря на то, что две тысячи зрителей, находившихся на центральных трибунах, не колеблясь возложили бы всю вину на плечи Джонни Харлоу. Но еще больше обличало его беспристрастное и неопровержимое свидетельство телезаписи. Экран в маленьком зале, где велось следствие, был небольшой и весь в пятнах, но изображение давал достаточно четкое. В ходе фильма, а он длился всего каких–нибудь двадцать секунд, было видно, как три машины, снятые сзади при помощи телеобъектива с переменным фокусным расстоянием, приближались к пункту обслуживания. Харлоу в своем “коронадо” висел на хвосте лидирующей машины — старой марки “феррари”, которая оказалась впереди только лишь по той причине, что уже успела отстать на целый круг. Двигаясь на еще большей скорости, чем Харлоу, и держась другой стороны трека, шла красная, как пожарный автомобиль, машина, которую вел блестящий калифорниец Айзек Джету. На прямом отрезке пути двенадцатицилиндровый двигатель Джету имел значительное преимущество перед восьмицилиндровым двигателем Харлоу; не вызывало сомнений, что Джету намерен обойти соперника. Видимо, и Харлоу это понимал, ибо включил стоп–сигнал, очевидно, собираясь слегка убавить скорость, чтобы пропустить Джету вперед.

Вдруг случилось невероятное: тормозные сигналы машины Харлоу погасли, и “коронадо” с силой рвануло вбок, словно Харлоу в последний момент решил обойти автомобиль соперника, прежде чем тот успеет проскочить вперед.

Если чемпион действительно принял столь необъяснимое решение, то это было величайшим безрассудством, ибо он загородил путь Джету, который на прямом отрезке пути шел со скоростью не менее ста восьмидесяти миль в час. Ни малейшей возможности затормозить или уклониться в сторону… А ведь только эти два фактора могли принести спасение.

В момент столкновения переднее колесо машины Джету ударило сбоку в самый центр переднего колеса машины Харлоу. Столкновение превратило его автомобиль в неуправляемый волчок. Даже сквозь какофонию ревущих моторов и скрежет тормозов звук лопнувшей шины на переднем колесе машины Джету прогремел как выстрел. Это значило, что Джету обречен. Его “феррари”, полностью потеряв управление и превратившись в безумное механическое чудище, летящее к самоуничтожению, ударился о предохранительный барьер, отлетел рикошетом на другую сторону шоссе и, изрыгая красное пламя и клубы черного дыма, врезался в противоположный барьер. После удара, безумно вращаясь, “феррари” пронесся по треку ярдов двести, дважды перевернулся и рухнул на все четыре исковерканных колеса. Джету сидел на своем водительском месте, запертый в машине, как в ловушке. Скорее всего, к этому моменту он был уже мертв. И именно тогда красное пламя превратилось в белое.

Тот факт, что Харлоу явился непосредственной причиной гибели Джету, не вызывал сомнений. Но Харлоу, в течение семнадцати месяцев одиннадцать раз завоевавший Гран—При, и по очкам, и по общим характеристикам превосходил любого водителя в мире. Кто же осмелится осуждать такого человека? Поэтому трагическое происшествие определили как одно из непонятных Божьих деяний и, тихо опустив занавес, дали понять, чго действие закончено.



Глава 2

Французы, даже находясь в расслабленном состоянии, почти не способны скрывать свои чувства, а плотная толпа, собравшаяся в тот день в Клермон—Ферране, была крайне возбуждена и отнюдь не собиралась отступать от привычной латинской нормы. Когда Харлоу, опустив голову, скорее плелся, чем шел вдоль трека, направляясь из зала следствия к пункту обслуживания фирмы “Коронадо”, выражение чувств публики стало поистине громогласным. Вопли, сопровождавшиеся типично галльским размахиванием множества сжатых в кулаки рук, шипение, свист и просто гневные выкрики не только пугали, но и представляли реальную угрозу. Казалось, не хватает только искры, чтобы вспыхнул бунт, и мстительные чувства против Джонни Харлоу вылились бы в физическую расправу над ним… Очевидно, этого и боялись полицейские. Они шли следом за Харлоу, готовые, в случае необходимости, тут же взять его под защиту, хотя выражение их лиц недвусмысленно говорило, что такая задача стражам вовсе не по душе. По тому, как полицейские отводили глаза, было ясно, что они разделяют чувства своих соотечественников.

Сопровождаемый с обеих сторон Даннетом и Макелпайном, позади шел еще один человек, мнение которого явно совпадало с мнением зрителей. Он был идет в комбинезон гонщика, похожий на комбинезон Харлоу. Никола Траккиа — водитель номер два в гоночной машине “коронадо”. Траккиа поражал своей вызывающей красотой. Темные вьющиеся волосы, белые сияющие зубы, столь совершенные, что ни один производитель пасты не отказался бы изобразить такие в своей рекламе. Великолепный шоколадный загар. Парень шел, гневно дергая ремешок своего шлема, злобная гримаса искажала красивое лицо, легендарная гримаса Траккиа, которая славилась, словно одно из чудес света, была всегда наготове и воспринималась окружающими с различной степенью почтительности, благоговейного ужаса или нескрываемого страха.

Траккиа весьма низко ценил свое окружение и смотрел на большинство людей, в частности, на своих прославившихся товарищей–гонщиков, как на недоразвитых подростков.

Разумеется, он вращался в узком кругу избранных, и тем не менее, каким бы блестящим водителем ни был Траккиа, он чуть–чуть не дотягивал до Харлоу. Такому человеку трудно было с этим смириться. Жгучую ревность сильно обостряла досада — ведь как бы долго и отчаянно он ни старался, ему никогда не удастся преодолеть это “чуть–чуть”.

Разговаривая с Макелпайном о своем товарище, парень не сделал ни малейшей попытки понизить голос. Лишь вопли толпы мешали Харлоу расслышать сказанное:

— Божье деяние! — Горькое удивление в голосе было искренним. — О, Боже ты мой! Вы поняли, какое определение дали наши кретины–судьи? Божье деяние! Да это настоящее злодеяние!

— Ты неправ, мой мальчик, неправ, — Макелпайн положил руку на плечо Траккиа, но тот в раздражении стряхнул ее. — Если взглянуть непредвзято, то можно говорить лишь о непреднамеренном убийстве. Но и эта формулировка слишком строга. Ты же сам знаешь, как много водителей погибло во время гонок Гран—При за последние четыре года. Машины теряли управление, — вздохнул он.

— Теряли!.. Управление!.. — Не находя слов, Траккиа возвел очи к небу: — О, Боже ты мой, ведь мы же все видели на экране! Видели пять раз. Он снял ногу с педали и пошел наперерез Джету… А вы твердите — Божье деяние! Ну, конечно, конечно, Божье деяние! Да только потому, что за семнадцать месяцев он взял одиннадцать чемпионских призов! И в прошлом году выиграл чемпионат! И в этом выиграет!

— Что ты имеешь в виду?

— Как будто сами не знаете! Отлично знаете, черт бы вас побрал! Ведь если вы снимете его с дистанции, го можете спокойно снимать и всю команду! Уж если он так плох, то каковы, скажут, остальные? Что подумает публика?.. Видит Бог, слишком много людей, и при том чертовски влиятельных, ратуют за запрещение гонок Гран—При повсюду. Многие страны просто ждут удобного повода, чтобы выйти из грязного дела. А тут — убрать чемпиона! Как бы не гак! Ведь это было бы для них отличной зацепкой. Нам нужны наши Джонни Харлоу разве нет, Мак? Даже если они убивают людей…

— А я‑то думал, что он твой друг, Никки.

— Само собой, Мак! Само собой! Но ведь Джету тоже мой друг.

Возразить было нечем, и Макелпайн промолчал. Траккиа тоже высказал все, что хотел, и умолк, состроив свою гримасу.

Молча и без помех, возможно, потому, что полицейский эскорт к тому времени сильно увеличился, все четверо достигли пункта обслуживания. Ни на кого не глядя и не произнеся ни слова, Харлоу устремился в павильончик за эстакадой. Никто из присутствующих, а здесь находились также Джекобсон и двое его механиков, не попытался даже заговорить с чемпионом. Не было шепота за спиной и многозначительных взглядов — к чему подчеркивать то, что и так бьет в глаза. Джекобсон просто сделал вид, что не заметил Харлоу, и подошел к Макелпайну. Непризнанный гений своего дела, главный механик был худощавым, высоким, но крепко сложенным человеком.

Лицо его в неизменных глубоких морщинах хранило такое выражение, словно механик никогда не знал, что такое улыбка.

Он спросил, обращаясь к человеку в комбинезоне небесно–голубого цвета:

— Харлоу, конечно, оправдали?

— Конечно? Я вас не понимаю…

Это был Нойбауэр: высокий, очень светлый блондин, абсолютно нордического типа. Гонщик номер один команды Гальяри. Имя “Гальяри” красовалось на нагруднике голубого комбинезона. Своими победами на трассах Гран—При австриец завоевал репутацию кронпринца, и его прочили в наследники Харлоу. Подобно Траккиа, Нойбауэр пользовался репутацией холодного, недружелюбного человека, совершенно нетерпимого к дуракам, каковыми он считал большинство людей. Как и у Траккиа, его друзья составляли очень тесную и немногочисленную группку. И неудивительно, что этих двух самых непримиримых соперников на автотрассах знали как близких друзей.

Плотно сжав губы и блестя голубыми глазами, Нойбауэр явно кипел гневом, и его настроение отнюдь не улучшилось, когда на пути возникла массивная фигура Макелпайна. Пришлось остановиться. Хотя Нойбауэр не страдал малым ростом, Макелпайн был покрупнее.

— Прочь с дороги! — процедил сквозь зубы австриец.

Босс посмотрел на него с кротким удивлением.

— Простите, что вы сказали?

— Извините, мистер Макелпайн… Где этот негодяй Харлоу?

— Оставьте его в покое. Ему и без того тошно…

— А Джету, считаете, не тошно? Не знаю, какого дьявола носятся с этим Харлоу! Мне плевать на это, но с какой стати сумасшедший маньяк должен оставаться на свободе? Ведь он же настоящий маньяк! И вы отлично знаете. Мы все это знаем. Сегодня он дважды оттеснял меня с трека. И я тоже мог сгореть заживо, как Джету. Я вас предупреждаю, мистер Макелпайн! Я собираюсь поднять вопрос, чтобы Харлоу сняли с дистанции.

— Кому–кому, только не вам, Вилли, поднимать такой вопрос. — Макелпайн положил руку на плечо Нойбауэра. — Вы не вправе показывать пальцем на Джонни. Отлично знаете, кого ждет чемпионское место, если Харлоу уйдет.

Нойбауэр широко раскрыл глаза. Ярость его почти погасла, сменившись вдруг каким–то недоверчивым изумлением, с которым он уставился на Макелпайна. Заговорил снова — голосом, упавшим до шепота:

— Думаете, я и впрямь поступил бы так?

Вмешался Джекобсон. Он сказал, обращаясь к австрийцу:

— Ну вот! Неужели вам нужно объяснять, что осудить Харлоу — значит отбросить автотранспорт на десять лет назад? Кто же позволит? В гонки вложены миллионы! Разве не так, мистер Макелпайн?

Ничего не ответив, Макелпайн задумчиво посмотрел на Джекобсона, потом бросил мимолетный взгляд на все еще не сменившего злобную гримасу Траккиа, наконец отвернулся и подошел к искореженному “коронадо” Харлоу. Машину уже успели поднять и поставить на колеса. Макелпайн не спеша осмотрел ее, задумчиво постоял над водительским креслом и, тронув рулевое колесо, которое повернулось без малейшего сопротивления, выпрямился.

— Да-а, интересно!

Джекобсон ревниво насторожился. Его глаза, выражая неудовольствие, могли быть столь же грозными и страшными, как и злобная гримаса Траккиа. Он произнес:

— “Коронадо” готовил я, мистер Макелпайн.

Шеф лишь пожал плечами. Последовала долгая пауза. Наконец сказал:

— Знаю, Джекобсон, знаю. Знаю также, что никто не делает это лучше вас. Знаю и то, что вы здесь служите уже слишком давно, чтобы говорить глупости. Такое может случиться с любой машиной. Сколько вам нужно времени?

— Вы хотите, чтобы я начал сейчас же?

— Вот именно.

— Четыре часа. — Джекобсон говорил сухо, он явно оскорбился и с трудом переносил обиду. — От силы — шесть.

Макелпайн кивнул и, взяв Даннета под руку, хотел было уйти, но в последнее мгновение остановился. Траккиа и Рори тихо разговаривали о чем–то, и хотя слова звучали неразборчиво, враждебные и злобные взгляды, которые они бросали в сторону находившегося в павильоне Харлоу и на его бутылку с бренди, были достаточно красноречивы. Макелпайн, все еще держа Даннета под руку, отвернулся и вздохнул.

— Сегодня у Джонни друзей не прибавилось, не так ли?

— Угу. Да и за последние дни, боюсь, тоже. А вон, кстати, еще один, который едва ли увеличит их число.

— О, Боже ты мой! — Вздохи как будто уже вошли в привычку Макелпайна. — Кажется, Нойбауэр действительно что–то подозревает, — и добавил, взглянув на австрийца: — Нет, Вилли, я этого не думаю. Просто хочу сказать, что мало кто мог бы подумать иначе.

Наступила продолжительная пауза, гнев Нойбауэра угас окончательно, и он спокойно сказал:

— Но это же убийца. Еще кого–нибудь убьет.

Повернулся и пошел прочь.

Даннет проводил его задумчивым и тревожным взглядом.

— Может, он и прав, Джеймс… Понимаю, Харлоу взял четыре раза подряд Гран—При, но с тех пор, как погиб на Больших гонках в Испании его брат… Да что говорить, вы и сами хорошо знаете…

— Взял подряд четыре приза, а вы хотите убедить меня, что у него сдали нервы.

— Не знаю, что у него там сдало. Знаю только одно: если самый осторожный гонщик стал неосторожен и опасен, так самоубийственно неистов, — это ненормально. Ведь другие гонщики просто боятся его. Они уступают ему дорогу, потому что хотят остаться в живых. Вот почему он и продолжает выигрывать.

Макелпайн пристально посмотрел на Даннета и покачал головой. Ему было не по себе. Это правда, он, Макелпайн, а совсем не Даннет, признанный мастер в гоночных делах. Но Макелпайн относился к самому Даннету и к его мнению с глубоким уважением. Что ни говори, а Даннет чрезвычайно умен и проницателен. Будучи профессиональным журналистом (и притом в высшей степени компетентным), он сменил место политического обозревателя на роль спортивного комментатора лишь по той простой причине, что нет на свете ничего скучнее политики. Против такого объяснения трудно привести какие–либо контрдоводы. Острую проницательность и незаурядную способность наблюдать и анализировать, которые сделали его грозной фигурой на арене Британского парламента, Даннет легко и успешно применял теперь на мототреках мира. Будучи постоянным корреспондентом одной из ежедневных британских газет общенационального значения и двух журналов по автомобильному спорту — британского и американского, он быстро приобрел репутацию крупнейшего обозревателя мирового автомобильного спорта. Добиться подобного за два года с небольшим не так–то просто. Успех был велик, вызывая зависть и неудовольствие, если не сказать открытую ярость, со стороны многих, не очень преуспевающих собратьев по перу.

Не возвысило репортера в их глазах и то обстоятельство, что Даннет, по их выражению, прилип, как пиявка, к команде гонщиков фирмы “Коронадо”, сделавшись при ней буквально бессменным комментатором. Нельзя сказать, чтобы на сей счет существовали какие–нибудь официальные запреты, писанные или неписанные. Во всяком случае, раньше так не поступал ни один журналист. “Его задача, — утверждали коллеги, — беспристрастно и без предубеждений писать обо всех водителях на трассах Гран—При”. В действительности же их глубоко задевало, что во время гонок Даннет первым получал материалы у “Коронадо”, быстро расцветающей и уже прославленной компании спортивного бизнеса. Статьи, которые Даннет писан частично о команде и главным образом о Харлоу, составили бы весьма внушительный том. Но ни это, ни публикация книги, которую хваткий репортер выпустил в соавторстве с чемпионом, не улучшили отношений между коллегами–журналистами.

Макелпайн оказал:

— Боюсь, что вы правы, Алексис… То есть, я знаю, что вы правы, но не хочу признаваться в этом даже самому себе. Он прямо страх на всех наводит. И на меня гоже. А теперь еще это…

Они посмотрели в сторону, где у самого павильона на скамейке сидел Харлоу. Совершенно не заботясь о том, видят его или нет, он наполнял стакан из быстро пустеющей бутылки бренди. Даже издали можно было наверняка сказать, что руки у него до сих пор дрожат, и эго при том, что возмущенные крики зрителей значительно поутихли. Правда, разговаривать при этом гуле все равно было трудно, тем не менее, даже на фоне общего шума можно было услышать, как стекло выбивает дробь о стекло.

Сделав быстрый глоток и упершись локтями в колени, он без всякого выражения, не мигая, смотрел на свою искалеченную машину.

Даннет сказал:

— А ведь еще два месяца назад он не притрагивался к спиртному. Что вы собираетесь предпринять, Джеймс?

— Сейчас? — Макелпайн слабо улыбнулся. — Навестить Мэри. Надеюсь, уж теперь–то меня пустят к ней. — Он бросил взгляд на Харлоу, снова подносившего стакан к губам, потом — на рыжеволосых близнецов Рафферти, у которых был почти такой же удрученный вид, как и у Даннета, на Джекобсона, Траккиа и Рори, с их одинаково злобными взглядами в известном направлении, последний раз вздохнул, повернулся и, тяжело ступая, удалился.

Мэри Макелпайн недавно исполнилось двадцать лет. Несмотря на многие часы, проводимые на солнце, у нее было бледное лицо, большие карие глаза, блестящие черные, как ночь, волосы и самая обворожительная улыбка, когда–либо озарявшая мототрек Гран—При. Девушка вовсе не старалась казаться обворожительной, это как–то само собой получалось. Все члены команды, даже молчаливый Джекобсон с его ужасным характером, рано или поздно в нее влюблялись, не говоря уже о множестве других людей. Мэри сознавала это и принимала как должное, с достоинством, но без тени насмешки или снисходительности. Во всяком случае, она рассматривала уважение, которое питали к ней другие, лишь как естественный отклик на ее собственное уважение к ним. Несмотря на живой ум и сообразительность, Мэри Макелпайн в некоторых отношениях была ребенком.

В этот вечер, лежа в безупречно чистой и безжизненно стерильной больничной палате, девушка выглядела еще более юной, чем обычно, и совсем больной. Бледное от природы лицо побелело, а большие темные глаза, которые она время от времени открывала, были затуманены болью.

Эта боль отразилась и в глазах Макелпайна, когда он посмотрел на свою дочь, на ее перевязанную левую ногу, лежащую поверх простыни.

Он наклонился, поцеловал Мэри в лоб и сказал:

— Тебе надо хорошенько выспаться, дорогая. Спокойной ночи.

Она попыталась улыбнуться.

— После всех этих таблеток, что мне дали, я, конечно, засну… Но, папа…

— Да, родная…

— Джонни не виноват… Я знаю, он не виноват. Все из–за машины. Я точно знаю.

— Мы это выясним. Джекобсон уже занялся ею.

— Вот увидишь… Ты попросишь Джонни навестить меня?

— Только не сегодня, родная. Боюсь, что он гоже не совсем здоров…

— Он… Он не…

— Нет, нет… Просто шок. — Макелпайн улыбнулся. — И его напичкали такими же таблетками, как тебя.

— Шок? У Джонни Харлоу шок? Не могу поверить. Он уже три раза был на волосок от смерти, однако ни разу…

— Он видел, что с тобой произошло, моя родная. — Макелпайн сжал руку дочери. — Я еще заеду сегодня.

Он вышел из палаты и направился в приемную. У дежурного столика врач разговаривал с сестрой. У врача были седые волосы, усталые глаза и лицо аристократа.

— Скажите, это вы лечите мою дочь? — спросил Макелпайн.

— Мистер Макелпайн? Да, я. Доктор Молле.

— У нее очень плохой вид.

— Никакой опасности нет, мистер Макелпайн. Девушка просто находится под действием анестезии. Пришлось сделать это, чтобы уменьшить боль, понимаете?

— Понимаю. И как долго она…

— Недели две. Возможно, три. Не больше.

— Еще один вопрос, доктор Молле. Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Мне казалось, мистер Макелпайн, что вы не из тех, кто боится правды…

— Почему вы не сделали ей вытяжение?

— Вытяжение, мистер Макелпайн, применяют при переломе костей. А у вашей дочери левая лодыжка не просто сломана, она, как это по–английски… раздроблена. Да, пожалуй, это подходящее слово, раздроблена почти в труху. Немедленная хирургия помощи не принесет. Придется соединять воедино только то, что осталось от кости.



— Значит, она никогда не сможет сгибать ногу в щиколотке?

Молле кивнул.

— Вечная хромота? На всю жизнь?

— Вы можете созвать консилиум, мистер Макелпайн. Пригласить лучшего ортопеда из Парижа. Вы имеете все права…

— Нет, не нужно. Истина очевидна, доктор Молле. Против истины не пойдешь.

— Я глубоко сожалею, мистер Макелпайн, У вас прелестная дочь. Но я только хирург. А чудес на свете не бывает. К сожалению.

— Спасибо, доктор. Вы очень добры. Я заеду снова. Скажем, часа через два.

— Лучше не надо. Она должна проспать часов эдак двенадцать. А возможно, и все шестнадцать.

Макелпайн кивнул в знак согласия и вышел.

Даннет отодвинул тарелку, так и не дотронувшись до еды, — посмотрел на тарелку Макелпайна, тоже нетронутую, и перевел взгляд на погрузившегося в свои мысли хозяина.

— Оказывается, Джеймс, — сказал Даннет, — все мы в действительности не так уж и крепки, как кажется.

— Возраст, возраст, Алексис. Он обгоняет нас во всем.

— Да, и с большой скоростью. — Даннет придвинул к себе тарелку, горестно взглянул на еду и снова отодвинул. — В конце концов, черт возьми, это лучше, чем ампутация.

— Вот именно. — Макелпайн поднялся. — Может быть, пройдемся, Алексис?

— Для аппетита? Не поможет. Во всяком случае, мне.

— Мне тоже. Я просто подумал… просто подумал, может быть, стоит взглянуть, не нашел ни Джекобсон что–нибудь интересное?

Гараж — длинное и низкое помещение с застекленным потолком — был удивительно чист и ухожен. Джекобсон работал в дальнем углу, склонившись над искореженным “коронадо” Харлоу. Механик выпрямился, приподнял руку в знак того, что заметил появление Макелпайна и Даннета, и снова склонился над машиной.

Даннет закрыл за собой дверь и спросил:

— А где другие механики?

Макелпайн ответил:

— Всем бы давно следовало знать: пострадавшими машинами Джекобсон всегда занимается в одиночку. Он очень невысокого мнения о других механиках. Говорит, что они либо не замечают изобличающих улик, либо уничтожают их своей неуклюжестью.

Босс и репортер прошли вперед и стали наблюдать за тем, как Джекобсон возится с тормозной системой. Этим занимались, однако, не только они: в открытом слуховом окне, невидимый для стоящих внизу, поблескивал объектив ручной восьмимиллиметровой камеры. Державшие ее руки были совершенно тверды. Руки Джонни Харлоу. Лицо его было деловито–бесстрастно, сосредоточено и спокойно. Лицо совершенно трезвого человека.

— Ну, что? — спросил Макелпайн.

Джекобсон выпрямился и стал аккуратно массировать свою одеревеневшую спину.

— Ничего. Абсолютно ничего. Подвеска, тормоз, двигатель, передача, управление — все о’кей.

— Но управление…

— Разрыв протектора. Ничего другого произойти не могло. Все было в порядке, когда он выскочил перед машиной Джету. И не говорите мне, мистер Макелпайн, что именно в эту секунду управление отказало. Совпадения, конечно, случаются, но такое было бы уж слишком.

— Значит, мы еще блуждаем в потемках? — спросил Даннет.

— Для меня лично все ясно, как божий день. Водительский просчет! Старейшая из всех причин!

— Водительский просчет? — Даннет покачал головой. — Джонни Харлоу никогда в жизни не допускал водительских просчетов.

Джекобсон улыбнулся, но глаза его смотрели холодно.

— Хотел бы я услышать, что думает об этом дух покойного Джету.

— Теперь все наши разговоры — ни к чему, — заметил Макелпайн. — Пошли в гостиницу. Мы сегодня даже не ели, Джекобсон. — Он взглянул на Даннета. — Думаю, стаканчик на сон грядущий не помешает. А потом заглянем к Джонни.

— Напрасно, сэр. К тому времени он уже будем невменяем.

Макелпайн внимательно посмотрел на Джекобсона, потом очень медленно, после долгой паузы, сказал:

— Он все еще Чемпион мира. Он все еще Коронадо Номер Один.

— Ах, вот как!

— А вы хотите, чтобы все было иначе?

Джекобсон направился к умывальнику, стал мыть руки. Потом, не оборачиваясь, произнес:

— Вы здесь босс, мистер Макелпайн.

Тот ничего не ответил.

Когда Джекобсон вытер руки, все трое молча вышли из гаража, закрыв за собой тяжелую металлическую дверь.

Ухватившись за конек крыши, Харлоу наблюдал, как они удаляются по ярко освещенной главной дороге. Стоило им свернуть за угол, и гонщик соскользнул к слуховому окну и протиснулся внутрь. Осторожно балансируя на балке, вынул из внутреннего кармана электрический фонарик (Джекобсон, уходя, выключил в гараже свет) и направил луч вниз. До бетонированного иола было около девяти футов.

Ухватившись за балку. Харлоу повис на ней и разжал руки. Приземлился легко и бесшумно. Потом прошел к двери, включил все лампы и двинулся к “коронадо”. У Джонни было две камеры: восьмимиллиметровая кинокамера и миниатюрный фотоаппарат со вспышкой.

Найдя промасленную тряпку, начисто протер подвески, подачу горючего, систему управления и один из карбюраторов. Каждый из этих участков несколько раз сфотографировал. Потом, смешав тряпкой масло с грязью на полу, быстро замазал сфотографированные части и бросил тряпку в ведерко для мусора.

Подойдя к двери, подергал ручку. Тщетно. Прочная дверь была заперта снаружи, так что нечего думать открыть ее силой. Харлоу быстро оглядел гараж.

Слева на стене висела деревянная лестница, предназначенная, вероятно, для мытья оконных стекол. Под ней в углу лежал небрежно свернутый моток каната.

Харлоу поднял его, снял лестницу со стены и, закрепив канат на верхней перекладине, подвел лестницу под металлическую балку. Выключил свет. Освещая путь фонариком, взобрался по лестнице на балку. Потом, не без некоторых усилий, вернул лестницу на прежнее место, отвязал канат, скатал его и швырнул туда, где тот лежал. С трудом сохраняя равновесие, встал на балке, ухватился за раму слухового окна и, подтянувшись, исчез в ночной темноте.

Макелпайн и Даннет сидели одни в пустом баре. Молча приняли принесенные официантом две порции виски. Макелпайн поднял свой стакан, невесело улыбнулся.

— Чудесный конец чудесного дня! О, Господи, как я устал!

— Итак, вы сожгли за собой все мосты, Джеймс. Харлоу остается на своем месте.

— А все — Джекобсон. Это он поставил меня в такое положение. У меня не было выбора.

Харлоу быстро бежал по ярко освещенной главной дороге. Вдруг он резко остановился. Улица была пустынной, но неожиданно впереди появились две фигуры. Двое высоких мужчин шли навстречу.

На мгновение Харлоу замер в нерешительности, потом огляделся и нырнул в небольшую нишу в стене, где был вход в магазин. Прижавшись к двери, стоял не шевелясь, пока те не прошли мимо. Двое его товарищей по команде: Никола Траккиа и Вилли Нойбауэр.

Они были поглощены негромкой, видимо, очень серьезной беседой и, кажется, не заметили Харлоу. Чуть помедлив, он вышел из своего убежища, выждал, пока Траккиа и Нойбауэр исчезнут за углом, и снова бросился бежать.

Макелпайн и Даннет осушили стаканы. Босс вопросительно взглянул на журналиста. Тот сказал:

— Ну, что ж… иногда приходится принимать и такие решения.

— Да, вы правы, — ответил Макелпайн.

Они поднялись, кивнули бармену. Не торопясь, вышли.

Тем временем, сменив бег на быстрый шаг, Харлоу пересек улицу напротив светившейся неоновой вывески гостиницы. Миновав главный вход, свернул в переулок, нашел пожарную лестницу и, ступая через две ступеньки, полез наверх. Движения его были легки и уверенны, координация безупречна. В ясном спокойном взгляде светилась сосредоточенная решимость человека, целикам посвятившего себя одной цели и отлично сознающего, на что он идет.

Макелпайн остановился перед дверью с номером триста двенадцать. На лице его читались одновременно гнев и озабоченность. Как ни странно, Даннет не проявлял ни малейшей заинтересованности происходящим. Правда, это было равнодушие с крепко сжатыми губами, но ведь Даннет принадлежал к той категории людей, которые вообще редко их разжимают.

Макелпайн громко постучал в дверь костяшками пальцев. Никакого эффекта. Со злостью потер побелевшие суставы, бросил взгляд на Даннета и снова атаковал дверь. Даннет не проронил ни слова. Комментариев не понадобилось.

Харлоу быстро достиг площадки на уровне четвертого этажа и перемахнул через перила. Сделав широкий шаг, благополучно одолел оконный проем. Гостиничный номер не отличался размерами. На полу лежал раскрытый чемодан, его содержимое в беспорядке валялось тут же. На тумбочке у кровати стояла лампа, тускло освещавшая комнату, а также наполовину опорожненная бутылка виски. Под аккомпанемент непрекращающегося яростного стука в дверь Харлоу закрыл окно.

Из коридора донесся разгневанный голос Макелпайна:

— Откройте, Джонни! Откройте, или я разнесу к чертям собачьим эту проклятую дверь!

Харлоу спрятал обе камеры под кровать. Стянул с себя черную кожаную куртку и черный свитер, швырнув то и другое вслед за камерами. Потом вылил немного виски на ладонь, растер по лицу…

Дверь распахнулась, и показалась правая нога Макелпайна. Очевидно, каблук послужил неплохим орудием для расправы с замком. Харлоу, в рубашке и брюках, не сняв даже ботинок, лежал, вытянувшись, на кровати. Он выглядел так, словно находился в глубоком обмороке.

Макелпайн с угрюмым видом и, словно не веря своим глазам, подошел к кровати, склонился над Харлоу, с отвращением принюхался и вынул бутылку из бесчувственной руки гонщика.

— И это величайший гонщик мира!..

— Вы же сами говорили, что все они к этому приходят. Помните? Рано или поздно, но все они приходят к этому.

— Но Джонни Харлоу!

— И Джонни Харлоу.

Макелпайн кивнул. Оба повернулись и вышли из номера.

Харлоу открыл глаза, задумчиво потер подбородок. Потом рука его замерла, он понюхал ладонь и брезгливо поморщился.

Глава 3

Бурные недели, промелькнувшие после гонок в Клермон—Ферране, как будто не внесли особых перемен в поведение Джонни Харлоу. Всегда сдержанный, замкнутый и одинокий, он и теперь оставался таким же, разве что стал еще более нелюдимым.

В дни взлета, находясь в расцвете сил на вершине славы, он был почти ненормально спокоен, держа свое внутреннее “я” под железным контролем. Таким же спокойным казался и сейчас, так же сторонился остальных, держался особняком. Его замечательные глаза (замечательные по своему феноменальному зрению) смотрели так же невозмутимо, ясно, не мигая, как и прежде, а его орлиный профиль был совершенно бесстрастен.

Руки гонщика больше не дрожали. Все как будто говорило о том, что человек этот находится в согласил с самим собой. Тем не менее, можно было заметить: состояние чемпиона весьма далеко от блаженной гармонии, и он никогда уже не достигнет внутреннего равновесия. С того дня, как Харлоу сбил Джету и сделал Мэри калекой, сказать, что его судьба неумолимо пошла под уклон, значит, сказать далеко не все. Успех не просто пошел на убыль, он рухнул что ни на есть самым роковым и бесповоротным образом как для самого гонщика, так и для широкого круга его друзей, знакомых и почитателей.

Спустя две недели после гибели Джету, в родной Британии, на глазах преданных болельщиков, явившихся как один вознаградить и поддержать своего кумира после тех ужасных оскорблений, которыми осыпала его французская печать, и вдохновить его на новые победы, чемпион пережил позорную неудачу, сойдя с дистанции в первом же заезде. Дело обошлось без каких бы то ни было травм, но “коронадо” превратился в кучу металлолома. Лопнули обе передние шины. Высказывалось предположение, что одна из них рванула, по меньшей мере, еще на треке. “Иначе, чем объяснить, — говорили многие, — что “коронадо” так неожиданно врезался в чашу?” Правда, такое мнение не было всеобщим. Джекобсон, как и следовало ожидать, изложил в узком кругу свою точку зрения. Он считал, что высказанное большинством объяснение — поистине образец милосердия. Теперь механик уже довольно часто повторял свое излюбленное заключение: “Водительский просчет”.

Еще через дне недели на Больших гонках в Германии (пожалуй, из наитруднейших), общепризнанным героем которых уже давно стал Джонни Харлоу, состояние уныния, нависшее грозовой тучей над заправочным пунктом фирмы “Коронадо”, стало почти физически ощутимым, почти видимым. Гонки заканчивались, последний автомобиль скрылся из виду, чтобы пройти последний круг перед тем, как отправиться на осмотр. Макелпайн сокрушенно качал головой Рядом, на окладном парусиновом стульчике, сидела Мэри. Ее левую ногу все еще сковывал гипс; прислоненные к спинке стульчика, стояли костыли. В одной руке она держала блокнот, другой — пыталась писать, но только грызла карандаш, готовая вот–вот расплакаться. Позади нее стояли Джекобсон, два его механика и Рори. Джекобсон, как обычно, саркастически посмеивался, рыжеволосые братья Рафферти воспринимали происходящее с одинаковой покорностью и отчаянием. Рори смотрел с холодным презрением.

— Одиннадцатое место из двенадцати возможных! Ну и водитель! Ничего себе “рекорд” для чемпиона мира!

Джекобсон задумчиво покосился на парня:

— Месяц назад вы обожали его…

Рори глянул на сестру. Плечи ее опустились, она еле сдерживала слезы.

— То было месяц назад.

Светло–зеленый “коронадо” подкатил к смотровым ямам. Шум его мотора затих. Никола Траккиа снял шлем, вынул большой шелковый платок и, обтерев потное лицо, начат стягивать с рук перчатки. Гонщик был явно доволен собой — еще бы, для этого и впрямь была причина: достичь финиша вторым, отстав от лидера всего на длину корпуса автомобиля!..

Макелпайн похлопал Траккиа по плечу.

— Великолепно, Никки! Ваш личный рекорд, да еще на таком зверски трудном маршруте. Второе место третий раз! Знаете, я начинаю думать, что мы еще сделаем из вас гонщика.

Никки просиял, не умея скрыть радость.

— Еще не то увидите! До сих пор Никола Траккиа не старался по–настоящему. Просто пытался улучшить ход машин, которые наш главный механик приводит в негодность в период между гонками. — Он улыбнулся Джекобсону. Тот ответил ухмылкой. Несмотря на различие характеров и интересов, между этими людьми было что–то общее. — Теперь, когда дело идет к Большим гонкам на Гран—При в Австрии, через две недели, босс, вам, пожалуй, придется раскошелиться на пару бутылок шампанского.

Макелпайн снова улыбнулся, что далось ему с трудом, хотя повинен был в этом не Траккиа. За один короткий месяц шеф сильно потерял в весе, лицо осунулось, морщины стали глубже, а в великолепной густой шевелюре заметно прибавилось серебра. Трудно было предположить, что одно лишь падение “суперзвезды”, даже такое внезапное и неожиданное, могло вызвать столь драматическую перемену.

Он сказал:

— Если не учитывать тот факт, что в предстоящих гонках будет участвовать настоящий живой австриец, не правда ли? Я имею в виду Вилли Нойбауэра. Вы, конечно, слышали о нем?

Траккиа остался невозмутимым.

— Может быть, ваш Вилли и австриец, но только австрийские гонки ему не по зубам. Его наивысшее достижение — четвертое место. А я уже два года держу второе, — он оглянулся на еще один подъехавший автомобиль марки “коронадо” и снова обратился к Макелпайну: — А кто первый, вы–то знаете?

— Знаю. — Макелпайн неторопливо повернулся и направился к прибывшей на пункт обслуживания машине. Из нее вышел Харлоу. Стянул с головы шлем, поглядел на свой автомобиль и сокрушенно покачал головой.

Когда Макелпайн заговорил, в голосе его не прозвучало ни горечи, ни гнева, ни осуждения:

— Ну и Бог с ним, Джонни! Не можете же вы вечно быть первым, в конце концов!

— На такой машине — нет. Не могу…

— Что вы хотите этим сказать?

— Теряет скорость.

Подошедший Джекобсон слышал ответ Харлоу.

— С самого старта? — спросил он, на лице его оставалось все то же непроницаемое саркастическое выражение.

— Не волнуйтесь, Джек. К вам это не имеет никакого отношения. А все–таки чертовски забавно: то рванет, то отстанет. Я выжимал из машины всю силу, по крайней мере, раз шесть, да только ненадолго.

Джекобсон взглянул на Макелпайна, тот ответил едва заметным кивком.

Спустились сумерки, трек опустел. Разошлись все: и служащие, и зрители. Только у заправочно–ремонтного пункта фирмы “Коронадо” маячила одинокая фигура. Макелпайн стоял, глубоко засунув руки в карманы габардинового пальто, погруженный в какие–то свои мысли.

Однако он не был так уж одинок, как ему, возможно, казалось. Неподалеку от заправочного пункта фирмы “Гальяри”, в тени прятался некто, одетый в темный свитер и темную кожаную куртку.

Послышался рокот мотора, вскоре возник “коронадо” с включенными фарами. Сбавил скорость, проходя мимо пункта “Гальяри”, и остановился около смотровых ям. Из машины вылез Джекобсон.

Макелпайн спросил:

— Ну, как?

— Все, что он сказал, чушь собачья! — Голос Джекобсона не выдавал никаких эмоций, но глаза смотрели жестко. — Машина летела как птица. У нашего Джонни, видимо, сильно развито воображение. Скажу вам, мистер Макелпайн, тут нечто более, чем водительский просчет.

Макелпайн пребывал в нерешительности. То, что Джекобсон безукоризненно сделал круг, еще ничего не доказывало. По сути дела, механик никогда не смог бы развить такую скорость, как Харлоу. К тому же, машина могла барахлить только тогда, когда мотор нагревался, сейчас же на ней сделали всего один круг.

Эти почти идеально сконструированные гоночные двигатели стоимостью до восьми тысяч фунтов были необыкновенно капризны. Иногда они барахлили и тут же восстанавливали работоспособность без какого–либо постороннего вмешательства.

Джекобсон воспринял молчание босса то ли как проявление нерешительности, то ли как знак полного с ним согласия.

— Может быть, мистер Макелпайн, вы тоже пришли к такому заключению?

Шеф не ответил ни “да”, ни “нет”.

— Оставьте машину как есть. Пришлем транспортировщик, и ее заберут… Пошли обедать. Считаю, мы заслужили обед, не так ли? И стаканчик опрокинуть тоже не помешает. Мы и это заслужили. Пожалуй, у меня еще никогда не было столько оснований опрокинуть стаканчик.

Синий автомобиль босса находился позади заправочного пункта “Коронадо”. Макелпайн и Джекобсон сели в него и покатили по шоссе. Харлоу проводил их взглядом. Выждав, пока они скроются в сумерках, осторожно огляделся и зашагал на пункт обслуживания фирмы “Гальяри”. Открыв принесенную с собой парусиновую сумку, достал плоский электрический фонарик с вращающейся головкой, молоток, отвертку и слесарное зубило, разложил все это на крышке ближайшего ящика. Потом включил фонарь — яркий белый луч осветил окружающие предметы. Поворот головки — ослепительно–белый свет мгновенно сменился темно–красным. Харлоу взял молоток и зубило и решительно принялся за дело.

Сказать по правде, большую часть коробок и узлов не пришлось взламывать, они не были закрыты, так как не содержали ничего достойного внимания серьезного вора. Те же несколько коробок, действительно требовавших применения силы, Харлоу распечатал очень осторожно, аккуратно и совершенно бесшумно.

Осмотр содержимого занял не так уж много времени, возможно, по той простой причине, что всякое промедление чревато было опасностью чьего–нибудь неожиданного появления. К тому же, чувствовалось, Харлоу очень хорошо знал, что ему нужно. В отдельные места он бросил лишь мимолетный взгляд, даже на самый большой узел потратил не дольше минуты. Полчаса — и управился, начал все закрывать, как было. Что пришлось взламывать, забил снова, обмотав молоток куском ветоши.

Покончив с этим делом, Джонни сложил фонарь и инструменты в сумку, снова вышел на трек и растворился в темноте.

Минет четырнадцать дней, и Никола Траккиа достигнет обещанного, что было целью честолюбивого юноши едва ли не с пеленок. Взял Большой приз Австрии. Харлоу не выиграл ничего. Хуже того, он не только не закончил гонку, а фактически едва начал ее, сделав лишь на четыре заезда больше, чем в Англии.

Начал, правда, хорошо. Но любым стандартам, даже по собственным, стартовал с блеском, и после пятого заезда лидировал, вырвавшись далеко вперед. На следующем, однако, круге, его “коронадо” опять оказался в смотровой яме. Когда гонщик вышел из машины, он выглядел вполне нормально: ни малейшего проявления тревоги, ничего, пускай даже отдаленно напоминавшего холодный пот. Руки его были глубоко засунуты в карманы комбинезона и крепко сжаты в кулаки, в таких случаях трудно определить, дрожат они или нет. Подбежали те, кому не безразлична судьба команды “коронадо” — все, кроме прикованной к своему креслу Мэри.

— Никакой паники! — Джонни тряхнул головой. — И спешить некуда. Полетела четвертая скорость. — Он стоял, мрачно глядя куда–то на шоссе.

Макелпайн пристально посмотрел на гонщика, потом на Даннета, который кивнул в ответ, хотя и не видел обращенного к нему взгляда.

Макелпайн сказал:

— Снимем Никки. Вы сможете взять его автомобиль.

Харлоу помедлил с ответом. Послышался рев приближающейся машины. В ту же секунду мимо промчался светло–зеленый “коронадо”. Харлоу не отрывал глаз от трека. Истекло не менее пятнадцати секунд, прежде чем появилась следующая машина — синяя “гальяри” Нойбауэра. Харлоу перевел взгляд на Макелпайна. По бесстрастному лицу гонщика мелькнула тень удивления и недоверия.

— Опять Никки? Мак, вы с ума сошли. Теперь, когда я вышел из игры, Никки выиграл целых пятнадцать секунд. Теперь–то уж он не проиграет. Наш сеньор Траккиа никогда не простил бы ни мне, ни вам, если бы вы сейчас задумали снять его с дистанции. Ведь это будет его первый Большой приз. И как раз тот, о котором он мечтал.

Джонни повернулся и зашагал прочь, как бы давая понять: для него вопрос окончательно решен. Макелпайн заколебался, хотел что–то сказать, но потом тоже повернулся и пошел в противоположную сторону. Даннет последовал за ним. Мэри и Рори проводили Харлоу взглядом: она — с выражением затаенной боли, Рори — с нескрываемым торжеством и презрением.

Дойдя до угла заправочного пункта, Макелпайн и Даннет остановились.

— Ну и как? — спросил шеф.

— Что “ну и как”, Джеймс?

— Да имейте же совесть, от вас я подобного не ожидал.

— Вы хотите сказать, заметил ли я то, что видели вы? Заметил ли я его руки?

— Да… они опять дрожат. — Макелпайн вздохнул и покачал головой. — Говорю вам, все “звезды” приходят к этому. Независимо от того, какими бы хладнокровными, смелыми и талантливыми ни были раньше… Тьфу ты, черт, я, кажется, повторяюсь! Короче говоря, когда человек отличается таким ледяным спокойствием и железным самообладанием, как у Джонни, крах особенно тяжел…

— И когда же наступит этот крах?

— Думаю, весьма скоро. Дам ему еще один шанс, еще одну гонку Гран—При.

— А знаете, что он собирается сейчас сделать? Сегодня вечером или немного попозже?..

— И знать не хочу!

— Он непременно приложится к бутылке.

Голос с явным акцентом жителя Глазго вставил:

— Говорят, уже прикладывался, и не раз.

Макелпайн и Даннет обернулись. Из тени вышел человек с испещренным морщинами лицом и мохнатыми седыми усами, которые странно контрастировали с похожей на монашескую тонзуру лысиной. Еще более странно выглядела длинная черная сигара, с каким–то босяцким наклоном торчащая из беззубого рта. Этого человека звали Генри, он был старейшим водителем транспортировщика. Старик давно перешагнул тот рубеж, когда люди обычно уходят на пенсию. Сигара была его особым знаком, его маркой, поговаривали даже, что он ест с сигарой во рту.

Не повышая голоса, Макелпайн сказал:

— Небось, подслушивали, Генри?

— Подслушивал? — Трудно было понять, возмущен старик или удивлен. — Вы прекрасно знаете, мистер Макелпайн, что я никогда бы не стал подслушивать. Просто слушал. А это совсем другое дело.

— Так что вы только что сказали?

— Вы же слышали, что я сказал. Сами знаете, что он ездит как сумасшедший. Водители начинают его бояться, точнее, уже боятся. Его нельзя выпускать на трассу. Парня просто зашибло, сразу видно. А когда у нас, в Глазго, говорят, что парня зашибло, то имеют в виду…

— Мы знаем, что у вас, в Глазго, имеют в виду, — сказал Макелпайн. — А я‑то думал, что вы друг, Генри.

— Угу… Я и есть его друг. Джонни — прекраснейший джентльмен из всех, кого я знал, не в обиду вам будет сказано, джентльмены. И именно потому, что он мне друг, я не хочу, чтобы парень разбился или угодил под суд за убийство.

Макелпайн сказал примирительно:

— Вы уж занимайтесь своим транспортировщиком, Генри, а я буду заниматься командой “Коронадо”.

Генри кивнул и отвернулся. Когда он уходил, лицо его было мрачным и серьезным, походка же выражала сдержанное возмущение, будто старик хотел сказать этим, что выполнил свой долг, и если его пророческое предупреждение не приняли во внимание, вина за последствия падет не на него.

Макелпайн с таким же мрачно–серьезным видом потер щеку и сказал:

— Может быть, он и прав. Фактически, у меня имеются все основания предполагать, что Джонни действительно — “того”…

— Чего “того”, Джеймс?

— Не в себе. Дошел до точки. Зашибло, как сказал Генри.

— Зашибло? Кто и чем его зашиб?

— Парень по имени Бахус, Алексис. Парень, который предпочитает действовать не битьем, а питьем.

— И у вас есть доказательства?

— Меня удручает не наличие доказательств, что он пьет, а отсутствие доказательств, что он не пьет.

— Простите, не понимаю. Вы что–то мудрите, Джеймс.

Макелпайн вкратце рассказал о своих подозрениях. Разумеется, пока что никаких шумных попоек не было, ибо замеченный в этом водитель автоматически исключался из числа мировых гонщиков. Гений по части скрытности, Харлоу и здесь действовал втихаря, хитро и упорно, пил всегда в одиночку или только в мало посещаемых и, как правило, отдаленных местах, куда не заглядывал никто из его знакомых. Об этом Макелпайн имел достоверные сведения, так как нанял человека, установившего, по сути, за Харлоу слежку. Но — либо малый чертовски таится, либо, что–то учуяв, он стал чересчур бдительным и ловко ускользал от своего соглядатая. Тому только трижды удалось проследить путь к источнику возлияния — маленькому винному погребку, затерянному в лесонасаждениях вокруг автотреков вблизи Хоккенгейма и Курбергринга. Да и в этих трех случаях, было отмечено, Джонни лишь деликатно прихлебывал из маленького стаканчика, проявляя поистине похвальную умеренность. Тех порций, которые он себе позволял, едва ли хватило бы притупить утонченные способности и реакцию гонщика Номер Один. Неуловимость Харлоу вызывала тем большее удивление, что он всюду появлялся в своем огненно–красном “феррари”, самом приметном автомобиле на дорогах Европы. Однако именно обстоятельство, что чемпион старательно и так успешно ускользал от слежки, являлось для Макелпайна свидетельством тайных запоев.

Даннет слушал молча. Убедившись, что босс высказал все, что хотел, спросил:

— Есть ли прямые улики?

— Есть, — ответил уверенно шеф. — Запах.

После некоторой паузы Даннет сказал:

— Я ни разу не слышал никакого запаха.

— Это все по той причине, Алексис, что вы вообще не слышите никаких запахов. Запахов нефти, бензина, горящих шин. Где уж вам уловить запах виски.

Даннет склонил голову в знак согласия. Потом спросил:

— А вы сами–то что–нибудь унюхали?

Макелпайн отрицательно покачал головой.

— Вот видите! А еще говорите!

— Но он бегает от меня, как от чумы. А ведь раньше, как вы знаете, мы с Джонни были близкими друзьями. Теперь же, когда он оказывается рядом, от него просто несет ментоловыми таблетками. Разве это ни о чем не говорит?

— Бросьте, Джеймс! Это еще не доказательство.

— Может быть. Но Траккиа и Рори клянутся, что он пьет. И Джекобсон также.

— Тоже нашли беспристрастных свидетелей! Ведь если Джонни заставят уйти, кто станет Номером Один команды “Коронадо” и кандидатом в чемпионы? Конечно же, наш Никки! Джекобсон и Джонни никогда не были в особой дружбе, а теперь их отношения портятся с каждым днем. Джекобсону не нравится, что его машины выходят из строя. Харлоу же уверяет, что Джекобсон не может надлежащим образом подготовить автомобиль к гонке. Ну, а что касается Рори, так он возненавидел Харлоу — с одной стороны, из–за несчастья Мэри, а с другой — потому что она–то, несмотря ни на что, ничуть не изменила своего отношения к обожаемому Джонни. Боюсь, Джеймс, ваша дочь — единственная душа во всей команде, которая до конца предана Джонни Харлоу.

— Знаю, — сказал Макелпайн. На мгновение он замолчал, а потом добавил упавшим голосом. — Мэри первая мне об этом сказала.

— О, Господи! — с несчастным видом воскликнул Даннет. — Значит, выбора нет. Вам придется расстаться с парнем. Лучше сделать это сегодня. И поставить точку.

— Не горячитесь, Алексис, я узнал об этом несколько раньше вас и кое–что успел обмозговать. Еще один раз допущу его к гонкам и уж потом поставлю крест.

В гаснущем свете дня автопарк выглядел как место последнего успокоения исполинов минувших времен. Огромные фургоны транспортировщиков, возивших гоночные машины, запчасти и передвижные ремонтные мастерские по всей Европе, стояли теперь в беспорядке, зловеще темнея в сумерках.

Джонни Харлоу не старался скрыть свое присутствие от посторонних глаз, случись таковые поблизости. Помахивая парусиновой сумкой, по диагонали пересек площадку, остановился возле одного из исполинов, на боках и сзади которого было выведено большими буквами знаменитое слово “Феррари”. Не дав себе труда даже подергать дверцу транспортировщика, Джонни вынул из сумки связку ключей весьма причудливой формы, и через несколько секунд замок поддался.

Харлоу исчез в фургоне. Закрыв за собой дверцу, перебрался от одного окошечка к другому, расположенному в боковой стене, чтобы убедиться: не замечено ли его вторжение. Скорее всего, обошлось. Затем извлек из сумки фонарь, включил красный свет и, склонившись над ближайшим гоночным автомобилем марки “феррари”, стал тщательно его обследовать.

Тем временем в холле гостиницы собралось человек тридцать. Среди них были Мэри, Макелпайн, ее брат, оба рыжеволосых близнеца Рафферти. Шла оживленная громкая беседа. На весь уик–энд гостиницу оккупировали несколько команд, участвовавших в международных гонках Гран—При, а братство гонщиков не отличается особой сдержанностью на язык. Все они — в основном, водители и несколько механиков — принарядились, как подобает людям, готовящимся к званой трапезе. Особенно великолепно выглядел Генри в своем костюме в крапинку и с красной розой в петлице. Даже усы его, казалось, были аккуратно расчесаны. Рядом с ним, немного поодаль от Рори, сидела Мэри. Молча, без прежней улыбки на лице, машинально вертя трость, заменившую наконец костыли.

— Куда же это исчезает каждый раз Джонни? После обеда его теперь почти не видно.

— Джонни? — Генри поправил розу в петлице. — Понятия не имею, мисс. Наверное, предпочитает развлекаться в одиночестве. Возможно, ему больше нравится питаться где–нибудь в ином месте? Или по другой какой–нибудь причине. Кто его знает.

Рори держал перед собой журнал, явно не читая его. Парню было не до чтения, он весь обратился в слух.

— Может быть, дело совсем не в том, что где–нибудь вкуснее готовят, — промолвила Мэри.

— А в чем же? В девушке, мисс? Нет, Джонни Харлоу девушки не интересуют. — Он бросил на нее хитрый и кокетливый взгляд.

— Не прикидывайтесь дурачком. — Мэри Макелпайн не всегда была розой без шипов. — Вы отлично знаете, что я имею в виду.

— Что же именно, мисс?

Генри принял оскорбленный вид человека, которого никто не понимает.

— Не смейтесь надо мной, Генри. Не разыгрывайте меня…

— Я не так уж умен, чтобы кого–нибудь разыгрывать, мисс.

Мэри бросила на него холодный оценивающий взгляд и отвернулась.

Рори тоже быстро отвел глаза. Казалось, он о чем–то размышляет, и, судя по всему, размышления эти едва ли можно было назвать приятными.

При свете фонаря Харлоу исследовал глубины ящика с запчастями. Выпрямился, вытянул шею, как бы прислушиваясь, погасил фонарь и выглянул в боковое окошко.

Вечерние сумерки уже успели смениться почти полной темнотой, но желтоватый месяц среди туч светил достаточно ярко. Лавируя между транспортировщиками в сторону стоянки “Коронадо”, находившейся футах в двадцати от наблюдательного пункта Харлоу, шли два человека. В них легко было узнать Джекобсона и Макелпайна. Джонни осторожно приоткрыл дверцу. Макелпайн вставил ключ в замок и сказал:

— Значит, никакого сомнения? Шестерня четвертой скорости полностью выведена из строя?

— Полностью.

— И, значит, у него есть оправдание? — в голосе Макелпайна слышалась чуть ли не мольба.

— Коробку скоростей можно вывести из строя по–разному, — тон Джекобсона был отнюдь не обнадеживающим.

— Да, конечно, конечно. Пошли посмотрим на эту чертову коробку.

Они вошли внутрь, в окнах транспортировщика вспыхнул свет.

Харлоу как–то странно улыбнулся, кивнул, осторожно прикрыл дверцу и возобновил поиски. Действовал он с той же предусмотрительностью, что и на пункте “Гильяри”, вскрывая, где нужно, узлы и коробки таким образом, чтобы все можно было поставить на место без заметных следов. Действовал быстро и сосредоточенно, прервав работу только однажды, когда снаружи послышались какие–то звуки. Макелпайн и Джекобсон вышли из транспортировщика и покинули пустынный автопарк.

Джонни снова приступил к делу.

Глава 4

Когда Харлоу наконец вернулся в гостиницу, холл, служивший одновременно баром, был переполнен. Почти все места заняты, возле стойки толпились мужчины — по меньшей мере, человек шесть.

Макелпайн, Джекобсон и Даннет сидели за одним столиком, Мэри, Генри и Рори оставались на прежних местах. При появлении Харлоу, едва успел он закрыть за собой входную дверь, гонг возвестил о начале обеда.

Чемпион проследовал через холл к лестнице. Никто не приветствовал его, лишь немногие удостоили небрежного взгляда. Макелпайн, Джекобсон и Даннет не обратили на гонщика совершенно никакого внимания. Рори глянул зло, с откровенным презрением. Мэри бросила быстрый взгляд, прикусила губу и тотчас же отвернулась. Джонни одним махом проскочил наверх.

Оказанный прием способен был привести в отчаяние, но зато ему хорошо удалось скрыть свои чувства.

Очутившись у себя в номере, Харлоу быстро умылся, привел себя в порядок. Достав из буфета бутылку шотландского виски, прошел в ванную, отхлебнул глоток, подержал во рту и с гримасой отвращения выплюнул в раковину. Оставив почти полный стакан на краю умывальника, вернул бутылку обратно.

И спустился в столовую.

Появился там последним. Совершенно посторонний посетитель привлек бы, наверное, больше внимания, чем Харлоу. Не тот уже это был человек, с которым хотелось водить дружбу. Столовая была набита битком. Перебросившись парой слов с приятелями, подышав на них перегаром, Джонни вышел на улицу и направился в маленькое кафе неподалеку. Там он заказал тонизирующее и сел за свободный столик. Не успел сделать пару глотков, как в кафе появилась Мэри. Увидев Харлоу, нахрамывая, прошла через зал и присела рядом.

— Хэлло, Джонни! — чувствовалось, что девушка не очень уверена в себе и не знает, чего ожидать от такой встречи.

— Признаться, я ждал кое–кого другого.

— Не понимаю… Кого же?

— Неважно. — Голос Харлоу был так же жесток, как и его слова. — Кто послал тебя шпионить за мной? — резко спросил он.

— Шпионить за тобой?.. Шпионить?.. — Она уставилась на него, скорее не понимая, чем не веря. — Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаешь, что означает слово “шпионить”?

— О, Джонни! — Обида буквально выплеснулась наружу: — Ты же знаешь, что я никогда бы не согласилась шпионить за тобой.

Харлоу немного смягчился.

— Тогда почему ты здесь?

— Разве тебе не приятно просто так меня видеть?

— Я не об этом… Что тебе понадобилось в этом кафе?

— Я… Просто проходила мимо… и…

— И увидела меня! И вошла! — Он внезапно оттолкнул свой стул и встал.

Подошел к двери, резко распахнув ее. Вышел на улицу и тут же вернулся. Продолжая стоять в дверях, какое–то время наблюдал за улицей. Его интерес сосредоточился на парадном дома напротив. Там, в полумраке, стоял человек. Не подавая вида, что заметил его, Харлоу вернулся в зал.

— Когда ты выходила из гостиницы, Рори все еще был там? — спросил он резко.

Мэри озадаченно нахмурила брови.

— Да, да. Он был там. Я как раз обратила на него внимание, когда выходила.

— А он мог тебя видеть?

— Какой странный вопрос!

— А я вообще человек странный. Спроси любого из гонщиков… Так он мог тебя видеть?

— Н-ну… Конечно… Вероятно, мог. Только не понимаю, при чем тут Рори?

— Просто мне не хочется, чтобы бедный мальчуган бродил вечерами по улицам. Ведь так можно и простудиться. Или даже стать жертвой ограбления. — Харлоу замолчал, как бы обдумывая что–то. — А-а, вот и идея!

— О, Джонни, перестань! Перестань! Я понимаю, что он не может смотреть на тебя без ненависти, не хочет даже говорить о тебе с тех пор… с тех пор… как…

— С тех пор, как я сделал тебя калекой.

— О, Боже мой! Он мой брат, Джонни, но ведь он — не я. Что я могу, если… Послушай, что бы он ни таил против тебя, неужели ты не можешь забыть об этом? Ты самый добрый из всех. Самый добрый человек на свете.

— Доброта ничего не дает, Мэри.

— И все равно ты добрый. Ты великодушный. А он ведь еще мальчик. Ты же мужчина. Чем он тебе опасен? Что он может сделать?

— Ты бы посмотрела, что может сделать десятилетний вьетнамец, когда у него в руках автомат.

Она порывалась встать. В глазах девушки блестели слезы.

— Я не должна была тебе надоедать. Спокойной ночи, Джонни.

Он мягко удержал ее руку, и Мэри не сделала попытки освободиться, просто сидела, ожидая чего–то, с отрешенным в отчаянии лицом.

Он сказал:

— Прошу тебя, не уходи. Я просто хотел удостовериться…

— В чем?

— Как ни странно, теперь это не имеет значения. Забудем о Рори. Поговорим о тебе. — Он подозвал официантку. — Прошу вас, повторите, пожалуйста.

Мэри посмотрела на него и на вновь наполненный стакан.

— Что это? Джин? Водка?

— Тонизирующий напиток с водой.

— О, Джонни!

— Что ты заладила: “о, Джонни! о, Джонни!”? — Нельзя было понять, искренне или притворно это раздражение. — Ну, ладно, ты, говоришь, беспокоишься. Хочешь, отгадаю причину твоего беспокойства? Тебя волнуют наши отношения и отец… Боос неважно выглядит, осунулся. По–моему, он переживает из–за твоей матери. Ну и из–за меня, конечно.

— Из–за матери? Откуда ты знаешь? Ведь об этом знают только два человека: отец и я.

— Подозреваю, что Даннет тоже в курсе. Ведь они близкие друзья. Впрочем, не уверен. Но мне рассказал твой отец, сам лично, месяца два назад. В то время шеф еще в меня верил.

— Прошу тебя, Джонни…

— Что ж, это уже лучше, чем “о, Джонни!”. Несмотря на все, что произошло, думается, он мне еще доверяет. Только прошу тебя, не говори ему о нашем разговоре, я обещал абсолютно никому об этом не рассказывать. Обещаешь?

— Обещаю, Джонни.

— Последние два месяца твой отец не отличался общительностью. И вполне понятно, по какой причине. Я не чувствовал себя вправе задавать ему вопросы… Скажи, Мэри, с тех пор… Никаких сведений ты не получала за эти три месяца, что ее нет?

— Ничего, решительно ничего не известно. А ведь она всегда звонила нам, когда бывала в отъезде. Чуть ли не каждую неделю писала письма…

— Твой отец не пытался навести справки?

— Папа — миллионер. Неужели ты думаешь, что он не испробовал всего, что только возможно?

— Да, конечно. Чем я могу тебе помочь?

Мэри хрустнула пальцами. Глаза ее были полны слез.

— Ты мог бы устранить вторую причину его беспокойства.

— Ты имеешь в виду меня?

Девушка молча кивнула.

А между тем Макелпайн предпринимал решительные шаги в исследовании причин собственного беспокойства. Он и Даннет стояли перед дверью в номер Харлоу, и Макелпайн вставлял ключ в замочную скважину.

Даннет опасливо огляделся и сказал:

— Не думаю, что дежурный администратор поверил хоть одному вашему слову.

— Какое это имеет значение? — Макелпайн повернул ключ.

— Важно только то, что я получил ключ от номера Харлоу. Разве не так?

— А если бы не получили?

— Значит, пришлось бы взломать эту чертову дверь. Если вы не забыли, однажды я уже это проделал.

Они зашли в номер. Молча и методично принялись осматривать комнату, заглядывать во все мыслимые и немыслимые места. Надо прямо сказать, что в гостиничных номерах число мест, где можно что–нибудь спрятать, весьма ограниченно. Не прошло и пяти минут, как обыск был завершен. Результат его оказался столь же успешным, сколь и удручающим. В недолгом немом молчании они смотрели на то, что обнаружилось под кроватью Харлоу: четыре непочатые бутылки виски и еще одна, наполовину опорожненная.

— О, Господи! — вздохнул Даннет.

Макелпайн кивнул. Перед ним стояла довольно неприятная дилемма: или дать чемпиону последнюю возможность участвовать в международных гонках, или, пользуясь найденными уликами, сейчас же избавиться от него.

— Что будем делать? — опросил Даннет.

— Унесем с собой это проклятое зелье, вот что!

— Но ведь он заметит. И притом, сразу. Насколько мы его теперь знаем, первое, что он сделает, вернувшись сюда, это бросится к своим бутылкам.

— Плевать мне на то, что он заметит! Не побежит же он вниз с криком: “Я Джонни Харлоу! Кто–то выкрал из моего номера пять бутылок шотландского виски!” Нет, он ничего не сможет ни сказать, ни предпринять.

— Конечно, не сможет… Но он будет знать, что бутылки взяты. Какие мысли, по–вашему, возникнет у него в голове?

— Очень интересно, какие мысли могут взбрести в голову начинающему алкоголику? И скажите на милость, почему он решит, будто устроенный досмотр — это дело наших рук? Вряд ли он придет к подобному выводу, ведь если бы эти бутылки обнаружили мы, на него обрушилось бы само небо. Я считаю, скорее так подумал бы он. Но небо на него не обрушится, мы не пророним ни слова. До поры, до времени. Поэтому он придет к выводу, что бутылки у него украл какой–нибудь воришка, возможно, кто–то из членов команды. Ведь среди команды тоже, есть люди, способные на мелкое воровство.

— Значит, мы ничем не сможем ему помочь?

— Мы — не сможем… О, будь я проклят!

— И будь он тоже трижды проклят, этот Харлоу!

— Уже слишком поздно, моя Мэри, — сказал Джонни. — Я больше не могу водить гоночные машины. Дошел до точки. Спроси кого угодно.

— Я не об этом. Я о том, что ты пьешь…

— Я? Пью? — Харлоу, как всегда, был невозмутим. — Кто это говорит?

— Все.

— Значит, все лгут!

Со щеки Мэри на ее ручные часы капнула слеза, но Джонни, даже если и заметил это, не сказал ни слова. Помолчав, Мэри успокоилась и вздохнула:

— Я сдаюсь… Глупо было бы пытаться что–то сделать… Ты идешь вечером на прием к мэру?

— Нет.

— А я — то надеялась, мы пойдем вместе. Может быть, окажешь мне такую милость?

— Чтобы выставить тебя мученицей перед всеми? Нет!

— Но почему ты не ходишь на такие приемы? Ведь туда ходит каждый третий гонщик.

— Я не каждый третий гонщик. Я — Джонни Харлоу. Я — пария, отверженный. У меня тонкая и чувствительная натура, и я не люблю, когда люди не обращают на меня внимания и не разговаривают со мной.

Мэри коснулась его руки.

— Я буду разговаривать с тобой, Джонни. Ты же знаешь, я всегда буду с тобой разговаривать! Всегда!

— Знаю. — В тоне Харлоу не было ни горечи, ни иронии. — Я искалечил тебя на всю жизнь, и ты всегда будешь разговаривать со мной. Лучше держись от меня подальше, моя юная Мэри. Ведь я все равно что яд.

— Некоторые яды мне очень нравятся.

Харлоу сжал ее руку и поднялся.

— Пойдем. Тебе надо успеть переодеться к вечернему приему. Провожу тебя до гостиницы.

Они вышли из кафе. Одной рукой Мэри опиралась на трость, другой взяла Джонни под руку. Вторую трость нес он, приноравливая шаг к походке девушки.

Когда они медленно ковыляли по улице, из темного парадного выскочил Рори Макелпайн. Он сильно дрожал от холодного вечернего воздуха, однако не замечал этого. Судя по выражению удовлетворенности на лице мальчишки, мысли о чем–то более возвышенном и важном согревали его.

Он перешел на другую сторону улицы и двинулся вслед за сестрой и гонщиком, правда, держась от них на весьма значительном расстоянии. У первого же перекрестка он свернул и бросился бежать.

В гостинице он не только уже не дрожал, — обливался потом, поскольку не останавливался даже перевести дух. Прошмыгнув через холл, поднялся по лестнице. В своем номере вымылся, причесался, потренировался перед зеркалом, воссоздавая на лице выражение печальной покорности. Наконец достиг желаемого эффекта и отправился в номер, который занимал отец.

Постучал, услышал невнятное бормотание и вошел.

Номер Джеймса Макелпайна по всем меркам числился как самый комфортабельный в отеле. Будучи миллионером, Макелпайн мог себе позволить такую роскошь. Но в данный момент он не испытывал никакого наслаждения от своих возможностей и, откинувшись в мягком кресле, казалось, погрузился в какое–то угрюмое самосозерцание. Очнулся только в тот момент, когда сын прикрыл за собой дверь, войдя в номер.

— В чем дело, мой мальчик? Неужели нельзя было подождать до завтра?

— Нет, папа, нельзя.

— Тогда выкладывай побыстрее. Я занят…

— Да, папа, я понимаю. — Выражение печали и покорности не сходило с лица Рори. — Но есть кое–что, о чем я обязан тебе оказать. — Он замолчал в нерешительности, словно собираясь с духом. — Дело касается Джонни Харлоу, папа.

— Все, что ты думаешь о Харлоу, не должно предаваться огласке, — несмотря на строгий тон, каким были сказаны эти слова, в потухшем взгляде Макелпайна промелькнуло любопытство. — Все знают, как ты относишься к Харлоу.

— Да, папа… И я об этом подумал, прежде чем идти к тебе… — Рори снова заколебался. — Ты знаешь, что говорят о Джонни Харлоу, папа? То, что он слишком много пьет.

— Ну и что? — голос Макелпайна прозвучал совершенно спокойно.

Рори ценой огромных усилий удержал на лице самое благочестивейшее выражение. Все складывалось куда как лучше, чем он рассчитывал.

— Это правда… Ну, что… что он пьет… Я сегодня видел его в кабачке.

— Спасибо, Рори. Можешь идти. — Макелпайн помолчал. — И ты тоже там был, в кабачке?

— Я? Ну, что ты, папа! Но я видел через стекло…

— Выходит, шпионил?

— Просто проходил мимо, — обиженным тоном ответил Рори.

Макелпайн махнул рукой, показывая, что сын может идти. Рори повернулся к двери, но потом остановился и вновь посмотрел на отца.

— Может, я и не люблю Джонни Харлоу, но Мэри… Мэри я люблю больше всех на свете…

Макелпайн кивнул, он знал, что это правда.

— Я не хочу, чтобы ей причинили зло. Поэтому и пришел к тебе. Она тоже была в кабачке вместе с Харлоу.

— Что? — Лицо миллионера внезапно потемнело от гнева.

— Даю голову на отсечение!

— Ты уверен?

— Совершенно уверен, папа. Конечно, уверен. Глаза у меня пока что в порядке.

— Надеюсь, — вымолвил Макелпайн, когда гнев немного поутих. — Просто я не желаю об этом слышать. Учти, я не люблю доносчиков! Не люблю шпионов!

— Я вовсе не шпионил, папа. — Иногда сознание своей правоты доходило у Рори до абсурда. — Я просто действовал, как сыщик. Когда на карту поставлено доброе имя фирмы “Коронадо”…

Макелпайн поднял руку, обрывая дальнейший поток громких слов, и тяжело вздохнул.

— Ладно, ладно, добродетельное чудовище! Передай Мэри, чтобы зашла ко мне. Сейчас же. Скажи, что я хочу ее видеть. Только не говори, зачем.

Минут пять спустя Рори сменила Мэри. У нее был одновременно настороженный и покорный вид.

Она спросила:

— Кто тебе об этом сказал?

— Неважно кто. Так верно говорят, или нет?

— Папа, мне двадцать лет. — Она держалась очень спокойно. — И я не обязана тебе отвечать. Могу сама о себе позаботиться.

— Позаботиться? Сама? А если бы я выбросил тебя из команды? У тебя нет денег и, пока я не умру, не будет. Деваться некуда, неужели не ясно! Без матери, по крайней мере, ты не можешь до нее добраться. Без специальности. У кого, скажи на милость, хватит смелости взять на работу калеку?..

— Хотела бы я, чтобы ты повторил эти страшные слова в присутствии Джонни Харлоу.

— Тебе может показаться странным, но я не стану на это реагировать. В твоем возрасте я тоже чувствовал себя независимым, был весьма низкого мнения о родительском авторитете. — Он помолчал, а потом спросил с любопытством: — Ты что, влюблена в этого подонка?

— Он не подонок. Он — Джонни Харлоу.

Макелпайн поднял брови, услышав, с какой страстью в голосе говорила дочь.

— Что касается непосредственно твоего вопроса: как ты думаешь, я могу иметь в своей жизни что–то личное?

— Ну, хорошо, хорошо. — Макелпайн вздохнул. — Давай договоримся так: ты — отвечаешь, а я — я объясню, что к чему… О’кей?

Мэри кивнула.

— Вот и хорошо. Так это верно или нет?

— Если твои шпионы столь вездесущи — излишни вопросы?

— Только прошу тебя, выбирай слова! — Упоминание о шпионах задело Макелпайна за живое.

— Извинись за свое “выбирай слова!”.

— О, Боже ты мой… — Макелпайн внимательно глянул на Мэри. В этом взгляде сквозило и раздражение, и восхищение. — А и в самом деле моя дочь! Прошу прощения… Он пил?

— Да.

— Что?

— Не знаю. Что–то прозрачное. Тонизирующий напиток с водой.

— Как же, знаем мы, что это за вода! Сторонись его, Мэри. А не будешь сторониться, отправлю тебя домой, в Марсель.

— Но почему? Почему, папа? Почему?

— Видит Бог, у меня и так достаточно неприятностей, а тут еще единственная дочь связалась с алкоголиком, который скатывается все ниже и ниже.

— Джонни? Алкоголик? Послушай, папа, я знаю, что он пьет совсем немного…

Макелпайн заставил ее замолчать, резко сняв телефонную трубку.

— Говорит Макелпайн. Попросите, пожалуйста, мистера Даннета подняться ко мне. Да, сейчас. — Положил трубку и опять повернулся к Мэри. — Я обещал объяснить, почему задаю такие вопросы. Не хотелось этого делось, но, видимо, придется.

Вошел Даннет. Предчувствие явно подсказывало ему, что ближайшие несколько минут не сулят ничего хорошего.

Шеф предложил присесть.

— Расскажите ей обо всем, Алексис. Пожалуйста!

Даннет совсем растерялся.

— А нужно ли, Джеймс?

— Боюсь, что нужно. Она никогда не поверит мне, если вы не подтвердите, что именно мы нашли в номере Джонни.

Мэри с недоверчивым недоумением смотрела то на отца, то на журналиста. Наконец она выдавила:

— Вы посмели обыскать комнату Джанни?

Даннет глубоко вздохнул.

— У нас были на то основания, Мэри. И слава Богу, что мы это сделали. Самому как–то не верится… Нашли пять бутылок виски. В его номере. И одна из них была уже полупустая.

Мэри растерянно молчала. Видно было, что она верит словам Даннета. Снова заговорил Макелпайн, голос его звучал мягко, почти нежно.

— Мне очень жаль. Всем известно, как ты его любишь. Между прочим, мы забрали бутылки с собой.

— Вы забрали бутылки… — повторила она медленно, глухим голосом, словно не в силах уловить значение услышанного — Но он же узнает! И сообщит о краже. Явится полиция. Найдут отпечатки пальцев. Ваших пальцев… И потом…

Макелпайн перебил:

— Неужели ты считаешь, что Джонни Харлоу признается хоть одной живой душе, что держал у себя в номере пять бутылок виски? — Помолчав, добавил уже другим тоном: — Иди, девочка, переоденься. Через двадцать минут предстоит явиться на прием. И, очевидно, без твоего драгоценного Джонни.

Мэри продолжала сидеть с неподвижным лицом, не сводя с отца округлившихся глаз.

— Прости, — сказал он, — я не хотел тебя обидеть.

Даннет придержал дверь, пока Мэри, хромая, не вышла из номера.

Оба проводили ее взглядом, полным жалости.

Глава 5

Для гонщиков, как и для всех заядлых путешественников, отель остается отелем, и не более того. То есть местом, где можно выспаться, поесть, отдохнуть с дороги. Таковым он является и для массы других проезжающих. Однако недавно построенный вилла–отель “Чессни” на окраине Монцы мог с полным правом претендовать на исключение из этого правила. Превосходный архитектурный замысел нашел превосходное воплощение. Великолепное сочетание архитектуры и пейзажа, огромные номера с высокими потолками, безупречный комфорт, роскошные ванные комнаты, прекрасные, словно парящие в воздухе, балконы, обильный и вкусный стол с первоклассным приветливым обслуживанием. Глядя на все это, любой бы подумал: вот оно, непревзойденное пристанище миллионера, жизненный путь которого усыпан розами…

Однако таким отелю только предстояло стать. А пока что “Чессни” обзаводился своей клиентурой, отрабатывал свой особый стиль приема гостей, завоевывая репутацию его владельцам и покровителям. Для достижения этих бесконечно желанных целей требовалась хорошая л честная реклама.

Поскольку ни один вид спорта на земле не привлекает столько внимания, как Большие гонки Гран—При, администрация гостиницы сочла благоразумным предоставить свой дворец за чрезвычайно низкую плату самым прославленным командам — на весь период международных гонок. Едва ли кто из жильцов раздумывал о философских и психологических мотивах подобного жеста администрации. Вполне возможно, что в будущем году им не позволят устроиться даже в подвальном помещении. Но это будет через год А пока…

Макелпайн и Даннет сидели в огромных обтянутых бархатом креслах, изредка вяло, безо всякого воодушевления, обмениваясь двумя–тремя словами. Казалось, ничто не может вдохновить приятелей.

Наконец Даннет обеспокоенно шевельнулся.

— Наш бродяга–мальчик до сих пор не вернулся с трека.

— У него есть оправдание, — ответил Макелпайн. — По крайней мере, надеюсь, что есть, черт бы меня побрал! Чего–чего, а добросовестности, когда речь идет о работе, у него не отнять. Он собирался проделать несколько кругов, чтобы проверить подвески и переключатели скоростей на новой машине.

Даннет выслушал с мрачным видом.

— А передать это Траккиа, видимо, было нельзя?

— Конечно, нельзя, Алексис. Сами понимаете. Непреложный закон этикета. Джонни не только Номер Один среди гонщиков мира. Наши милые покровители, без которых мы не смогли бы развить такую деятельность, весьма чувствительные люди. Чувствительные к общественному мнению, конечно. Единственная цель, ради которой они пишут на наших автомобилях название своей фирмы, состоит в том, чтобы народ раскупал их автомобили. Шефам важно только то, во что верит публика. А она верит, что Харлоу не имеет себе равных. Значит, самый лучший и самый новый автомобиль должен получить Харлоу. Если он его не получит, публика потеряет веру в Харлоу, в “Коронадо” и в фирму.

— Эх, да что говорить об этом! Может быть, для нас просто еще не пришло время чудес. В конце концов, никто ни разу за последние двенадцать дней не видел нашего чемпиона под хмельком. Может быть, он еще всех нас удивит! А до Больших гонок в Италии осталось всего два дня.

— В таком случае, для чего ему понадобились эти бутылки с виски, которые вы унесли из его номера час назад?

— Можно предположить, что он просто испытывал себя на моральную устойчивость. Знаю, в такое предположение трудно поверить…

— А вы бы поверили?

— Откровенно говоря, Джеймс, не поверил бы. — Даннет опять погрузился в мрачное молчание, из которого вскоре снова вынырнул, чтобы спросить: — Есть какие–нибудь сведения от ваших южных агентов?

— Никаких… Боюсь, Алексис, надеяться больше не на что. Прошло уже четырнадцать недель с тех пор, как исчезла Мари. Большой срок, слишком большой. Если бы с ней произошел несчастный случай, я бы уж знал. Имей место преступление, — наверняка бы стало известно о нем. Как и похищение ради выкупа — вымогатели давно дали бы знать. Она просто исчезла. Пропала? Утонула? Просто ума не приложу…

— А то, что вы часто говорили про амнезию…

— По я так же часто говорил вам, без ложной скромности, что Мари Макелпайн — слишком известная личность, и какое бы психическое расстройство ее не постигло, ее сразу бы нашли.

— Да, вы правы. Мэри очень переживает, не так ли?

— Особенно последние двенадцать дней. А тут еще этот Харлоу… Алексис, мы разбили тогда ей сердце, в Австрии. Я не знал, как далеко она зашла… Да у меня и выбора–то не было.

— Вы возьмете ее сегодня с собой на прием?

— Да. Еле уговорил. Лишь бы отвлечь от переживаний. Только и твержу себе. А может, просто хочу успокоить собственную совесть?.. Не знаю, ничего не знаю. Может быть, делаю еще одну ошибку…

— Мне кажется, тут во многом виноват этот молодчик Харлоу. Значит, это его последний шанс, Джеймс? Еще одна сумасшедшая гонка, еще одно фиаско, еще одно виски. И точка. Так?

— Да.. — Макелпайн кивнул в сторону вращающейся входной двери. — Думаете, нужно ему сообщить? Сейчас?

По ступенькам лестницы из каррарского мрамора поднимался Харлоу. На нем был его обычный безупречный белый комбинезон. Молодая хорошенькая девушка, сидевшая за окошком администратора, улыбнулась гонщику, когда тот проходил мимо. Харлоу бросил на нее ничего не выражающий взгляд, и улыбка исчезла. Чемпион снисходил, продолжая шествие, и сотни уст трепетно сомкнулись при его приближении. Так же велико, видимо, было почтение, которое некогда оказывали спускавшимся с Олимпа на землю богам.

Казалось, Харлоу никого не замечал, и тем не менее, можно было с уверенностью сказать: ничто не ускользало от его внимания. Даже не взглянув в их сторону, он круто вдруг повернулся и направился туда, где сидели Макелпайн и Даннет.

Босс сказал:

— Все ясно. Ни виски, ни ментола. Иначе он шарахнулся бы от меня, как от прокаженного.

В следующий момент Харлоу уже стоял перед ними. Без малейшего оттенка иронии или сарказма сказал:

— Наслаждаетесь приятным вечером, джентльмены?

— Угадали, — ответил Макелпайн. — И наше наслаждение было бы более полным, если бы вы поведали, как ведет себя новый “коронадо”.

— Входит в норму. Джекобсон, в кои–то веки, согласился со мной, что этой машине нужно только небольшое изменение в соотношении скоростей и задней подвески. К воскресенью все будет в полном порядке.

— Значит, никаких жалоб?

— Никаких. Прекрасный автомобиль. Лучший автомобиль фирмы “Коронадо” за все время. За все время. И быстроходный. Быстроходнее предыдущих.

— Намного?

— Еще не выяснил. Но мы уже дважды перекрыли рекордную скорость на круговом заезде.

— Ну и ну… — Макелпайн взглянул на часы. — Пожалуй, пора собираться. Через полчаса мы должны выходить, иначе опоздаем на прием.

— Я что–то устал. Приму дуга, потом — часа два сна, потом — обед. Я здесь ради Гран—При, а не для того, чтобы приобщаться к высшему обществу.

— Вы решительно отказываетесь?

— Я решительно отказался еще в прошлый раз. Если хотите, создал прецедент.

— Но это обязательно…

— В моем лексиконе “обязательно” и “принудительно” — не одно и то же.

— Но там будут два или три весьма влиятельных лица. Специально для того, чтобы встретиться с вами.

— Знаю.

Макелпайн помолчал, потом спросил неторопливо:

— Откуда вы знаете? Это известно только Алексису и мне.

— Сказала Мэри.

Харлоу повернулся и пошел прочь.

— Вот так–то! — Даннет поджал губы. — Каков наглец! Пришел только для того, чтобы сообщить нам, что превысил рекордную скорость, и бросил это с таким небрежным видом, словно рекорды для него — плевое дело. Самое смешное, что я ему верю… Именно для этого он и подходил к нам, не так ли?

— Угу… А также намекнуть, что он все еще остается лучшим из лучших. И кроме того, оказать, что ему наплевать на высшее общество. И что он и впредь будет поддерживать отношения с Мэри, независимо от того, нравится это мне или нет. И наконец, дал всем понять, что у Мэри от него нет решительно никаких секретов… Но куда же запропастилась моя проклятая дочь?

— Да, это было бы очень интересно, — задумчиво протянул Даннет.

— Что именно?

— Знать, сможете ли вы действительно разбить молодое сердце.

Макелпайн тяжело вздохнул и еще глубже погрузился в кресло.

— Думаю, вы правы, Алексис… Думаю, правы. Откровенно говоря, я сейчас с удовольствием столкнул бы их лбами.

Харлоу, облаченный в махровый белый халат, только что приняв душ, вышел из ванной и открыл платяной шкаф. Вынул новый костюм, пошарил по верхней полке. Не найдя того, что нужно, с удивлением приподнял брови. Заглянул в буфет — тот же результат. Остановившись посреди комнаты, задумался и наконец широко улыбнулся.

— Ну и ну! Опять взялись за свои штучки. Умные, дьяволы!

Улыбка блуждала по его лицу, Джонни сам словно бы не верил тому, что сказал. Откинул матрас, заглянул под кровать и, достав маленькую плоскую бутылку виски, осмотрел ее. Сунул бутылку обратно, прошел в ванную, снял с бачка крышку, вынул еще одну бутылку. Проверил уровень (она была наполнена на две трети), положил на место и закрыл бачок, сдвинув крышку слегка наискосок.

Возвратившись в спальню, надел светло–серый костюм и принялся было завязывать галстук, когда раздался шум мощного мотора. Выключил свет, раздвинул занавески и, открыв окно, осторожно выглянул наружу.

У подъезда стоял большой автобус, куда вереницей входили гонщики, административные работники, механики и журналисты. Харлоу внимательно проследил, как в автобус поднимаются те, чье отсутствие в гостинице в этот вечер было для него крайне важно: Даннет, Траккиа, Нойбауэр, Джекобсон и Макелпайн. За руку последнего крепко держалась бледная и подавленная Мари. Наконец все уселись и через несколько мгновений укатили в темноту.

Пятью минутами позже Харлоу стоял перед окошечком администратора. Там сидела все та же хорошенькая девушка, на которую он недавно, проходя мимо, не обратил внимания. На этот раз чемпион приветливо улыбнулся и она, быстро оправившись от шока, вызванного столь неожиданным вниманием знаменитости, вспыхнула от радости и ответила улыбкой. Для тех, кто не принадлежал к миру посвященных, Джонни все еще оставался гонщиком Номер Один.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, мистер Харлоу. — Ее улыбка исчезла. — Боюсь, что автобус уже ушел…

— А у меня свой собственный транспорт. Лицо девушки вновь просветлело.

— Ну, разумеется, мистер Харлоу. Какая я глупая. Ваш красавец “феррари”. Могу я чем–нибудь…

— Да. Вот тут у меня фамилии четырех джентльменов: Макелпайн, Нойбауэр, Траккиа и Джекобсон. Не могли бы назвать номера их комнат?

— Разумеется, мистер Харлоу. Но, боюсь, что джентльмены уже уехали.

— Знаю. Я и ждал, пока они уедут.

— Не понимаю, сэр…

— Просто хочу подсунуть им кое–что под двери. Понимаете?

— О, да! Ох уж эти гонщики!

— Вот номера: 202, 203, 204 и 206.

— Вы перечислили их в той последовательности, в какой я назвал фамилии?

— Да, сэр.

— Благодарю вас. — Он приложил палец к губам. — И, разумеется, никому ни слова.

— Конечно, мистер Харлоу. — Она улыбнулась с видом заговорщицы и проводила его долгим взглядом.

Харлоу достаточно трезво мог оценить силу своей популярности, чтобы понять: молчание милого администратора продлится ну разве что до конца недели, а потом девушка не один месяц прожужжит уши воем об этом случае.

Джонни вернулся к себе в номер, достал из чемодана кинокамеру, отвинтил заднюю стенку, аккуратно ковырнул матово–черный металл крышки и извлек миниатюрный фотоаппарат, величиной с пачку сигарет. Отправив его в карман, вновь дослал крышку в гнездо и положил кинокамеру в чемодан. Задумчиво остановил взгляд на лежащей там же маленькой холщовой сумке с инструментами. Нет, в этот вечер они ему не понадобятся. Там, куда он собирается идти, он сможет найти все необходимое. И тем не менее, сумку взял.

Первым по коридору был номер двести два. Номер Макелпайна. В отличие от шефа, гонщику не пришлось прибегать к хитрости, чтобы выманить ключи из чужого кармана. У Джонни был собственный отменный набор ключей. Замок щелкнул, Харлоу вошел и притворил за собой дверь.

Распотрошив в первую очередь сумку, стоявшую на самой верхней полке стенного шкафа, начал методично обследовать помещение. Ничто не осталось без внимания: ни одежда босса, ни шкафы и шкафчики, ни чемоданы.

Наконец натолкнулся на маленький чемоданчик размером с портфель, закрытый на удивительно мощные и сложные для такого незначительного вместилища запоры. Однако в наборе Джонни имелись самые причудливые и разнообразные ключи, и открыть его не составляло большого труда.

Внутри чемоданчик напоминал настоящий походный офис: документы, включая накладные, чековые книжки, бланки для заключения контрактов. Харлоу интересовали только перехваченные резинкой чековые книжки. Начал быстро листать их но очереди, пока взгляд его не приковали искомые страницы с платежами. Внимательно изучил записи, сокрушенно покачал головой, словно не веря своим глазам. Потом извлек из кармана миниатюрный фотоаппарат и сделал восемь снимков, дважды засняв каждую из четырех страниц. После этого привел комнату в прежний вид.

В коридоре никого не было. Джонни дошел до номера двести четыре — номера Траккиа — и открыл дверь тем же ключом. Гостиничные замки имеют лишь несущественные отличия, так как все должны отпираться одним общим, служебным ключом.

У Траккиа было значительно меньше имущества, нежели у Макелпайна, так что осмотр его жилища занял по времени совсем ничего. Но и здесь Харлоу обнаружил крошечный, совершенно миниатюрный портфельчик. В нем оказалось несколько деловых бумаг, в которых не нашлось ничего интересного. Внимания заслуживала тонкая книжка в черно–красном переплете, в которой имелись записи — некий замысловатый список адресов. Каждый адрес, если речь шла действительно об адресах, был помечен какой–нибудь одной буквой, за которой через интервал следовали две или три строчки совершенно непонятного набора других букв. Некоторое время Харлоу пребывал в сомнениях, потом, пожав плечами, заснял и эти страницы.

Номер Траккиа он оставил в таком же безупречном виде, как и номер Макелпайна.

А две минуты спустя, в номере двести восемь, Джонни, сидя на кровати Нойбауэра и держа на коленях портфель, уже не колебался. Минифотоаппарат деловито пощелкивал. Тонкая записная книжка в черно–красном переплете, которую Харлоу держал в руке, была точной копией той, которую видел у Траккиа.

Наконец добрался до последнего из четырех намеченных объектов. До номера Джекобсона. Джекобсон оказался менее предусмотрительным или же менее хитрым, чем его коллеги. Он держал две банковские книжки, и, открыв их, Харлоу замер в изумлении. Как явствовало из записей, доход Джекобсона раз в двадцать превышал то, что можно было нажить при обычных заработках главного механика. В одной из книжек Харлоу нашел список адресов, рассеянных по всей Европе, составленный на чистом английском языке.

Все это также отразилось на фотопленке.

Гонщик положил бумаги в портфель, а портфель запрятал в чемодан и хотел уже было уйти, как вдруг в коридоре послышались шаги. Харлоу остановился. Шаги приблизились и замерли перед дверью Джекобсона. Джонни выхватил носовой платок и начал прилаживать его на лицо вместо маски, но в этот момент в скважине замка стал поворачиваться ключ. Харлоу едва успел бесшумно проскочить в гардероб и тихо прикрыть за собой дверцу. Входная дверь чуть скрипнула, кто–то вошел.

Харлоу находился в непроглядной тьме. Он слышал, как кто–то двигается по комнате, но по звукам не мог понять, чем занят вошедший. Похоже, тем же, что минутой ранее проделал он сам.

Харлоу на ощупь сложил платок треугольником и приложил к лицу так, что закрыл его до самых глаз. Концы завязал узлом на затылке.

Дверь в гардероб внезапно открылась, взору Харлоу предстала величественная горничная. В руках она держала диванную подушку. Перед женщиной предстала из тьмы жуткая фигура в белой маске, и глаза несчастной, что называется, сразу полезли на лоб. Беззвучно, не издав даже вздоха, горничная зашаталась и стала медленно падать. Харлоу подхватил ее до того, как она успела коснуться мраморного плинтуса, мягко опустил на пол, подложив ей под голову ту же диванную подушку. Потом быстро подскочил к двери, ведущей в коридор, запер ее, сорвав маску–платок, тщательно протер все поверхности, до которых дотрагивался, включая ручку и замки портфеля. Напоследок снял телефонную трубку с аппарата и положил на стол. Уходя, оставил дверь в номер слегка приоткрытой.

Быстро сбежав по лестнице, Харлоу замедлил шаг и уже спокойно вошел в бар.

В следующую минуту был сделан заказ. Бармен посмотрел на гонщика с плохо скрываемым удивлением.

— Что вы сказали, сэр?

— Я сказал: двойную джина и тонизирующей.

— Хорошо, сэр. Очень хорошо.

Бесстрастно, как только мог, бармен приготовил напиток, который Харлоу унес в укромный уголок, сев в кресло между двумя растениями в кадках.

И стал с интересом наблюдать за происходящим в зале.

Вскоре возле коммутатора возникло какое–то необычное оживление. Девушка–телефонистка раздраженно засуетилась. Сигнальные лампочки на ее щитке непрерывно вспыхивали, но ей, видимо, никак не удавалось соединиться с требуемым номером. В конце концов терпение телефонистки лопнуло, она подозвала мальчика–рассыльного и, понизив голос, что–то ему сказала. Понимающе кивнув головой, паренек пересек холл солидным, неторопливым шагом, в полном соответствии с хорошим тоном, принятым в отеле “Чессни”.

Вернулся мальчишка совсем в другом настроении. Быстро промчавшись через зал к телефонистке, он стал что–то настойчиво шептать ей на ухо. Та сорвалась со своего места. Не прошло и минуты, как появился сам администратор и поспешил в сторону лестницы.

Харлоу терпеливо ждал, делая вид, будто время от времени отхлебывает из рюмки. Он знал, что большинство присутствующих украдкой наблюдают за ним, но это его нисколько не смущало. На таком расстоянии они вполне могут подумать, что он пьет лимонад. Бармен–то, конечно, знал, что в рюмке чемпиона. Знал и другое: первое, что сделает Макелпайн, как только вернется, — это потребует счет Харлоу; разумеется, под каким–нибудь благовидным предлогом.

Администратор вновь появился в зале и далеко не начальственной рысцой поспешил к телефону. Весь холл охватило возбужденное ожидание. Теперь всеобщее внимание переключилось с чемпиона на администратора, чем он тотчас не замедлил воспользоваться, выплеснув содержимое рюмки в цветочный горшок. Потом поднялся и не спеша проследовал через холл, направляясь к выходу. Возле администратора задержался.

— Неприятности? — спросил сочувственно.

— И очень серьезные, мистер Харлоу! Очень серьезные. — Администратор держал возле уха телефонную трубку, видимо, ожидая, пока его соединят, и, тем не менее, был явно польщен, что Джонни Харлоу нашел время поговорить с ним. — Грабители! Убийцы! Одна из наших горничных подверглась жестокому и зверскому нападению…

— Боже мой! И где же?

— В номере мистера Джекобсона.

— Джекобсона? Но ведь это же наш главный механик! У него и красть–то нечего.

— Вполне возможно, мистер Харлоу. Но грабитель–то мог и не знать! Не так ли?

Харлоу настороженно спросил:

— Надеюсь, она хоть в состоянии опознать преступника?

— Исключено. Гигант в маске… Выскочил прямо из гардероба. Вот и все, что помнит горничная. Да, и еще она говорит, что в руках у него была дубинка. — Он прикрыл трубку рукой. — Извините, полиция.

Харлоу повернулся, глубоко и с облегчением вздохнул. Пройдя через вращающиеся двери, свернул направо, потом еще раз направо, снова вошел в отель через боковой вход и, никем не замеченный, поднялся в свой номер.

Вынул из миниатюрного фотоаппарата кассету, заменил ее новой, вложил минифотоаппарат в большую камеру, закрепил заднюю стенку и сделал на ее матовой поверхности еще несколько царапин. Использованную кассету вложил в конверт, надписал на нем свое имя и номер комнаты, отнес вниз, в бюро администратора и попросил спрятать в сейф. После этого вернулся в номер.

Час спустя, сменив строгий костюм на темно–синий пуловер и кожаную куртку, Харлоу сел на край кровати и стал ждать. Вскоре внизу глухо зарокотал мощный мотор, гонщик выключил свет, раздвинул занавески, открыл окно и высунулся наружу. Вернулась группа, ездившая на прием к мэру. Харлоу снова задернул занавески, включил свет. Вытащив из–под матраса бутылку виски, прополоскал рот.

Джонни спустился вниз как раз в тот момент, когда вернувшиеся с приема вошли в холл. Мэри, которая теперь пользовалась только одной тростью, опиралась на руку отца. Но как только Макелпайн увидел Харлоу, он поручил позаботиться о дочери Даннету.

Мэри спокойно и внимательно посмотрела на Харлоу, но ничто не изменилось в ее лице.

Харлоу, со своей стороны, попытался пройти мимо них, но Макелпайн преградил дорогу.

— Мэр был очень раздосадован и недоволен вашим отсутствием, — сказал он.

Харлоу, казалось, не волновала реакция мэра.

— Бьюсь об заклад, он был единственным, кто заметил мое отсутствие.

— Вы не забыли, что у вас завтра с утра несколько тренировочных заездов?

— Это же мои заезды, как же я могу о них забыть?

Харлоу попытался пройти мимо Макелпайна, но тот снова встал поперек пути.

— Куда вы?

— Пройтись.

— Я вам запрещаю.

— Вы не можете запретить мне того, что не оговорено в контракте.

Харлоу ушел. Даннет взглянул на Макелпайна, принюхался.

— В воздухе что–то есть, не так ли?

— Видимо, мы чего–то не доглядели, — ответил Макелпайн. — Пойдем посмотрим, что именно мы проморгали.

Мэри перевела взгляд с отца на журналиста.

— Значит, вы опять обыскивали его комнату, пока он был на треке? И теперь, не успел уйти, снова собираетесь это сделать? Какая подлость! Вы ведете себя, как самые низкие жулики! — Она выдернула руку из–под локтя Даннета. — Не прикасайтесь ко мне! Я и без вас найду дорогу!

И прихрамывая, пошла через холл. Оба молча смотрели ей вслед. Потом Даннет с обиженным видом изрек нечто туманно–глубокомысленное:

— Учитывая возможный исход, я имею в виду жизнь или смерть, это весьма неразумная позиция…

— Такова уж любовь, — ответил Макелпайн со вздохом. — Такова любовь…

Сбегая по ступенькам отеля, Харлоу проскочил мимо Нойбауэра и Траккиа. Не только не поздоровался, хотя коллеги пока соблюдали правила вежливости, но, как показалось, даже не заметив их.

Они обернулись. Харлоу шел слишком быстро и слишком напряженной походкой, свойственной человеку, которому хмель ударил в голову, но который изо всех сил старается показать, что с ним все в порядке. Как бы непреднамеренно, качнулся.

Нойбауэр и Траккиа переглянулись, кивнули друг Другу — один лишь короткий раз, потом Нойбауэр зашел в отель, а Траккиа двинулся следом за Харлоу.

Прогревшийся за день воздух вдруг дохнул холодом, я заморосил мелкий дождь. Траккиа это было на руку. Горожане с удивительной нетерпимостью воспринимают все, что касается влажности в атмосфере. И хотя отель “Чессни” был расположен фактически в большой деревне, ее жители исповедовали тот же принцип. При первых каплях дождя улицы быстро опустели, и можно было не опасаться потерять Харлоу из виду.

Дождь занудно упорствовал, и в конце концов двое гонщиков оказались одни на безлюдной улице. Это, конечно, делало положение Траккиа несколько рискованным. Вздумай Харлоу оглянуться, преследователь был бы тут же обнаружен. Однако скоро стало очевидным, что тот не намерен оглядываться. Джонни решительно стремился к одной лишь ему известной цели, поглощенный этим без остатка. Уразумев положение вещей, Траккиа осмелился сократить расстояние. Вскоре между соперниками осталось каких–нибудь десять ярдов.

Между тем в поведении Харлоу появилось нечто странное. Он потерял способность идти по прямой, начал выписывать заметные восьмерки. Один раз даже ткнулся в витрину магазина. Траккиа поймал в стекле выражение его лица. Голова чемпиона тряслась, глаза были полузакрыты. Но в следующее мгновение он встряхнулся и снова решительно, хотя и нетвердо, продолжал путь.

Траккиа подошел еще ближе: состояние Харлоу и забавляло, и вызывало отвращение.

Эти чувства еще более усилились, когда Харлоу, потеряв ориентировку, вдруг споткнулся и его занесло за угол дома.

Очутившись вне поля зрения Траккиа, Джонни тотчас преобразился. Все признаки опьянения пропали, он быстро шагнул в первую же подвернувшуюся темную подворотню. Из заднего кармана вытащил предмет, который, уж точно, гонщики с собой не носят, — дубинку с надеваемой на руку петлей. Просунул в нее руку, опустил столь неожиданный снаряд и замер.

Ждать пришлось недолго. Как только Траккиа завернул за угол, презрение на его лице сменилось замешательством. Тускло освещенная улица была совершенно пустынна. Встревоженный, он ускорил шаг и поравнялся с зияющим провалом подворотни.

Чтобы стать чемпионом Гран—При, надлежит обладать точным расчетом, хладнокровием, острым зрением. Все эти качества были у Джонни в избытке. Удар оказался молниеносным, и так же незамедлительно Траккиа потерял сознание.

Даже не взглянув на поверженного преследователя, Харлоу переступил через него и энергично зашагал прочь.

Но двинулся отнюдь не в прежнем направлении. Повернул обратно, проскочил четверть мили, взял влево и вскоре был уже у стоянки транспортировщиков. Очнувшийся Траккиа вряд ли бы мог предположить, куда именно держал путь этот Харлоу.

А Джонни тем временем пробирался к ближайшему фургону, борт которого даже в дождь и тьму сиял огромными яркими буквами “Коронадо”.

Харлоу отпер дверцу, вошел внутрь. Врубил полный свет, каким пользовались механики при осмотре и наладке тончайшей техники. Включать красный фонарь или принимать прочие меры предосторожности не было нужды. Кто усомнится в праве гонщика заходить в фургон собственной команды?

Харлоу, однако, счел лучше на всякий случай подстраховаться — заперся изнутри и оставил ключ в замке, чтобы никто не смог открыть его снаружи, и заставил фанерой окошки. Только после этого приблизился к полке с инструментами.

Уже по которому разу Даннет и Макелпайн обыскивали номер Харлоу и чувствовали себя при этом прескверно. Но вовсе не по причине угрызений совести — обоим не по душе были их находки. Точнее, то, что обнаружили они в ванной.

Даннет держал в руке снятую с бачка крышку, Макелпайн же извлек из воды бутылку виски. Не находя слов, оба многозначительно переглянулись. Даннет заметил:

— Находчивый малый, наш Джонни! Чего доброго, уж не пристроил ли он корзинку с виски под сиденьем своего “коронадо”! Пожалуй, благоразумнее оставить бутылку там, где ее мы нашли…

— Это зачем же? Какой смысл?

— С ее помощью, может быть, удастся установить его дневную норму, а заберем — наверняка налижется в другом месте. Учтите необыкновенную его способность исчезать, будто призрак, в своем “феррари”.

— Пожалуй, резонно… — В глазах босса заныла боль. — Самый талантливый гонщик нашего времени, а может быть, не исключено, и всех времен, вот до чего докатился. Почему только боги карают таких неординарных людей, как Джонни Харлоу? Как, по–вашему, Алексис? Не потому ли, что боятся их! Ведь они могут подняться до их высот…

— Опустите бутылку обратно, Джеймс.

Двумя номерами дальше тоже сидели два человека и тоже выглядели не особо счастливыми.

Жутко кривясь, Траккиа массировал себе затылок и шею, — нетрудно было представить, какую боль он при этом испытывал. Нойбауэр наблюдал за ним с двойственным чувством сострадания и возмущения.

— Ты уверен, что это дело рук мерзавца Харлоу?

— Уверен, больше некому.

— Дал же он маху… Пожалуй, я потеряю ключ от номера и попрошу на время общий.

Траккиа удивленно глянул на австрийца.

— Что ты задумал, черт возьми?

— Увидишь. Подожди меня здесь.

Через пару минут Нойбауэр вернулся, крутя на пальце кольцо с ключом.

— В воскресенье приглашу на прием к мэру дежурящую внизу блондинку. А затем попрошу у нее ключ от сейфа.

— Вилли, — сказал Траккиа с выражением мученика. — Сейчас не время и не место играть комедию.

— Прошу, — вместо ответа сказал Нойбауэр и открыл дверь.

Они вышли в коридор. Вокруг — ни души. Не прошло и десяти секунд, как оба гонщика уже стояли в номере Харлоу. Нойбауэр взял дверь на защелку.

— А что, если явится хозяин? — спросил Траккиа.

— Кто, по–твоему, сильнее? Мы или он?

Какое–то время они обшаривали комнату. Вдруг Нойбауэр сказал:

— Да, ты был совершенно прав, Никки. Наш дорогой друг Харлоу действительно дал маху.

Он показал Траккиа кинокамеру с царапинами вокруг винтов, закрепляющих заднюю стенку. Затем вынул из кармана складной нож и, сняв заднюю стенку, извлек из тайника миниатюрный фотоаппарат. Вынул кассету, внимательно ее осмотрел.

— Возьмем с собой?

Траккиа отрицательно мотнул головой и тут же сморщился от острой боли.

— Не советую. Иначе он догадается, что мы были здесь.

Нойбауэр бросил:

— Значит, остается только одно?

Траккиа кивнул — его опять передернуло от боли.

Австриец открыл кассету, размотал пленку, поднес к яркому свету настольной лампы. Потом все вернул на прежние места.

Траккиа сказал:

— Правда, это еще ничего не доказывает. Связаться с Марселем?

Нойбауэр кивнул. Они вышли из номера.

Харлоу немного подал автомобиль, внимательно осматривая открывшийся участок пола, поднес фонарь. На одной из продольных планок заметил две параллельные линии, приблизительно дюймах в пятнадцати друг от друга. Харлоу протер место промасленной ветошью: это были вовсе не линии, а очень тонкие прорези. Головки двух штифтов, крепивших планку, блестели как новенькие… Джонни воткнул в щель стамеску, часть планки поднялась с удивительной легкостью. Пошарил в глубине и, судя по всему, был удивлен размерами обнаруженной полости. Вынул руку, поднес пальцы к носу, но, кажется, не уловил никакого подозрительного запаха.

С момента отсутствия Харлоу в “Чессни” и до его возвращения минуло сорок пять минут. Просторный холл казался полупустым, хотя в нем болталось около сотни человек. Большинство, только что с официального приема, ждали ужина.

Первыми, кого увидел Харлоу, были Макелпайн и Даннет, занимавшие отдельный столик. Через два столика от них в полном одиночестве сидела Мэри. Перед ней стоял стакан с каким–то напитком и лежал открытый журнал. Она, конечно, ничего не читала, лицо и поза ее выражали какую–то холодную отчужденность. “Против кого она так ожесточилась? — подумал Харлоу. — Наверное, против меня”. Рори не было. “Наверно, опять что–то высматривает”.

Все трое заметили чемпиона. Макелпайн встал.

— Буду очень признателен, Алексис, если вы возьмете Мэри под свою опеку. Пойду в ресторан. Боюсь, что если останусь здесь…

— Хорошо, Джеймс. Понял вас.

В походке удалявшегося Макелпайна Харлоу прочел холодность и безразличие. Лицо гонщика внешне осталось непроницаемым, однако лишь внешне — отсутствие чувства сменилось некоторым смятением, когда он заметил, что Мэри направляется в его сторону. Сомнений не оставалось. Именно к нему относилась враждебность девушки. Она не скрывала, что ждала прихода Джонни. Милой улыбки любимицы завсегдатаев гоночных треков не было и в помине.

Харлоу внутренне весь собрался. Он уже наперед знал, что сейчас будет сказано ему тихим, но суровым голосом. И угадал.

— Ты нарочно появляешься перед всеми в таком виде? И в таком месте? Ты опять этим занимаешься?

Харлоу нахмурился.

— Отлично! Продолжай в том же духе! Оскорбляй невинного человека. Ты передо мной… то есть я перед тобой… в долгу.

— Просто противно смотреть! Трезвые люди не падают лицом в грязь на улице! Ты только посмотри на себя!

Харлоу огляделся.

— Ого! Ну что ж, приятных сновидений, нежная Мэри.

Он поднялся было по лестнице ступенек на пять, но вдруг резко остановился. Навстречу спускался Даннет. Какое–то мгновение они смотрели друг на друга с неподвижными лицами, потом Харлоу заговорил. Голос его звучал ровно и спокойно.

— Пошли!

— “Коронадо”?

— Да.

— Ну что ж, идем…

Глава 6

Харлоу допил свой утренний кофе и подошел к окну. Теперь у него вошло в привычку завтракать в одиночестве в спальне. Знаменитых осенних рассветов Италии пока что не было и в помине. Над землей нависли тяжелые тучи, сама же земля оставалась сухой. Видимость — превосходная. Идеальная погода для автогонок.

Джонни прошел в ванную, распахнул окно, снял крышку с бачка. Вынув оттуда бутылку с виски, открыл кран и вылил половину содержимого в раковину. Потом спрятал бутылку обратно, обрызгал комнату аэрозольным освежителем воздуха.

На трек ехал один, место пассажира в красном “феррари” теперь редко бывало занято. Там уже находились Джекобсон с двумя его механиками и Даннет.

Коротко поздоровавшись, уже в шлеме и комбинезоне, сел за руль нового “коронадо”.

Джекобсон удостоил коллегу своим обычным хмурым взглядом.

— Надеюсь, вы покажете сегодня хорошее тренировочное время, Джонни.

— А я — то думал, у меня и вчера дела шли неплохо. Во всяком случае, постараюсь. — Приготовившись к старту, Харлоу взглянул на Даннета. — А где же сегодня наш добрый хозяин? Не припомню случая, когда бы он пропустил тренировку.

— В отеле. Дела!

Макелпайн действительно был очень занят. И дело, которое поглощало его в данную минуту, уже почти превратилось в привычку. Босс исследовал уровень содержимого в бутылке из запасов Харлоу.

Не успел шеф войти в ванную, как сразу же понял, что осмотр бутылки в бачке будет всего лишь простой формальностью. Распахнутое окно и благоухающий дезодорантом воздух делали это занятие совершенно излишним. Но, несмотря ни на что, он приступил к поискам.

Лицо босса потемнело от гнева, когда он вытащил со дна бачка наполовину опустошенную посудину. Вернул ее на прежнее место, быстро вышел из номера, рысцой пересек вестибюль и, сев в свой “эстон”, рванул с места так, словно был не на обычной дороге, а на гоночном треке.

Макелпайн прибыл на заправочный пункт “Коронадо” с бешено колотившимся сердцем, будто преодолел это расстояние бегом, на своих двоих. Повстречал Даннета, собиравшегося уже уходить. Все еще задыхаясь, Макелпайн спросил:

— Где этот мерзавец Харлоу?

Даннет с недоуменным видом покачал головой.

— Скажите, где этот пьяный забулдыга? — Макелпайн почти перешел на крик. — Его ни в коем случае нельзя выпускать на трек!

— Масса гонщиков с удовольствием поддержала бы вас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что “пьяный забулдыга” перекрыл рекордное время на две и одну десятую секунды. — Даннет все еще озадаченно качал головой. — Кто бы мог поверить!

— На две и одну десятую? На две и одну десятую? Не может быть! На целых две секунды! Не может быть!

— Спросите у хронометристов. Они зафиксировали это время дважды.

— О, Боже мой!

— Вы как будто недовольны, Джеймс?

— Недоволен?! Я просто в ужасе!.. Ну, конечно, конечно! Он все еще лучший гонщик мира, но в решающий момент у него сдают нервы. Правда, в сегодняшнем рекорде виновато вовсе не его искусство. Просто пьяная храбрость! Одна только, черт возьми, самоубийственная пьяная храбрость!

— Я вас не понимаю.

— Он влил в себя полбутылки, Алексис!

Даннет удивленно уставился. Видимо, не знал, что сказать. Наконец, произнес:

— Не верю. Не верю! Может быть, он и гнал машину как дьявол, но вел ее как Бог… Полбутылки виски! Да он наверняка бы разбился, если бы выпил столько.

— Хорошо еще, что на треке никого не было. А то, пожалуй, опять бы угробил кого–то.

— Да… Но целых полбутылки!

— Хотите пойти взглянуть в бачок его ванной!

— Нет, нет, что вы! Разве я когда–нибудь сомневался в ваших словах? Ничего все же не понимаю…

— И я. Я тоже ничего не понимаю… Ну, а где же сейчас наш чемпион?

— Уехал. Сказал, что с него на сегодня хватит. Сказал также, что завтра займет внутреннюю дорожку, и чтобы никто не смел на нее претендовать. Что–то он высокомерен сегодня, наш Джонни…

— Гм! Он никогда не говорил ничего подобного! Нет, Алексис, это не высокомерие! Это чистой воды эйфория, будь она неладна. Парение в облаках. Вот что! О, Боже всемогущий! Еще одна беда на мою голову.

— Да, еще одна беда, Джеймс.

Если бы Макелпайну случилось в ту субботу попасть днем на одну из невзрачных улиц Монцы, он смог бы убедиться, что его проблемы вдвойне или даже втройне усложнились.

С противоположных сторон узкой улочки смотрели друг на друга два захудалых невзрачных кафе. Объединяло их многое: полинявшие фасады с которых клочьями слезала краска, обвисшие камышовые шторы на окнах, столики под блеклой клеенкой, голые казенные, удивительно не способствующие хорошему аппетиту, интерьеры. По обычаю, кафе подобного типа были разгорожены кабинками, открытыми в сторону улицы.

В одной из таких кабинок, поодаль от окна, на затененной стороне улицы сидели Нойбауэр и Траккиа. Перед ними стояли наполненные, но нетронутые стаканы. Ни тот, ни другой не прикасался к напитку, поглощенные совершенно другим. Интерес обоих всецело сосредоточился на втором кафе, где у самого окна на виду сидели в такой же кабинке Харлоу и Даннет. В руках они держали стаканы и, по всей вероятности, беседовали о чем–то серьезном.

— Ну и что толку? — сказал Нойбауэр. — Ну, выследили мы их. И что? Ты разве умеешь читать по губам?

— Посмотрим, что будет дальше. О Боже. Вилли, как бы мне хотелось уметь читать по губам! И с чего бы эти двое вдруг так подружились? Ведь за последнее время они почти не разговаривали. И почему их принесла аж сюда, чтобы о чем–то поговорить? Наверняка Харлоу задумал что–то. У меня до сих пор ломит шею в затылке. Едва натянул сегодня этот проклятый шлем. А если они действительно снюхались, значит, задумали что–то особенное. Только Даннет всего–навсего журналист. А что могут задумать журналист и бывший гонщик?

— Бывший? А ты сегодня видел его время?

— Все равно бывший. Завтра он сломается, как сломался на последних четырех гонках.

— Да, тут есть и еще одна странность… Почему ему так везет на тренировках и не везет на самих гонках?

— Ничего странного. Всем известно, что Харлоу почти алкоголик. Я сказал бы даже, алкоголик безо всяких “почти”. Ну. несколько кругов он еще может осилить. Три, пять. Но восемнадцать, на гонках Гран—При! Разве алкоголик выдержит такое напряжение? Непременно загнется. — Траккиа отвел взгляд от кафе и с угрюмым видом отхлебнул из своего стакана. — О, Господи, чего бы я не дал, чтобы сидеть с этой парочкой рядом! Внезапно он локтем толкнул Нойбауэра.

— А может быть, этого и не нужно? Может; уже нашлась пара ушей, которые услышат все, что нам нужно? Посмотри–ка!

Нойбауэр глянул в ту сторону, куда показывал Траккиа. В соседнюю кабинку, рядом с той, где сидели Харлоу и Даннет, явно стараясь быть незамеченным, пробирался Рори Макелпайн. В руке стакан с чем–то темным. Выбрал место таким образом, чтобы оказаться спиной к Харлоу. Между ними был всего–навсего какой–нибудь фут с небольшим. Сел. Неестественно выпрямившись, почти прижавшись спиной и затылком к перегородке. Он явно прислушивался к разговору. Нужно было отдать парню должное, он несомненно обладал редким талантом наблюдать и следить, оставаясь при этом вне подозрений.

Нойбауэр спросил:

— Как ты думаешь, что он затеял, этот Макелпайн?

— Сейчас? Здесь? — Траккиа развел руками. — Все, что угодно. В одном можешь быть уверен: старается не ради благополучия Харлоу. Думаю, мальчишка собирает компромат на чемпиона. Просто дьявол, а не парень. А как он ненавидит Харлоу! Признаться, я не хотел бы попасть к такому в немилость.

— Значит, у нас есть союзник? Не так ли, Никки?

— А почему бы и нет? Давай–ка подумаем, что ему сказать хорошенького. — Он внимательно смотрел на противоположную сторону улицы. — Кажется, наш маленький Рори чем–то недоволен.

Никки был прав, лицо Рори выражало смешанное чувство досады, раздражения и озабоченности. Из–за высокой перегородки и сильного шума голосов многочисленных посетителей он мог улавливать из соседней кабины лишь обрывки фраз.

Как назло, Харлоу и Даннет говорили очень тихо. Перед ними стояли высокие стаканы, наполненные чем–то прозрачным, в каждом плавал кусочек льда и ломтик лимона. Даннет задумчиво рассматривал крошечную кассету, лежавшую у него на ладони. Потом бережно спрятал ее в карман.

— Фотография шифра? Вы уверены?

— Уверен. Возможно, даже смесь шифра с какими–нибудь иностранными словами. Трудно сказать, я не очень–то сведущ в подобных делах.

— Я тоже. Но зато мы знаем людей сведущих… И потом, о транспортировщике “Коронадо”. В этом вы тоже уверены?

— Несомненно.

— Значит, мы согревали на своей груди змею? Кажется, так говорят в подобных случаях?

— Несколько неожиданно, правда?

— А не замешан ли Генри в этом деле?

— Генри? — Харлоу отрицательно покачал головой. — Нет. Могу дать голову на отсечение.

— Даже учитывая то обстоятельство, что он, как водитель транспортировщика, участвует в каждой поездке?

— Учитывая даже это.

— И ему придется уйти?

— А что еще можно придумать?

— Так, так… Значит, Генри уходит. Временно. Хотя ни о чем и не знает. Вернется на свою прежнюю работу. Конечно, малый будет сильно обижен. Но что означает такая обида по сравнению с пожизненным пособием…

— А если он откажется?

— Придется устроить ему “похищение”, — деловито сказал Даннет. — Или убрать его как–нибудь иначе, разумеется, не причиняя вреда. Но я думаю, он согласится. У меня даже есть подписанный бланк медицинского освидетельствования.

— Значит, кто–то уже пренебрег врачебным этикетом?

— Пятьсот фунтов — и медицинское заключение о сердечной недостаточности у вас в кармане. От сияния монет врачебная щепетильность тает, как снежок в реке. Ведь у старика действительно не все в порядке с сердцем.

Они допили свои напитки, поднялись и вышли из кафе. Рори не торопился уходить, соблюдая нужный, с его точки зрения, интервал. Вскоре, однако, встал и он.

Нойбауэр и Траккиа также покинули свою кабину и уже через полминуты нагнали Рори. Увидев их, паренек удивился.

Траккиа доверительно сказал:

— Нам нужно поговорить с тобой, Рори. Ты тайны хранить умеешь?

Такое вступление сразу заинтриговало, но он был очень осторожен от природы и редко изменял себе.

— О каких тайнах идет речь?

— Не слишком ли ты подозрителен, Рори!

— Что за тайна у вас?

— Это касается Джонни Харлоу.

— Тогда другое дело. — Последней фразой Траккиа мгновенно завоевал доверие юного сыщика. — Конечно, я умею хранить тайны.

— Только имей в виду! Никому ни слова! Даже намеком. Ни единому человеку! Ни слова! Иначе все полетит к черту. Усек? — спросил Нойбауэр.

— Понятно.

— Ты слышал об АГГП?

— А то нет! Ассоциация гонщиков Гран—При!

— Точно! Так вот, АГГП решила ради нашей безопасности — гонщиков и зрителей — исключить Харлоу из своих рядов. Мы хотим, чтобы его сняли со всех треков Европы. Ты знаешь, что он пристрастился к спиртному?

— Кто же не знает об этом?

— Он много пьет и стал самым опасным гонщиком в Европе. — Голос Нойбауэра звучал тихо, вкрадчиво и очень убедительно. — Треть водителей так запугана, что боится очутиться на трассе рядом с ним. Никто ведь не хочет оказаться вторым Джету.

— Вы считаете… что он…

— Был тогда пьян в стельку. Именно по этой причине и погиб хороший человек. Только потому, что чемпион хватил лишку. Ведь такое поведение на треке равносильно преднамеренному убийству.

— Совершенно согласен с вами. Никакой разницы нет!

— Вот почему АГГП обратилась к Вилли и ко мне с просьбой собрать факты, подтверждающие, что Харлоу систематически пьет. Понимаешь? — спросил Траккиа. — Тем более, что предстоят большие гонки. Хочешь нам помочь?

— И вы еще спрашиваете?!

— Знаем, знаем, что хочешь. — Нойбауэр положил руку на плечо парня (жест, выражающий одновременно и сочувствие, и понимание). — Мы ведь тоже переживаем за Мэри… Вот ты только что видел Харлоу и Даннета в кафе. Харлоу пил?

— Да я их, собственно, и не видел. Сидел в соседней кабине. Но слышал, что мистер Даннет говорил что–то насчет джина, и видел, как официант понес им два высоких бокала, правда, похоже, что с водой…

— С водой!.. — Траккиа скорбно покачал головой. — Уверен, там было нечто совсем другое. Правда, сомнительно, чтобы Даннет… А впрочем, кто его знает? Они что–нибудь говорили о выпивке?

— Мистер Даннет? Он тоже не совсем того?..

Траккиа ответил уклончиво, хорошо зная, что это лучший способ возбудить интерес:

— Не знаю насчет мистера Даннета… Во всяком случае, он раньше не злоупотреблял.

— Они говорили очень тихо. Единственное, что я слышал, касалось замены кассеты. В кинокамере, кажется. И еще насчет того, что Харлоу что–то передал Даннету. Я не очень понял.

— Это вряд ли нас касается, — заметил Траккиа. — Но все остальное — да. Смотри в оба и впредь держи ушки востро.

Рори кивнул, тщательно скрывая новоприобретенное чувство собственной значимости. Они расстались.

Нойбауэр и Траккиа посмотрели друг на друга глазами, в которых кипела ярость. Сквозь стиснутые зубы Траккиа процедил:

— Хитер, однако, наш чемпион… Теперь мы у него на кассете. А та, которую мы уничтожили, была просто фальшивкой. Фальшивкой!

Вечером того же дня Даннет и Генри сидели, уединившись, в дальнем углу холла “Чессни”. Даннет, как всегда, держался несколько замкнуто. Генри выглядел заметно растерянным, хотя, вне всякого сомнения, его острый от природы ум старался оценить данную ситуацию и приспособиться к назревающей новой. Сейчас Генри прилагал усилия к тому, чтобы обрести, пускай внешне, невозмутимость и простодушие.

— Однако, — сказал он, — здорово же вы умеете сложить все в одну строку, мистер Даннет! — Тон почтительного восхищения перед высшим интеллектом был найден и выражен в совершенстве. Но на журналиста это абсолютно не подействовало. Ясное дело, Генри удивился.

— Если вы хотите сказать, что я выразил свои мысли сжато и ясно, Генри, то вы правы. Я действительно, можно сказать, уложил все в одну строку. Так, да или нет?

— О, Господи, мистер Даннет! Вы и подумать человеку не даете.

Журналист нетерпеливо продолжал:

— О чем же тут думать? Просто скажите: “да” или “нет”. Соглашайтесь или отказывайтесь.

Генри не хотелось сразу выкладывать свои козыри.

— А если я откажусь?

— Вот когда вы откажетесь, тогда и поговорим, что будет.

Такой ответ Даннета явно обеспокоил Генри.

— Не нравится мне этот разговор, мистер Даннет. Как–то не так он звучит.

— Как же он звучит на ваш слух, Генри?


Частный детектив. Выпуск 5

— Ведь вы, надеюсь, не собираетесь меня шантажировать или угрожать?

У Даннета был вид человека, предупредившего, что считает до трех.

— Извините за выражение, Генри, но вы… вы просто несете чушь. Как можно шантажировать человека, который живет такой чистой и безупречной жизнью? Ведь вся ваша жизнь чиста и безупречна, не так ли? И потом, почему, скажите на милость, я стал бы вам угрожать? — Он выдержал долгую паузу. — Так “да” или “нет”?

Генри покорно вздохнул.

— Да! И будь все проклято! Мне терять нечего. За пять тысяч фунтов и работу в нашем марсельском гараже я продал бы в рабство и свою родную бабушку, упокой, Господи, ее душу!

— Это было бы излишне. Только абсолютное молчание — ничего больше. Вот вам справка от местного врача. Он удостоверяет, что вы страдаете сердечной недостаточностью и больше не сможете выполнять тяжелую работу. Ну, скажем, водить транспортировщик.

— Последнее время я действительно не в форме — это факт!

Даннет позволил себе чуть заметно улыбнуться.

— Так я и думал.

— А мистер Макелпайн знает уже?

— Узнает, когда вы ему скажете.

— И он не станет возражать?

— Вы имеете в виду, примирится ли он с вашим заявлением? Могу сказать — да, примирится. У него просто не будет иного выхода.

— Могу я узнать, зачем все это?

— Нет. Вам заплатят пять тысяч фунтов как раз за то, чтобы обойтись без вопросов. Как и без болтовни. Напрочь.

— Ну и странный же вы журналист, мистер Даннет!

— Очень странный.

— Мне говорили, что когда–то вы работали бухгалтером в этом… ну, как там оно называется… В Сити! Почему вы оттуда ушли?

— Здоровьице не позволяло там оставаться, Генри. Эмфизема. Есть такая легочная болезнь…

— Что–нибудь вроде сердечной недостаточности?

— В наш век страстей и стрессов, Генри, завидное здоровье — это благо, дарованное очень немногим. А теперь вам лучше отправиться на встречу с мистером Макелпайном.

Генри ушел. Даннет набросал короткую записку, надписал адрес на плотном светло–коричневом конверте, пометил в верхнем левом углу “Важное и срочное”, спрятал записку и микрофильм в конверт и в свою очередь удалился.

Выходя в коридор, он не обратил внимания, что соседняя дверь слегка приоткрыта, а следовательно, не заметил, как чей–то глаз следит за ним в узкую щель.

Это был Траккиа. Через некоторое время Никки с балкона помахал кому–то рукой, подавая сигнал. Вдали, на значительном расстоянии от отеля, смутно угадываемая человеческая фигура ответила тем же.

Траккиа сбежал вниз по лестнице к поджидавшему Нойбауэру. Они направились в бар. Заказали безалкогольное. Их заметили и закивали по меньшей мере человек двадцать, публика знала обоих едва ли не так же хорошо, как самого Харлоу. Но Траккиа не был бы Траккиа, если бы обеспечил себе алиби лишь наполовину.

— В пять часов мне должны позвонить из Милана, — сказал он бармену. — Который час на ваших?

— Ровно пять, мистер Траккиа.

— Передайте, пожалуйста, телефонистке, что я в баре.

Кратчайший путь на почту проходил через узкий переулок, застроенный служебными помещениями и гаражами. Переулок был пуст. Последнее обстоятельство Даннет приписал наступлению субботнего вечера. На всем протяжении улочки безлюдье нарушал только один человек, возившийся с мотором автомобиля перед распахнутым гаражом. На голове у него был темно–синий флотский берет, надвинутый до самых глаз, скорее на французский, чем на итальянский манер, а лицо столь основательно перепачкано смазкой, что разглядеть его было практически невозможно.

Даннет невольно подумал, что” команде “Коронадо” такого механика не потерпели бы и пяти секунд. Но одно дело — приводить в порядок “коронадо”, и совсем другое — ремонтировать обшарпанный “фиат–шестьсот”.

Не успел Даннет поравняться с машиной, как горе–механик резко выпрямился. Даннет вежливо посторонился в намерении обойти его, но в тот же миг механик, упершись одной ногой в борт автомобиля, обрушил на Даннета всю тяжесть своего тела. Теряя равновесие и уже падая, журналист влетел в открытую дверь гаража. Его неожиданный полет был внезапно и успешно ускорен двумя дюжими огромными фигурами, лица которых скрывались под натянутыми на головы чулками. В следующее мгновение двери гаража захлопнулись.

Рори был поглощен чтением черного юмора в журнале, Траккиа и Нойбауэр сидели у стойки бара. И тут в холле появился Даннет. Это событие тотчас же привлекло всеобщее внимание. Да и как иначе. Журналист не вошел, а ввалился, волоча ноги как пьяный, и непременно бы упал, если бы не два полицейских, которые поддерживали его под руки. Изо рта и разбитого носа Даннета хлестала кровь, правый глаз почти заплыл, на лбу зиял страшный порез, — все лицо просто обезображено.

Траккиа, Нойбауэр и дежурный администратор одновременно бросились к нему.

— Царь небесный! Да что же такое с вами приключилось, мистер Даннет? — всплеснул руками Траккиа.

Тот попытался улыбнуться, но вышла жутковатая гримаса. Едва выдавил из себя:

— Кажется, на меня напали…

— Но кто?.. Где?.. Почему?.. Почему, мистер Даннет?

Полицейский предостерегающе поднял руку и обратился к администратору:

— Пожалуйста, поскорее доктора!

— Одну минуту! У нас в отеле сейчас семь врачей. — Девушка–дежурная повернулась к Никки. — Вы знаете, как пройти в номер мистера Даннета? Если бы вы и мистер Нойбауэр были так добры проводить офицеров…

— Не нужно. Мистер Нойбауэр и я.. Мы сами доставим его в номер.

Один из полицейских сказал:

— Извините, но нам тоже придется подняться. Чтобы снять показания…

Он запнулся, наткнувшись на угрожающий взгляд Траккиа

— Оставьте номер полицейского участка у этой молодой леди. Вас вызовут, как только врач разрешит мистеру Даннету разговаривать Но не раньше. А сейчас он немедленно должен лечь в постель. Вы поняли?

Они поняли, кивнули и удалились без лишних слов.

Траккиа и Нойбауэр, в сопровождении Рори, которого происшествие столь же озадачило, сколь и возмутило, доставили журналиста в номер и принялись укладывать потерпевшего в постель. Появился врач. Это был молодой, весьма компетентный итальянец. Чрезвычайно вежливо он попросил посторонних покинуть комнату.

В коридоре Рори спросил:

— Кому это понадобилось так отделать мистера Даннета?

— Кто его знает… — ответил Траккиа. — Есть люди, готовые на все, лишь бы не заниматься честным трудом. — Он метнул на Нойбауэра взгляд, явно рассчитывая, что Рори его заметит. — На свете масса негодяев, Рори. И дело полиции — ловить их.

— Значит, вам все равно?..

— Мы гонщики, мой мальчик, — оказал Нойбауэр, — а не сыщики.

— Я не мальчик! Мне скоро семнадцать. И я не дурак! — Рори овладел собой и, подавив вспышку гнева, пытливо посмотрел на взрослых. — Все это очень подозрительно. Происходит что–то нечистое. Держу пари, что здесь каким–то образом замешан Харлоу!

— Харлоу? — Траккиа поднял бровь, как будто слова парня показались ему забавными, что весьма не понравилось Рори. — Брось, Рори! Ты сам подслушал разговор Харлоу и Даннета во время их дружеской беседы.

— В том–то и дело, что я не подслушал их разговор! Я только слышал их голоса, а не о чем говорилось. Говорить же они могли о чем угодно. Может быть… Харлоу угрожая Даннету… — Рори на мгновение умолк, оценивая внезапно возникшее интригующее предположение, которое в следующее мгновение уже превратилось в уверенность. — Конечно! Харлоу угрожал Даннету, потому что Даннет выслеживал или шантажировал его

— Рори, — ласково произнес Траккиа, — право же, ты начитался комиксов. Даже если бы Даннет выслеживал и шантажировал Харлоу, какой смысл Джонни избивать репортера? Ведь он будет по–прежнему, как ты говоришь, выслеживать и шантажировать Боюсь, что–то тут не того, ты не додумал.

Рори сказал со значением:

— Что ж, я, возможно, еще соображу Даннет говорит, его избили в том узком переулке, что выходит на главную улицу. Знаете, что находится на другом конце переулка? Почтовое отделение! А что, если Даннет шел на почту отправить какие–нибудь свидетельства против Харлоу? Что, если он боялся оставлять их при себе? Вот Харлоу и помешал ему попасть на почту!

Нойбауэр взглянул на Траккиа и снова перевел взгляд на Рори. Уже без улыбки опросил:

— Какие доказательства, Рори?

— Откуда я знаю? — Парень не мог сдержать раздражение. — Я и так уже достаточно поломал голову. Может быть, теперь ваш черед поразмыслить?

— Может быть, если уж на то пошло. — Траккиа и Нойбауэр приняли глубокомысленный вид. — Кстати, тебе лучше помалкивать об этом, малыш. Надо помнить о том, что у нас нет ни малейших доказательств, а на свете существует такая штука, как закон о клевете.

— Я уже сказал вам, что не дурак! Кроме того, хотел бы я па вас посмотреть, когда б все узнали, что вы осмелились хоть пальцем тронуть самого Джонни Харлоу!

— Тоже верно, — ответил Траккиа. — Плохая молва на крыльях летит. Вот, кстати, и мистер Макелпайн.

На площадке лестницы действительно появился шеф. За два месяца он еще больше осунулся, постарел и выглядел угрюмым и гневным.

Он опросил:

— Это правда? Насчет Даннета.

— Боюсь, что да, — ответил Траккиа. — Кто–то здорово его отделал. Один или несколько негодяев.

— О, Боже мой! Но за что?

— Похоже, с цепью ограбления…

— Ограбления?! Среди бела дня? Поистине цивилизация дает сладкие плоды! И когда же это случилось?

— Да не более десяти минут назад. Когда он уходил, мы с Вилли сидели в баре. Было ровно пять. Я как раз справился о времени у бармена, так как ждал телефонного звонка. Когда Даннет вернулся, мы находились там же, и я заметил время по своим часам, подумав, что это, возможно, поможет полиции. Было двенадцать минут шестого.

— Где же он сейчас?

— У себя в номере.

— Почему же вы втроем…

— Там врач. Он выставил нас.

— Ну, меня–то не выставит, — сказал Макелпайн уверенным тоном.

Он оказался прав. Минут пять спустя в коридоре появился итальянец, а еще через пять минут из номера вышел сам босс. Глаза его метали молнии и в то же время выражали глубокое беспокойство. Он направился прямо к себе.

Траккиа, Нойбауэр и Рори сидели за столиком у стены, когда появился Харлоу. Если он их и видел, то не обратил никакого внимания, прошел через холл прямо к лестнице. Два или три раза нехотя улыбнулся в ответ на робкие приветствия и почтительные улыбки.

— Согласитесь, что нашего Джонни не очень–то волнуют вопросы жизни, — заметил Нойбауэр.

— Держу пари, ему на все наплевать, — сказал Рори. Его нельзя было обвинить в злословии, ибо он еще не владел этим скверным искусством. — Держу пари, что и вопросы смерти нашего чемпиона не очень–то волнуют. Даже если бы речь шла о его родной бабушке, он бы…

— Рори! — Траккиа предостерегающе поднял руку. — Не давай слишком много воли своему воображению. Ассоциация гонщиков Гран—При — весьма солидное учреждение. У нас, как говорится, хорошее общественное лицо, и мы не собираемся его портить. Конечно, мы рады, что ты на нашей стороне, но несдержанность может только навредить всем, кто имеет к делу хоть какое–то отношение.

Рори встрепенулся, затем встал и с напыщенным видом исчез.

Нойбауэр заметил с грустью:

— Боюсь, Никки, что эту молодую и горячую голову весьма скоро ожидают не самые приятные минуты в жизни.

— Ему не повредит, — ответил Траккиа. — Да и нам с тобой — тоже.

Пророчеству Нойбауэра суждено было сбыться удивительно скоро.

Харлоу закрыл дверь и устремил взор на неподвижно распластавшуюся фигуру Даннета, лицо которого, несмотря на добросовестность и опытность врача, выглядело так, будто репортер всего несколько минут назад стал жертвой грандиозной автомобильной катастрофы, избежав смерти только благодаря чуду. Говоря по совести, разглядеть лицо не представлялось возможным. Оно было почти сплошь залеплено пластырем, под которым скрывались ссадины и кровоподтеки. Торчал только нос да отливавший всеми цветами радуги огромный синяк под заплывшим глазом. О недавних превратностях судьбы красноречиво говорили также швы на лбу и верхней губе.

Харлоу сочувственно пощелкал языком, бесшумно вернулся к двери. Рывком распахнул ее. В номер буквально упал Рори, растянувшись во весь рост на великолепном мраморном полу.

Не говоря ни слова, Харлоу запустит пальцы в черные курчавые волосы мальчишки и, подняв, поставил на ноги. Рори издал пронзительный, из глубины души крик. Все так же молча. Харлоу, точно клещами, схватил парня за ухо и провел по коридору к номеру Макелпайна. По лицу Рори текли слезы — от жгучей обиды и боли.

Лежавший уже в кровати босс приподнялся на локте. Лицо его вспыхнуло от ярости при виде столь жестокого обращения с собственным сыном.

Гонщик сказал:

— Я знаю, что сейчас не очень–то пользуюсь благосклонностью членов команды “Коронадо”. Знаю также, что это ваш сын. Но если я еще хоть раз увижу, как этот юный бродяга шпионит, подслушивая за дверью, я как следует его проучу.

Макелпайн растерялся.

— Не верю. Не могу поверить… — Голос его звучал предельно неубедительно.

— Мне безразлично, верите вы или нет. — Гнев Харлоу вроде бы миновал. — Но Даннету вы, конечно, поверите. Пойдемте спросите! Я находился у него в номере и открыл дверь слишком внезапно для нашего юного друга. Он так истово налегал на филенки, что даже грохнулся на четвереньки. Я помог ему встать, ухватив’ за шевелюру. По этой причине и слезы.

Макелпайн взглянул на сына отнюдь не отеческим взглядом.

— Это правда?

Рори вытер глаза рукавом и, с угрюмой сосредоточенностью уставившись на носки своих ботинок, благоразумно молчал.

— Предоставьте его мне, Джонни… — Макелпайн не то чтобы очень рассердился или расстроился, казалось, он просто очень устал. — Прошу прощения, я вовсе не сомневался, что вы сказали правду.

Харлоу вернулся к Даннету. Запер за собой дверь. Репортер молча следил за ним. Джонни тщательно обыскал всю комнату. Явно неудовлетворенный результатом, зашел в ванную, пустил сильную струю воды из крана и душа. В устроенном шуме самый чувствительный микрофон не способен уловить звуки человеческой речи.

Даже не сказав “с вашего разрешения”, обшарил все карманы в одежде, бывшей на Даннете в момент нападения. Водворив содержимое обратно, взглянул на приятеля, на его разорванную рубашку, на светлую полоску, оставленную на загорелом запястье ремешком от часов.

— Вам не приходило в голову, Алексис, что некоторые ваши действия кое–кому поперек горла, и эти люди попытаются отбить у вас охоту продолжать в том же духе? — спросил он.

— Интересно… чертовски интересно. — Голос Даннета, увы, звучал так глухо и так невнятно, что предосторожности насчет микрофона были, пожалуй, излишни. — Почему, в таком случае, они не попытались отбить у меня эту охоту насовсем?

— Только идиот убивает без надобности. А ведь мы с вами замахнулись не на идиотов. Впрочем, в какой–то момент… Короче говоря, кто знает! Ну, да ладно. Забрали все: бумажник, мелочь, часы, запонки, даже полдюжины ваших авторучек, ключи от машины. Словно действовали по списку. Согласны?

— Черт с ним, со всем этим! — Даннет сплюнул кровь в кусочек ваты. — Самое скверное, что пропала кассета…

Харлоу замялся, как бы смутившись.

— Ну и пусть себе пропадает, Алексис…

Единственным живым местом на лице Даннета был отекший правый глаз — именно его после минутного замешательства и обратил разгневанный журналист на гонщика.

— Что вы хотите этим сказать, черт бы вас побрал?!

Харлоу с отсутствующим видом смотрел куда–то в пространство.

— По совести, Алексис, я действительно чуток виноват перед вами, но кассета, из–за которой вы сокрушаетесь, цела и невредима. Она находится в сейфе отеля. Та же, которую забрали ваши “друзья”, не содержала ничего компрометирующего.

Пораженный этим сообщением, Даннет попытался было приподняться, но Харлоу мягко, хотя и решительно, заставил его снова опуститься на подушку.

— Не надо только волноваться, Алексис. Подумайте о здоровье. Поймите, у меня не было другого выхода. За мной следили, пришлось выкручиваться. Иначе бы несдобровать. Но, видит Бог, я не мог даже предположить, что они так поступят с вами. — Он помолчал и добавил: — Но я все–таки вывернулся…

— Не слишком ли самоуверенно? — Даннет произнес это вполне уже мирно, хотя глаз его продолжал сверкать.

— Не слишком. Представьте, Алексис: они проявляют пленку и обнаруживают микрофотографии — почти сто штук. И все это снимки газотурбинного двигателя. Конечно же, “друзья” решат, что я такой же, как и они, преступник, но только по части промышленного шпионажа. Следовательно, не соперник. Думаю, ребята оставят нас в покое.

— Ну и хитер, стервец! Закрутить такое?!

— Иногда надо, — ответил Харлоу, направляясь к двери. Уже открыл ее и опять обернулся к Даннету. — Тем паче, коль все это за чужой счет.

Глава 7

С утра на пункте обслуживания “Коронадо” весь взъерошенный Макелпайн и кое–как поднявшийся с постели Даннет вели приглушенный, но очень бурный спор. Оба были не на шутку встревожены. Босс и не пытался скрыть душившую его ярость.

— Но бутылка пуста! Понимаете? — говорил он. — Пуста до последней капли. Только что лично проверил… О, Господи! Да я просто не могу выпускать его на трассу. Он еще кого–нибудь угробит!

— Если снять его с соревнований, придется объяснять причину прессе. Событие сенсационное, разразится международный скандал. Причем, такого масштаба, какого спорт не видел лет десять. Не говоря уж о том, что, ко всему прочему, это убьет Джонни. С профессиональной точки зрения, разумеется…

— Пусть он даже погибнет как профессионал, зато не угробит никого другого!

Даннет сказал:

— Разрешите ему участвовать в первых двух заездах. Если выйдет в лидеры, оставите его в покое. Будучи лидером, он никого не сможет угробить. Если же не вырвется вперед, снимете с дистанции. А для прессы что–нибудь придумаем. Во всяком случае, не стоит забывать, что он отчебучил вчера после такой дозы спиртного.

— Вчера ему просто повезло, а сегодня…

— А сегодня слишком поздно что–либо менять.

— Да, сегодня и впрямь слишком поздно…

Первым гонщиком, оторвавшимся от Никки Траккиа, был Харлоу на своем светло–зеленом “коронадо”. Макелпайн без особой радости в голосе сказал, обращаясь к Даннету:

— Одна ласточка весны не делает…

Во время восьмого заезда, а может, чуть раньше, босс начал уже сомневаться в своих орнитологических познаниях. Вид у него был слегка ошеломленный. Брови Даннета заметно поползли вверх. Выражение лица Джекобсона едва ли свидетельствовало о душевном подъеме, тогда как Рори, в тщетной попытке не подавать вида, буквально исходил злобой. Только Мэри открыто и щедро проявляла свои чувства. Лицо ее светилось.

— Еще только восьмой заезд, а у него уже три рекорда, — сказала она, словно не веря сама себе. — Три рекорда из восьми…

Но к концу девятого заезда настроение присутствовавших на пункте команды “Коронадо” резко изменилось. Джекобсон и Рори едва скрывали радостное волнение, Мэри с тревогой грызла свой карандаш. Макелпайн был мрачнее грозовой тучи, ко всему примешивалась еще и тревога.

— Опаздывает на сорок секунд, — произнес он. — Па сорок секунд! Все прошли, а его даже не видно… О, Боже ты мой! Да что же там стряслось?

— Может, обзвонить контрольные пункты? — предложил журналист.

Макелпайн кивнул. Даннет стал накручивать диск. Первые два звонка не дали никаких результатов. Даннет начал уже набирать третий контрольный пункт, когда на трассе возник “коронадо” Харлоу. Судя по звуку мотора, автомобиль находился в полном порядке, чего, однако, нельзя было сказать о самом Харлоу. Когда он выбрался из машины и снял очки, глаза его были тусклы и налиты кровью. С минуту он смотрел, будто сквозь пелену, а потом только развел руками.

— Очень сожалению. Пришлось остановиться. Двоится в глазах. Не видел дороги… Да и сейчас плохо вижу…

— Переодевайтесь! — Мрачный и резкий тон Макелпайна заставил всех вздрогнуть. — Я отвезу вас в больницу!

На миг растерявшись, Харлоу пожал плечами и пошел прочь.

Даннет спросил упавшим голосом:

— Надеюсь, вы повезете его не к нашему врачу?

— Я повезу его к моему другу. Он не только крупный специалист, но и вообще широко образованный медик. Мне нужен сущий пустяк — небольшая проверка. Ее результаты не сохранить в тайне, обратись я к нашему врачу.

Даннет спросил тихо, почти печально:

— Хотите проверить наличие алкоголя в крови?

— Вот именно! Всего–то один анализ…

— И на этом закончится путь суперзвезды гонок Гран—При?

— Да, на этом закончится!

Для человека, имевшего все основания полагать, что сто карьера профессионала закончена, Харлоу, сидевший в больничном коридоре, выглядел слишком спокойным и невозмутимым. Даже покуривал сигарету. Задумчивым взором поглядывая на дверь в дальнем конце коридора.

За этой дверью, всем своим видом демонстрируя недоверие и замешательство, Макелпайн разговаривал с врачом, доброжелательным пожилым бородачом за столом напротив.

— Не может быть! — сказал Макелпайн. — Не может этого быть! Исключено!

— Исключено или нет — я только констатирую факт. Мой опытнейший коллега проверил дважды. Алкоголя в крови не больше, чем у человека, который всю жизнь был заядлым трезвенником.

Макелпайн покачал головой.

— Не может этого быть. Послушайте, профессор, у меня есть доказательства.

— Для нас, врачей, нет ничего невозможного. Скорость усвоения алкоголя у различных людей разная. Вы даже не поверите мне, если я скажу, насколько она различна. И у такого молодого и явно здорового парня, как ваш друг…

— Но глаза!.. Вы видели его глаза? Мутные, налитые кровью…

— Ну, на это могло быть полдюжины различных причин…

— А расстройство зрения?

— Глаза у него нормальные. Насколько хорошо он видит, сказать пока трудно. Иногда глаза сами по себе совершенно здоровы, но поврежден зрительный нерв. — Доктор поднялся. — Я бы сделал целую серию проб. Но, к сожалению, не могу, ждут в операционной. Может быть, молодой человек зайдет сюда вечером, часиков в семь?

Макелпайн кивнул — обязательно зайдет, поблагодарил врача и вышел. Подойдя к Харлоу, взглянул на сигарету, которую тот держал в руке, — ни малейшего намека на дрожь. Оба молча вышли из больницы, сели в машину шефа и поехали обратно по дороге в Монцу.

Харлоу первый нарушил тягостную паузу:

— Не считаете ли, — начал он кротким голосом, — что мне, как лицу заинтересованному, полагалось бы знать, что сказал врач?

— Пока ничего, — отрывисто бросил Макелпайн. — Хочет провести серию проб. Первая — сегодня вечером, в семь часов.

— Думаю, вряд ли это нужно, — все тем же голосом возразил Джонни.

Макелпайн вопросительно посмотрел на него.

— Как это понимать?

— В полумиле отсюда небольшая закусочная. Остановите, пожалуйста, там. Нам нужно кое о чем поговорить…

В семь вечера (то есть когда Харлоу должен был находиться в больнице) Даннет сидел в номере у Макелпайна. Оба выглядели, как на похоронах.

Даннет сокрушался:

— О, Боже мой, Джеймс! Неужели он вам так и сказал?

— Именно так и сказал… Нечего, мол, играть в прятки. Нервы сдали, карьера окончена… Один Бог знает, сколько мужества понадобилось парню, чтобы сообщить все это.

— А как насчет виски?

Макелпайн отхлебнул из своего бокала.

— А насчет виски… Говорит, что терпеть не может это чертово зелье и благодарен, что есть причина никогда не дотрагиваться до него.

Теперь настала очередь Даннета приложиться к своему бокалу.

— И что же теперь с ним будет, с нашим бедолагой? Только не подумайте, Джеймс, я прекрасно понимаю, чего это вам стоит. Вы теряете лучшего гонщика… Но сейчас меня больше беспокоит Джонни.

— Меня тоже. Но что делать? Что делать?!

А человек, послуживший причиной всех этих переживаний, проявлял удивительную невозмутимость. Если учесть, что команда из–за него потерпела сокрушительнейшее поражение в истории автогонок, то Джонни выглядел довольно бодро. Завязывая перед зеркалом галстук, он даже насвистывал, иногда умолкая и улыбаясь какой–то своей затаенной мысли. Наконец он надел куртку, спустился в холл, заказал в баре стакан оранджа и сел за ближайший столик.

Не успел отпить и глотка, как в холл вошла Мэри и уселась рядом. Обеими руками она крепко сжала руку парня.

— Джонни! — прошептала она. — О, Джонни!

Харлоу печально взглянул на девушку.

Она продолжала:

— Папа мне только что все сказал… Что теперь нам делать Джонни?

— Нам?

Она помолчала, испытующе глядя на Харлоу, потом отвела взгляд.

— В один день потерять двух лучших друзей…

Глаза ее были сухи, но голос дрожал.

— Двух лучших друзей? Кого ты имеешь в виду?

— Я думала, что ты знаешь… У Генри неважно с сердцем. Он вынужден бросить работу.

— Генри? О, Боже! — Харлоу сжал ее руки. — Бедный старина Генри! Что же с ним теперь будет?

— Насчет его судьбы можно не беспокоиться! Папа устраивает его у себя в Марселе.

— Ну, в таком случае, это, пожалуй, к лучшему. Генри уже тяжеловато справляться с такой нагрузкой, какую приходится нести здесь.

Несколько секунд Харлоу сидел погруженный в глубокую задумчивость, потом сказал:

— Знаешь, Мэри, я ведь тебя люблю. Ты должна знать. Но… Минутку! Сейчас вернусь.

Харлоу поднялся к боссу. Там оказался и Даннет, у которого был такой вид, будто величайших усилий ему стоило не разразиться гневом. Макелпайн выглядел сильно расстроенным. Он то и дело тряс головой.

— Нет, нет и нет! Ни за что! Ни при каких обстоятельствах! Таких вещей не делают! Сегодня он бьет рекорды, а завтра тащит по тем же дорогам транспортировщик? Допустить такое — значит стать посмешищем в глазах всей Европы!

— Возможно, вы правы. — Голос Харлоу прозвучал без тени горечи. — Только неужели вы считаете меньшим позором, если бы люди узнали о действительной причине моего ухода, мистер Макелпайн?

— “Мистер Макелпайн! Мистер Макелпайн!” — обиделся тот. — Я по–прежнему для вас Джеймс, мой мальчик. И всегда был Джеймсом.

— Но больше не будете, сэр. Можно объяснить мой уход расстройством зрения. Сказать, что я остался при вас как специалист–консультант. Это же вполне естественно. Кроме того, как вы действительно обойдетесь без водителя?

Шеф медленно покачал головой, давая понять, что решение окончательно.

— Джонни Харлоу никогда не будет шофером ни одного из моих транспортировщиков. И точка!

С этими словами Макелпайн накрыл лицо руками. Харлоу взглянул на Даннета, тот резким движением указал ему на дверь. Харлоу кивнул и вышел.

После нескольких секунд томительного молчания журналист сказал бесстрастным голосом, тщательно подбирая слова:

— Вы и на мне поставили точку. Ну что ж, прощайте, Джеймс. Общаться с вами мне всегда было в радость. Всегда, кроме этих последних минут…

Макелпайн отнял руки от лица, медленно поднял голову, с удивлением уставился на Даннета.

— Что это значит, Алексис? Я вас не понял.

— Что же тут непонятного? Мне вовсе не по здоровью расстраиваться при одной мысли о том, что вы наделали. Ведь для этого мальчика автотранспорт — вся жизнь. Это то, что он умеет и знает. А теперь в целом мире ему нету места. И еще я хотел бы напомнить вам, Джеймс Макелпайн, что за четыре коротких года “коронадо” из никому не ведомой рядовой машины превратился в прославленный гоночный автомобиль, в чемпиона Гран—При. И благодаря чему? Благодаря только несравненному таланту парня, которому вы только что указали на дверь. Не вы, Джеймс, отнюдь не вы, а именно Джонни Харлоу создал “коронадо”. Но как же, скажите на милость, допустить, чтобы ваше имя связали с провалом. И Джонни стал вам больше не нужен. Вы выбросили его. как изношенную вещь. Надеюсь, сегодня вы будете спать спокойно, мистер Макелпайн! Еще бы! У вас есть все основания гордиться собой!1

Даннет повернулся, намереваясь уйти. Чуть ли не со слезами на глазах Макелпайн тихо произнес:

— Алексис!..

Даннет оглянулся.

Макелпайн сказал:

— Если вы когда–нибудь еще заговорите со мной в подобном тоне, я сверну вам шею. Я устал, смертельно устал. Хочу немного вздремнуть до обеда. Ступайте и скажите этому парню, — дьявол его бери! — что он может занимать любую должность в команде “Коронадо”, вплоть до моей, если ему угодно!

— Я сознаю, что был чертовски груб с вами, — сказал Даннет. — Примите мои извинения… И огромное вам спасибо, Джеймс!

Шеф слабо улыбнулся.

— Значит, я снова не “мистер Макелпайн”?

— Я же сказал вам: “Спасибо, Джеймс!”

Они улыбнулись друг другу, Даннет вышел, тихонько прикрыв за собою дверь.

Он спустился в холл, где Харлоу и Мэри сидели, не дотронувшись до своих стаканов. Атмосфера глубокой подавленности и уныния, повисшая над их столом, была почти осязаемой. Даннет поднял свой стакан, широко улыбаясь:

— За здоровье водителя самого скоростного транспортировщика в Европе!

Харлоу не притронулся к питью.

— Алексис, сегодня я менее всего расположен к шуткам.

Даннет весело засмеялся:

— Мистер Макелпайн внезапно и решительно изменил свои намерения. Его последними словами были: “Ступайте и скажите этому парню, — дьявол его побери! — что он может занимать любую должность в команде “Коронадо”, вплоть до моей, если ему угодно”.

Харлоу покачал головой, Даннет быстро добавил:

— Честное слово, Джонни! Не разыгрываю!

Харлоу снова покачал головой.

— Я не сомневаюсь, Алексис. Я просто ошеломлен. Как вам удалось, черт возьми? Впрочем, не говорите, может, так оно и лучше. — Он едва заметно улыбнулся. — Только я не уверен, что мне действительно хочется занять должность босса.

— О, Джонни! — глаза Мэри наполнились слезами. Но это не были горькие слезы. Она поднялась, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Харлоу вздрогнул от неожиданности, но смущенным не выглядел.

— Молодец, девочка! — одобрительно заметил журналист. — Последнее “прости” водителю самой скоростной грузовой машины в Европе!

Она вскинула на него глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Транспортировщик сегодня вечером отправляется в Марсель. И кто–то должен его вести. А кто водит транспортировщик? Естественно, водитель.

— О, Боже ты мой! — вырвалось у Харлоу. — Об этом я не подумал! Уже сегодня?

— Вот именно. И, кажется, весьма срочно. По–моему, вам лучше сейчас же пойти к Джеймсу.

Харлоу кивнул, поднялся в свой номер, надел темные брюки,’темно–синий свитер, кожаную куртку и отправился к Макелпайну.

Тот лежал на кровати и выглядел совсем больным.

— Должен признаться, Джонни, что мое решение во многом продиктовано моими собственными интересами, — сказал он. — Твидлдом и Твидли, хотя и хорошие механики, не смогли бы вести даже автокар. Джекобсон уже отбыл в Марсель готовиться к завтрашней погрузке. Я понимаю, что прошу многого, но мне нужно, чтобы завтра в полночь на тренировочном треке в Авиньоне была новая наша машина–икс четвертый номер и запасной двигатель. Трек дали нам только на два дня. Знаю, рейс предстоит нелегкий, и спать вам придется всего пару часов, но погрузку в Марселе надо начать в шесть утра.

— Отлично! Ну, а как быть с моим собственным автомобилем?

— Ах, с этим? Вы единственный водитель транспортировщика в Европе, имеющий “феррари”! Алексис возьмет мою машину, я же лично доставлю в Авиньон вашу. Потом отведете ее уж в Марсель и поставите в гараж. Только, боюсь, надолго.

— Понимаю, мистер Макелпайн.

— “Мистер Макелпайн! Мистер Макелпайн!” Вы уверены, что все это нужно, Джонни?

— Более чем уверен, сэр.

В холле он уже не застал ни Мэри, ни Даннета. Харлоу снова взбежал наверх, журналист был у себя.

— Где Мэри?

— Пошла пройтись.

— Сегодня для этого чертовски холодный вечер.

— Думаю, в ее состоянии вряд ли можно почувствовать холод, — сухо ответил Даннет. — Эйфория… Кажется, так это называется?.. Вы были у старикана?

— Да. “Старикан” действительно выглядит неважнецки. За последние шесть месяцев он сдал лет на пять.

— На все десять! Да и не трудно — такое с женой. Потерять человека, с которым прожито двадцать пять лет…

— Он потерял нечто большее…

— То есть?

— Сам не знаю… Пожалуй, присущее ему мужество, веру в себя, энергию, волю к борьбе и победе. — Харлоу улыбнулся. — На этой неделе, однако, давайте попробуем вернуть ему утраченные десять лет.

— Вы… нахальнейший и крайне самоуверенный тип, каких я не встречал! — с восхищением сказал Даннет. Не дождавшись ответа, вздохнул. — Впрочем, для того, чтобы стать чемпионом мира, нельзя им не быть. Итак, что мы делаем дальше?

— Я отбываю. По дороге захватываю из сейфа ту маленькую вещицу, которую собираюсь оставить нашему другу на улице Сен—Пьер. Это надежнее, чем ходить с ней на почту. Как вы смотрите на то, чтобы выпить в баре и убедиться, не интересуется ли кто моей особой?

— С чего бы это вами интересоваться? Они же получили ту самую кассету. Или, по крайней мере, считают, что это та самая.

— Может, считают, а может, и нет. Не исключено, что эти подонки и передумают, увидев, как я забираю из сейфа конверт, вскрываю, проверяю кассету и прячу ее в карман. Они же знают, что один уже раз я их надул.

Даннет уставился на Харлоу, словно видел его впервые. Когда же заговорил, голос его упал до шепота.

— Это похуже, чем просто нарываться на неприятности. Это все равно, что заказывать самому себе сосновый ящик.

— Ну уж нет! Никакой сосны! Для чемпиона мира — только из лучшего дуба! И с золотыми ручками. Ну как, вперед?

Они спустились в холл. Даннет поплелся к бару, Харлоу завернул в бюро администратора. Пока журналист был настороже. Харлоу получил свой конверт, вскрыл его, извлек кассету и внимательно осмотрел, прежде чем сунуть в карман. Когда Джонни повернулся, намереваясь уйти, Даннет, будто бы невзначай оказавшийся поблизости, произнес вполголоса:

— Траккиа… У него глаза на лоб полезли. И сразу же побежал к телефонной будке.

Харлоу молча кивнул, толкнул вращающуюся дверь и, выходя, почти столкнулся с фигурой в кожаном пальто.

— Мэри? Что ты тут делаешь?.. В такой холод!

— Хотела проститься.

— Могла бы проститься и в холле.

— Я не могу на людях.

— К тому же, мы завтра увидимся в Авиньоне.

— Правда, Джонни? Уж завтра?

— Ну вот, появился еще один неверящий в мой водительский талант!

— Не старайся обратить все в шутку. У меня совсем не то настроение. Знаешь, как–то не по себе. Такое чувство, будто должно случиться что–то ужасное… С тобой…

Харлоу ответил небрежным тоном:

— Это говорит в тебе твоя полушотлаидская кровь. “Роковое предчувствие”, кажется, так выражаются шотландцы. Чувствительные души частенько ошибаются на все сто процентов.

Он обнял ее за плечи.

— Не смейся, Джонни…

— Смеяться над тобой? С тобой вместе — другое дело. Над тобой — никогда!

— Возвращайся поскорей, Джонни…

— Я всегда буду возвращаться к тебе, Мэри.

— Что? Что ты сказал?

— Я оговорился. — Он прижал ее к себе, быстро поцеловал в щеку и шагнул в сгущавшуюся тьму.

Глава 8

Гигантский транспортировщик “Коронадо”, сверкая по меньшей мере двадцатью габаритными огнями, обозначавшими с боков и сзади его огромный корпус, да еще при четырех мощных фарах, громыхал сквозь ночь по пустынным дорогам со скоростью, которую едва ли одобрили бы итальянские полицейские патрули, повстречайся они на пути. К счастью, этого не случилось, пронесло.

Харлоу выбрал автостраду, ведущую на Турин, потом свернул на юг, в сторону Кунео. Транспортировщик приближался к Коль–де–Тенде — страшному горному ущелью с туннелем почти на вершине, естественной границе между Италией и Францией. Даже в обычной легковой машине, днем и при сухой погоде, дорога через перевал требует предельного внимания и осторожности. Крутизна подъемов и спусков, целый ряд извилистых поворотов по обе стороны туннеля, которым, кажется, нет конца, делают это место одним из самых опасных и трудных в Европе А вести здесь тяжелый транспортировщик, да еще под зарядившим дождем, когда колеса вот–вот потеряют цепи, не просто опасно, а, в известной мере, рискованно.

Рыжеволосые близнецы Твидлдом и Твидли, сжавшись комочком на сиденье рядом с Харлоу, измотались от напряжения. Сна не было ни в одном глазу. Мягко выражаясь, бедняжки откровенно трусили. Машину отчаянно заносило и раскачивало во все стороны. Близнецам становилось ясно, что одно дело за рулем старик Генри, и совсем иное — чемпион Гран—При.

Если Харлоу и заметил их страх, то ничем этого не показывал. Всем своим существом он сосредоточился на том, чтобы вести транспортировщик и предугадывать направление ближайших поворотов. Траккиа и его сообщники теперь знали, что у Джонни с собой кассета, и гонщик ни секунды не сомневался, что “друзья” попытаются ее отнять. Где и как они это сделают, можно было только гадать. Транспортировщик, ползущий по зигзагообразной дороге к макушке Коль–де–Тенды, представлял собой отличную мишень для засады. Кто бы ни были враги, Харлоу готов был побиться об заклад — гнездо их в Марселе, и вряд ли они посмеют нарушить итальянские законы. Он был также уверен, что никто не висит на хвосте транспортировщика. Возможно, что они вычислили его маршрут и ожидают поблизости, а нет — значит, в самом Марселе. С другой стороны, “друзья” могли предположить, что Джонни постарается избавиться от кассеты еще в пути. В общем, строить догадки было напрасным занятием. Харлоу сразу же выбросил это из головы и сосредоточил внимание на управлении, хотя ухо держал востро.

Наконец путешественники благополучно добрались до вершины, прошли итальянскую и французскую таможни и начали кошмарный спуск по другую сторону перевала.

Доехав до Ла—Жандолы, Харлоу на мгновение заколебался. Можно было взять курс на Вентимилью и таким образом воспользоваться новыми автострадами к западу вдоль Ривьеры, или же ехать по более короткой, но извилистой дороге на Ниццу. Вспомнил, что на Вентикилью вновь придется проходить таможню, притом дважды, и выбрал кратчайший вариант.

В Ниццу прибыли без всяких происшествий, миновали Канны, доехали до Тулона и свернули на шоссе номер восемь, которое вело к Марселю. Миле на двадцатой от Канн, наконец, случилось то, что Харлоу давно уже ждал.

За одним из поворотов, в четверти мили по курсу, вспыхнули четыре огня: два неподвижных и два раскачивавшихся. Последние были красными. Кто–то держал в руках фонари и, описывая равномерные дуги, сигналил.

Звук мотора транспортировщика слегка изменился. Харлоу чуть сбросил скорость. Задремавшие близнецы проснулись. Сигналы — красный и синий — вспыхивали попеременно. Один означал “Стоп”, другой — “Полиция”. За светоч фонарей угадывались силуэты, пожалуй, не менее пяти человек. Двое из них стояли посредине дороги.

Харлоу прильнул к баранке, глаза его сузились до такой степени, что казались без зрачков. Превосходно скоординированное тело было напряжено и готово к любым неожиданностям. Гонщик еще поубавил скорость. Красный и синий огни перестали раскачиваться. Впереди, очевидно, решили: транспортировщик притормаживает, чтобы остановиться.

Но ярдах в пятидесяти от преграды Харлоу снова нажал на педаль акселератора, почти вдавив ее в пол. Мотор взревел, машина стала быстро набирать ход. Люди, подававшие сигналы, едва успели отскочить.

Близнецы замерли в углу кабины, глядя на Харлоу со страхом и удивлением. Лицо гонщика, казалось, ничего не выражало. Сквозь усиливающийся рокот мотора послышался звон стекла и скрежет металла — от опрокинутых и раздавленных фонарей на подпорке.

Ярдов через двадцать в кабине ощутились тяжелые удары в заднюю стенку транспортировщика. Целая серия, продолжавшаяся до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом.

Твидлдом первым пришел в себя:

— Джонни! Ты рехнулся? Мы из–за тебя все угодим в тюрьму! Ведь это полиция!.

— Полиция? Без полицейских машин и мотоциклов? Без полицейских в форме? Удивляюсь, и зачем только Господь Бог дал вам каждому по паре глаз!

Твидли сказал:

— Но это полицейские сигналы…

— Предпочту воздержаться от слов соболезнования в ваш адрес, — любезно сказал Харлоу. — К вашему сведению, французская полиция не скрывает свои лица под масками, а эти люди были в масках и насадили на пистолеты глушители…

— Глушители? — одновременно вырвалось у близнецов.

— Надеюсь, вы слышали барабанную дробь по задней стенке? Как вы думаете, что это было? Полагаете, в нас швыряли камнями?

Один из близнецов спросил:

— Тогда что это там за люди?

— Бандиты. Представители почетной и уважаемой в здешних местах профессии. — “Да простят мне жители Прованса эту клевету!” — подумал Харлоу. В данный момент он просто не мог найти других слов: близнецы были прекрасными механиками, но отличались известным простодушием и верили любому слову Джонни.

— Но как они могли узнать, что едем именно мы?

— А они и не знали…. — Харлоу пришлось импровизировать на ходу. — Они держат обычно радиосвязь с наблюдательными постами в миле от места засады. Когда проезжает кто–то, что стоит устроить такую вот ловушку со световыми сигналами.

— Отсталый народ, эти лягушатники, — заметил один из близнецов.

— Конечно, — согласился Джонни. — Не дошли до ограбления поездов!

Близнецы стали готовиться ко сну. Не ведая усталости, Харлоу по–прежнему цепко следил за дорогой. Через несколько минут в зеркальце заднего вида он заметил быстро приближавшиеся мощные фары. Мелькнуло беспокойство: “Не блокировать ли на всякий случай дорогу? Что, если в машине те, кто устроил нам засаду?” И тут же отбросил эту мысль. Уж если им понадобится остановить транспортировщик, долго ли продырявить пулями задние скаты?

Вскоре выяснилось, что пассажиры автомобиля настроены вполне миролюбиво. Правда, был в этой встрече весьма любопытный момент. Стоило им поравняться с транспортировщиком, как фары и огни машины погасли, и вспыхнули только после того, как она проскочила ярдов на сто вперед, когда не различить уже номер.

Секундой позже Харлоу снова увидел сзади пару мощных фар, мчавшихся с еще большей скоростью. Водитель второй машины при обгоне не выключил свет, поскольку то был полицейский патруль. Все, как положено: с сиреной и синей мигалкой на крыше. И то, и другое не вызывало сомнений.

Харлоу улыбнулся и, словно предвкушая удовольствие, позволил себе приятно расслабиться.

Через некоторое время полицейская машина показалась снова, уже впереди. Теперь она стояла у обочины, продолжая посылать в темноту вспышки синего света. Рядом приткнулась другая машина, и полицейский с блокнотом в руке что–то спрашивал у водителя через опущенное стекло. Нетрудно догадаться, о чем шел разговор. За исключением специальных автострад, скорость на дорогах Франции не должна превышать ста десяти километров. Водитель же машины, промчавшейся мимо транспортировщика, выжимал все сто пятьдесят.

Транспортировщик взял чуть левее, в объезд стоящих, и Харлоу теперь без особого труда удалось разобрать номер перехваченной патрулем машины: ПП–III–К.

Подобно любому крупному городу, в Марселе хватает мест, вполне достойных заслуженного восхищения. Но есть и такие, из которых бы лучше выбраться поскорее и больше туда уж не попадать. К последним, бесспорно, относятся районы в северо–западной части, почти сплошь застроенные предприятиями. Улица Жерар находилась как раз в таком. Самым большим зданием здесь было чудовище из кирпича и гофрированного железа по левой ее стороне. Над огромной ребристой плоскостью, обозначавшей въезд, красовалось выведенное аршинными буквами одно–единственное слово: “КОРОНАДО”.

Транспортировщик затормозил перед ним. Огромные металлические ворота поползли вверх, внутри вспыхнул свет. Гараж напоминал гигантскую пещеру восьмидесяти футов в длину и пятидесяти в ширину. По конструкции и по внешнему виду здание казалось старым, но содержалось в образцовой чистоте и порядке. Справа стояли в ряд три автомобиля “коронадо–Ф–Х”, за ними, на подмостках, — три двигателя, несомненно системы “Форд—Кротсворт-Ф-8”. У самого входа черный “ситроен” типа “ДС-21”.

Напротив тянулись прекрасно укомплектованные верстаки, в самом конце громоздились сложенные друг на друга громадные ящики с запасными частями и шинами. С потолка свисал крюк небольшого подъемного крана.

Харлоу завел транспортировщик внутрь и остановил его под балкой крана. Выключил мотор, растолкал близнецов и спрыгнул на землю. Перед ним стоял Джекобсон. Особой при этом радости он, правда, не проявил. Впрочем, механик вообще никогда не радовался любым встречам. Взглянув на часы, буркнул, словно бы с завистью:

— Два часа… Быстро же вы добрались.

— Дорога была свободна… Что дальше?

— Спать. Что же еще? У нас тут за углом есть домишко. Не Бог весть какой, но отдохнуть можно. После разгрузки, понятно. Два местных механика придут помочь.

— Мак и Гарри?

— Они уволились. — У Джекобсона был даже более кислый вид, чем обычно. — Сказали, соскучились по дому. Всех их вечно тянет домой. Просто не хотят работать, вот и все! Новые механики — итальянцы. Впрочем, кажется, ничего.

Только как будто сейчас Джекобсон заметил дырки в задней стенке транспортировщика.

— А это что за отметины?

— Пули. Кто–то пытался напасть на нас после того, как миновали Тулон.

— Кому понадобилось на вас нападать? Какой прок от пары машин “коронадо”?

— Тоже не понимаю. Возможно, их просто неправильно сориентировали. В таких вот фургонах иногда перевозят ценные грузы: шотландское виски, сигареты. На миллион, а то и на два миллиона франков. Как бы там ни было, но с нами номер у них не прошел.

— Утром сообщу в полицию, — сказал Джекобсон. — По французским законам умолчать о таком происшествии — все равно что совершить преступление. Правда, — добавил он угрюмо, — они все равно палец о палец не ударят.

Все четверо вышли из гаража. Проходя мимо черного “ситроена”, Харлоу мельком окинул его взглядом. На щитке стоял номер ПП–III–К.

Как и предупреждал Джекобсон, домишко и в самом деле не вызывал особых восторгов. Отдохнуть, правда, можно, но и только.

Харлоу опустился на стул. В скудно обставленной комнате, кроме узкой кровати и потертого линолеума на полу, был еще один стул, служивший вместо тумбочки. Окно “спальни”, выходившее в переулок на уровне мостовой, занавешено тощей марлевой сеткой.

Свет не включал, комнату слабо освещало мерцание уличных фонарей.

Слегка отодвинув марлевую сетку, гонщик выглянул на улицу. Убогий узкий переулок, по сравнению с которым улица Жерар могла показаться главной магистралью, был совершенно безлюден.

Джонни посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали два часа пятнадцать минут. Внезапно он вскинул голову и прислушался. “Может, почудилось? Или действительно кто–то крадется по коридору?”

Совершенно бесшумно подошел к кровати и лег. Кровать под волосяным матрасом с длинной, скорее всего, и, наверно, забавной историей не издала скрипа. Рука гонщика скользнула под подушку, родную сестру матраса, и достала оттуда все ту же дубинку.

Дверь тихонько приоткрылась. Глубоко и равномерно дыша, Харлоу смотрел сквозь прищуренные веки. Появилась смутная тень, но узнать человека было нельзя.

Джонни продолжал лежать, не двигаясь, он спал безмятежным сном.

Дверь так же тихо закрылась. До обостренного слуха Харлоу донеслись слабые звуки удаляющихся шагов.

Джонни сел на кровати, потирая подбородок, потом встал и снова занял пост у окна.

На тротуар вышел человек, узнать в нем Джекобсона не составляло никакого труда. Он перешел улицу. Из–за угла вынырнул темный автомобиль — марки “рено”. Остановился. Джекобсон что–то сказал водителю. Тот вышел, снял с себя темное пальто, аккуратно его сложил. Во всех движениях незнакомца проглядывала сила и грозная самоуверенность. Положил пальто на заднее сиденье, похлопал себя по карманам, словно проверяя, не забыл ли чего, кивнул Джекобсону и сошел с тротуара на мостовую. Джекобсон исчез.

Харлоу снова прилег, притворившись спящим. С дубинкой, лицом к окну. И почти сразу же за окном возникли смутные очертания человека. Разглядеть его было трудно — свет фонаря падал на незнакомца сзади. “Гость” поднял правую руку, в которой Харлоу увидел неприятного вида пистолет. С насаженным на конце продолговатым цилиндром. Приспособление, которое глушит звук выстрела!

Видение пропало.

Харлоу как ветром сдуло с кровати. Конечно, дубинка не ровня пистолету. Что делать?

Встал у стены, футах в двух от двери.

Секунд десять, показавшихся Харлоу вечностью, царила тишина. Потом в коридоре скрипнула половица. Едва заметно повернулась ручка и так же приняла прежнее положение, начав медленно уплывать вместе с дверью. На мгновение замерла. В образовавшуюся щель осторожно просунулась голова.

У пришельца было худое, смуглое лицо, черные волосы, словно прилипшие к узкому черепу, и тонкая ниточка усов над верхней губой.

Харлоу что было мочи саданул пяткой в дверь. Раздался отрывистый крик. И в то же мгновение гонщик распахнул дверь. В комнату грохнулся низкорослый тщедушный человек в темном костюме. Не выпуская оружия, он прижимал обе руки к залитому кровью лицу.

Но Харлоу особо не интересовало состояние незнакомца.

Лицо гонщика оставалось безучастным — ни проблеска жалости. Размахнувшись дубинкой, он ударил незваного гостя в висок. Человек со стоном упал на колени. Харлоу выдернул из слабеющих его пальцев пистолет, быстро обыскал сникшего визитера. На поясе обнаружил нож — обоюдоострый, наточенный словно бритва, с заостренным концом. Не без гадливости сунул оружие во внешний карман своей куртки, потом передумал — поменял нож и пистолет местами и, схватив человека за черные, смазанные каким–то жиром волосы, безжалостно, рывком поставил на ноги. Приставив ему к спине финку, да так, что пропорол одежду, скомандовал:

— Выходите!

У незадачливого убийцы не было выбора.

Вышли на улицу, пересекли ее в направлении маленького черного “рено”. Харлоу втолкнул человека на место водителя, сам сел сзади.

— Трогай!

Невнятно, на каком–то исходе, человек процедил ругательство. Харлоу ударил дубинкой почти с прежней силой, но теперь в другой висок. Человек осел, навалившись на руль.

Джонни был резок:

— Ну–ка! Быстрее! В полицию!

Чернявый повиновался. Это было самое неприятное путешествие в жизни знаменитого гонщика. К тому же, с водителем на грани обморока. Одной рукой тот вел машину, другой поддерживал у расквашенного лица пропитанный кровью платок. Хорошо, что улицы в этот час были пустынны и до ближайшего участка — всего десять минут езды.

Харлоу втащил избитого итальянца в полицейский участок и швырнул на скамейку. Подошел к столу инспектора, за которым сидели двое атлетического сложения полицейских, грубоватых с виду, но явно добродушных. Они с удивлением посмотрели на доставленного человека, который был вряд ли в сознании.

Харлоу сказал:

— Хочу подать жалобу на этого сеньора.

— Мне кажется. — возразил мягко инспектор, — скорее бы он мог подать жалобу на вас.

— Предъявить документы? — спросил Харлоу, вынимая паспорт и водительские права, но инспектор даже не удостоил их взглядом.

— Вся полиция знает вас в лицо! Но я до сих пор считал, что вы занимаетесь автомобильным спортом, а не боксом.

Сержант, с интересом присматривавшийся к итальянцу, тронул инспектора за рукав.

— Ну дела! — сказал он. — Никак это наш старый и верный друг Луиджи Легкая Рука? Правда, его трудно узнать. — Он взглянул на Харлоу. — Как вы с ним познакомились, сэр?

— Он нанес мне внезапный визит. Сожалею, не обошлось без насилия.

— Извинения тут неуместны, — сказал инспектор. — Луиджи следовало бы поколачивать регулярно. Желательно, раз в неделю. Но сейчас, пожалуй, он получил вперед на два месяца. Это было… гм… необходимо?

Не говоря ни слова, Харлоу достал из кармана нож и пистолет, положил их на стол. Инспектор присвистнул.

— С такими вещественными доказательствами — минимум пять лет. Вы, конечно, выдвинете обвинения?

— Сделайте это, пожалуйста, за меня. Я очень спешу, неотложные дела. Если можно, зайду попозже. Судя по всему, Луиджи не собирался грабить. Думаю, он хотел меня убить. Не мешало бы выяснить, кто его послал.

— Все это можно устроить, мистер Харлоу.

На лице инспектора появилось выражение угрюмой задумчивости, не предвещавшей Луиджи ничего хорошего.

Харлоу поблагодарил полицейских, вышел и, сев в машину, уехал. Он решил, без всяких, воспользоваться машиной мафиози, уверенный, что ее хозяин вряд ли сможет скоро сесть за руль.

Обратный путь занял минуты четыре. Джонни поставил “рено” в пятидесяти ярдах от ворот гаража “Коронадо”. Они были закрыты, но сквозь щели изнутри проникали тонкие лучи света.

Не прошло и минуты, как маленькая боковая дверь открылась и выпустила четырех человек. Даже при скудном освещении, отпущенном на долю такой захолустный угол, как улица Жерар, Харлоу без труда узнал Джекобсона, Нойбауэра и Траккиа. Четвертого он никогда раньше не видел. Вероятно, то был один из новых механиков.

Предоставив запирать дверь своим спутникам, Джекобсон заторопился в сторону гостиничного домика. Переходя улицу, даже не взглянул туда, где в машине сидел Джонни Харлоу. Мало ли маленьких черных “рено” разъезжает по улицам Марселя!

Трое сели в “ситроен”. Автомобиль Харлоу оторвался от бровки тротуара. Никто никого не преследовал, просто две машины шли на небольшой скорости по городскому предместью: одна впереди, другая сзади, то приближаясь, то отдаляясь. Только однажды Джонни пришлось притормозить и выключить фары, когда навстречу попалась полицейская машина. Но вскоре он без труда восстановил нужную дистанцию.

Наконец, выехали на довольно широкий, обсаженный деревьями бульвар в явно зажиточном районе. По обеим сторонам дороги, прячась за высокими стенами, стояли внушительные виллы.

“Ситроен” свернул за угол. Секунд через пятнадцать Харлоу сделал то же самое, включив боковые сигналы. “Ситроен” остановился перед особняком на углу, и один из пассажиров — это был Траккиа — направился к воротам, держа в руке ключ.

Харлоу свернул в первый попавшийся переулок, остановил машину. Вышел, натянул темное пальто Луиджи, поднял воротник. Вернувшись на бульвар — дощечка указывала, что это улица Жорж Санд, — дошел до знакомой уже угловой усадьбы.

Вилла называлась “Эрмитаж”. Ее окружала ограда футов в десять, утыканная по гребню битым стеклом. Такой же высоты ворота венчали нечто вроде очень острых зубцов. Сама вилла — дряхлое, старинное здание в стиле эпохи Эдуардов — была сплошь облеплена балконами. Между неплотно занавешенными шторами на обоих этажах мерцал свет.

Харлоу осторожно тронул ворота. Они оказались на замке. Оглянулся — бульвар был безлюден, достал связку ключей. Заглянув в скважину, выбрал ключ, который сработал почти безупречно.

Минут пятнадцать спустя Харлоу вновь вышел из машины на одной неприметной улочке, возле старого, ничем не выделявшегося дома. Взбежал по ступенькам на крыльцо, и, прежде чем успел позвонить, ему открыли. Толстенький, похожий на булочку седой старик, кутаясь в китайский халат, пригласил гостя войти.

Комната, в которую попал Харлоу, была вся заполнена современного вида аппаратурой. Тут же стояли два уютных кресла. Пожимая руку, хозяин сказал:

— Алексис Даннет предупредил меня, но все же вы явились в крайне неудобное время, Джонни Харлоу. Садитесь, пожалуйста.

— В неудобное время и по крайне неудобному делу, Джанкарло. И у меня нет сейчас даже лишней минуты. — Он достал кассету, передал ее хозяину. — Как скоро вы сможете сделать увеличенные копии снимков?

— Сколько их?

— Шестьдесят кадров. Ну что, беретесь?

— Только и всего–то? Пустяки! — Джанкарло улыбнулся в высшей степени саркастически. — Сегодня же днем все будет готово.

Харлоу спросил:

— Жан—Клод в городе?

— Тс! Тс! Вы о шифре? Жан в городе. Я выясню, что он может сделать.

Джонни простился.

На обратной дороге в гостиницу “Коронадо” он обдумывал, как вести себя с Джекобсоном. Почти наверняка тот, по возвращении, первым делом проверит его, Харлоу, комнату. Отсутствие тела ничуть не удивит механика. Они, эти уважающие себя убийцы, не станут бросать тень подозрения на хозяина, оставляя труп. В Марселе и вокруг него достаточно водоемов, а раздобыть свинцовые грузила, когда знаешь, где искать, — раз плюнуть. К тому же, Луиджи Легкая Рука не производил впечатление тюфяка, способного спасовать в таком деле.

У Джекобсона будет, конечно, легкий сердечный приступ, независимо от того, увидит ли он свою жертву сейчас или во время намеченной на шесть утра встречи. Но если они встретятся только в шесть, механик поймет, что Харлоу куда–то отлучался. И тогда Джекобсон, это воплощение подозрительности, станет лихорадочно гадать, где же это коротал Джонни ночные часы. Нет, лучше встретиться с Джекобсоном сейчас же!

В конечном итоге, сама судьба не оставила гонщику выбора.

Он прибыл в гостиницу “Коронадо” как раз в тот момент, когда механик из нее выходил. Джонни с интересом отметил два момента: связку ключей в его руке (он, несомненно, направлялся в гараж провернуть какую–нибудь очередную аферу, возможно, чтобы надуть сообщников) и его крайнее замешательство. Он остолбенел на мгновение перед духом Харлоу, очевидно, явившимся отомстить. И все же Джекобсон был не робкого десятка. Пускай не сразу, но в себя он пришел сравнительно очень быстро.

— Сейчас только четыре утра! — от пережитого потрясения голос механика был чересчур напряжен и громок. — Где вы, черт возьми, шатались?

— Вы разве мне страж, Джекобсон, а?

— Вот именно, страж! Здесь я для вас босс. Искал битый час. Собирался уже звонить в полицию…

— По иронии судьбы… я как раз оттуда.

— Вы… оттуда? Что вы хотите этим оказать?

— Только то, что сказал. Я из полиции. Сдал им одного типа. Бандита, который явился ко мне в глухую ночь при пистолете, с ножом. Парень, однако, не очень–то шустрый и теперь под охраной на больничной койке.

Джекобсон сказал:

— Пойдемте в дом. Я хочу знать подробности.

Они вошли в дом, и Джонни рассказал о случившемся настолько подробно, насколько, он считал, следовало. И посетовал:

— Господи, как я устал! Еще минута, и свалюсь!

Он вернулся в свою спартанскую обитель и занял пост у окна. Не прошло и трех минут, как на улице появился Джекобсон. Шел он, по–видимому, в гараж “Коронадо”. Каковы были намерения механика, не ясно, да это и не имело, скорее всего, сейчас никакого значения.

Через какое–то время Харлоу тоже вышел из дома и на машине Луиджи отправился в противоположную сторону.

Миновав квартала четыре, свернул на узкую улицу, выключил мотор, запер дверцы, поставил стрелку будильника на пять сорок пять, поудобней устроился и закрыл глаза. Ночлежка “Коронадо” в качестве приюта для усталого путника отнюдь не устраивала чемпиона.

Глава 9

Едва забрезжил рассвет, Харлоу и близнецы явились в гараж “Коронадо”. Джекобсон и незнакомый механик были уже на месте. Они выглядели усталыми и разбитыми.

Джонни спросил:

— Помнится, вы говорили, что у вас два механика.

— Один из них просто волынит, — угрюмо сказал Джекобсон. — Как только явится, будет уволен. Пошли, освободим транспортировщик и начнем погрузку.

Яркое утреннее солнце уже сияло над крышами домов, когда Харлоу, дав задний ход, вывел транспортировщик из гаража на улицу Жерар.

Джекобсон сказал:

— Поезжайте втроем. Буду в Авиньоне через пару часов после вас. Нужно закончить тут одно дело.

Харлоу даже не потрудился задать естественный вопрос, что это за дело. Во–первых, Джекобсон правду не скажет, а во–вторых, Джонни и сам отлично знал, что к чему. Старшему механику нужно было срочно побывать на улице Жорж Санд и сообщить о неудаче с покушением и постигшем Луиджи Легкую Руку несчастье.

К великому облегчению близнецов, путешествие в Авиньон ничем не напоминало жуткую поездку из Монцы в Марсель. Гонщик вел машину на небольшой скорости. Силы его были на исходе. К тому же, небо затянулось тучами, зачастил дождь. Сперва моросило, затем полило сильнее, видимость резко ухудшилась. Тем не менее, в одиннадцать тридцать они достигли места назначения.

Харлоу оставил транспортировщик на стоянке между гостиницей в стиле шале и аэродромом. Соскочив на землю, оглянулся: серая лента Авиньонского шоссе была пустынна.

— Дом, родной дом! Господи! Как я устал и хочу есть! Посмотрим, что там дают в столовой.

В столовой давали не Бог весть что, но все трое так проголодались, что согласились бы на любую еду. Пока закусывали, зал постепенно наполнялся людьми, главным образом дорожными рабочими. Все знали Харлоу, но почти никто не подавал виду. Чемпион тоже сохранял полное безразличие. Подкрепившись, отодвинул стул, поднялся из–за стола. Но не успел подойти к двери, как на пороге возникла Мэри. Вот кто щедро восполнил недостающее душевное тепло. Радостно улыбаясь, девушка обхватила Джонни за шею и крепко прижалась.

Харлоу кашлянул, невольно кося глазом. Посетители возбужденно задвигались — знаменитость вызывала живой интерес.

— Помнится, ты говорила, что не можешь на людях…

— Конечно! Но я ведь обнимаю, ты знаешь, всех друзей.

— Вот спасибо!

Она погладила его по щеке.

— Ты колючий, грязный и небритый…

— А что еще можно сказать о лице, целые сутки лишенном воды и бритвы?

Мэри улыбнулась.

— Мистер Даннет ждет тебя в шале, Джонни. Не понимаю, почему он не мог заглянуть в столовую?

— Уверен, у мистера Даннета есть на то все основания. Не хочет, видимо, появляться вместе со мною в обществе.

Мэри недоверчиво сморщила носик и, увлекая за собой Харлоу, направилась к выходу.

— Я так боялась, Джонни… Так боялась!

— И вполне обоснованно. Вести транспортировщик в Марсель и обратно — миссия чрезвычайно опасная.

— Джонни!

— Прости…

Они перебежали под дождем в шале, взлетели по ступенькам на крыльцо и очутились в холле. Едва дверь за ними закрылась, Мэри прильнула к парню. Поцелуй получился отнюдь не платонический. Джонни озадаченно заморгал, не в силах скрыть удивление.

Она сказала:

— Но этого я со всеми не делаю. Этого я ни с кем не делаю…

— Ты просто маленькая кокетка, Мэри.

— Конечно. Маленькая и миленькая.

— Пожалуй, пожалуй…

Рори наблюдал за происходящим с верхней площадки лестницы. Он готов был испепелить парочку взглядом. Однако у братца хватило ума испариться, когда влюбленные разомкнули объятья, чтобы подняться наверх. Рори все еще не мог забыть о своей последней встрече с чемпионом.

Минут через двадцать, приняв душ, побрившись, усталый Харлоу сидел в комнате Даннета. Изложение ночных событий было кратким и суховатым, но включало все, что имело хоть какое–то отношение к делу. Когда Джонни закончил, журналист спросил:

— И что же теперь?

— Обратно в Марсель — в моем “феррари”. Заеду к Джанкарло, заберу пленки. Потом — к Луиджи Легкой Руке, чтобы выразить ему соболезнование. Как вы думаете, он запоет?

— Еще как запоет! Как коноплянка! Ведь если он расколется, полиция “забудет” про пистолет и нож. А это, в свою очередь, избавит нашего друга от пятилетнего шитья почтовых мешков, работы в каменоломнях или другого подобного занятия… С ваших слов, Луиджи не производит впечатления героического римлянина. А как обратно в Авиньон?

— Все на том же “феррари”.

— Но Джеймс, кажется, сказал, что…

— Что я должен оставить машину в Марселе? Она понадобится мне сегодня вечером. Хочу попасть в “Эрмитаж”. Потом оставлю ее возле заброшенной фермы. И еще. Мне нужно оружие.

Даннет долго сидел, не глядя на Джонни. Затем вытащил из–под кровати свою пишущую машинку, открыв ее, снял каретку. Из устланного фетром чрева машинки извлек два автоматических пистолета, два глушителя и Две запасные обоймы. Харлоу выбрал пистолет поменьше, один глушитель и одну запасную обойму. Тщательно проверив, спрятал во внутренние карманы, застегнул молнию.

Через несколько секунд он был у Макелпайна. Лицо босса еще больше обрюзгло и посерело, он выглядел как тяжелобольной, хотя ни один врач, исцеляющий тело, не смог бы правильно определить эту болезнь

— Едете? — спросил он. — Прямо сейчас? Да вы же валитесь от усталости!

— Возможно. Но никак не свалюсь раньше завтрашнего утра, — сказал Харлоу.

Макелпайн глянул в окно. Дождь продолжал лить, образуя сплошную завесу.

— Не завидую ни вам, ни вашей поездке в Марсель. Правда, если верить прогнозу, к вечеру прояснится. Тогда и разгрузим транспортировщик.

— Мне кажется, вы хотите о чем–то спросить, сэр?

— Ну… да. — Макелпайн был в нерешительности. — Я слышал, вы целовали мою дочь.

— Бессовестная ложь! Это она меня целовала. Кстати, в ближайший же день я непременно отколочу вашего милого мальчугана.

— Желаю успеха, — устало проговорил Макелпайн. — Вы имеете какие–нибудь виды на нее, Джонни?

— Я еще не решил. Но она совершенно явно имеет виды на меня.

Выйдя в коридор, гонщик столкнулся с Рори. Они посмотрели друг на друга: Харлоу — задумчиво, Рори — с трепетом.

— Ага! Опять подслушивал? Другими словами, шпионил. Так ведь, Рори?

— Я? Подслушивал? Никогда!..

Харлоу дружески обнял его за плечи.

— Рори, у меня есть для тебя новость. Твой отец разрешил мне поколотить тебя, он даже одобрил мое намерение.

Гонщик потрепал паренька по плечу, в этом дружеском жесте было предостережение. Затем, улыбаясь, спустился вниз, где ждала Мэри.

— Можно поговорить с тобой, Джонни?

— Конечно. Но только на крыльце. Это юное черноволосое чудовище, пожалуй, весь дом опутало проводами. Чтобы подслушивать.

Они вышли на крыльцо и закрыли за собой дверь. Холодный дождь заполнял все вокруг.

— Обними меня, Джонни… — попросила Мэри.

— Охотно повинуюсь. Пожалуй, в виде премии обхвачу даже обеими руками.

— Только, пожалуйста, не шути. Я боюсь… Я теперь постоянно боюсь… за тебя. Ведь сейчас происходит что–то страшное. Да, Джонни?

— Ну что может быть страшного?

— О, ты невыносим! — со стоном выдохнула она Потом вдруг заговорила о другом: — Едешь в Марсель?

— Да.

— Возьми меня с собой.

— Не могу.

— В тебе ни капли жалости.

— Что верно, то верно. Ни капли.

— Ну что ты за человек, Джонни? И что у тебя на уме?

Мэри медленно, с недоумением отстранилась. Потом дернула молнию его куртки, сунула за борт руку, вынула из кармана автоматический пистолет. Словно загипнотизированная, уставилась на отливавшее синевой оружие.

— В этом нет ничего плохого, милая Мэри.

Снова нырнув рукой к нему в карман, девушка достала глушитель; в глазах ее появились тревога и страх.

— Глушитель… Правда? — прошептала она. — Убивать людей так, что никто не услышит?

— Я же сказал, что не собираюсь делать ничего плохого. Мэри, милая…

— Знаю, знаю… Ты и не можешь сделать плохое, Джонни. Но я… я должна рассказать папе…

— Если хочешь погубить своего отца, ступай! — Харлоу понимал, что слова эти звучат грубо, но не мог придумать другого способа повлиять на нее. — Валяй!

— Погубить моего… Что ты имеешь в виду?

— Мне нужно кое–что сделать. Если твой отец узнает, он помешает мне. Шеф потерял уверенность, понимаешь? Я же, вопреки всеобщему мнению, ее не терял.

— Но что значит — погубить его?

— Мне кажется, он не перенесет смерти твоей матери.

— Моей матери? — Мэри смотрела на парня полными тревоги глазами. — Но моя мама…

— Твоя мать жива. Думаю, что смогу узнать, где она. Если получится, поеду и заберу ее оттуда сегодня жe вечером.

— Ты уверен? — Девушка тихо заплакала. — Ты уверен в этом?

— Уверен. Мэри, милая…

— Но для таких дел имеются власти, Джонни.

— Нет. Конечно, я мог бы подсказать, как найти ее, но полиция никогда не воспользуется таким советом, полиция может действовать только в рамках закона.

Инстинктивно взгляд Мэри оторвался от лица парня и уткнулся в оружие, которое она все еще держала в руках. Харлоу мягко взял пистолет и глушитель, снова спрятал их в карман куртки.

Девушка испытующе смотрела ему в глаза.

— Возвращайся скорее, Джонни!

— Я всегда буду возвращаться к тебе, Мэри.

Она попыталась улыбнуться сквозь слезы, но это у нее не вышло.

— Опять отшучиваешься?

— Нет, на сей раз серьезно. — Харлоу поднял воротник, сбежав по ступенькам в темень и дождь. Ушел и ни разу не обернулся.

Менее часа спустя Харлоу с Джанкарло сидели в уютных креслах в технической лаборатории. Гонщик перебирал толстую пачку глянцевых фотографий.

— Фотограф из меня — хоть куда, — сказал он, усмехаясь.

Джанкарло кивнул.

— Согласен. Все ваши сюжеты весьма любопытны. Документы Нойбауэра и Траккиа, увы, несколько сбивают нас с толку, но это придает всему делу тем больший интерес. Не так ли? Это не значит, что Джекобсон и Макелпайн не представляют интереса. Отнюдь! Вы знаете, что за последние шесть месяцев Макелпайн выплатил 140 тысяч долларов?

— Я догадывался, что сумма большая, но чтобы настолько! Даже для миллионера такой урон весьма чувствителен. Есть ли шансы узнать, кого босс наш так осчастливил?

— В данный момент шансы равны нулю. Судя по номеру, счет из Цюриха. Но стоит представить доказательства, что выплата связана с преступными действиями, особенно с убийством, и швейцарские банки не станут скрывать имя получателя.

— Доказательства они получат, — сказал Харлоу.

Джанкарло посмотрел на него задумчивым взглядом и, помедлив, согласно кивнул.

— Не сомневаюсь. Что же касается Джекобсона, то он, похоже, самый богатый механик Старого Света. Список адресов — описок ведущих букмекеров.

— Ставит на лошадей?

Джанкарло снисходительно поддел взглядом Харлоу.

— Проще простого. Все видно по датам. Каждый вклад в банк — через два дня после очередных гонок Гран—При.

— Ну и ну! Предприимчивый малый наш Джекобсон! Научился использовать самые соблазнительные перспективы… Вы не находите?

— Угу. А фотографии можете взять. У меня есть дубликаты.

— Большое, большое спасибо. — Джонни протянул ему назад пачку. — У меня нет ни малейшего желания попасться с этой дьявольщиной.

Поблагодарив еще раз Джанкарло за работу, Харлоу простился и направился прямо в полицейский участок. Дежурил все тот же инспектор. Однако от его добродушия не осталось и следа. Вид у полицейского был мрачный и недовольный.

— Ну, как поживает наш Луиджи Легкая Рука? — спросил Харлоу. — Раскололся?

Инспектор мрачно покачал головой.

— Увы, коноплянка потеряла голос.

— То есть?

— Лекарство плохо на него подействовало. Боюсь, мистер Харлоу, что вы слишком жестоко обошлись с малым. Пришлось через каждый час давать больному болеутоляющие таблетки. Я приставил к нему четырех человек. Двое — в палате, двое — в коридоре. За десять минут до полудня медсестра, сногсшибательная молодая блондинка, по словам этих кретинов…

— Кретинов?

— Да, да! Моего сержанта и трех его людей… Так вот, она оставила две таблетки и стакан с водой и попросила проследить, чтобы больной принял их ровно в полдень, Сержант Флери — сама обязательность и пунктуальность — дал Луиджи обе таблетки…

— И что же это за лекарство?

— Цианистый калий!

К вечеру на своем красном “феррари” Харлоу въехал во двор заброшенной фермы, расположенной с южной стороны Авиньонского аэродрома. Дверь пустого амбара была открыта. Харлоу загнал автомобиль в амбар, выключил мотор и вышел из машины, стараясь приспособиться к окружающему мраку. В ту же минуту из этого самого мрака возникла фигура человека с чулком на голове. Несмотря на быстроту реакции, ставшую чуть ли не легендарной, Джонни не успел выхватить пистолет, ибо человек был совсем рядом и уже взмахнул чем–то похожим на топор. Харлоу молниеносно нырнул вперед, под руку, держащую топорище, и въехал человеку плечом как раз в солнечное сплетение. У того перехватило дыхание. Он вскрикнул, словно в агонии, и осел. Харлоу упал на него, схватив одной рукой за горло, а другой пытаясь выхватить пистолет. Но не успел даже расстегнуть молнию. Раздался громкий шорох, Джонни обернулся и лишь теперь заметил второго, вынырнувшего из темноты с дубинкой. В то же мгновение на Харлоу обрушился удар. Справа, в голову. Не издав ни звука, чемпион рухнул наземь.

Первый нападавший кое–как поднялся, корчась от боли, и ударил лежащего гонщика прямо в лицо. Пожалуй, тому повезло, что противник был еще слишком слаб, иначе удар оказался б смертельным… Но разъяренному человеку явно было этого мало, он порывался нанести второй удар, однако сообщник успел оттащить приятеля.

Все еще согнувшись, он добрался до стоявшей тут же скамейки и сел, в то время как второй тщательно обыскивая потерявшего сознание чемпиона.

Когда Харлоу пришел в себя, вокруг было заметно темнее. Он шевельнулся, застонал, с трудом приподнялся, упираясь руками в пол и некоторое время пребывая в таком положении. Затем, с поистине неимоверным усилием, поднялся на ноги. Тело не слушалось, он качался, как пьяный. Лицо так саднило, будто по нему ударил проносившийся мимо “коронадо”. Минуты две спустя, ориентируясь скорее инстинктивно, чем сознательно, Джонни выбрался из амбара, пересек двор, дважды упал по пути и шатко, выделывая немыслимые кренделя, побрел в сторону аэродрома.

Дождь между тем прекратился, небо начало проясняться.

Даннет вышел из столовой. Внимание его сразу привлекла одинокая фигура, еле тащившаяся по взлетной полосе. Журналист застыл на месте в смутной догадке, кто это, и бросился на выручку. Заглянув приятелю в лицо, Даннет ужаснулся. Лоб рассечен и обезображен, сочившаяся из раны кровь залила правый глаз и щеку, левую щеку пересекала огромная ссадина с поперечным порезом. Из носа и рта шла кровь, губа разбита, не хватало по меньшей мере двух зубов.

— О, Боже правый! Что они с вами сделали?

Он перенес полубесчувственного Харлоу через взлетную полосу, поднялся с ним по ступенькам крыльца и вошел в холл шале. Как на беду, именно в этот момент появилась Мэри. Лицо ее помертвело.

— Джонни! — прошептала она. — Джонни!.. Что они с тобой сделали? — Она вся содрогнулась, по лицу потекли слезы.

— Сейчас не время плакать. Мэри! — Голос Даннета прозвучал нарочито энергично. — Теплой воды, полотенце, губку! Принесите пакет первой помощи. Отцу — ни слова. Мы будем в гостиной.

У ног Харлоу стоят таз с водой, лежало полотенце. Лицо вымыли, но выглядело оно сейчас еще страшнее, чем прежде. Немного оправившись, Харлоу сунул в рот палец и вытащил зуб. Посмотрев, бросил его в таз.

Когда пострадавший заговорил, всем стало ясно, что дух его обрел прежнее равновесие.

— Сперва — вас, теперь — меня, а, Алексис? Нам бы следовало сфотографироваться вместе. Для семейного альбома. Интересно, кто из нас красивее, если сравнить?

— Я бы сказал: оба хороши.

— …Но учтите, природа дала мне, пожалуй, некоторые преимущества перед вами…

— Прекратите! Слышите, прекратите! — Мэри плакала, уже не таясь. — Он весь изранен и искалечен. Я вызову врача.

— Ни в коем случае! — Голос Харлоу уже не звучал насмешливо, в нем звенел металл. — Никаких врачей! Никаких швов! Позже… Не сегодня!

Мэри глянула на руку, что держала стакан с бренди. Она была тверда, как рука каменной статуи. И Мэри сказала без тени упрека, постепенно начиная постигать истину:

— Ты нас всех дурачил… Чемпион мира, у которого сдали нервы… Трясутся руки… Ты все время нас дурачил… Да, Алексис?

— Пожалуйста, Мэри, выйди из комнаты, — простонал Джонни.

— Клянусь, я никому ничего не скажу! Даже папе!

— Выйди из комнаты…

— Пусть останется, — сказал Даннет. — Но предупреждаю, Мэри, если проговоритесь, он никогда больше даже не взглянет на вас. Господи, вот уж действительно: беда в одиночку не ходит. Несчастье с вами, Харлоу, не единственная… пропали близнецы.

Даннет внимательно следил за приятелем, ожидая, как тот поведет себя, и напрасно — никакой реакции.

— Они тогда разгружали транспортировщик? — сказал Харлоу. — Я так полагаю…

— Откуда вы знаете, черт возьми?

— В южном ангаре… Вместе с Джекобсоном… Парни слишком много видели. Слишком много. А что говорит по этому поводу Джекобсон?

— Я спросил его, он ответил, что близнецы пошли в столовую. Прошло больше сорока минут, их не было, и он отправился искать. Но парни как сквозь землю провалились!

— Они действительно были в столовой?

Даннет отрицательно покачал головой.

— В таком случае, — мрачно сказал Харлоу, — их найдут на дне какого–нибудь ущелья или каньона. Если вообще найдут… Помните Жака и Гарри в гараже “Коронадо”? — Даннет кивнул. — Джекобсон сказал, что они якобы соскучились по своим и уехали домой. Они также уехали домой, как близнецы. В гараже было два механика, сегодня же только один. Второй не пришел. У меня нет доказательств, но я их добуду. Второй механик не пришел по той причине, что я на рассвете уложил его в больницу.

Даннет слушал с невозмутимым видом. Мэри смотрела на Харлоу, не сводя с него полных ужаса глаз. Джонни продолжал:

— Прости, Мэри, но Джекобсон — убийца. Опытный и страшный. Ради своих интересов он пойдет на все. Я знаю, он стал причиной гибели моего брата на первых гонках Гран—При нынешнего сезона. Вот тогда Алексис и уговорил меня поработать вместе с ним.

Мэри недоверчиво посмотрела сперва на одного, потом — на другого.

— Ты работаешь с Алексисом, как… с журналистом?

Словно не слыша, Харлоу продолжал:

— Джекобсон пытался убить меня еще во время гонок во Франции. Есть доказательства. Он виноват в гибели Джету. Он пытался перехватить меня прошлой ночью на шоссе, выдавая засаду за полицейскую проверку. Од же причастен и к убийству человека сегодня в Марселе!

— Кого именно? — спросил Даннет.

— Луиджи Легкую Руку. В больнице ему дали таблетки от боли. И боль у него прошла. Навсегда. Цианистый калий. А ведь, Луиджи знал только один человек — Джекобсон. Поспешил убрать дружка, пока тот не начал давать показания. Я тоже в какой–то степени виноват. Но в тот момент у меня не было выбора.

— Не верю! — сказала Мэри, вконец сломленная. — Не верю! Просто кошмар какой–то!

— Можешь верить, можешь не верить, но от Джекобсона держись за милю. Он прочтет все по твоему лицу, как по книге, и сразу займется тобой. Помни и другое: твоя искалеченная нога — тоже дело рук этого бандита.

Продолжая говорить, Харлоу тщательно обследовал свои карманы.

— Обчистили, — сказал деловито, — Все, до последнего. Бумажник, паспорт, права, деньги, ключи от машины. Хорошо, что есть запасные. Отмычки забрали тоже. — Он быстро прикинул в уме. — Значит, теперь мне нужны веревка, крюк, возможно, кусок брезента из нашего транспортировщика. И потом…

Мэри в страхе перебила его:

— Нет, нет! Не сегодня! Ты не можешь опять сесть за руль! Тебе надо в больницу!

Харлоу бесстрастно взглянул на нее.

— И потом, конечно, они забрали пистолет. Мне нужен другой, Алексис. И немного денег.

С этими словами он подхватился, бесшумно приблизился к двери и рывком распахнул ее.

Рори, который явно подслушивал, почти влетел в номер.

Гонщик проделал ту же процедуру, что и в первый раз. Рори взвыл, когда Джонни тряхнул его и поставил на ноги.

— Посмотри–ка на мое дивное лицо, Рори!

Тот поднял глаза, содрогнулся и побледнел.

— И в этом виноват ты! — сказал Харлоу, отвешивая парню затрещину. Это был сильный удар, и Рори наверняка отлетел бы в сторону, если бы гонщик не держал его цепко за волосы. Второй удар наотмашь, потом еще и еще.

Мэри вскрикнула:

— Джонни! Джонни, ты с ума сошел! — Хотела броситься на Харлоу, но Даннет быстрым движением остановил ее за руку.

— Я буду продолжать до тех пор, милый Рори, — сказал гонщик, — пока ты не почувствуешь на себе, что значит выглядеть, как сейчас я.

И он продолжал. Рори не сопротивлялся. Его голова беспомощно болталась из стороны в сторону. Наконец, решив, что воспитательный процесс достаточен, Харлоу остановился.

— Мне нужны сведения! Мне нужна правда! Сию же минуту! Ты подслушал мой разговор сегодня днем с мистером Даннетом. Так?

Рори ответил дрожащим шепотом:

— Нет, нет! Клянусь, я не подслушивал. Клянусь!

И в тот же момент завизжал от боли, так как курс воспитания возобновился.

— Меня избили люди, которые знали, что я еду в Марсель, чтобы получить очень ценные фотографии. Банда во что бы то ни стало хотела ими завладеть. Я собирался оставить “феррари” на заброшенной ферме возле аэродрома. Кроме меня, об этом знал только один человек — мистер Даннет. Может быть, он им все выложил?

— Может быть… — По щекам Рори текли слезы. — Не знаю… Да, да, наверное, он…

Харлоу заговорил медленно, чеканя слова и сопровождая каждое звонкой оплеухой:

— Мистер Даннет — вовсе не журналист! И мистер Даннет никогда бы не сделал этого. Он никогда не был бухгалтером. Мистер Даннет — старший офицер специального отдела Скотланд—Ярда и член Интерпола, у него есть доказательства, что ты помогаешь преступникам и покрываешь их. У него вполне достаточно фактов, чтобы отправить тебя на несколько лет в исправительную колонию. — Он отпустил волосы Рори. — Кому ты рассказывал?

— Траккиа…

Харлоу швырнул Рори в кресло, где тот и остался — сгорбившись и закрыв руками пылающее лицо. Джонни взглянул на Даннета.

— Где сейчас Траккиа?

— Поехал в Марсель. Так, во всяком случае, он сказал. С Нойбауэром.

— Ах, и этот тут был? Да, да, конечно. А Джекобсон?

— Уехал куда–то на своей машине. Якобы искать близнецов.

— Ага, и прихватил заодно лопату. Пойду за ключами и выведу “феррари”. Встретимся через пятнадцать минут возле транспортировщика. Не забудьте пистолет и деньги.

Повернулся и вышел. Рори выбрался наконец из кресла и не очень твердыми шагами побрел следом. Даннет обнял Мэри за плечи, достал носовой платок и стал вытирать ее мокрое от слез лицо. Мэри посмотрела на него, в глазах ее читалось глубокое удивление.

— Вы действительно из Скотланд Ярда?

— Ну, в общем, да. В некотором роде. Я офицер…

— В таком случае, остановите его, мистер Даннет! Прошу вас! Верните его!

— Неужели вы до сих пор не знаете, каков он, ваш Джонни?

Мэри в ответ лишь огорченно кивнула. Потом спросила:

— Он хочет догнать Траккиа, да?

— И Траккиа, и многих других. Но главный, кого он преследует, это Джекобсон. Если Джонни говорит, что Джекобсон виноват в гибели семи человек, значит, так оно и есть, А кроме того, у него с Джекобсоном личные счеты. По двум причинам…

— В связи с гибелью младшего брата?

Даннет утвердительно кивнул.

— А вторая причина?

Даннет задумчиво посмотрел на девушку и сказал:

— А вы взгляните на свою левую ногу, Мэри.

Глава 10

На объездной дороге к югу от Авиньона черный “ситроен” пропустил вперед красный “феррари”. Когда Харлоу пронесся мимо, сидевший за рулем Джекобсон задумчиво поскреб подбородок, потом развернулся и дал газ обратно в сторону Авиньона. У первой же телефонной будки он остановился.

В Авиньоне Макелпайн с Даннетом доедали обед в опустевшей столовой. Оба проводили взглядом покидавшую зал Мэри.

Макелпайн вздохнул:

— Что–то моя дочь приуныла…

— Ваша дочь влюблена.

— Боюсь, так оно и есть, Алексис… А куда пропал этот шельмец Рори?

— Ну, если не вникать в подробности… Харлоу снова поймал его на подслушивании под дверью.

— Ну и ну! Опять?

— Опять. И последовала неприятная сцена. Так что, я думаю, Рори просто боится встречи с Джонни. А тот наверняка уже в постели. Ведь прошлой ночью ему вряд ли удалось поспать.

— Вы напомнили о постели… Очень заманчивая перспектива. Почему–то я сегодня ужасно устал. Надеюсь, вы извините меня, Алексис?

Босс уже собирался встать, и тут же вновь сел — в столовую входил Джекобсон и направился прямо к ним. Вид у него был такой, будто он изнемог от усталости.

Макелпайн спросил:

— Как дела?

— Никак. Я объездил весь район и окрестности радиусом в пять миль. Никаких следов… Правда, из полиции мне сообщили, что в Боссэ видели двух человек с соответствующими приметами. Вряд ли найдется вторая такая пара, как эти ужасные близнецы. Перекушу что–нибудь и двину в Боссэ. Только сначала надо найти машину, моя барахлит.

Шеф протянул Джекобсону ключи.

— Возьмите мой “эстон”.

— Вот спасибо, мистер Макелпайн. А как насчет страховых бумаг?

— Они в ящике для перчаток. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились помочь.

— Это же и мои мальчики, мистер Макелпайн.

Даннет с бесстрастным видам смотрел куда–то в пространство.

Спидометр “феррари” показывал 180. Харлоу будто забыл, что на французских дорогах скорость строго ограничена, хотя время от времени все же поглядывал в зеркальце — скорее по привычке, ибо во всей Франции не нашлось бы, наверно, ни одной полицейской машины, способной догнать его. Трудно было поверить, что прошло всего сорок минут после отъезда из Авиньона, — впереди уж маячил щит с надписью “Марсель”. Еще через километр “феррари” затормозил перед красным сигналом светофора.

Израненное лицо Харлоу было так залеплено пластырем, что не определить, какие чувства оно выражало. Но глаза смотрели так же уверенно и внимательно, как всегда; такой же спокойной была и поза. И тем не менее, оказалось, что невозмутимость чемпиона может быть нарушена.

— Мистер Харлоу! — донеслось как бы издалека.

Джонни обернулся и увидел Рори, голова которого, точно из кокона, высунулась из лежавшего сзади рулона брезента.

Гонщик спросил, отчетливо произнося каждое слово:

— Какого дьявола тебе здесь надо?

Рори сразу ощетинился:

— Я думал, вам может понадобиться помощь… Так, на всякий случай…

Харлоу удержался от резкого ответа, что далось ему нелегко.

— Я бы оказал тебе пару теплых слов, да это ни к чему.

Из внутреннего кармана он выудил несколько купюр — из взятых у Даннета.

— Вот триста франков. Из первого же отеля позвони утром в Авиньон и скажи, чтобы прислали машину.

— Нет, спасибо, мистер Харлоу. Я ужасно ошибался насчет вас. Наверное, я просто дурак. Я не прошу извинить меня. Никакие “простите” в мире этого не исправят. Лучший способ просить прощения — это помочь. Ну пожалуйста, мистер Харлоу!

— Послушай, малыш, сегодня вечером я встречаюсь с людьми, которые, не моргнув глазом, могут убить кого угодно. А я отвечаю за тебя перед твоим отцом.

Свет переключился на зеленый, “феррари” рванулся с места.

— Кстати, об отце, — сказал Рори. — Что с ним, с моим отцом?

— Его шантажируют.

— Папу?

— Да, но не потому, что он что–либо натворил. Когда–нибудь я все тебе расскажу.

— И вы заставите этих людей прекратить шантаж?

— Надеюсь, что да.

— А Джекобсон? Это он покалечил Мэри? Я был просто идиотом, думал, что тут ваша вина! С ним вы тоже разделаетесь?

— Да.

— Сейчас вы уже не сказали “надеюсь”. Только “да”.

— Это точно.

Рори кашлянул и робко спросил:

— Мистер Харлоу, вы не собираетесь жениться на Мэри?

— Похоже, что стены брачной тюрьмы смыкаются вокруг меня.

— Я ведь тоже ее люблю. Иначе, конечно, но так же сильно. Если вы преследуете мерзавца, который искалечил Мэри, — я с вами!

— Ладно, хватит трескотни, — рассеянно сказал Джонни. Некоторое время он вел машину молча, потом вздохнул, как бы сожалея о том, что уступает. — О’кей! Но только, если пообещаешь не попадаться им на глаза и соблюдать осторожность.

— Есть — не попадаться на глаза и соблюдать осторожность!

Харлоу бросил взгляд в зеркальце. Рори на заднем сиденье удовлетворенно улыбался. Джонни покачал головой, не то сокрушенно, не то с какой–то безнадежностью. Вполне возможно, он испытывал и то, и другое.

Десять минут спустя он остановил машину ярдах в трехстах от угла улицы Жорж Санд, уложил все необходимое в парусиновую сумку, вскинул ее на плечо и, сопровождаемый Рори, уверенность которого заметно сникала, зашагал в сторону виллы “Эрмитаж”. В безоблачном звездном небе висела полная луна. Видимость была ничуть не хуже, чем в пасмурный день, тени лишь глубже и гуще. В одном из таких мест они и спрятались, Харлоу и Рори, прижавшись к окружавшей виллу высокой стене.

Джонни проверил содержимое сумки.

— Итак, веревка, крюк, брезент, шпагат, кусачки с изоляцией, долото, пакет первой помощи…

— Зачем это все, мистер Харлоу?

— Первые три вещи, чтобы перелезть через стену. Шпагат — чтобы связывать. Кусачки — перерезать сигнализацию. Долото — что–нибудь вскрывать. Пакет первой помощи — на всякий случай… Рори, будь добр, перестань лязгать зубами. Тебя слышно за версту.

— Н-ничего не м-могу поделать, м-мистер Харлоу.

— И запомни! Ты остаешься здесь! Меньше всего нам нужна полиция, но если через тридцать минут не вернусь, беги в телефонную будку и вызывай…

Харлоу закрепил крюк на конце веревки. Яркий свет пуны был как нельзя кстати. При первом же броске крюк зацепился за ветку дерева по ту сторону стены. Джонни натянул веревку — крюк нашел свое место. Перебросив через плечо парусиновую сумку и кусок брезента, вскарабкался по веревке, набросил брезент поверх битого стекла, подтянулся, оседлал гребень и внимательно осмотрел дерево. До земли было около четырех футов.

— Помни, что я тебе сказал, — прошептал он Рори.

Скинул парусиновую сумку вниз, ухватился за ветку, перебрался к стволу и по нему быстро соскользнул вниз.

Далее пришлось продираться сквозь заросли кустарника. Из–за неплотно занавешенных штор в окнах первого этажа струился свет. Массивная дубовая дверь была заперта — кажется, на засов. Пытаться проникнуть в дом через парадный вход значило, как пить дать, все провалить.

Держась по возможности в тени, Джонни прокрался к боковой двери. Тоже напрасно. Первый этаж был совершенно неприступен — на окнах решетки, черный ход на замке. Не без иронии Харлоу подумал, что единственная пособница — отмычка — сейчас там, внутри дома.

Обследовал дом с другой стороны. Первый этаж отпадал, оставался второй. Внимание его привлекло одно из окон: оно было приоткрыто. Правда, чуть–чуть, на каких–нибудь пару дюймов, но все–таки…

Харлоу огляделся. Ярдах в двадцати темнели сарайчик для садового инвентаря и теплица. Джонни решительно бросился туда.

Оставаясь на улице, Рори ходил взад–вперед, то и дело поглядывая на свисавшую со стены веревку. Одолевала робость. Внезапно, словно приняв решение, паренек вцепился в веревку и полез вверх.

Когда Рори спрыгнул на землю по ту сторону ограды, Харлоу по приставленной лестнице почти добрался до цели. Включил фонарик, обследовал примеченное окно с обеих сторон. Вдоль рам тянулись провода. Харлоу пошарил в сумке, достал кусачки и, перекусив провода, поднял фрамугу. Мгновение, и он был внутри.

Пары минут хватило, чтобы убедиться: на втором этаже никого. Держа в левой руке парусиновую сумку и включенный фонарик, а в правой — пистолет с глушителем, Джонни опустился в прихожую.

Из–под ближайшей двери пробивался узкий пучок яркого света. Доносились голоса. Один из них принадлежал женщине. Харлоу это помещение будто не интересовало. Он обошел весь первый этаж, убедился, что в остальных комнатах никого нет. В кухне фонарик высветил ряд ступенек. Они вели вниз. Осторожно сойдя по ним, Джонни проник в пустой бетонированный подвал, в котором было четыре двери. Три вполне обычные, как везде. Зато четвертая выделялась: с двумя мощными засовами, из скважины замка торчал тяжелый ключ. Таким ключом запирали, должно быть, темницу в каком–нибудь средневековом замке.

Харлоу отодвинул засовы, повернул ключ, вошел и. нащупав выключатель, зажег свет.

О да, это была не темница. Здесь размещалась хорошо оборудованная лаборатория, назначение которой оставалось для Джонни неясным. Он подошел к стоявшим в ряд алюминиевым емкостям, приподнял у ближайшей крышку, понюхал содержимое — белый порошок. Сморщившись от отвращения, опустил крышку.

Обернулся, заметил на стене телефонный аппарат. Судя по диску — внешняя связь. На какое–то время Джонни замешкался в нерешительности, затем пожал плечами и вышел, оставив дверь открытой, свет включенным.

Пока он рыскал внизу и поднимался по лестнице, Рори замер на корточках в чаще кустарника. Из своего убежища он видел фасад виллы и боковую стену. Чувство опасности постепенно переросло в настоящий страх. Надо сказать, было от чего — из–за угла дома неожиданно вышел коренастый, крепко сбитый человек, наверное, сторож, и при виде лестницы замер как вкопанный. Он тотчас же ринулся к дому. Словно по волшебству, в руках у него появились большой ключ и громадный нож.

В прихожей перед дверью комнаты, где горел свет, Харлоу прислушался к раздававшимся голосам. Потом проверил глушитель и, подавшись вперед, ударом ноги распахнул дверь с такой силой, что она чуть не слетела с петель.

В комнате оказалось пять человек. Трое удивительно похожих друг на друга — возможно, братьев: рослых, хорошо одетых, явно преуспевающих в жизни, черноволосых и довольно смуглых. Четвертой была красивая молодая блондинка. А пятым — пятый Вилли Нойбауэр.

Словно загипнотизированные, уставились они на Харлоу, израненное лицо которого и пистолет с глушителем являли собою, конечно, весьма однозначное зрелище.

— Руки вверх! — велел Джонни.

Все пятеро повиновались.

— Повыше, повыше!

Они вскинули их, сколько могли.

— Черт возьми, что все это значит, Харлоу? — Нойбауэр попытался заговорить резким и требовательным тоном, однако голос его срывался. — Я приезжаю к друзьям…

— Это вы расскажете судье! — оборвал его Джонни. — Судьи народ терпеливый, не то, что я. Сейчас же вам лучше заткнуться! — В предостережении звучал металл.

— Берегитесь!

Этот почти истерический крик, вдруг раздавшийся за спиной Харлоу, явно исходил от Рори.

Гонщик отреагировал мгновенно. Отпрянул и выстрелил не целясь. Коренастый человек в темном, с занесенным было ножом, вскрикнул и, как бы не веря своим глазам, уставился на простреленное предплечье.

Большего он уже не заслуживал, и, прежде чем звякнул выпавший у него нож, Харлоу занялся остальными. И вовремя. Рука одного из них юркнула под пиджак.

— Хотите покинуть грешную землю? — спросил Харлоу.

Человек снова поднял руку над головой.

Джонни отступил в сторону, едва заметным движением пистолета велев раненому присоединиться к компании.

Поддерживая левой обвисшую плетью правую, увалень в темном повиновался. В этот момент подоспел Макелпайн–младший.

— Спасибо, Рори, — сказал гонщик. — Прощаю тебе все твои грехи. Вынь–ка из сумки пакет первой помощи. Я же предвидел, он пригодится. — Холодно обвел глазами плененную группу. — Надеюсь, что в первый и последний раз!

Указал глазами на молодую блондинку:

— Подойдите сюда, вы!

Девица поднялась со стула. Харлоу недобро улыбнулся, но та была либо слишком ошеломлена, либо просто тупа, чтобы понять смысл этой улыбки.

— Если не ошибаюсь, вы претендуете на звание медсестры, — оказал Джонни, — хотя покойный Луиджи на этот счет имел бы другое мнение. Вот, возьмите! И перевяжите дружка.

Девица подошла и плюнула гонщику в лицо.

— Сам перевязывай!

Харлоу взмахнул пистолетом, глушитель угодил ей в лицо. “Медсестра” взвизгнула и, отпрянув, опустилась на пол. На губах у нее выступила кровь.

— Боже мой — ужаснулся Рори. — Мистер Харлоу, что вы делаете?

— Да будет тебе известно, мой мальчик, что это очаровательное создание убило человека. — Он посмотрел на блондинку без малейшего сочувствия. — Встаньте и обработайте рану своему приятелю! А потом, если пожелаете, и себе. Остальные — на пол, лицом вниз, руки — за спину! Рори, обыщи их! Кто шевельнется — получит пулю в затылок!

Паренек принялся за дело. С трепетом выложил на стол четыре пистолета.

— У них у всех оружие… — запинаясь, оказал он.

— А ты думал, они предпочитают портсигары? Теперь, дружище, давай веревки. Вяжи в сколько хочешь узлов, лишь бы надежно! Невзирая на их кровообращение!..

Рори не без энтузиазма принялся исполнять приказание. Вскоре вся компания была повязана. Рана сторожа забинтована.

Джонни повернулся к Нойбауэру.

— Где ключ от ворот?

Тот со злостью ядовитой змеи посмотрел на Харлоу и промолчал.

Джонни спрятал в карман пистолет, поднял нож незадачливого убийцы и приставил его к горлу Нойбауэра.

— Считаю до трех, а потом просто проткну вам шею! Думаете, у меня есть время церемониться? Один, два…

— На столе в прихожей, — выдавил Нойбауэр, лицо которого приобрело пепельно–серый оттенок.

— Всем встать! И — вниз, в подвал!

Все шестеро зашаркали по ступенькам. Один из трех смуглолицых, замыкавший шествие, попытался было кинуться на Харлоу с намерением сбить, повалить, а далее; уж сбросить и затоптать в подвале, но Джонни увернулся, шибанул нападавшего дулом повыше уха, с невозмутимым видом проследив, как тот заваливается навзничь и, теряя сознание, скатывается по лестнице. Схватив бандита за ноги, Харлоу стащил его вниз, совершенно не обращая внимания на то, что голова смуглолицего считает ступени.

— Побойтесь Бога, Харлоу! — вскричал один из компании. — Вы что, спятили? Вы же его кончите!

Харлоу выволок бесчувственное тело на цементный пол и невозмутимо заметил:

— Ну и что? А вы не подумали о том, что вас всех не мешало бы кончить?

Он загнал пленных в лабораторию и с помощью Рори туда же втянул не пришедшего еще в сознание их сообщника.

— Лечь на пол! Рори, свяжи им у лодыжек ноги. Да тоже покрепче!

Парень старался вовсю, с удовольствием, явно гордясь ролью помощника знаменитого гонщика.

— Проверь карманы — нет ли у них удостоверений личности. Нойбауэра не надо. Мы и так знаем нашего милого Вилли.

Через пару минут Рори подал целый ворох документов. И смущенно замялся возле дамы.

— Не надо путать, Рори, женщин с преступными суками… — Харлоу взглянул на молодую блондинку. — Где ваша сумка?

— У меня нет сумки.

Джонни вздохнул, подошел к девице, присел на цыпочки.

— Когда я исполосую вторую половину твоей рожи, на тебя уж не взглянет ни один мужчина. Впрочем, тебе не придется с ними много якшаться. Суд весьма заинтересованно выслушает показания четырех полицейских и не преминет идентифицировать твои пальчики на том стакане. — Джонни словно оценивал ее перспективу. — Итак, сумку!

— В спальне… — голос ее дрожал, губы свело.

— А конкретнее?

— В платяном шкафу.

— Будь добр, Рори…

Тот нерешительно спросил:

— А как узнать, где ее спальня?

Харлоу объяснил:

— В комнате с туалетным столиком, смахивающим больше на стойку провизора. Уверен — не ошибешься. И не забудь заодно те четыре ствола…

Рори исчез. Харлоу выпрямился, подошел к добытым документам и стал пристально их изучать. Наконец поднял глаза.

— Так, так, так… Марцио, Марцио и Марцио! Звучит, как солидная юридическая фирма. И все трое — с Корсики. Помнится, я уже где–то слышал о столь славной семейке. Что ж, полиция будет прямо в восторге от такого улова.

И швырнув книжицы в общую кучу, принялся проделывать непонятные операции — отмотал дюймов шесть клейкой ленты, прикрепил ее к краю стола.

— Даю слово, в жизни не догадаетесь — зачем…

Вернулся Рори, таща пистолеты и огромадный баул, больше смахивающий на чемодан.

Раскрыв его, Харлоу исследовал содержимое — обнаружил паспорт, затем расстегнул молнию бокового кармана и достал пистолет.

— Ну–ну! Значит, Анна Мария Пучелли тоже носит с собой пушку? Наверняка — для защиты от грабителей, жаждущих заполучить те таблетки, которыми она излечила бедного Луиджи…

За следующим разом Харлоу извлек индивидуальную аптечку, достал из ее набора крошечный флакончик и вытряхнул на ладонь несколько белых таблеток.

— Очень кстати! Ровно шесть штук. Каждому — по одной. Я хочу знать о местонахождении миссис Макелпайн, и намерен получить ответ не далее, как через минуту. В противном случае… все, наверное, догадываются, что вас ждет. Наша Флоренс Найтингейл*[1] может объяснить. Она знает чудодейственную силу этого снадобья.

“Флоренс Найтингейл” оцепенела и воздержалась от комментариев. Лицо ее было белее бумаги. Казалось, за истекшие десять минут она постарела на десять лет.

— Что это за снадобье? — поинтересовался Рори.

— Цианистый калий в сахарной облатке. Очень даже приятно на вкус. Пока не растворится внешняя упаковка. Ровнехонько через три минуты…

— О, нет, нет! Вы этого не сделаете! — Рори побледнел. — Вы этого не сделаете — не посмеете! Это же убийство!

— Вовсе нет, мальчуган. Обыкновенное избавление. Ведь это не люди, а твари. Оглянись вон туда! Что, по–твоему, производит их совершеннейшее кустарное оборудование?

Рори оглушенно замотал головой. Он словно лишился дара речи.

— Героин, Рори! А теперь подумай о тех сотнях, нет — тысячах людей, которых убили эти мерзавцы… Я оскорбил тварей сравнением с ними. Поэтому запроторить эту шестерку в тартарары — одно удовольствие!

Связанная и поверженная наземь банда исходила потом, облизывая пересохшие губы. Слова Харлоу были безжалостны и недвусмысленны, свидетельствующие с предельным откровением, что он не шутит.

Джонни уперся коленом в грудь Нойбауэра, держа в одной руке таблетку, в другой — пистолет. Слегка двинул австрийца в солнечное сплетение. Тот охнул и начал ловить ртом воздух. Харлоу расцепил ему зубы глушителем и поднес таблетку.

— Где миссис Макелпайн?

Обезумевший Нойбауэр сразу выпалил:

— В Вандоле… В Вандоле… На яхте…

— На какой именно? Где она стоит?

— В заливе. Моторная яхта. Футов сорок длины. Синяя с белым. Название — “Шевалье”.

Харлоу обратился к Рори:

— Принеси мне со стола ту ленту.

Вновь шибанул Нойбауэра под дых и сунул таблетку.

— Я вам не верю… — и с этими словами склеил губы выпучившему глаза австрийцу лентой. — Так–то лучше, не выплюните…

Шагнул к одному из братьев, тщетно пытавшемуся высвободиться из своих пут. Держа двумя пальцами таблетку, склонился над ним. Тот оцепенел от ужаса и заорал прежде, чем Харлоу успел что–нибудь сказать.

— Вы в своем уме? В своем уме? Клянусь Богом, он сказал правду! На яхте “Шевалье”. Моторная яхта. Синяя с белым. Стоит на якоре ярдах в двухстах от берега.

Харлоу посмотрел на него, кивнул. Затем поднялся, подошел к настенному телефону, снял трубку и набрал номер полиции. Там тотчас же откликнулись.

— Я звоню из виллы “Эрмитаж”, что на улице Жорж Санд. Да, да, та самая! В ее подвале вы найдете склад героина. Целую гору! Там же — аппаратура для массового производства наркотиков. Там же — шесть человек, причастных к их производству и распространению этого зелья. Сопротивления не будет, все связаны. Трое из них — братья Марцио. Есть личные удостоверения, в том числе паспорт Анны Пучелли, совершившей убийство… Да, да, которая в розыске… Вечером документы будут у вас…

Захлебнувшийся от невероятного сообщения голос дежурного на противоположном конце возбужденно и настойчиво просил повторить сказанное, но Харлоу не стал слушать:

— Мне некогда. Каждый звонок такого рода, я знаю, фиксируется магнитофоном, так что нет необходимости держать меня здесь до вашего прибытия.

Едва Джонни повесил трубку, как Рори схватил его за рукав.

— Вы узнали, узнали все, что хотели! — лепетал он в сильном волнении. — Три минуты прошли. Еще можно успеть избавить Нойбауэра от…

— Ах, вот ты о чем! — Харлоу высыпал четыре таблетки обратно во флакончик, оставив пятую, словно напоказ. — Это — ацетилсалициловая кислота. Аспирин! Поэтому понадобилось заклеивать рот. Иначе бы Нойбауэр крикнул своим дружкам, чем накормлен. Любой взрослый в Европе знает ведь этот вкус. Взгляни на подонка, он уже порозовел, не боится, хотя с перепугу чуть было не спятил… Да у них у всех такой вид. Ладно, оставим бедняжек. — И, взглянув на блондинку, взял ее сумку. — На время одалживаем у вас… Лет эдак на пятнадцать–двадцать. На сколько — конкретнее определит суд.

Они вышли, лабораторию заперли на ключ и оба засова. Сбежав с парадного крыльца, настежь распахнули ворота.

И тут Харлоу попридержал Рори за плечо. Они отступили в тень разлапистых елей.

— Зачем? — шепотом спросил Рори.

— Не лишне убедиться, что первыми явятся те, кто надо…

Вскоре они услышали отдаленные звуки полицейской сирены. Через считанные секунды в ворота виллы с завыванием и включенными синими мигалками на крышах влетели две машины и крытый фургон. Перед подъездом резко, прошуршав по гравию, затормозили. Человек семь полицейских бегом ринулись на крыльцо и скрылись в доме. Несмотря на предупреждение, что преступники связаны по рукам и ногам, каждый из стражей порядка наизготове держал пистолет.

— Те, кто надо, успели первыми, — сказал Харлоу.

Четверть часа спустя Харлоу сидел у Джанкарло. Просмотрев захваченные документы, разбуженный в столь неурочное время хозяин лишь сокрушенно вздохнул.

— Да-а, не скучная у вас жизнь, Джонни Харлоу. Здесь, там — повсюду. Вам удалось небывалое. Эти трое — действительно братья. Братья Марцио, снискавшие себе дурную славу. Считается, что они из Сицилии и принадлежат к одному клану. На самом же деле, коль уж быть точным, они корсиканцы, а корсиканцы смотрят на сицилийскую мафию, как на сборище любителей. Ваша троица стоит во главе черных списков много лет. И никаких улик. На этот же раз им, конечно, не выкрутится. Производство героина стоимостью в миллионы долларов — куда уж дальше!.. Однако услуга за услугу. — Он протянул Харлоу несколько исписанных страничек. — Жан—Клод не уронил своей чести. Он расшифровал код. Взгляните–ка! Занятно, не правда ли?

Харлоу неторопливо вникал в содержание полученных листков.

— Да, и впрямь интересно. Список грязных дел Нойбауэра и Траккиа по всему континенту! Связаться бы с Даннетом!

Джанкарло посмотрел на гонщика с укоризной.

— Извольте! Любой пункт Франции — в течение тридцати секунд…

В приемной участка, куда доставили взятую компанию во главе с Нойбауэром, толпилось не менее дюжины полицейских.

Нойбауэр обратился к дежурному сержанту:

— Мне предъявлено обвинение. Я хочу связаться со своим адвокатом. Имею я право?..

— Имеете. — Сержант кивком головы указал на стоявший перед ним аппарат.

— Разговор адвоката со своим клиентом — сугубо конфиденциальный разговор. Вам, должно быть, известно — почему: чтобы человек мог свободно проконсультироваться со своим защитником без посторонних ушей. — Нойбауэр показал на телефонную будку. — Могу ли я?..

Сержант снова кивнул.

В полумиле от полицейского участка в одной из роскошно обставленных квартир зазвонил телефон. На кушетке, в свободной позе откинувшись на подушки, полулежал Траккиа. Рядом прильнула пышная брюнетка, явно тяготившаяся избытком одежды. Траккиа недовольно поморщился, однако взял трубку.

— Дорогой Вилли? Страшно огорчен, но меня неожиданно задержали…

Отчетливо доносившийся голос Нойбауэра осведомился:

— Ты один?

— Нет.

— Тогда сделай так, чтобы был один.

Траккиа сказал девушке, прикрыв трубку рукой:

— Жоржет, дорогая, ступай напудри носик.

Та недовольно поднялась и вышла.

— Путь свободен, — сказал Траккиа.

— Благодари Бога, что ты задержался, иначе бы сидел сейчас там же, где я. На пороге тюрьмы. А теперь слушай…

Гримаса гнева исказила красивое лицо Траккиа после рассказа приятеля.

Нойбауэр, чувствовалось, все продумал:

— Так вот, захвати две вещи: бинокль и автомат. Попадет туда раньше тебя, — уложи, как только сойдет на берег. Если, понятно, останется жив после приема Паули. Удастся опередить — поджидай на борту. После всего — автомат в море. Кто сейчас на “Шевалье”?

— Только Паули. Я возьму с собой Йонки. Может быть, понадобится помощник. А ты не волнуйся. Завтра, Вилли, мы тебя вызволим. Общение с преступниками еще не преступление, против тебя у них абсолютно никаких улик.

— Откуда такая уверенность? Будь начеку — как бы тебя самого не взяли на мушку. Этот скотина Харлоу способен на все. Разделайся с ним за меня!

— Обязательно, Вилли!

В лаборатории Джанкарло Харлоу говорил по телефону:

— Итак, все аресты произвести одновременно: завтра в пять утра. Я спешу, подробности узнаете от — Джанкарло. Надеюсь, вечером вас увижу. Ну, пока! У меня тут одно дельце…

Глава 11

Рори опросил:

— Мистер Харлоу, вы служите в секретном отделе? Или вы тайный агент? Или еще что–нибудь в этом роде?

Харлоу без улыбки взглянул на парня. Машина шла на огромной, хотя и не на предельной скорости. Казалось, предстоявшее впереди не требовало особой спешки.

Какое–то время он молчал, потом все же ответил:

— Я… безработный гонщик, Рори.

— Да ну вас! Кого вы обманываете?

— Никого. Говоря твоими же словами, я оказываю в некотором роде помощь мистеру Даннету. На всякий случай.

— Ничего себе — в некотором роде! Что–то не видно особых стараний со стороны мистера Даннета!

— Мистер Даннет — координатор. А я, так сказать, его уполномоченный.

— Да… Но в чем заключаются ваши обязанности?

— Проверяю других гонщиков, участников Гран—При. Вернее, наблюдаю за ними. И за механиками. Короче, держу в поле зрения всех, кто имеет отношение к международным гонкам.

— Не понимаю, — пробормотал Рори. — Простите, но мистер Харлоу, почему именно вы? А не… за вами?

— Резонный вопрос. Возможно, потому, что последние два–три года мне особенно везло, и стало очевидным: зарабатывать честным путем гораздо выгоднее, чем нечестным.

— Логично, — сказал Рори рассудительным тоном. — Но зачем вообще понадобилась эта слежка?

— Дело в том. что уже больше года в международных состязаниях Гран—При попахивает чем–то подозрительным. Автомобили, которые явно должны бы выигрывать, проигрывали, а те, что вообще не имели никаких шансов, побеждали. Частыми стали таинственные аварии.

Машины сходили с трассы без всяких объяснимых причин. То вдруг кончалось горючее. То неизвестно почему перегревались двигатели. То в самое неподходящее время неожиданно заболевали водители. А поскольку иметь автомобиль, который всегда приходит первым, означает иметь престиж, славу и власть, а главное, большие доходы, то сначала подозрение пало на соперничающих между собой спортивных боссов — стараются, мол, вытеснить конкурентов, чтобы полностью завладеть рынком.

— Неужели никто из них не… пытался?

— Да, представь себе, как ни странно, но нет. Это выяснилось, когда и промышленники, и владельцы гоночных машин обнаружили, что все они, решительно все, являются жертвами чьих–то преступных махинаций. Вот тогда–то дельцы и обратились в Скотланд—Ярд. Там, однако, ответили — международные дела не в их компетенции. И Скотланд—Ярд призвал на помощь Интерпол. Фактически — мистера Даннета.

— Но как вам удалось докопаться до темных делишек таких людей, как Траккиа и Нойбауэр?

— В основном, благодаря наблюдательности. Круглосуточный неусыпный контроль за телефонными номерами на АТС и коммутаторах, за всем и всеми, кто вызывает малейшее подозрение во время гонок Гран—При, а также включая просмотр входящей и исходящей корреспонденции. Мы обнаружили, что пять гонщиков и семь–восемь механиков откладывают на свои счета значительно больше, чем зарабатывают. Но у некоторых это было отнюдь не регулярно, от случая к случаю. Ведь не может фартить на каждой гонке. Отсюда вывод — в каждой стране они что–то да продают. Знаешь, на свете существует только один товар, который приносит такую умопомрачительную прибыль, как у них…

— Наркотики? Героин?..

— Так точно! — Харлоу указал вперед, и Рори увидел выхваченный фарами щит с надписью “ВАНДОЛЬ”.

Харлоу сбросил скорость, опустил боковое стекло. Высунув голову, посмотрел вверх. Там ползли тяжелые облака, но чистого, усыпанного звездами неба было больше.

— Не самая удобная ночь для нашего мероприятия. Все видно как на ладони. А ведь они наверняка приставили к твоей матери часового, не исключено — даже двух. Вопрос в другом — будут ли они на стреме сегодня, если учитывать, что твоя мать бежать не может. Вряд ли уж так ни с того ни с сего осенит охрану, что кто–то намерен проникнуть на яхту. Не представляю, каким бы образом на “Шевалье” могли узнать, что Нойбауэр и его дружки вляпались. И вместе с тем, такая организация, как братья Марцио, потому и долговечна, что никогда не полагается на авось.

— Значит, надо исходить из того, что там есть часовой?

— Из этого именно и будем исходить.

Харлоу свернул в Вандоль, остановился на обнесенной высокой оградой строительной площадке. Увидеть автомобиль из узкого переулка было нельзя.

Двое вышли из машины и, держась в тени, двинулись по территории гавани. Замедлив шаги, придирчиво осмотрели восточную часть залива.

— Не та ли? — Хотя вокруг не было ни души, Харлоу предпочел говорить тихо. — Наверняка она!

В маленькой ярко освещенной луной и неподвижно гладкой как зеркало бухте замерли на приколе не менее дюжины разных судов. Ближе всех к берегу стояла роскошная моторная яхта синего цвета с белой полосой на борту.

— Что теперь? — опросил Рори. — То есть дальше…

Он дрожал, но не от холода или страха, как на вилле “Эрмитаж”, — от возбуждения.

Харлоу задумчиво поднял глаза. Небо было ясным, но к луне подползала длинная вереница туч.

— Сначала надо перекусить. Я голоден.

— Перекусить? Перекусить?! Но ведь… как же… — Рори жестом указал на яхту.

— Всему свое время. Твоя мать вряд ли исчезнет оттуда в ближайшие часы. Кроме того, если бы мы сейчас… гм… того — одолжили лодку и направились к “Шевалье”, сообрази, как бы сие выглядело? Тучи нам в помощь. Так что резонно чуток выждать.

— Выждать… чего?

— Просто немного повременить, вот и все. Как советует старинное выражение. Фестина ленте.

Рори озадаченно уставился на Харлоу.

— Фестина — что?

— Ты и в самом деле невежда и отъявленный бездельник, — сказал Джонни, скрашивая улыбкой резкость своих слов. — Это латинское изречение: “Спеши медленно”.

Они вскоре набрели на припортовое кафе. Харлоу внимательно осмотрел заведение и отрицательно “покачал головой.

Отправились дальше, до следующей забегаловки. Результат оказался тот же. В третью — вошли. И сели у задернутого портьерой окна.

— А чем эта лучше двух первых? — спросил Рори.

Харлоу приподнял портьеру.

— Перспективой.

Из окна открывался превосходный вид на “Шевалье”.

— Понятно. — Рори без всякого энтузиазма вперился в меню. — Что–то совсем ничего не хочется…

Гонщик сказал ободряюще:

— Давай, однако, попробуем. Хотя бы самую малость.

Минут через пять на столе появились две изрядные порции рыбы, тушеной в белом вине. А еще через пять минут Макелпайн–младший управился с блюдом. Харлоу весело посмотрел сперва на пустую тарелку, потом на Рори, но в следующий же момент улыбки его как не бывало.

— Рори, смотри только на меня. Никуда не оглядывайся, особенно в сторону бара. Держись и разговаривай непринужденно. Сюда только что вошел человек, которого я немного знавал. Механик. Он распрощался с командой “Коронадо” через несколько недель после моего прихода. Твой отец уволил его за кражу. Тип этот был близким приятелем Траккиа, и, поскольку он в Вандоле, ставлю миллион против одного, они по–прежнему в друзьях.

У стойки сидел низенький смуглый человечек, тощий и сморщенный, точно вяленая груша. Перед ним была кружка пива.

Отхлебывая, он машинально взглянул в тыльное зеркало полок с бутылками и увидел столик у окна, за столиком — Харлоу. Человек поперхнулся и чуть не пролил свое пиво. Он тут же поставил кружку, положил деньги на стойку и вышел так же внезапно, как появился.

— Кажется, его зовут Йонки. Только не знаю, настоящее это имя или нет, — продолжал Харлоу. — Думаю, он уверен, что мы его не видели, а если видели, то не узнали. Коль прибыл он сюда с Никки, а скорее всего так оно и есть, то, значит, Траккиа же на борту. Одно из двух: либо наш друг дал Йонки малость передохнуть от дежурства, отведя душу за кружкой пива, либо умышленно отослал с яхты, дабы не иметь лишнего свидетеля, как он уложит меня.

Харлоу вновь отодвинул портьеру. Оба посмотрели в окно. Маленькая шлюпка с подвесным мотором неслась прямиком к “Шевалье”.

Рори заволновался.

— Наш Никола Траккиа, — заметил Джонни, — импульсивный, порывистый парень. Поэтому–то он и не стал таким гонщиком, каким мог бы стать. Не минет и пяти минут, как он будет таиться где–нибудь поблизости, чтобы, когда мы выйдем, разделаться уж без всяких. Давай–ка к машине, Рори! Принесешь веревку и клейкую ленту. Они скоро, пожалуй, понадобятся. Встречаемся на набережной, на верхней площадке причала.

Пака Харлоу расплачивался, парень выскочил в дочь. Сперва старался идти спокойно, размеренным шагом, но не выдержал и припустил бегом. Добравшись до “феррари”, открыл багажник, затолкал моток и катушку в карманы, потом выудил из–под сиденья четыре вороненных трофея. Выбрал самый маленький, остальные спрятал обратно, внимательно осмотрел тот, что сжимал в руке, снял с предохранителя и, виновато озираясь, сунул во внутренний карман.

Неподалеку от лестницы, спускавшейся к причалу, выстроились взгроможденные друг на дружку в два ряда бочки. В их тени и застыли Харлоу с Рори. У Джонни в руке пистолет. К берегу приближалась шлюпка, они услышали рокот ее мотора. Вскоре мотор затих и раздались шаги. По деревянным мосткам причала поднимались двое.

Наконец их фигуры появились на набережной. Траккиа и Йонки. У Никки автомат.

Харлоу выступил из укрытия.

— Не двигаться! Автомат — на землю! Поднять руки и повернуться ко мне спиной! Повторять не в моих правилах. Первому же, кто шевельнет хоть пальцем, — пуля в затылок! С четырех футов я не промахиваюсь!.. Рори, потрудись, будь любезен, взглянуть, что у них там в карманах.

Рори по очереди обыскал обоих, извлек на свет божий два пистолета.

— Брось в воду… А вы, эй, — за бочки! Лечь лицом вниз, руки назад! Рори, займись нашим Йонки!

Со сноровкой, приобретенной в недавней успешной практике, Рори оприходовал Йонки, точно индейку на базар.

Харлоу подсказывал:

— Надеюсь, ты не забыл, для чего предназначена липучка?

Рори помнил. Он использовал почти два фута, буквально опечатав Йонки с гарантией полного молчания.

— Дышать сможет? — поинтересовался Джонни.

— Не задохнется.

— Ну–ну… Этого достаточно. Дадим отдохнуть ему здесь. Может быть, утром кто–нибудь обнаружит мерзавца. А вы, Траккиа, вставайте!

— Но разве… — начал было Рори.

— Этот мистер нам нужен. Как знать, вдруг на борту еще кто–то есть? Траккиа у нас великий специалист по части заложников и смекнет, что к чему.

Рори посмотрел на небо.

— Эта туча не очень–то спешит к луне.

— Да, увы. Но теперь мы, пожалуй, рискнем. У нас есть страховка.

Через пару минут моторная лодка уже мчалась по блестящей от лунного света водной глади. Правил Никки, Джонни с пистолетом в руке сидел к нему лицом и следил за каждым движением. Рори устроился на носу — впередсмотрящим. До синей с белым яхты оставалось каких–нибудь сто ярдов.

В рубке “Шевалье” высокий плотный увалень долго всматривался в направлении берега. Затем вытащил из столика пистолет и, поднявшись по трапу, расположился на крыше надстройки.

Лодка подошла к корме. По знаку Харлоу Траккиа выбрался на борт первым, за ним — Джонни, подталкивая покорного Никки дулом в спину. Рори замыкал цепочку. В ярко освещенном салоне, куда они вошли, ни души.

— Судя по всему, охраны нет, — заметил Харлоу. — А миссис Макелпайн, очевидно, находится за этой дверью. Мне нужен ключ, Траккиа…

И в этот же момент сзади гаркнул раскатистый бас:

— Не двигаться! Не оборачиваться! Бросай пистолет!

Харлоу застыл на месте, беспрекословно повинуясь команде.

Траккиа счастливо рассмеялся.

— Молодец, Паули!


Частный детектив. Выпуск 5

— Рад стараться, синьор Траккиа!

Он прошел мимо Рори и швырнул его с такой силой, что бедняга отлетел в угол. Подойдя к Харлоу, нагнулся подобрать пистолет.

— А ну!.. Вы! Бросьте оружие! — дрожащим голосом крикнул мальчишка.

Паули круто развернулся, удивленный внезапным вмешательством этого хилого сопляка. Рори двумя руками сжимал пистолет, однако его отчаянному вызову явно недоставало твердости.

Паули расплылся в широкой ухмылке.

— Ух ты! Ишь, какой храбренький петушок!

Он медленно, словно тем самым хотел парализовать противника, начал взводить пистолет.

Рори трясло, как осиновый лист на ветру, но парень сжал губы, зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок.

В крошечном салоне яхты, казалось, ударил гром, но и он не смог заглушить воя Паули. С помертвевшим лицом верзила смотрел, как между пальцами его левой руки, инстинктивно прижатой к правому плечу, струилась кровь.

Прежде чем Траккиа успел опомниться, кулак Харлоу переломил его пополам. Удар в шею должен был отправить Никки в нокдаун. Но даже оглушенный, Траккиа оказался крепче, чем можно было ожидать. Кубарем пролетев к двери, он вскочил, споткнулся, но очутился на палубе. Рори, лежа все в том же углу с подачи охранника, был бледен и почти без сил. По крайней мере, его дальнейшее подвижничество по части стрельбы совершенно иссякло. Да, наверно, и к лучшему. Иначе Харлоу, преследуя Траккиа, мог стать легкой добычей его снайперского мастерства.

Рори выпучился на раненого Паули, потом на два валявшихся у его ног пистолета; не отводя от охранника своего оружия, приказал:

— Сядьте в угол!

Превозмогая боль, Паули повиновался. Как знать, куда бы угодила шальная пуля отчаяннейшего из стрелков.

Его встряхнули доносившиеся с палубы отрывистые звуки борьбы. Рори подхватил пистолеты и выбежал из салона.

Упорная схватка достигла своего апогея. Прижатый к поручням и запрокинутый на них так, что верхняя часть его тела перевешивала и тянула в пучину, Траккиа неистово молотил воздух руками. Харлоу душил Никки за горло, Никки же норовил пнуть Харлоу ногой, но тщетно — Джонни неумолимо и верно пригибал красавца все ближе и ближе к воде.

Траккиа пронзительно взвизгнул:

— Я не умею плавать! Я не умею плавать!

Еще одно порывистое усилие, и Никки упорхнул вверх тормашками. Шлепок в воду, громкий всплеск, и брызги окатили палубу.

Туча наконец закрыла луну. Харлоу устало всматривался в черную гладь. Напрасно. Вынул фонарик и посветил вдоль борта. Все еще тяжело дыша, вновь и вновь тщетно пытался что–то увидеть и на том обернулся к Рори.

— Может, это и правда, — сказал он. — Может, он действительно не умел плавать…

Рори решительно сорвал с себя куртку.

— Я умею. Я хорошо плаваю, мистер Харлоу!

Но железная рука мистера Харлоу схватила его за ворот.

— Ты в своем уме?!

Рори кивнул и, подобрав куртку, снова влез в нее.

— Вы считаете, не стоит спасать?

— Да, не стоит.

Они вернулись в салон. Паули стонал в своем углу.

Харлоу сказал:

— Ключи от каюты миссис Макелпайн!

Паули кивнул в сторону стенного шкафчика. Гонщик нашел ключи, снял закрепленный на переборке пакет первой помощи, под дулом пистолета заставил Паули спуститься вниз, открыл первую же каюту. Загнав туда охранника, бросил ему пакет.

— Через полчаса будет врач. А вообще–то, мне глубоко наплевать, останетесь вы живы или нет.

И с этими словами захлопнул дверь.

Щелкнул замок.

В соседней каюте на стуле возле заправленной койки сидела женщина лет сорока. Бледная и исхудавшая от долгого заточения, тем не менее и сейчас еще очень красивая. При первом же взгляде поражало ее удивительное сходство с дочерью. Сломленная и безучастная, она была воплощением обреченности и отчаяния. Ее не вывели из оцепенения ни доносившиеся звуки, ни эхо выстрела, ни шум драки — она словно пребывала в ином измерении.

Не отреагировала, даже когда вошел Харлоу. Так же, потупившись, смотрела в пол.

Джонни дотронулся до ее плеча и участливо сказал:

— Я пришел, чтобы отвезти вас домой, Мари.

Медленно, с недоверием повернула голову, не узнавая, конечно, этого странного посетителя с изуродованным лицом. Заморгала, будто не веря своим глазам, вгляделась. Нерешительно поднялась, уронила подобие Улыбки, сделала робкий шаг навстречу и вдруг обхватила гонщика тонкими руками за шею.

— Джонни Харлоу! — прошелестела она. — Мой милый Джонни!.. Что они сделали с вашим лицом!

— Время залечит, — ободряюще произнес Харлоу. — В конце концов, все не так страшно, как кажется. — И при этом не очень ловко потрепал ее но спине — не то чтобы утешить, не то от смущения. — Тут, кстати сказать, есть еще некто, жаждущий увидеть вас, Мари.

Кричавший, что не умеет плавать, Траккиа рассекал роду, точно торпеда. Вскоре он достиг причала, взобрался по трапу на пирс и устремился к ближайшей переговорной будке.

Заказал Авиньон. Пришлось подождать минут пять, пока соединили. Французская служба связи — не лучшая в мире.

Никки попросил к телефону Джекобсона, который готовился уже спать. Рассказ о событиях последних часов был краток, хотя мог бы, ей–право, быть и того лапидарней, если бы не перемежался самыми невообразимыми отборными ругательствами.

— Вот так–то, Джеймс, — закончил Траккиа. — Чемпион опять обошел нас всех!

Сидевшего на кровати Джекобсона при этих словах передернуло, но главный механик не зря слыл человеком завидной выдержки и самообладания.

— Ну это мы еще посмотрим, — сказал он. — Значит, главный наш козырь потерян? Что ж, в таком случае надо найти другой. Не так ли? Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда встретимся через час в Вандоле. На прежнем месте.

— Паспорт нужен?

— Да.

— Он в ящике моей тумбочки. И привези мне сухую одежду, не то к утру я схвачу воспаление легких.

Траккиа вышел из телефонной будки. Теперь он даже похмыкивал. И направился к рядам бочек. Где–то надо было пристроиться: в безопасности и, заодно, не теряя из вида яхту. В поисках удобной позиции он натолкнулся на Йонки.

— О, Боже! Я напрочь забыл о тебе…

Лишенный возможности двигаться, мычащий человек смотрел на Траккиа умоляющими глазами. Никки покачал головой.

— Извини, но пока не могу тебя развязать. Этот мерзавец Харлоу… вернее, молодой Макелпайн подстрелил Паули. Мне удалось спастись вплавь. Оба они вот–вот появятся на берегу. Харлоу, возможно, захочет проверить, здесь ли ты, и если не пойдет — поднимет, конечно, шум. А будешь на месте — решит, что ты обезврежен и выведен из игры. Когда они высадятся и уедут, возьмешь лодку и отправишься на “Шевалье”. Найди там какую–нибудь сумку, сложи в нее все бумаги из двух верхних ящиков. Не дай Бог, чтобы они попали в руки полиции! Твои дни тогда сочтены… Отвезешь в Марсель на моей машине и жди там. Если успеешь забрать бумаги, будешь чист как стеклышко. Харлоу наверняка не узнал тебя в темноте, а имени твоего никто не знает. Ты меня понял?

Йонки угрюмо кивнул и отвернулся в сторону гавани.

Траккиа тоже кивнул на прощание и поспешил укрыться за бочками, безошибочно уловив звук запущенного мотора. Вскоре действительно от “Шевалье” отвалила лодка.

Спустя какое–то время они подрулили к пристани: Первым на причал вышел Рори, не расстававшийся со своим пистолетом. Закрепив лодку, Харлоу помог Мари и сам выпрыгнул на берег. В одной руке гонщик нес ее чемодан, в другой держал пистолет.

Траккиа колебался, не устроить ли ему ловушку — тут же, в темноте, но потом благоразумно решил отказаться от этого намеренья. Он понимал, в случае чего — Харлоу не раздумывая будет стрелять и сразит наповал.

Никки не ошибся. Джонни действительно проведал Йонки, склонился над ним:

— Полный порядок.

Все трое проследовали к телефонной будке — к той самой, из которой недавно Траккиа звонил Джекобсону. Харлоу скрылся в кабине. Никки умел предугадывать. Прячась за бочками, он прокрался освободить приятеля. Сверкнул нож. Острое лезвие быстро расправилось с треклятой веревкой. Йонки засопел, приподнялся, неуклюже сел. Много бы он дал сейчас за возможность постонать. Страдальчески морщась, Йонки стал растирать затекшие кисти. Рори не слишком–то деликатничал с ним. Затем вызволившийся пленник не без содрогания избавился от печати молчания — отодрал с лица клейкую ленту и открыл уже рот, но Траккиа вовремя успел заткнуть готовый было извергнуться мутный поток мерзкой брани.

— Тсс! Они здесь, через дорогу. Харлоу говорит по телефону. Когда уберутся, я прослежу, уедут ли из Вандоля. Как только мы исчезнем из поля зрения, бери лодку и немедленно — на “Шевалье”. Иди на веслах! Совсем ни к чему Харлоу услышать мотор. Мерзавец может вернуться.

— Грести?.. Мне!.. — едва не взвыл Йонки. Он согнул и разогнул деревянные пальцы. Его всего колотило. — У меня руки омертвели…

— Так возвращай их к жизни! И поскорее! — жестко пришикнул Никки. — Иначе сам присоединишься к своим омертвевшим рукам… Ша! Вот он, вышел из будки! Замри. Уши у этого негодяя — за двадцать футов услышит, как падает с дерева лист.

Харлоу, Рори и миссис Макелпайн удалялись по улице, которая вела в город. Вскоре они свернули и скрылись за углом.

Траккиа сказал:

— Ну, двигай!

Он постоял, пока Йонки спустился к причалу, и направился за ушедшими. Держась на довольно почтительном расстоянии, Никки крадучись добрался до перекрестка. Осторожно выглянул — дальше был тупик. Его растерянность унял знакомый шум мотора “феррари”. Промокший до нитки Траккиа прилип к стене.

Промелькнув мимо, машина рванулась вперед по шоссе, просигналила левый поворот и взяла курс на север.

Траккиа немного помедлил и заторопился все в ту же телефонную будку. Снова пришлось ему ждать. Наконец в трубке раздался голос Джекобсона.

Никки сказал:

— Харлоу только что отбыл с Рори и миссис Макелпайн. Перед этим звонил — скорее всего, в Авиньон. Сообщить боссу, что везет его жену. На твоем месте, я б воспользовался черным ходом.

— Можешь не беспокоиться, — Джекобсон говорил очень уверенным тоном. — Я так и уйду. По пожарной лестнице. Вещи уже в машине, паспорта — у меня в кармане. Вот только прихвачу третий наш паспорт. Адье!

Траккиа повесил трубку. Он уже собрался выйти, как вдруг замер, обратившись в само напряжение. Большой черный лимузин с незаженными фарами бесшумно выскользнул из–за угла. Остановился неподалеку от причала. Ни синих мигалок на крыше, ни воя сирены. И, однако, не вызывало сомнений: это — полиция. Притом, выполняющая весьма особую миссию.

Так и есть — вышли четверо. В форме.

Траккиа до отказа открыл дверь, выключил свет, отступил в глубину кабины, моля Бога не быть замеченным.

Его не заметили. Четверо полицейских исчезли за бочками. Очевидно, в поисках связанного Йонки.

Действовали они быстро. Вновь появились. Двое светили карманными фонариками. У третьего было что–то в руке, но что именно — непонятно. Впрочем, Траккиа не пришлось слишком долго гадать, напрягая зрение: он и без того знал — обнаружены вещественные доказательства, с помощью которых Харлоу удалось нейтрализовать и лишить дара речи Йонки.

Полицейские посовещались между собой и гуськом устремились к причалу. Не прошло и минуты, как к “Шевалье” напористо заскользила двухвесельная лодка.

Подавленный Траккиа вышел из телефонной будки, только теперь поняв, что Харлоу звонил отнюдь не Макелпайну.

Когда постучали, Мэри переодевалась к обеду. Открыв, она увидела Джекобсона.

— Могу ли я с вами поговорить, Мэри? — спросил тот. — У меня очень важное дело.

Она посмотрела на него с некоторым удивлением, но в номер впустила.

Джекобсон плотно закрыл за собою дверь.

— Ну, и что же это за важное дело? — с вызовом бросила Мэри. — Это повод?

Джекобсон выхватил из куртки пистолет.

— Вынужден похитить вас… Я попал в беду и нуждаюсь в гарантии безопасности. Вы будете моей гарантией. Так сказать, заложницей, живым обеспечением. Возьмите с собой все, что нужно на сутки, и, пожалуйста, извольте отдать свой паспорт…

— Вы, простите, в трезвом сознании? — голос девушки был достаточно тверд, но в глазах колыхнулся страх.

— Меня следовало бы считать сумасшедшим, поступи я иначе…

— Но при чем здесь я!

— Попрошу без вопросов. Складывайте вещи! Мэри послушно достала из шкафа небольшой чемоданчик. Положив его на кровать, начала собираться.

— И все же, почему именно я? — недоумевала она.

— Потому что через час ваш возлюбленный Джонни Харлоу появится здесь… Вместе с вашей матерью. Она была моей заложницей. Теперь мне нужна другая. Мэри недоверчиво уставилась на него.

— Вы говорите, что Джонни…

— Да, да, — он нашел вашу мать! — В хрипоте Джекобсона было ожесточение. — Это искусный, коварный, хитрый и абсолютно безжалостный молодой мерзавец!

Мэри возразила:

— В ваших устах это звучит как похвала. Хотите, чтобы я стала восьмой?

— Что значит — восьмой?

— Арифметика! За семью всегда идет восемь. Жак и Гарри — два ваших механика в Марселе. Они слишком много знали. Плюс близнецы, которые слишком много узнали потом. Луиджи, отравленный цианистым калием. Младший брат Джонни — Джим, погибший на гонках в Испании. То же самое вы пытались проделать с Джонни. Во время заездов во Франции. У него есть фотографии, где видно, как вы ремонтировали сломанный рычаг подвески и тормозные штанги…

— О, Господи! — Джекобсон был потрясен. — Кто наплел вам всю эту чушь?

— Не чушь. Это правда. Мне рассказывал Джонни. Семь человек! Что вам стоит убить еще одного!? — трясущимися руками она попыталась закрыть чемодан. — Я восьмая, я знаю. Только знайте и вы, Джекобсон: Джонни Харлоу найдет вас даже на краю света!

Механик подскочил к чемодану и защелкнул замок.

— Пошли!

— Куда вы меня везете?

— Я сказал: пошли! — Он угрожающе взмахнул пистолетом.

— Уж лучше убейте прямо на месте!

— В Кунсо… И далее… Я никогда не воюю с женщинами. Через двадцать четыре часа вы будете свободны.

— Через двадцать четыре часа меня не будет в живых… — Она взяла свою сумочку. — О, Боже, тошнит… Мне надо в ванную!..

Джекобсон заглянул в ванную. Ни окна, ни телефона.

— О’кей!

Мэри вошла и закрыла за собой дверь. Быстро вынула из сумочки ручку, нацарапала несколько слов на листке бумаги, положила на пол и вышла.

Джекобсон ждал. В левой руке он держал чемодан, правая с пистолетом была засунута глубоко в карман.

На борту “Шевалье” Йонки запихивал в портфель последние документы. Затем забежал в салон, швырнул портфель на канапе и спустился вниз. Войдя в свою каюту, пробыл там минут пять, лихорадочно пакуя личные вещи в парусиновую сумку. Потом обрыскал другие каюты в надежде выпотрошить какие–нибудь ценности или деньги.

Надежды не обманули.

Вернулся к себе, спрятал добычу в ту же сумку. Задернув застежку–молнию, отправился наверх. До палубы оставалось всего четыре ступеньки, когда он внезапно остановился. Другой на его месте был бы испуган и растерян — Йонки же просто оцепенел, утратив способность что–либо воспринимать.

В салоне, на канапе, мирно сидели рядком четверо дюжих полицейских. Все они были вооружены. Сержант с ненавистным портфелем на коленях, увидев незадачливого мафиози, добродушно осклабился:

— И куда же ты это собрался, Йонки?

Глава 12

И снова “феррари” мчался в ночи. Харлоу не медлил, но и не очень спешил. Казалось, особенно некуда торопиться. Миссис Макелпайн сидела рядом, накинув, по настоянию Джонни, двойной страховочный ремень. Полусонный Рори устроился на заднем сиденье.

Харлоу сказал:

— Так что, как видите, на самом деле все выглядит очень просто. Джекобсон — негласный вдохновитель и организатор этой операции, хотя основные действующие лица — братья Марцио. Как бы то ни было, но мысль ставить на гонщиков Гран—При принадлежит Джекобсону, он и менял счет в свою пользу, подкупая всякий раз не менее пяти спортсменов, а еще больше — механиков. Я для него хуже занозы. Он достаточно благоразумен, чтобы подкатываться ко мне со взятками, а так как я в большинстве случаев приходил первым, это сильно уж осложняло его бизнес. Потому–то Джекобсон и вознамерился убрать меня в Клермон—Ферране. Есть доказательства: снимки, кинокадры…

Рори сонно встрепенулся.

— Но как он мог это сделать, когда вы находились на трассе?

— Двумя способами. Управляемым по радио взрывным устройством или химическими веществами. Оба приспособления, естественно, уничтожаются напрочь при взрыве, не оставляя никаких следов, Во всяком случае, на моих снимках и кинокадрах запечатлено, как Джекобсон заменял подвеску — и тормозные штанги…

— Значит, недаром он всегда настаивал осматривать машины лично и в одиночестве? — допытывался Рори.

Харлоу кивнул и на мгновенье задумался.

Миссис Макелпайн была ошеломлена:

— Но как… как вы могли решиться на столь опасную роль?

— Разумеется, приятного мало. Но вы же знаете, моя жизнь у всех на виду. Не могу даже зубы почистить без того, чтобы это не стало всеобщим достоянием. Я должен был отвести от себя внимание, выйти из луча этого ослепительного прожектора, стать отшельником, отщепенцем наконец, если угодно. В итоге, задача оказалась не такой уж и трудной. Ну, а то, что я опустился до водителя транспортировщика, так ведь надо же было установить, действительно ли они этот дурман хранят в гараже “Коронадо”. Он, увы, там…

— Дурман?

— Ну да! Пыль, пыльца… Так называют героин на европейском жаргоне. Ах, дорогая Мари, путей к пыльной смерти гораздо больше, чем на гоночной трассе!

— Путь к пыльной смерти?.. — Она содрогнулась и повторила. — Путь к пыльной смерти… А Джеймс знал об этом?

— Полгода назад он узнал, что они используют транспортировщик. Как ни странно, но босс ни разу не заподозрил Джекобсона. Вероятно, потому, что они слишком долго проработали вместе. Конечно, банда выискивала стопроцентный способ, как заставить шефа молчать. Вот вы и оказались гарантией этого молчания. После вашего исчезновения ого, вдобавок ко всему, еще и шантажировали. Так что боссу пришлось выкладывать мерзавцам около двадцати пяти тысяч фунтов в месяц.

Мари долго молчала, потом спросила:

— А Джеймс знал, что я жива?

— Да.

— Но он знал и про героин!.. Подумать только, сколько людей разорилось из–за этого, потеряло свое здоровье… погибло, может быть… Как подумаешь, становится страшно…..

Харлоу коснулся руки миссис Макелпайн.

— Мне кажется, он вас очень любит, Мари.

Навстречу им вынырнула машина с притушенными фарами. Харлоу тоже поубавил свет. На миг, словно случайно, фары приближающейся машины ослепительно вспыхнули, и она, промчавшись мимо, снова зарылась в темноту. Водитель встречной машины повернулся к своему пассажиру и сидящей рядом с ним девушке, руки которой были связаны и лежали на коленях.

— Вот те на! — В тоне Джекобсона прозвучала издевка. — Молодой рыцарь, кажется, едет не в ту сторону.

Почти в тот же момент в другой машине миссис Макелпайн спросила:

— И Джеймса привлекут к суду за соучастие в торговле наркотиками?

— Джеймса никогда и ни за что не привлекут к суду.

— Но героин…

— Героин! Героин! — раздраженно повторил Харлоу. — Рори, ты слышал, чтобы кто–нибудь хоть раз употребил слово “героин”?

— Маме пришлось много пережить, мистер Харлоу, — ответил тот. — Вот ей и чудятся разные слова, которые никто не произносит.

Машина марки “эстон” остановилась перед темным кафе на окраине Вандоля. Из темноты возник бледный, трясущийся от холода Траккпа. Он забрался на заднее сиденье и увидел Мэри.

— Полный комплект! — сказал он. — И страховой полис при нас! Но прошу тебя, Джейк, выберемся из Вандоля, останови у первой же рощи. Если не переоденусь в сухое, я околею.

— Хорошо… А где Йонки?

— За решеткой!

— О–ля–ля! — Даже крайне уравновешенный Джекобсон был потрясен. — Что же случилось, черт побери?

— Я послал его на яхту, велел привезти все документы и бумаги. Ты же знаешь, как много они для нас значат, Джейк?

— Еще бы!

— Помнишь, я говорил тебе по телефону, что Харлоу, видимо, звонил в Авиньон? Так нет! Этот подонок, представь себе, вызвал полицию. Не успел я отойти от телефона, как они уже прикатили. И я не мог ничего изменить. Они отправились на “Шевалье” и застукали Йонки на месте. — А бумаги?

— У одного из полицейских в руках был пухлый портфель.

— Думаю, что Вандоль вреден для нашего здоровья, — сказал Джекобсон, обретая свое обычное равновесие. И прибавил скорость.

Когда выехали за городскую черту, механик сказал:

— Значит, так! С бумагами и кассетой все лопнуло. Фермине фине! Конец пути! — Он выглядел необычайно спокойным.

— И что теперь?

— Операция “Улетай”! Я много месяцев обдумывал этот план. Первая остановка — наша хаза в Кунсо.

— Кто знает о ней?

— Никто. Кроме Вилли, но он–то не станет болтать. К тому же, квартира записана на чужое имя. — Он остановился у группы деревьев. — Багажник заперт. Вот ключ. Твои вещи — в сером чемодане. А что на тебе… оставь под кустом.

— Зачем? Прекрасный костюм!..

— А если нас на таможне обыщут и найдут чемодан с мокрой одеждой?

— Пожалуй, ты прав, — сказал Траккиа и вылез из машины.

Когда спустя две–три минуты он вернулся, Джекобсон уже перебрался на заднее сиденье.

— Ты хочешь, чтобы я сел за руль? — спросил Траккиа.

— Да ведь нужно спешить, а я не гонщик. — Подождав, пока Траккиа включит мотор, продолжал: — Вообще–то, в Коль–де–Тенде у нас не должно быть никаких осложнений ни с таможней, ни с полицией. Сообщение поступит только через несколько часов. Возможно, что они еще не хватились Мэри. А кроме того, у них нет ни малейшего представления о нашем маршруте, как и нет оснований оповещать пограничную полицию. Неприятности могут начаться лишь у швейцарского кордона.

— То есть?

— Все дело — во времени. Два часа — в Кунсо. Там оставляем “эстон” и пересядем в “пежо”. Прихватим кое–какие вещички, другие паспорта и документы, вызываем Эриту и нашего друга фотографа. За час Эрита превратит Мэри в блондинку, а наш друг очень быстро оформит для нее новенький лоснящийся британский паспорт. И упархиваем в Швейцарию. Если к тому времени о нас заявят, то мальчики из пограничной полиции будут уже начеку. По крайней мере, настолько, насколько эти кретины вообще способны проявлять бдительность среди ночи. Но они–то станут высматривать одного мужчину я брюнетку в автомобиле “эстон”, а не двух мужчин с блондинкой в “пежо”. Да еще с совершенно другими именами в паспортах.

Траккиа вел машину на предельной скорости, и Джекобсону, чтобы перекрыть шум мотора, приходилось чуть ли не кричать. “Эстон” — великолепная машина, но для такой езды она просто непригодна… Из–за мощного двигателя ее окрестили в шутку самым скоростным грузовиком в Европе.

Траккиа прокричал в ответ:

— Ты уж очень самоуверен, Джейк!

— Нельзя иначе!

Траккиа взглянул на безучастно сидевшую рядом девушку.

— А Мэри? Видит Бог, мы — не ангелы, но я не хочу, чтобы она страдала.

— Не придется. Я уже сказал, что с женщинами не воюю. И не изменю своему слову. Она — просто гарантия нашей безопасности на тот случай, если за нами погонится полиция.

— Или Джонни Харлоу?

— Или Джонни Харлоу. Доберемся до Цюриха — по очереди сходим в банк. Пока один снимает деньги со счета и переводит на другой, второй сторожит нашу милую защитницу. А потом… потом мы летим в бескрайние синие просторы!

— Думаешь, обойдется?

— Неприятности? Никаких. Нас ведь даже не арестовали, мы не беглые зэки, да и цюрихские друзья нас не выдадут. Кроме того, мы ведь там под другими именами, а счет у каждого — номерной.

— В бескрайние синие просторы, говоришь? И это при том, что наши фотографии будут срочно разосланы во все европейские и мировые аэропорты?

— Только в главные. И на аэродромы, обслуживающие регулярные рейсы. Кроме них, существует масса мелких посадочных полос. При аэропорте в Клотене, например, есть частная авиакомпания, и у меня там друг. Пилот. Он оформит рейс на Женеву, и не придется проходить таможню. А посадит нас где–нибудь вдали от Швейцарии. В случае чего, скажет — угнали. Десять тысяч швейцарских франков — и дело в шляпе.

— И обо всем–то ты подумал, Джейк! — В голосе Траккиа звучало искреннее восхищение.

— Стараюсь, — Джекобсон проговорил это почти услужливо, что на него было совершено не похоже. — По мере сил.

Красный “феррари” остановился у шале в Авиньоне. Макелпайн заключил в объятия свою рыдающую жену, но вид у него был далеко не такой счастливый, как подобало бы случаю.

Даннет подошел к Харлоу.

— Как ты себя чувствуешь, дружище?

— Можно сказать, выдохся.

— Плохие новости, Джонни. Джекобсон сбежал.

— Далеко не уйдет.

— Но это не все, старина.

— Что еще?

— Он увез с собой Мэри.

Харлоу остолбенел, его осунувшееся усталое лицо стало как застывший камень.

— Джеймс знает?

— Только что сказал ему. И, наверное, сейчас он сообщит жене. — Даннет протянул Харлоу записку. — Нашел это в номере Мэри, в ванной.

Джонни взял записку, прочел: “Джекобсон увозит меня в Кунсо”.

— Я еду за ним, — заявил он.

— Да вы что? Вы же сами только что сказали, что совершенно выбились из еда!

— Усталость уже прошла. Вы со мной?

Даннет понял, что должен ехать.

— Конечно! Но у меня нет оружия.

— Зато есть у нас, — сказал Рори и показал добычу.

— “У нас”? — удивленно переспросил Харлоу. — Никаких “нас”! Ты остаешься здесь.

— Хотелось бы напомнить вам, мистер Харлоу, — обиделся Рори, как бы заявляя официальный протест, — что сегодня ночью мне суждено было дважды спасти вам жизнь. А все Божьи дела совершаются трижды. Так что я имею полное право…

Харлоу вздохнул и сокрушенно кивнул.

— Что же… наверное…

Макелпайн с женой никак не могли прийти в себя. На их лицах можно было прочесть и радость, и счастье, и горестную растерянность.

В глазах Макелпайна стояли слезы.

— Алексис мне все рассказал, Джонни. И я никогда не смогу отблагодарить вас, никогда… Для этого не хватит всей моей жизни. Вы погубили свою карьеру, погубили себя… И все ради того, чтобы вернуть мне Мари…

— Погубил себя? — спокойно переспросил Харлоу. — Чепуха! Приближается следующий спортивный сезон, — он невесело улыбнулся, — причем, без наших главных соперников. — Он снова улыбнулся, на этот раз ободряюще. — Я привезу Мэри домой… Но только с вашей помощью, Джеймс. Вас все знают, как и вы знаете всех. Кроме того, вы — миллионер. Отсюда до Кунсо только одна дорога. Позвоните кому–нибудь в Ницце, лучше какой–нибудь крупной фирме по перевозке грузов. Предложите им тысяч десять фунтов, пусть блокируют Коль–де–Тенде с французской стороны. У меня ведь нет паспорта. Понимаете?

— В Ницце у меня друг, который поможет без всякой платы. Но какой смысл, Джонни? Это дело полиции.

— Нет… мне претит европейский обычай: сперва изрешетить пулями преследуемый автомобиль, а потом допрашивать извлеченные из него трупы! То, чего хочу я…

— Джонни, какая разница, кто первым их схватит? Вы или полиция. Вам, должно быть, известно… Эти двое — люди, которые могут меня потопить…

Харлоу мягко сказал:

— Есть еще третий, Джеймс! Вилли Нойбауэр… Уж он–то никогда не проговорится. Ведь если всплывет, что он участвовал в похищении людей, — десять лет обеспечено. Вы не очень прислушивались к моим словам, Джеймс. Поэтому прошу еще раз: звоните в Ниццу! И, к тому же, немедленно! А я, я обещаю вам вернуть Мэри домой!

В следующее мгновение Макелпайн и его супруга стояли, провожая глазами красный “феррари” и прислушиваясь к постепенно затихавшему вдали шуму его мотора. Почти шепотом Мари спросила:

— О чем речь, Джеймс? И почему он хочет опередить полицию?

— Сейчас надо позвонить в Ниццу, Мари, Срочно! А потом обедать. Мы все равно ничем не можем ему помочь. — Макелпайн помолчал и печально добавил: — Есть границы, за которые я не могу выйти. Масштабы Харлоу… мне уж не по плечу…

— Да, но что крылось за этими его словами? — повторила Мари.

— То, что ты слышала, дорогая, — ответил Макелпайн, крепко обняв жену за плечи. — Он привез тебя домой. Не так ли? А теперь привезет и нашу Мэри. Они любят друг друга…

— Что он хотел сказать, Джеймс?

Макелпайн произнес упавшим голосом:

— Он хотел сказать, что никто из нас никогда не увидит ни Джекобсона, ни Траккиа…

Поездка в Коль–де–Тенде навсегда останется в памяти Рори и Даннета кошмарным сном. Она проходила почти в полном молчании. Отчасти потому, что Харлоу целиком сосредоточился на том, что ждет впереди. Даннет же с Рори пребывали в состоянии, граничившем с ужасом: Харлоу выжимал из своего “феррари” не только предельную скорость — он, казалось, давно превысил ее.

Они мчались по автостраде между Каннами и Ниццей. Даннет взглянул на спидометр. Двести шестьдесят километров…

— Мне позволительно высказать свое мнение? — спросил Даннет.

Харлоу метнул на него короткий острый взгляд.

— Ну-с…

— Первый гонщик!.. Звезда из звезд, но… мать вашу так, зачем же рискуете тремя жизнями?!

— Попридержите язык, мистер Даннет! — унял Харлоу. — Сзади сидит мой будущий шурин.

— Таким образом зарабатывать себе на хлеб насущный?

— Именно таким…

Несмотря на страховочный ремень, болтанка вытряхивала душу, и Даннет отчаянно цеплялся за все, за что только можно было держаться. Харлоу немного сбросил скорость и почти на ста милях, под скрежет всех четырех колес, заложил вираж, который и на семидесяти рискнули бы повторить единицы.

— …И тем не менее, это лучше, чем находиться на государственной службе.

— Кошмар! — Даннет зажмурил глаза, готовясь к неотвратимому.

Губы его слегка шевелились, будто он читал молитву. Возможно, что так оно и было.

Двести четвертое шоссе, соединявшее Ниццу с Ла—Жандолой, на отрезке вблизи Вентильи необычайно извилисто и изобилует крутыми поворотами, спусками и подъемами с перепадом высот порой свыше трех тысяч футов. Но Харлоу жал так, будто ехал по ровной и прямой как стрела автостраде.

Шоссе было пустынно. Миновали Коль–де–Вро. Пролетели через Соспель и ворвались в Ла—Жандолу, не встретив ни единой машины, что, конечно, попадись таковые, сберегло нервы их водителям.

Повернули на север, проехали Саорж, Фонтан и, наконец, Тенд. Только когда выехали из Тенда, Даннет шевельнулся и открыл глаза.

— Я еще жив? — спросил он.

— Думаю, что да.

— А что вы только что говорили про вашего шурина?

— Это ваше “только что” было уже давно, — Харлоу призадумался. — Сдается мне, что семейство Макелпайнов нуждается в присмотре. Посему я решил, что лучше делать это на законном основании.

— Ах вы чертов тихоня! Помолвлены?

— Да нет пока. Но вам, Алексис, могу сказать лишь одно: обратно в Авиньон машину поведете вы, а я буду спать сном праведника на заднем сиденье вместе с Мэри.

— Даже не спрашивали, согласна ли она стать вашей женой… И твердо уверены, что повезете девушку обратно? — Даннет с укоризной покачал седой головой. — Джонни Харлоу, вы самый большой нахал, каких я встречал в своей жизни!

— Не обижайте моего будущего родственника, мистер Даннет, — пробормотал Рори сонным голосом. — Кстати, мистер Харлоу, если я действительно будущий шурин, можно я буду называть вас Джонни?

Харлоу улыбнулся.

— Можешь называть меня как угодно, лишь бы в уважительном тоне.

— Конечно, мистер Харлоу… то есть… Джонни…

Внезапно вся сонливость его пропала.

— Я вижу… вижу… А вы видите?

Впереди замерцали огни автомобиля, петлявшего по коварным изгибам дороги Коль–де–Тенде.

— Я давно его вижу. Это Траккиа.

Даннет напряженно всматривался вдаль.

— Почему вы так решили?

— По двум приметам…

Харлоу слегка убавил скорость перед поворотом.

— В Европе не найдется и дюжины людей, которые водят машину так, как ведет ее этот человек.

Еще немного убрал скорость и взял поворот так спокойно, словно сидел в церкви на богослужении.

— И потом — стиль. Покажите знатоку пятьдесят разных картин, и он сразу скажет вам, кто какой школы. Так вот, я могу узнать стиль любого гонщика Гран—При. В конце концов, спортсменов меньше, чем художников. У нашего Никки есть привычка слегка притормаживать еще до поворота и сразу же набавлять скорость на самом повороте… Точно, это Траккиа.

И чемпион не ошибся. Сидя рядом с Никки, Джекобсон нервно поглядывал в зеркало за убегающей лентой дороги.

Внезапно он дернулся:

— За нами кто–то едет!

— Дорога общественная. Любой может ехать.

— Поверь мне, Никки, это не любой!

Нагоняя машину, Харлоу сказал:

— Думаю, нам следует приготовиться!

Он нажал кнопку, и оконные стекла скользнули вниз. Потом достал пистолет и положил его рядом на сиденье.

— Буду премного благодарен, если никто из вас не попадет в Мэри.

— Надеюсь, этот чертов тоннель успели блокировать. — Даннет тоже вынул оружие.

Тоннель действительно блокировали, причем, весьма успешно. Его вход перегораживал огромный, будто вросший в землю фургон для перевозки мебели.

“Эстон” сделал последний поворот, Траккиа грубо выругался и рывком остановил машину. Оба со страхом наблюдали за приближающимся сзади автомобилем.

Мэри — тоже, но не со страхом, а с надеждой.

Джекобсон сказал:

— Только не вздумай говорить мне, что этот фургон застрял здесь случайно. Назад, Никки!.. Ловушка! Это они!

“Феррари”, взяв последний поворот, мчался теперь прямо на них. Траккиа сделал отчаянную попытку развернуть машину, но Харлоу сорвал этот маневр — резко затормозив и врезавшись “эстону” в бок.

Джекобсон выхватил пистолет и выстрелил наугад.

— В Джекобсона! — скомандовал Харлоу. — Не в Траккиа! Иначе убьете Мэри!

Харлоу и Даннет выстрелили в тот момент, когда стекло “феррари” покрылось лучистыми звездами.

Джекобсон поспешил пригнуться, но не успел. Две пули вонзились в его левое плечо.

Мэри открыла дверцу и выскочила из автомобиля, забыв про больную ногу.

В первый момент Джекобсон и Траккиа даже не заметили исчезновения заложницы.

Никки, наконец, изловчился развернуть машину и рванул по дороге. Даннет втащил Мэри в “феррари”, и они устремились в погоню. Джонни высадил кулаком разбитое стекло, Даннет довершил начатое рукояткой пистолета.

Когда Харлоу на поворотах бросал свой “феррари” в немыслимые виражи, Мэри вскрикивала от страха.

Под пронзительный визг шин и рев двигателя гонщик вел машину на спусках так, как никто до него и вряд ли кто после него. На шестом повороте чемпион шел за “эстоном” с отрывом всего в несколько футов.

— Перестаньте стрелять! — крикнул он Даннету.

— Почему?

— Это уже не нужно!

Перед последним отчаянным поворотом “эстон” опережал “феррари” только на длину корпуса.

Вместо того, чтобы затормозить, Харлоу увеличил скорость и так же мгновенно вывернул руль круто вправо. Машину стало заносить на всех четырех визжащих колесах.

Со стороны могло показаться, что автомобиль чемпиона вышел из–под контроля, но Харлоу рассчитал все с леденящей кровь точностью. Бок “феррари” с силой саданул в бок “эстона”. Машина Харлоу была отброшена в центр дорожного изгиба и вскоре остановилась.

“Эстон” же, двигаясь теперь по диагонали и безнадежно теряя управление, скользил к краю дороги, за которой, словно пасть гигантского хищника, зиял глубокий обрыв

Харлоу выскочил из машины как раз в тот момент, когда содрогающийся “эстон” ’завис над бездной. За гонщиком вышли и все остальные. Приблизились к пропасти.

“Эстон” падал удивительно медленно, переворачиваясь каждый раз при ударе о камни. Вскоре он исчез в глубине ущелья, и через несколько мгновений раздался оглушительный взрыв. Огромный язык яркого оранжевого пламени взметнулся из глубины, почти достигнув того места, где стояли Харлоу и его спутники. В следующее мгновенье огонь исчез, и все опять погрузилось внизу во впасть тьмы и покоя.

Все четверо словно окаменели.

Мэри, содрогаясь, прижалась к плечу Харлоу. Он обнял ее, продолжая пустым невидящим взглядом смотреть вниз, словно надеясь увидеть там что–то еще.

Но в черных глубинах ущелья ничего больше нельзя было разглядеть.

Ричард Пратер

Рок на двоих


Частный детектив. Выпуск 5

Глава 1

В тот день откопали Джонни Троя. Звезду рока. Сначала похоронили, потом откопали. Толпа не менее тысячи человек ворвалась на кладбище. Рыли еще мягкую землю лопатками, руками, скрюченными пальцами. Потом подняли гроб из могилы и покатили его, как бревно, по земле.

Вытащили труп из гроба и попытались разорвать на куски. Колотили и пинали, ломали кости, вырвали глаза, а потом отправились голосовать.

Все это проделали с Джонни во вторник после первого понедельника ноября 1968 года. Совершенно верно, в 1968 году, в день президентских выборов, которые должны были обеспечить нам резкий скачок из десятилетней неразберихи и беспорядка в Надежные Семидесятые. К этому времени Джонни покоился в могиле уже три дня, но этого было недостаточно для народа. Джонни был кумиром. Его любили “любовью, которая больше любви”.

Естественно, теперь ненавидели ненавистью, которая больше ненависти.

Ад не знает ярости страшнее, чем ярость взвинченной, доведенной до безумия толпы, — а толпа была доведена до безумия. Джонни Трой стал символом обмана. Народ этого не знал вплоть до того дня, когда его выбросили из могилы и буквально растерзали. Возможно, никогда бы про это не узнали, если бы кто–то не сказал.

Кто же им сказал?

— Я.

Я сказал.

Глава 2

Я — Шелл Скотт.

Я — частный детектив. Мой офис и дом находятся соответственно в Лос—Анджелесе и Голливуде, в предсердии и желудочке страны Ротозеев и Глупцов, но даже при этом только ветреная фортуна могла избрать меня орудием безудержного идиотизма в городе Ангелов. И неслыханного обращения с Джонни Троем. Но от фортуны можно ждать чего угодно!

Полагаю, что безумие охватило город на три дня. За эти три дня я нарвался — или вырвался — из лап босса мафии и его многочисленных подручных; от главы самого модного агентства в стране; от самых странных типов, которых я когда либо встречал: художников, писателей, скульпторов и поэтов и тому подобных; от парочки хорошеньких девушек: от самого знаменитого в стране говоруна, который столкнулся с Зигмундом Фрейдом в самаритическом сражении во имя оболвания простых смертных и положил его на обе лопатки. Я даже встретился с обоими кандидатами на пост президента Соединенных Штатов. Один из них пожал мне руку, второй обозвал ублюдком. Да, так грубо.

Были и другие. Но главное — покойный Джонни Трой.

Разумеется, он не был покойным, когда я встретился с ним. Он был даже излишне живой, и, возможно, самый красивый мужчина, которого я встречал в своей жизни. Здоровенный верзила. Мой рост равняется шести футам и двум дюймам при весе 206 фунтов, достаточно солидный малый, верно. Но Трой при таком же весе, разве что на пяток фунтов потяжелее, был выше меня на целый два дюйма. Он был сложен как молодой Атлас. Ему было 28 лет; он нравился всем женщинам, начиная с тринадцатилетних. Старушки питали к нему материнские чувства: те, что помоложе, мечтали быть задушенными в его объятиях; ну а самые юные согласны были, на худой конец, называть его своим братом.

Я не преувеличиваю. Он был величайшей фигурой, появившейся на горизонте идолопоклонства примерно со времен Рудольфа Валентине Представляете, этакая комбинация Дугласа Фербенкса, Энрико Карузо, Махатма Ганди и Джонни Эплсида.

Он был певцом.

Этим, конечно, объясняется не все. Но для начала возьмите его голос, которому невозможно было не поверить. Все эпитеты употреблялись, в превосходной степени. Критики не критиковали. Молодежь до двенадцати лет при виде его замирала в восторге, дамы среднего возраста провожали его обожающими взглядами, бабушки нежно улыбались, на их физиономиях появлялось умиротворенное выражение.

Мужчины восхищались тоже. Получалось, что он вроде затрагивал в женской душе одни струны, а у мужчин — другие, и нравился мужчинам не меньше, чем представительницам прекрасного пола. У меня самого не менее двадцати пластинок Джонни Троя, среди них есть несколько редких. И я мог часами слушать золотые ноты, сладостное печальное пение, богатые низкие тона и великолепную дикцию Джонни Троя.

Несомненно, он был самым популярным исполнителем поп–песен: любовь и весна, луна и разлука. Но в его репертуаре имелось и несколько негритянских религиозных гимнов, спиричуэлов, которые, казалось, затрагивали что–то хорошее, глубоко запрятанное в душах людей. На одной пластинке Джонни записал только религиозные гимны; она разошлась тиражом 2 миллиона 300 тысяч, если верить статистике.

Я еще не все сказал про Джонни Троя, в свое время добавлю еще кое–что. Но для меня эти три невероятных дня начались с визита ко мне маленькой девушки Сильвии Вайт, сестры Чарли Вайта. Чарли был компаньоном Джонни Троя, даже больше: ближайшим другом, приятелем, “сиамским близнецом по духу и разуму”, как его называли, верным Пятницей Джонни. И Чарли Вайт умер.

Он умер в четверг.

Его сестра явилась ко мне в субботу. Должно быть, с этого начались трюки чертовой судьбы.

Утром по субботам я либо еду к себе в офис на окраине города, либо не еду. Это зависит, обычно, от моего желания.

В эту субботу работать не хотелось, и я остался. Проснулся без будильника, что для меня не только не характерно, но и вообще беспрецедентно; соскочил с кровати лишь для того, чтобы почувствовать, с каким бы удовольствием еще повалялся часок–другой. Ах, Лидия, подумал я. Лидия была тем томатным соком, которым я накануне полакомился. Голова зверски трещала: разумеется, мы с ней изрядно выпили… Фактически у меня болела не только голова, я не вполне отдохнул. Но зато чувствовал себя на высоте.

Душ, бритье, кофе, небольшая уборка. Покормить тропических рыбок в аквариуме. Потом подмигнул портрету безнравственной, но чертовски эффектной Амелии на стене, которая, казалось, отвлекала меня от мыслей о завтраке. И вдруг — бог! Такой звук издает звонок на входной двери в мою квартиру номер 212 в Спартанском многоквартирном отеле Голливуда.

Я пошел отворять.

— Мистер Скотт?

Она походила на фарфоровую куколку…

Сначала я принял ее за подростка, девочку лет девяти–десяти, но потом получше вгляделся в ее миловидную мордашку и миниатюрную, но отнюдь не плоскую фигурку, притягивающую взгляд своими плавными линиями. Ей было лет 20, максимум 21 год, но ростом она была не больше пяти футов, возможно даже на пару дюймов пониже.

— Да, мадам. Шелл Скотт. Входите…

Она вошла как–то неуверенно.

— Я звонила вам в офис. Надеюсь, вы не…

— Все в порядке. Очевидно, вам известно, что я детектив?

— Да, вот почему… Поэтому я здесь.

Мы уселись на шоколадно–коричневом диване и внимательна посмотрели друг на друга. Похоже, я ее немного напугал. Начать с того, что я раз в восемь превосхожу ее размерами. Затем, — почти белые волосы, длиной примерно в дюйм, дыбом стоящие на голове… Они необычайно упругие. Вероятно, если бы я их отпустил подлиннее, я бы походил на дирижера симфонического оркестра при исполнении современной музыки. И такие же светлые брови, к счастью, менее пружинистые, над серыми глазами, на, как мне хотелось бы думать, не совсем устрашающей физиономии. Правда, пару раз мне ломали нос, однако хирургу, позднее, удавалось восстанавливать его в первозданном виде. А один умирающий бандюга отстрелил мне мочку левого уха прежде, чем окончательно испустить дух. С моим лицом случались вещи, которые противопоказаны даже бамперам машин. И тем не менее у меня чудом уцелели хорошие белые зубы, квадратная челюсть, да и загар у меня красивый… Во всяком случае, у меня определенно здоровый вид, а это немало, согласитесь!

Но хватит о себе.

У нее были неправдоподобно голубые, почти фиалковые глаза с поразительно длинными ресницами и гладкие черные волосы, откинутые с высокого лба. Кожа белая, почти светящаяся. Кто–то написал, если я не ошибаюсь, про Шелли, что у него кожа с подсветкой изнутри. Если это так, то у Шелли цвет лица был точно таким же, как у этой девушки. У нее были тонкие черты лица, маленький ротик с розовыми губами и голос, напоминающий перезвон китайских колокольчиков.

Она разгладила широкую юбку своего яркого платья с красно–сине–желтым рисунком, провела рукой по черным волосам и заговорила:

— Меня зовут Сильвия Вайт. Мой брат — Чарли Вайт, друг Джонни Троя. Лишь несколько месяцев назад мы вновь повстречались с ним после многолетней разлуки. Мы родились в Спрингфилде, штат Калифорния. Нет, конечно, штат Иллинойс; там я прожила до одиннадцатилетнего возраста. Чарли на шесть лет старше меня. Затем наша семья распалась. После развода мать уехала вместе со мной. Чарли остался в Иллинойсе с отцом. Мать вышла замуж вторично, мы перебрались в Южную Америку, а полгода назад вновь возвратились в Штаты, в Калифорнию.

Мы с Чарли время от времени обменивались письмами, так что мне было известно, что он в Калифорнии. В июле месяце я его разыскала. Мне казалось глупым жить так близко и не видеться с ним. Мы ведь брат и сестра.

Она впервые слегка улыбнулась, чуточку расслабившись.

— У-гу. Значит, вы с ним встретились в июле? Впервые, как я понимаю, за 10 лет?

Она снова улыбнулась.

— Совершенно, верно, мне 21 год. Сначала мы держались почти как чужие, но постепенно все стало на свои места. Он преуспел в жизни, у него была прелестная квартира в Роял Кресте…

Голос у нее задрожал.

Чарли Вайт свалился с балкона своей квартиры в прошлый четверг. Во всяком случае я считал, что это было так. Пролетав восемь этажей, он упал на тротуар.

Сильвия продолжала:

— Он любил приходить к нам с мамой обедать Так бывало раза два–три в месяц. Но в последний раз он страшно нервничал. Был какой–то взвинченный. Что–то его беспокоило.

— Он не сказал, что именно?

— Нет. Я спросила, но он ответил, что должен сам во всем разобраться, принять какое–то важное решение, но я не знаю, какое именно. Но то, что он был чем–то угнетен и находился в сильном напряжении, бросалось в глаза, поэтому я не удивилась, когда он сказал, что хочет обследоваться.

— Вы имеете в виду — лечь на обследование?

— Да. Он начал посещать доктора Мордехая Питерса две или три недели назад.

Это интересно.

Я спросил:

— Если он находился в состоянии депрессии, вы, возможно, предполагаете, что его смерть не объясняется несчастным случаем?

— Если вы говорите о самоубийстве, нет. Я об этом долго думала. Как раз перед тем — как это случилось, он явно успокоился, напряжение ослабло. Я разговаривала с ним по телефону примерно за час до его гибели, он был в прекрасном настроении, смеялся, шутил. Я даже не удержалась и сказала ему, что это меня радует, и он ответил, что принял очень важное решение. Теперь он будет свободен, так он выразился. Он снова чувствует себя счастливым, ему давно нужно было это сделать. Он добавил, что у него такое чувство, будто гора свалилась с плеч. Он просто не мог покончить с собой сразу же после такого хорошего разговора со мной!

Я не стал с ней спорить, но это ровным счетом ничего не доказывало. Частенько люди, находящиеся в состоянии депрессии, испытывают огромное облегчение, решившись наложить на себя руки. А слова о свободе означают смерть.

— Полиция посчитала его гибель результатом несчастного случая. Вы с этим не согласны, не так ли? Иначе вы бы здесь не были. Верно?

— Ну, дело в том… Я не знаю, говорил ли он серьезно или нет. Он тогда сильно смеялся…

— Смеялся?

— Ну да. Он собрался в тот вечер приехать к нам и пообещал мне все рассказать…

Она помолчала.

— И вот тут–то сказал очень странную вещь. Он сказал, что все мне расскажет, если только прежде его не убьют.

Я заморгал:

— Он так прямо и сказан, что считает возможным, что его убьют?

— Ну да, он так сказал, а потом сразу же засмеялся.

Такой смех мне не понравился. Парни, которые говорят о том, что их кто–то преследует, а потом начинают по этому поводу веселиться, как правило, находятся в маленьких комнатушках с забранными решеткой окнами и крепкими запорами на дверях. Они не отвечают за свою болтовню и…

— Заметив, что я заволновалась, он счал уверять меня, что это просто шутка, продолжала она. — “Величайшая шутка в мире”, как он выразился. В действительности никто не сумеет его убить. У него имеется иммунитет. Я не знаю, что он имел в виду, но он так выразился. Иммунитет…

Теперь понятно. Мысль о возможности быть убитым веселила Чарли. Пули проходили сквозь него, не причиняя вреда. Он мог безболезненно слетать вниз с балкона. Он мог есть стекло. Он…

— Я понимаю, что все это звучит безумно, — говорила Сильвия, — но Чарли не был сумасшедшим, мистер Скотт. Он был таким же разумным и уравновешенным, как вы.

— Ну, по некоторым людям…

— Так он никогда до этого со мной не говорил. Кроме того, перед тем, как повесить трубку, Чарли сказал мне, чтобы я не беспокоилась, что я все пойму, когда он вечером мне объяснит. Весь мир поймет. Таким образом, он имел в виду что–то важное.

Да-а. Если весь мир будет смеяться, то это наверное что–то важное. Умилительна вера сестры в своего старшего брата. Совсем как материнская любовь: послушайте, все помешались и говорят напраслину на моего мальчика.

Я сказал:

— Мисс Вайт, я не уверен, что полностью с вами согласен…

Я не стал уточнять. Бессмысленно говорить ей, что тут налицо характерная картина шизофрении. Вместо того этого я произнес:

— Чего же вы от меня хотите?

— Выяснить, кто убил его. Я заплачу 50 долларов.

Она выпалила это без остановки. Сначала я решил, что она такая же чокнутая, как ее братец, но потом сообразил, в чем тут дело, и ото меня даже подкупило.

Ее ручки были сжаты в кулачки, а румянец смущения окрасил щеки. Она продолжала торопливо, как будто опасаясь, что ей не хватит смелости договорить до конца:

— Я хочу сказать, попытайтесь выяснить. Я понимаю, что 50 долларов наверняка недостаточно, я буду должна вам остальное. Я имею в виду деньги. Если вы это берете — попытайтесь сделать. У меня будут деньги, только позднее, а это можно посчитать первым взносом. Авансом. Понимаю, что все это звучит не слишком убедительно, чтобы не сказать — глупо. Только Чарли, не был ненормальным… И я его очень любила. Я боялась, что не сумею вам все толком объяснить, но нужно попытаться…

Неожиданно она расплакалась. Старалась улыбаться и плакала. Звенящие слова сменились подавленными рыданиями, слезы брызнули из глаз. Она рыдала, так, как будто чувствовала приближение смертного часа, ее фарфоровое личико исказилось от боли, губки были сжаты, а слезы проделали две дорожки по щекам.

— Эй, это не дело! Послушайте, не надо, все о’кей.

Я вытащил из кармана носовой платок и сунул ей, потом вскочил с дивана и пошел к стене, но тут же в смятении возвратился назад, повторяя свое “эй”. Плачущие женщины меня приводят в ужас.

Она спряталась за моим платком, потом открыла лицо.

— Ну, — заговорил я, — не знаю, что я сумею выяснить, но попытаюсь. Однако не удивляйтесь, если мне не удастся обнаружить ничего жуткого. Откровенно говоря, я сомневаюсь, чтобы произошло убийство.

— Но вы попытаетесь узнать?

— Да, хотя мне не верится… Послушайте, не начинайте сызнова. Женщины готовы плакать но любому поводу…

— Я уже в порядке.

— Послушайте, расскажите мне, что сможете про Чарли. Он ладил с Джонни Троем?

“Пусть себе говорит о чем угодно, — подумал я, — лишь бы перестала плакать”.

— Несомненно. Понимаете, почти все время они проводили вместе.

— Угу. Вам известно, как они познакомились? Что у них было общего, прежде всего?

— Чарли сказал мне, что практически он и “открыл” Джонни, первым распознал, что у него истинный талант. Чарли сам мечтал стать певцом, понимаете. Когда он был помоложе, лет двадцати, он пел в нескольких клубах. Он провалился.

— Я этого не знал, — сказал я заинтересованно.

Этим можно объяснить, почему он привязался к Трою. Впрочем, я мог и ошибаться.

— Из него настоящего певца не получилось, но в музыке он хорошо разбирается. Он сочинил три самых популярных шлягера Джонни. Вы об этом знаете?

— Нет.

Этого я тоже не знал.

— Во всяком случае, шесть лет назад Чарли услыхал, как Джонни пел в одном из ночных клубов в Сан—Франциско и подписал с ним контракт, я точно не скажу, на что именно. Потом он повез показать его мистеру Себастьяну, а остальное, полагаю, всем известно.

Себастьян, которого она упомянула, был Юлиусом Себастьяном, основателем и президентом агентства талантов, носящего его имя. Человек, ворочающий несколькими миллионами, вложенными в разного рода талантливых людей. Агентство Себастьяна было крупнейшим, объединяющим самых знаменитых клиентов, и номером первым в этом списке стоял Джонни Трой.

Четыре года назад Юлиус Себастьян объявил, что он знакомит публику с новой звездой, Джонни Троем, назвав так его до премьеры.

И, как обычно, Себастьян оказался прав. Затем появилось “Чудо любви”, “Песнь любви”, за которыми вышла пластинка “Давайте любить” и десятки других, а Джонни Трой стал членом двенадцати корпораций и занялся большим бизнесом. Не только альбомы пластинок, но фотографии с личной подписью, личные встречи, два кинофильма с его участием, рубашки “Джонни Трой”, пиджаки, мыло для бритья и костюмы для гольфа — все это множило его славу.

Как всегда бывает в подобных случаях, вокруг Троя толпилась свора прихлебателей, гордо именовавших себя “почитателями таланта”. Они приходили и уходили, большинство из них тоже были клиентами Себастьяна, “посторонних” — считанные единицы: но постоянной фигурой среди них был Чарли Вайт. Он находился рядом с Джонни с самого начала и не покинул его до конца. Он был “преданным стариком”, верным другом, причем “верный” было совершенно заслуженным эпитетом. Он был членом всех двенадцати корпораций Джонни Троя; почти всегда вместе с Джонни они жили в соседних апартаментах.

Это заставило меня немножко призадуматься. Внешне все было удивительно мило и очаровательно, но я сомневался. Сильвия сказала, что ее брат пытался стать профессиональным певцом, но у него ничего не получилось. И вот уже четыре с лишним года он является тенью обожаемого, всеми превозносимого, бесподобного Джонни Троя. Но отраженная слава — не слава: некоторые могут какое–то время мириться с таким положением вещей, далеко прячут зависть, ревность, горечь, бремя которых с каждым днем становится все невыносимое… Но, возможно, я ошибался.

Мы с Сильвией поговорили еще несколько минут, но ничего существенного это нам не дало. Во всяком случае, она больше не плакала, что уже было хорошо. Наконец она поднялась, и я вновь пообещал сделать все, что в моих силах. Сказал, что сразу же стану наводить справки, а завтра утром ей позвоню; она жила с матерью и отчимом в Санта—Эйне, но временно остановилась в Голливуде, в отеле “Халлер”.

— Я вам очень благодарна, мистер Скотт, — сказала она, — в самом деле.

— За что?

Я ей даже подмигнул:

— Это же моя работа, понятно?

Она улыбнулась:

— Если это будет дорого стоить…

— Перестаньте об этом беспокоиться. Во всяком случае, хотя бы сейчас. Посмотрим, что мне удастся сегодня выяснить.

Я почти не сомневался, что узнаю, что Чарли Вайт вообразил себя орлом или другой птицей, полетел со своего балкона на восьмом этаже, размахивая руками вместо крыльев. Но когда она уже стояла у двери, она протянула мне скомканные 50 долларов. Я их взял. Теперь, независимо от истинных мыслей, я не успокоюсь до тех пор, пока не выясню решительно все о гибели Чарли Вайта.

Как я считал, за день я успею со всем управиться. Ничего трудного. Одно из тех неинтересных заданий, которые не требуют ничего, кроме терпеливой проверки.

Глава 3

Я был не против поработать, пусть даже это дело и не будет таким уж захватывающим. На протяжении двух недель ничего особенно интересного не случилось, и потому я был увлечен, как и все остальные, исходом выборов, до которых оставалось всего три дня. Я уже объелся предвыборной кампанией, обвинениями и контробвинениями, так что мне было полезно хотя бы временно отвлечься и заняться чем–то другим. Если удастся. Кампания достигла такого уровня, когда на каждом шагу тебя подкарауливают имена кандидатов: Хамбл… Эмерсон… Эмерсон… Хамбл… В результате человек был готов отдать свой голос и той и другой стороне, только чтобы они заткнулись и дали возможность отдохнуть от их настойчивых воплей. Но, к сожалению, ты мог выбрать лишь одного, обидев таким образом другого.

Более того, в воздухе чувствовалось электричество, напряжение и беспокойное недовольство, передававшееся от одного к другому. Кампания была на редкость жаркой и упорной, на этот раз люди были возбуждены до неистовства, болезненно отстаивали свое мнение. Возможно, все дело было в том, что кандидаты на пост президента являлись представителями двух противоборствующих философий.

Хорейша М. Хамбл был речистым, красивым, искренним сторонником федерального решения почти всех проблем, а его противник был не менее искренний, хотя не такой красивый и речистый Дэвид Эмерсон, который, похоже, не мог согласиться ни с чем, что Хамбл заявлял после достижения совершеннолетия.

Это было настоящее сражение, охватившее средства массовой информации. Неофициально, конечно, считалось, что Хамбл одержит победу без особого труда, но не исключалась возможность того, что именно избиратели Калифорнии в последнюю минуту спутают все карты. В результате оба кандидата наметили ряд митингов в самые последние дни перед выборами в Лос—Анджелесе вечером в воскресенье и днем в понедельник, накануне дня выборов.

Круг разногласий кандидатов очень широк. Практически в их платформах не было ничего общего. Но проблемой, которая стала символизировать их неодинаковый подход к решению любого вопроса, как ни странно, была фторизация водопроводной воды. Хамбл стоял за обязательную фторизацию. Эмерсон отвергал всю концепцию.

В итоге обе группировки осыпали друг друга оскорблениями, обвиняли во всех смертных грехах и лишь накаляли предвыборную обстановку.

Я пришел к печальному выводу, что мир утратил чувство реальности. Хотя возможно, я ошибался: все дело в горсточке людей, которые поднимают немыслимый шум по пустякам.

Так или иначе, такова была напряженная обстановка, в которой я пустился в плавание с целью задать кое–кому несколько самых простых вопросов о Чарли Вайте. Я заставил себя полностью позабыть об избирательной кампании, заняться своими прямыми обязанностями — и таким образом спасся от массового психоза.

После того, как я ознакомился с информацией в полицейском и газетном архивах, я возвратился к себе и к своему телефону.

Что касается полиции, по их мнению, это был несомненно несчастный случай: Чарли Вайт перегнулся через перила балкона, упал вниз и разбился. Они не предполагали, что он сделал это намеренно, во всяком случае ничего не было сказано о диком смехе: версия убийства официально не рассматривалась.

Я договорился о встрече с доктором Мордехаем Питерсом, знаменитым специалистом по психиатрическим заболеваниям, который, если верить Сильвии, взялся врачевать дурь Чарли. Я добился этого свидания, настаивая на том, что оно имеет колоссальное значение, что это вопрос жизни и смерти, что, в конечном счете, было правдой. Себя я назвал просто мистером Скоттом, не упомянув о том, что я детектив.

Потом я позвонил в агентство Юлиуса Себастьяна и нарвался на болтуна, который, как мне удалось не слишком быстро понять, был секретарем секретаря. Переговоры были долгими и упорными, но все же мне было обещано интервью — после того, как я сообщил свое полное имя, род занятий, наиболее примечательные факты из своей карьеры, описание внешности, которому он не поверил, и объяснил, что мой визит связан со смертью Чарли Вайта.

Добраться до Джонни Троя мне не удалось ни по телефону, ни иными путями.

В самом начале второго я отправился в агентство Себастьяна.

Это было знатное место. Себастьян относился к самым известным и влиятельным людям в Соединенных Штатах. Некоторые из самых крупных величин в области искусства и эстрады были его клиентами; сам он — тоже изрядная птица. Куча друзей в шоу–бизнесе, политике, среди издателей, педагогов, людей высшего света, на Холл–стрит, практически повсюду.

Агентство Себастьяна было уникальным, — не просто литературным, актерским или художественным, но универсальным.

Организовано в 1955 году; тогда набралось с десяток клиентов, но половина из них — величины в соответствующих областях: два прозаика, драматург, политический обозреватель и журналист, написавший несколько серьезных бестселлеров, актриса, получившая премию Академии, и художник, занимавший верхнюю строчку в списке представителей “необъективного” искусства.

Сегодня, через 13 лет, агентство представляло десятки писателей, поэтов, художников, ораторов, скульпторов, танцоров и так далее.

Клиент Себастьяна как бы получал гарантию успеха в недалеком будущем… Как только договор с Себастьяном был подписан, барабаны начинали бить, имя склонялось и спрягалось повсюду, попадало в радио и телепередачи, в печать, публика его “признавала” до того, как с ним знакомилась. Классическим примером такой “себастьянизации” была карьера Джонни Троя.

Агентство Себастьяна размещалось в шестиэтажном здании на Сансет–бульваре в Голливуде. Весь пятый этаж занимало агентство, а также “Троянские предприятия”, которые занимались фотографиями Троя, письмами почитателей и тому подобными делами.

Я вывернул с Сансет на Огден Драйв, припарковал свой кадиллак и вернулся пешком на бульвар.

Справа, через Огден, находилось не слишком новое кирпичное здание Себастьяна. Себастьян там начинал; тогда его называли Белым Зданием, теперь он им владел и там обретался, хотя к этому времени, возможно, приобрел здоровенный ломоть бульвара Сансет.

До недавнего времени здесь же стояло старое десятиэтажное здание Государственного банка но сейчас его сносили вместе со всем кварталом старинных построек. Тут же орудовал большой автокран.

Я засмотрелся. С конца стальной стрелы в несколько футов длиной на толстенном тросе свисала огромная чугунная груша, которую в народе называют “болиголовом” или же “череподробилкой”. Вот груша качнулась и обрушилась на остатки кирпичной стены, после чего их стало заметно меньше. Парень в кабине работал лихо, и хотя его было плохо видно, показалось, что я его знаю.

Если действительно это Джек Джексон, то сейчас он мой добрый приятель. Правда, так было не всегда.

Но часы показывали 1.28, а эти секретари, как правило, такие же холодные, как морозильная камера в мясном магазине. Поэтому я прибавил шагу и прошел по Сансет до здания Себастьяна.

Бльшая часть первого этажа была занята местным штабом “Хамбл на пост президента”. Я обогнул его, вошел в центральный вход и поднялся на пятый этаж. Выйдя из лифта, я посмотрел вдоль длинного коридора, устланного ковром, окаймленного рядами одинаковых дверей с матовыми стеклами; двери поминутно открывались и закрывались. Где–то вдали звонили телефоны.

Я подавил в себе изумление и шагнул к ближайшей двери с надписью “Агентство Юлиуса Себастьяна”, под которой имелась вторая: “Офис президента”.

Я даже не стал стучать, легонько подергал ручкой и вошел.

Это был маленький кабинетик, в котором единолично властвовала потрясающая брюнетка за письменным столом розового дерева.

Стол был достаточно низким, чтобы продемонстрировать в полном объеме ее тонкую талию, умопомрачительный бюст, красивое высокомерное ультрамодное лицо. Если мужчина вынужден был ждать приема, он не станет возражать посидеть в этой приемной. Но брюнетка сразу же препроводила меня в настоящую приемную.

Там было двое секретарей и девушка у коммутатора. У одной из секретарш был весьма квалифицированный вид, вторая — смазливая куколка.

Я шагнул к куколке, вторая тут же спросила:

— Мистер Скотт?

— Да.

— Мистер Себастьян вас ожидает.

Она взглянула на свои часы и удовлетворенно кивнула головой:

— Вы можете войти.

Было ровно час тридцать. Я прошел к двери, на которую она указала пальцем, отворил ее и оказался в присутствии великого человека.

Просторная комната. Ковер и стены красно–зеленые, цвета новеньких денег, потолок — посветлее, зелени пастельной. На левой стене выделялись яркие цветные пятна, картины и эскизы — творения клиентов Себастьяна; плюс — огромное количество фотографий. На первой стене висела огромная цветная фотография Джонни Троя, на которой он выглядел сексуальным, как сатир; четырнадцать его золотых дисков протянулись в линеечку вправо и влево от портрета. Осталось место еще для шести–семи штук, и я решил, что в скором времени он их получит.

Под портретом стоял огромный черный диван; два таких же кресла виднелись у противоположной стены, а третье было придвинуто к колоссальному письменному столу, за которым восседал Юлиус Себастьян.

Я сотни раз видел его по телевидению и на снимках в газетах и журналах, но лично — впервые. Он произвел на меня большое впечатление. В нем чувствовалось тепло, жизнелюбие, внутренняя сила, которую не могли передать ни пленка, ни телекамера. Когда я вошел, он поднялся из–за стола с обаятельной улыбкой.

— Мистер Скотт? Я бы вас все равно узнал.

Как вам это нравится? И это говорил человек, челюсть которого известна повсюду от Аляски до Мексики!

— Хэллоу, мистер Себастьян! С вашей стороны было очень любезно согласиться меня принять.

Мы обменялись рукопожатиями. Себастьяну лет пятьдесят; приблизительно моего роста, но очень худощавый; на нем великолепно сшитый темно–серый пиджак, с искоркой и более светлые брюки; голубая рубашка с аккуратно завязанным галстуком. Длинные волосы с проседью на висках, зачесанные за уши. Глаза черные, как грех; дьявольски красив. Пожалуй, его портило слегка сардоническое выражение, как будто он смотрел на весь окружающий мир — и на меня, в том числе, — пренебрежительно. Однако в его голосе и манерах это не ощущалось.

— Проходите и садитесь, мистер Скотт, — сказал он. Я заметил, что он слегка шепелявит, с каким–то присвистом произносит звук “с”, и это получается у него даже мило.

Он возвратился на свое место, за столом, а я устроился в черном кресле.

— Секретарь предупредил, что вас интересует Чарли Вайт, — продолжал он. — Вы представляете его наследников?

Наследников? Об этом я даже не подумал.

— Он был… он оставил значительное состояние?

— Миллион или два, как мне кажется.

Мне понравилось, как это было сказано. Человек с размахом. “Миллион или два”. Господи, разница между двумя миллионами и одним равняется целому миллиону!

Вслух я произнес:

— Вообще–то я не занимаюсь его состоянием: во всяком случае, пока. Меня интересует лишь факт смерти мистера Вайта. Естественно, вы знали его хорошо, и если имелись основания предположить, что он погиб не в результате несчастного случая…

— Несчастного случая? Что же еще это могло быть?

Он махнул грациозно узкой рукой с длинными пальцами, как будто отбрасывая прочь такой вопрос. Я обратил внимание, что кожа у него на лице и руках была удивительно гладкой и чистой, ухоженной, без всяких морщин, как будто ее сшил дорогой портной.

— Любая смерть бывает вызвана одной из четырех причин, — ответил я, — естественные причины, несчастный случай, самоубийство и убийство. Я должен рассмотреть три последних возможности.

— Понятно. Полагаю, вы представляете родственника?

Ясно, что я не слишком–то бойко добираюсь до сути дела. У Себастьяна явная тенденция говорить много, ничего не сказав. Во всяком случае, пока было так.

— Я представляю клиента, — ответил я, — по имени…

На этом я закончил. Не знаю уж почему, но я неожиданно решил не называть ему имени. Усмехнувшись, я добавил:

— Клиент.

— Я не намерен что–либо выяснять, мистер Скотт. Личность вашего клиента, естественно, не представляет для меня интереса.

Это было сказано вежливо, с белозубой улыбкой, но в его глазах я заметил какой–то недобрый блеск, после этого он заговорил еще более спокойно.

— Я переговорил с полицией, — сказал я, — они считают, что смерть мистера Вайта была несчастным случаем, поскольку нет доказательств противного. Однако мне известно, что он был на обследовании у доктора Мордехая Питерса.

— Что? Вы…

Он остановился. В конце концов его невозмутимость не была такой непробиваемой. Мои слова его подстегнули, он даже не сумел справиться с удивлением.

— Каким образом вы это узнали???

— Узнал, как видите…

— Вы уверены? Обследование? Фантастика! С чего бы ему обследоваться?

— Можете меня не спрашивать. Я надеялся, что вы сумеете мне объяснить.

Он покачал головой.

— Только не я. Я не имею понятия.

Он замолчал, медленно пригладил волосы красивой рукой.

— Ага. Вы допускаете, что, возможно, он покончил с собой? Я прав?

— Пока я ничего не допускаю, мистер Себастьян. Вы часто с ним виделись, так ведь?

— Почти каждый день. Думаю, я угадываю ваш следующий вопрос, мистер Скотт. Нет, он не производил впечатления ни безумного, ни психически неуравновешенного человека Я уверен, что его смерть произошла в результате несчастного случая.

— Что вы скажете про убийство?

— Убий…

Он заморгал, закрыл глаза и открыл их. Люди частенько реагируют таким образом, а то еще драматичнее: вздымают к небу руки и кричат: “Убийство? Убийство!” Ох и ах!” — как будто они никогда не слыхали, что людей убивают. Полагаю, я больше привык к этому слову и к этому печальному факту, чем большинство людей.

Наконец Себастьян сказал:

— Но это же фантастика! Кто бы…

Телефон на его столе зазвонил. Он сказал: “извините!” — взял трубку и заговорил. Впрочем, он больше слушал. В то время, как он договаривался о какой–то миллионной сделке или о чем–то еще, я стал внимательно осматривать его офис.

За спиной Себастьяна находилась пара высоких окон, от пола до потолка, разделенных двухметровым проемом стены. Во всяком случае это была когда–то стена. Теперь же это место занимал знаменитый брус “Жизнь и Смерть”, творение Роберта Долтона. Это был продолговатый деревянный кусок размером в два квадратных фута и двенадцать футов высотой, на лицевой стороне которого Делтон изобразил “гениальное творение”, за которое Юлиус Себастьян уплатил 52 тысячи долларов незадолго до того, как Делтон стал его клиентом.

Рисунок — или как его назвать? — вмонтирован в стену заподлицо, и теперь не скажешь, что когда–то это был здоровенный самостоятельный брус. В остальном же — самый обычный скверный рисунок в современном духе. Именно брус–то и был его отличительной особенностью. Какого черта замуровывать его в стену? Не спрашивайте меня. Люди, связанные с Себастьяном, видимо, занимались подобными вещами. А ведь для этого пришлось не только ослабить всю проклятую стену, чтобы затолкать в нее это продолговатое чудовище, но после проделанной операции “Жизнь и Смерть” больше не выглядела на 52 тысячи долларов.

Если хотите знать правду, я никогда не считал эту деревяшку произведением искусства. Я полагаю, что нет ничего плохого в том, чтобы называть подобные штуковины шедеврами, или творениями гения, если восхваление уродливых скульптур, непонятной мазни и прочих изобретений ловких “художников” не умаляет достоинство подлинных произведений искусства, естественной красоты.

“Жизнь и смерть” в теперешнем ее состоянии представляла собой прямоугольник в 24 квадратных фута площадью, в левой половине которого тянулась снизу доверху (или же наоборот) черная линия с красным пятном в верхнем правом углу. Вот и все. Я такой тугодум, что не смог сообразить, что было Жизнью, а что Смертью, но мне хватало здравого смысла, чтобы считать 52 тысячи неплохой жизнью.

Себастьян продолжал говорить по телефону, поэтому я поднялся и стал рассматривать фотографии на стене. Их было около двух десятков. Все — “знаменитости”, лауреаты премий в области театра, кино, телевидения, литературы и искусства, имена которых ежедневно мелькали на страницах газет и журналов.

Себастьян положил трубку, а я возвратился на свое мест о. Опускаясь в кресло, я мог видеть из окна развалины на противоположной стороне улицы. Вот поднимается груша, с размаха ударяет в стену, вниз обрушивается кусок бывшего банка. Отсюда это выглядело забавно и внушительно. Разрушать здания, сжигать деньги… Очевидно, атмосфера этого агентства начала действовать на меня.

— Очень сожалею, что так долго заставил вас ждать, мистер Скотт. Я не мог отложить решение данного вопроса.

— Все в порядке… Вообще–то мне безразлично, какова официальная версия гибели мистера Вайта, потому что я должен изучить все варианты; это моя работа.

— Конечно.

Он энергично закивал.

— Мне это понятно. Однако возможность того, что его убили, мне представляется фантастичной. У Чарли не было настоящих врагов, во всяком случае я таковых не знаю. Он был исключительно милым и приятным человеком.

Он долго обсасывал тему того, что не может вообразить человека, имевшего мотив убить Чарли. Когда мне это надоело, я спросил:

— Мистер Вайт участвовал в совместном бизнесе с Джонни Троем?

— Они с Джонни владели большей частью акций Троянских предприятий, которые, в основном, входят в корпорацию. Мое агентство владеет остальными акциями. Он вкладывал также деньги в недвижимую собственность, жилые дома, но я не все знаю.

— Понятно. Еще один момент. Мне хотелось бы повидаться с мистером Троем, но у меня пока ничего не получается. Может быть, вы сумеете мне подсказать, как с ним связаться?

— Боюсь, что это невозможно, мистер Скотт. Вы должны знать, что мистер Трой чрезвычайно чувствительный человек. А смерть Чарли явилась для него страшным ударом.

Этому я мог поверить. Описывая Троя “чрезвычайно чувствительным”, Себастьян выразился весьма деликатно. Всей стране было известно, что Джонни Трой — настоящий неврастеник. Как большинство клиентов Себастьяна, у него были странности. С виду — здоровяк, он отличался болезненной застенчивостью и робостью, так что без Чарли Вайта буквально не мог и шагу ступить. Он даже не пел без Чарли. Он никогда не ходил в студию звукозаписи без него. Возможно, и в туалет не решался ходить один. Они жили в соседних апартаментах в Роял Кресте. Вместе купались и обменивались носками.

Джонни Трой был самым лучшим певцом из всей лавины. В наше время пели все, у кого был голос и у кого его вообще не было. В девяти случаях из десяти вновь “испеченный” певец с помощью всяких ухищрений, вроде современных микрофонов, эхокамер, электронных усилителей и регуляторов частоты, которые “обрабатывали” звуки на ходу, напевал одну мелодию десять–двадцать раз, затем выбирали наиболее удачные куски ленты и сооружали первый оригинал звукозаписи, с которого прессовали пластинки.

Разумеется, никто из этих “синтетических” певцов не мог бы выступить непосредственно в телевизионном шоу. Техника была отработана давно: за сценой играли его пластинку, а “певец” лишь шевелил губами, беззвучно “синхронизируя” собственное пение. Зачастую получаются накладки, когда синхронизатор то ли запаздывает, то ли опережает запись. Мы все это наблюдали неоднократно.

Так вот, никакая техника и никакие ухищрения не могли превратить ни одного из этих “кумиров одного дня” в Джонни Троя. Голос у него был не только красивый, теплый, но, самое главное, натуральный. И люди это сразу же понимали. Конечно, Джонни тоже пользовался микрофоном, но для него это была лишь золотая рамка, обрамляющая картину. Его искусство от этого не умалялось. Ведь если высокий мужчина одевает ковбойские сапоги, все понимают, что он не коротышка, нуждающийся в каблуках!

Но даже у Ахиллеса имелась его пята.

И даже великий Джонни Трой, когда он выступал перед публикой или непосредственно по телевидению, пел на сихрон. Не то, чтобы его мог подвести голос. Наоборот, сам Джонни мог себя подвести, и публика еще больше ценила его за это.

Несколько лет назад, гласит история, еще до того, как Себастьян вывел его на широкую арену, Трой начал петь перед большим скоплением народа в ночном клубе, и в полном смысле “провалился”. Он открыл рот, чтобы запеть, но у него получился только какой–то хрип. Врачи называют это истеричным напряжением, спазмой мускулов. Прошел целый месяц, прежде чем он смог снова петь. Так почему же так случилось?

В тот вечер Чарли не сидел перед ним, как всегда.

Джонни решился выступить в отсутствие друга, который бы своей мимикой, жестами, негромкими восклицаниями подбадривал его, внушал ему уверенность в себе.

Не подумайте, что кто–то из них отличался гомосексуальными наклонностями.

Джонни Трой оставлял за собой широкую полосу в женском населении Голливуда, да и Чарли Вайт не отставал от него. И это не пустые слухи. Я разговаривал с несколькими из “погубленных” ими дамочек, которые буквально не могли дождаться, когда их снова “погубят”. Нет, связь между Джонни и Чарли была уникальной, хотя, возможно, и несколько болезненной.

Факт невроза или психоза Троя широко известен. Наоборот, о нем говорилось намеренно много, то ли из честности, то ли весьма прозорливого понимания характера современных американцев. Каковы бы ни были соображения, но такая бьющая в глаза откровенность себя окупала.

Болезненная робость Джонни сделала его еще дороже почитателям, ибо они в известном смысле чувствовали свое превосходство, а, как известно, гораздо легче преклоняться перед кумиром, у которого хотя бы одна нога глиняная.

Так или иначе Трой просто не мог петь, если поблизости не было его друга… Немного позднее мне пришла в голову мысль, с небольшим запозданием, правда, — сможет ли петь Джонни Трой теперь, когда Чарли Вайт умер?.. Что, если у него пропал голос окончательно? Что, если на этот раз ему не оправиться от потрясения?

Такое предположение не могло быть по вкусу Себастьяну. Золотой голос Троя означал золотые альбомы с пластинками, прибыли для самого Джонни, для агентства, для Троянских Предприятий; миллионы долларов пропадали в замкнутом горле Джонни.

Судя по выражению лица Себастьяна, он думал о том же самом. Он только что заявил, что смерть Чарли явилась “страшным ударом” для Джонни, теперь, глубоко вздохнув, он продолжал:

— Последние два дня Джонни замкнулся, ушел в себя. С тех пор, как это случилось. Не знаю, вполне ли вы понимаете…

— Думаю, что да. Я слышал, что он, как бы сказать, чувствует себя не в своей тарелке, если рядом нет Вайта.

— Да…

Себастьян снова пригладил волосы.

— Это не секрет. Мы это обнаружили, когда Джонни первый раз должен был выступать с сольным концертом перед зрителями за несколько месяцев до выхода его первого альбома с пластинками. Зная его застенчивую натуру, мы попробовали начать с небольшого городка, постепенно увеличивая число присутствующих. Он всегда смертельно боялся сцены, но как–то оправлялся со всеми страхами и доводил выступление до конца. Так было до того злополучного вечера, когда Чарли не было в зале…

Снова раздался телефонный звонок.

Он нахмурился, пожал плечами и схватил трубку. Это заставило меня почувствовать себя виновным. Возможно, его время было на вес золота, — скажем, пара тысяч за час. Но к тому времени, как я закурил и сделал пару затяжек, Себастьян закончил и положил трубку.

Я заговорил:

— Ну что же, если вы не можете помочь мне связаться с мистером Троем, я думаю, это все. И без того я отнял у вас достаточно времени.

Он переплел длинные тонкие пальцы:

— В конце концов, мистер Скотт, это решать самому Джонни, не мне. Пожалуй, я смог бы устроить вашу встречу. Уверен, мне он не сможет отказать.

Он снова помолчал и продолжил:

— Возможно, ему полезно немного поговорить об этом. Нужно же ему смириться со случившимся… Кто знает, мистер Скотт, не облегчит ли ваш визит мою задачу, то есть, если вы попытаетесь заставить его, нет, не заставить, а как–то встряхнуть его, извлечь из раковины, в которую он ушел, так сказать.

— Я не силен в искусстве уговоров.

— Будет достаточно, если вы сможете настоять на том, чтобы он ответил на ваши вопросы. Заставьте его задуматься о возможности самоубийства, даже убийства. Я‑то не сомневаюсь, что смерть Чарли была случайной, так что ваши вопросы лишь подтвердят данный факт. Но для Джонни это будет полезно. И, косвенно, для меня. Вы понимаете?

— Полагаю…

Раздался зуммер из маленького ящичка на столе Себастьяна, на его физиономии появилось раздраженное выражение. Он надавил на клавишу, женский голос произнес:

— Мистер Себастьян…

— Тельма, — рявкнул он, — я…

Освободив клавишу, он поднялся и молча прошел к двери. Когда он открыл ее, мне было слышно, как он говорил:

— Я же предупреждал: не беспокоить пока…

Дверь закрылась.

Очевидно, Тельма сообщила ему что–то важное, потому что он не сразу вернулся. Я поднялся, вновь посмотрел на фотографии, затем остановился перед назойливо бросившимся мне в глаза громадным, как его назвать — “шедевром”. Ну и ну. Действительно, всего лишь черная линия и красная клякса на здоровенном куске дерева. Художнику потребовалось максимум три минуты, чтобы все это нарисовать, Но, конечно, возможно, он месяцами думал, как их расположить…

Повернувшись, я заметил под крышкой стола Себастьяна, приблизительно на высоте колена, маленькую белую кнопочку. Я видывал подобные приспособления и раньше, поэтому кнопочка меня заинтриговала. Один мой знакомый с помощью такой кнопки вызывал вооруженную охрану, когда это требовалось. У второго парня такая кнопка открывала стальную дверь. Оба типа были аферистами. Мне стало интересно, для чего понадобилось белая кнопочка такому респектабельному джентльмену, как Себастьян. Поэтому я подошел и легонько нажал на нее. Я надеялся, что от этого письменный стол не взорвется и все три образцово–показательные секретарши не взлетят на воздух.

Знаете, что случилось? Стоило мне дотронуться до кнопочки, как на столе Себастьяна раздался телефонный звонок, а я чуть не выскочил из окна от неожиданности.

Конечно, я моментально вернулся на свое место и принял самую непринужденную позу, когда он торопливо вошел в кабинет. Он поспешно сел за стол и потянулся к телефону; вид у него при этом был весьма озадаченный. Телефон больше не звонил.

Себастьян снял трубку, послушал, нахмурился, потом взглянул на меня.

“Ох–ох, — подумал я, — видимо, Себастьяну зачастую приходится “принимать великие решения”, прямо на ходу, когда кто–то сидит против него в ожидании. Какой умный способ отделаться от назойливого посетителя. Очень ловко!”

— Как странно, — сказал Себастьян, — на линии никого нет.

— Да? Возможно, это был тот человек, который вам звонил прошлый раз?

Мне, конечно, не следовало нажимать на эту треклятую кнопку. В черных глазах Себастьяна снова появился мимолетный огонек.

— Возможно, — сказал он. — Ну что же, мистер Скотт, договориться о встрече с мистером Троем?

— Да, я был бы вам очень признателен.

— Олл–райт. Поезжайте туда и позвоните из вестибюля, прежде чем подняться наверх. Вы ведь знаете, куда ехать?

Я кивнул.

— Приблизительно через час.

На три часа у меня была назначена встреча с доктором Питерсом. На разговор уйдет как минимум полчаса. Потом надо возвратиться в город.

Я сказал:

— Сейчас у меня есть еще кое–какие дела. В четыре часа будет о’кей?

— Вполне, мистер Скотт.

После этого он просто сел на свое место и посмотрел на меня. Теперь мне не оставалось ничего иного, как подняться, поблагодарить и откланяться.

Выходя из здания, я начал раздумывать. Если Себастьяну так важно, чтобы его не беспокоили, что даже набросился на Тельму за звонки, то почему он не попросил не подсоединять его кабинет через коммутатор? Не означает ли это, что два важных телефонных разговора, которые он вел в моем присутствии, были ответом на нажим коленом беленькой кнопки?

А коли так, на какое “важное решение” я напоролся?

Глава 4

На другой стороне улицы, напротив Государственного Банка, возвышался колоссальных размеров стенд, левую половину которого занимал портрет Хорейши М. Хамбла, улыбающегося с профессиональным обаянием; правая же половина была выкрашена черной краской, на которой бросался в глаза написанный желтым призыв: “Президент Хамбл может для вас сделать гораздо больше!”

Он еще не стал президентом, но, по–видимому, эксперты посчитали, что такой призыв заставит колеблющихся доселе людей думать о Хорейше как о президенте. Сторонников у него было много: красив, остроумен, сексуален, очарователен и красноречив. Это не моя характеристика, я слышал ее от многих людей, считающих, что этих качеств достаточно для избрания на высокий пост.

У Хамбла был голос, который мог бы заставить ангелов спуститься с неба. И в этом он мне напоминал Джонни Троя; едва ли можно отрицать, что он в политике то же, что Джонни Трой в музыкальном мире… Лично я считал их обоих фигурантами шоу–бизнеса.

Наверное, вы уже поняли, что я на стороне Эмерсона.

Дэвид Эмерсон — не красавец, а всего лишь человек с приятной наружностью. Голос у него самый обычный, с легким налетом уроженца Запада. Меня больше интересовало то, что он говорил, а не как он это говорил. Человек грубоватый, порой резкий, твердо стоящий на земле, привыкший обращаться к Конституции США, а не к модным мыслителям вроде “сжигателя денег” профессора Картрайта.

Эмерсон не обещал ничего невыполнимого, тогда как Хорейша М. Хамбл, вроде бы более современный и прогрессивный, мне казался самым обычным краснобаем, спекулирующим громкими фразами и сулящим своим избирателям то, что просто невыполнимо. Но он настолько красиво и убедительно все это преподносил, что я почти не сомневался, что через три дня этот краснобай станет президентом, после чего придут к власти его сторонники, которых туда не следовало подпускать на пушечный выстрел…

Глядя на ослепительную улыбку Хорейши, я почувствовал, что у меня сдают нервы и поспешно отвернулся. В этот момент крановщик вылез из кабины, снял с головы фуражку, и солнце осветило его рыжие волосы. Это действительно Джексон.

После фотографий в офисе Себастьяна и физиономии Хамбла, мне ничто не могло доставить большего удовольствия, чем перекинуться несколькими словами с трудягой Джеком Джексоном, от которого пахло потом, а не французскими духами.

Я подошел к нему и крикнул:

— Здорово, Джексон!

Он увидел меня и поспешил навстречу, краснорожий крепыш с огненно–рыжей шевелюрой и ручищами, как окорока. Мы обменялись рукопожатиями, и он сказал:

— Шелл, белоголовый проходимец, тебя что сюда привело?

Я предупреждал, что он сквернослов?

— Не желание повидаться с тобой, Джексон.

— Ну, не хочешь, не говори. Послушай, мой парень построил уже шесть домов в Хайте! Целых шесть, можешь поверить? Зарабатывает побольше меня, представляешь?

Я был рад это слышать. Несколько лет назад, с моей помощью, его сына упрятали в окружную тюрьму на шесть месяцев за угон автомобилей, и в то время Джек не питал ко мне добрых чувств. Но наука пошла парню на пользу, он образумился я по собственной инициативе пошел в строительную организацию. Теперь он хорошо и честно зарабатывает.

— Он зарабатывает больше, потому что работает прилежнее, — поддразнил я, — он строит, а ты разрушаешь. Да к тому же через каждые 10 минут делаешь перерыв.

— Язык без костей! Я пошабашил впервые с самого утра. Кофейный перерыв. Кроме того, если я начну работать слишком быстро, начнутся неприятности с вывозкой мусора.

Он отстегнул плоскую фляжку с пояса, отвинтил крышку и хлебнул прямо из горлышка, сощурился, крякнул и облизал губы.

— По–прежнему употребляешь сорокаградусный кофеек?

— Человек должен поддерживать свои силы.

— А ты не боишься, что ты как–нибудь “перекофеинишься” и стукнешь этим ядром себя по голове?

— Ни боже мой. После двух таких фляжек я могу спокойно сбросить муху со стакана на стене, не повредив ни одного кирпичика. Ну, а кофеек, как ты сказал, мне нужен только для того, чтобы не спятить на работе. Бах — рушится стена, бах — вниз летит колонна, бах —… И так все дальше и дальше. Возможно, тебе это кажется интересным и восхитительным…

— Да нет, не совсем!

— Мне моя работа действует на нервы, если хочешь знать. Иной раз у меня появляется чувство, как будто я какое–то дикое чудовище, которое должно разрушить эту улицу.

Обведя рукой круг, я спросил:

— Что здесь происходит? Миллионеры строят новые банки и отели?

— Обновление города, они так его назвали.

Ясно, очередной проект перестройки, оплаченный из федеральных фондов. По–моему, куда понятнее сказать “из моего кармана”.

Джек продолжал:

— Три квартала полностью будут снесены, вот этот и те два.

Он показал, какие именно.

— Ты хочешь сказать, что здание Себастьяна — тоже?

— Да-а. За него примемся на будущей неделе. Работы выше головы: это старье не так–то легко разрушить.

— Могу представить. И твои чувства — тоже… А у тебя не возникали сомнения?

Возможно, возникали, из–за этого он и пил. Но чтобы жить, надо работать.

Я снова посмотрел через улицу на смазливую физиономию Хорейши Хамбла. Вот у него нет сомнений. Он за всяческие модернизации и модификации и в городе, и в сельской местности.

— Ладно, Джек. У меня на три назначена встреча. Продолжай крушить.

— Мне и правда пора приниматься за дело, но все же минут десять я сосну… Хлебнешь моего зелья?

Он снова взбалтывал фляжку.

Я протянул руку и поднес фляжку к губам.

— Спасибо, выпью глоточек…

Чтобы добраться до клиники Мордехая Питерса, надо ехать по Бенедикт–каньон шоссе к горам Санта—Моника, затем свернуть на Хилл—Роуд. Через полмили — частная подъемная дорога, которая ведет к очаровательному владению, откуда открывается потрясающий вид на соседние Беверли—Хилл и Голливуд, а в погожий день даже на Тихий океан.

Я проезжал мимо раза четыре, но внутри так и не бывал. С доктором Питерсом я тоже не знаком.

По дороге я припоминал все, что слышал об этом типе.

Он разработал теорию нового лечения психических заболеваний, которую неофициально называли “Питеризацией мозгов”. Еще совсем недавно царствовавший психоанализ Фрейда с его “комплексом Эдипа”, заполнявший пьесы, сценарии, радио и телепередачи, был полностью забыт. Мистер Мордехай Питерс стал новым героем, чуть ли не гением космического значения. Он писал книги, предисловия к книгам, рецензии на книги и на рецензии… и загребал по сотне долларов в час.

Вот этого–то знаменитого человека мне предстояло увидеть.

Свернув с Хилл—Роуд, я поднялся по асфальтированной дороге на высокое плато, которое, естественно, уже успели окрестить “Высотами Питеризации”, на котором раскинулась в антисептической белизне клиника.

Ровно три. Увидев надпись “место стоянки машин”, я припарковался, поднялся по широким ступенькам и вошел в офис.

Во внешнем офисе была кушетка, несколько стульев с изогнутыми спинками и стол с десятком непривлекательных журналов. За письменным столом сидела костлявая особа и что–то печатала на белых карточках. ’ Не иначе как интимные мысли пациентов. Я ее, сразу отнес к категориям старых дев (ей было уже за 30), потерявшей надежду расстаться официально или, на худой конец, неофициально со своей девственностью.

Я подошел к ней и заявил:

— Я — мистер Скотт.

Она кивнула головой и пробормотала:

— Вы можете присесть.

И продолжала печатать.

На столе секретарши раздался зуммер. Она перестала печатать, посмотрела на меня и сказала:

— Можете войти, мистер Скотт… — и добавила еще несколько слов, которые я не расслышал. Вскочив с удивительно неудобного стула, я был уже у двери и нажимал на ручку, когда раздался истерический вопль секретарши:

— Не сейчас! Я же сказала: через минуту.

Слишком поздно.

Я замер, превратившись, если не в соляной столб, то во что–то наподобие. Все слова вылетели у меня из головы. Представляете: через всю комнату мелкими шажками шла абсолютно голая молоденькая красотка. Я вас не обманываю. Совершенно без ничего.

Единственным минусом было то, что она шла не ко мне, а от меня.

Автоматически я охнул. Наверное этот звук произвел на нее такое же впечатление, как боевой клич диких индейцев на мирных поселенцев прошлых столетий. Девушка замерла на месте точно так же, как и я, повернулась и посмотрела на меня. Через секунду испуганное выражение исчезло с ее лица, она оказалась тоже немногословной, ограничившись одним лишь “у–у–у-х”.

У нее были волосы цвета шерри: коричневатого янтаря с огоньком внутри, они спускались кудрявой волной, закрывая половину ее лица, так что был виден один прекрасный зеленый глаз. Высокая, с потрясающей грудью, плоским животом и крутыми бедрами; ноги — стройные и длинные, как у танцовщицы. С такой я бы потанцевал…

Произнеся “о–о–о”, она повернулась и без особой спешки прошла к той самой двери, к которой и направлялась прежде, отворила ее довольно широко, так что я успел заметить кусочек стола, какие–то ширмы и кресло.

Войдя в комнату, девушка снова обернулась и закрыла дверь. Не захлопнула, а медленно прикрыла. Мне показалось, что она заулыбалась, но, возможно, я ошибаюсь.

Вот так состоялось мое появление у известного доктора Мордехая Питерса.

Но не она была доктором Питерсом. Он все время сидел в огромном мягком кресле, но надо быть круглым идиотом, чтобы в подобной обстановке обратить на него внимание.

Невысокий, с симпатичным розовощеким лицом, редеющими русыми волосами и довольно бесцветными широко расставленными глазами, скрытыми за большими очками в роговой оправе. На вид — около шестидесяти. Вокруг шеи у него был красный шелковый шарф, концы которого были засунуты за вязаный розовый джемпер, костюм дополняли желтые брюки и высокие лакированные сапоги для верховой езды. Наряд попугая. Килограммов 10–12 веса — лишние. Чем–то он смахивал на голливудского Санта—Клауса, побритого, но готового к рождественскому представлению.

В одной руке у него была бумага, во второй — карандаш. Он постучал карандашом по листочку и скомандовал:

— Раздевайтесь.

— Не хочу.

— Ох, послушайте. Разве моя секретарша не объяснила вам процедуру?

— Нет.

— Таково требование. Это необходимо.

— Для чего?

— Для психоанализа.

— Что вы собираетесь анализировать?

— Ох, прекратите это глупое препирательство! — он повысил голос.

— Я вовсе не псих, не волнуйтесь… Что за прелестное создание только что вышло отсюда?

— Мисс Планк? Какое вы имеете отношение к мисс Планк? В каком смысле она вас интересует?

— К чему это все?

Он издал какой–то странный звук носом:

— Снимите одежду и ложитесь на кушетку, и мы начнем.

— Нет. Понимаете… Видите ли…

— Очевидно, вы ничего не понимаете. Моя секретарша должна была вам объяснить. Это часть моей методики. Все мои пациенты должны полностью раздеться и лечь на кушетку.

— Зачем?

— Это поможет вам вместе с одеждой сбросить состояние подавленности.

— Мне — нет. Наоборот.

— Мне придется прекратить нашу встречу, мистер Чанг, если вы не желаете мне помочь. Вы не хотите исправиться?

— Я не болен, черт побери. И я не мистер Чанг.

— Вы не больны?

— Я абсолютно здоров.

— Невозможно. Все люди больны. Невоз…

Он помолчал.

— Что вы имеете в виду, говоря что вы не мистер Чанг?

— Кто он такой?

— Вы…

— Ничего подобного.

— А где же мистер Чанг?

— Откуда мне знать?

— Хм–м–м…

— Я приехал сюда вовсе не для анализов или психоанализа, как вы называете, мне такого не требуется. Я Шелл Скотт, частный детектив, я приехал сюда, чтобы поговорить с вами о смерти Чарли Вайта.

— Вы — Шелл Скотт! — сказал он.

Я взглянул на часы. Да, я приехал в точно назначенное время. Поэтому я спросил:

— Кто же еще?

Он внимательно осмотрел мои белые волосы, брови, уши, даже ноги; вообще–то все — самое обыкновенное.

— Кто еще? — повторил он растерянно и тут же добавил: — Раз вы пришли сюда не ради психоанализа… хм. Извините меня.

Он прошел по ковру в помещение, где находилась потрясающая голая девушка, и закрыл за собой дверь. Что за жизнь! Но через минуту он снова возвратился, сел на прежнее место и жестом пригласил меня сесть.

Я сел.

Потом он пробормотал:

— Извините, я ожидал вас в три часа.

— Я решил, что, поскольку нельзя опаздывать, постараюсь быть точным.

По–моему, он меня не понял.

— Вы хотели поговорить со мной о мистере Вайте?

— Да, он был одним из ваших пациентов, не так ли?

— Очень недолго. Практически мы даже не начали. Психоанализ, понимаете, требует нескольких лет.

— Это звучит, как старый фрейдовский…

— Нет! Ничего подобного! Мой метод совершенно другой, чем у Зигмунда Фрейда… Он противоположный, вот в чем секрет!

— В отношении Чарли…

— Понимаете, — продолжал он, не сбиваясь со своего курса, — на протяжении многих лет я был ортодоксом фрейдистского анализа. Вы об этом знали?

— Слышал краем уха, но…

— Лечил годами больных людей. Убедился, что их заболевания усиливались…

— О Чарли…

— Если фрейдистская методика давала отрицательный результат, значит надо применять противоположную методику. Правильно? Делать обратное тому, что делалось прежде, факт?

— Да, — ответил я, чтобы не молчать.

— Мне пришлось переделать каждое правило, закон, термин, срок и методику фрейдистского психоанализа. И мне это удалось!

— Так родилась “Питеризация мозгов”?

Он поморщился.

— Молодой человек, должен вам сказать, что это выражение мне не нравится. Его не я придумал. А газетчики. Правильное наименование моего научного открытия — Дйерфизм.

Он выжидательно посмотрел на меня.

— Фрейд — Дйерф, ясно?

— Ого. Как дерепанмодаз.

— Что? Что?

— Это “задом наперед”, сказанное задом наперед.

— Угу. В Дйерфизме нет таких смехотворных концепций, как “ид” или “эго”, зато имеется “ди” и “огэ”. И так далее. Понятно?

После этого последовала целая лекция, из которой явствовало, что все термины прежнего психоанализа следует читать наоборот. Не выдержав, я сказал:

— Доктор, до сегодняшнего дня я воображал, что фрейдистская философия, кроме того, что делает людей слабее, вместо того, чтобы делать независимыми — самая идиотская вещь на свете; но теперь, когда вы мне объяснили сущность Дйерфизма, — я повысил голос и благосклонно заулыбался, — я совершенно уверен, что в Дйерфизме столько же смысла.

— Да, да, — закричал он, — теперь извлечение человечества от всех психических заболеваний в наших руках!

Страшно возбужденный, переполненный восхищением и любовью к собственной особе, Питерс поднялся с кресла и взбрыкнул.

Но тут открылась дверь, и на пороге появилась очаровательная девушка, мисс Планк, как ее назвал доктор. Она была полностью одета: белый вязаный костюм с красной отделкой, белые лодочки на высоченных каблуках, в которых ее ножки выглядели еще лучше. Потрясающая, ей–богу!

Это было мое мнение.

Но доктор Питерс рассматривал ее в трансе. Глаза у него полезли на лоб, рот раскрылся, он в полном смысле упал на спинку кресла.

Неожиданно до меня дошло: этот блудливый козел не получал полного удовольствия от своих клиентов, если они одеты.

Стоит ли удивляться, что он заставлял их раздеваться?

Кто мог все это придумать? Доктор Мордехай — маньяк.

Глава 5

Прелестная мисс Планк с минуту постояла в комнате, — должно быть, сводила с ума Питерса, если судить по тому, какой эффект она произвела на меня, — потом приблизилась к нам.

Она подарила мне широкую улыбку, затем сказала доктору:

— Благодарю вас, доктор. Я приеду, если, когда мне потребуется следующая встреча. Олл–райт?

— Олл–райт, — ответил он ей, точно воспроизведя ее интонацию. Видно было, что он все еще странно возбужден.

Потом она повернулась, чуть сощурилась и снова произнесла “у–у–у-у”.

Ребята, это неспроста. Означает нечто. Но что? Не успокоюсь, пока не выясню. Лекарство от сонливости. Что она мне сказала?

Мисс Планк покинула кабинет. Я повернулся к доктору и в сотый раз произнес:

— Доктор… в отношении Чарли?

— Э-э? Ах. Хм, да. Что вы хотели узнать?

— Что с ним было?

— Запущенный суицидальный комплекс, осложненный травматическим…

— Извините, доктор. Я человек простой и люблю изъясняться простым языком. Договорились? Меня не столько интересует диагноз, сколько его самочувствие. На что Чарли жаловался?

— Просто на депрессию, странные сны, которые можно назвать даже кошмарами; иногда ему казалось, что теряет голову… Обычные вещи.

— Разве это обычно?

— Сущие пустяки. Слыхали бы вы…

— Вы не заметили признаков того, что он замышляет самоубийство?

Мой вопрос его не потряс. Он надул губы, опустил голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Не совсем. Но я бы сказал, что такая возможность не исключается. Фактически, я даже уверен, что это возможно. Разумеется, я не могу вдаваться в подробности того, что он мне сказал. Профессиональная этика, вы знаете.

— Знаю, знаю…

— Попросту говоря, у него укоренившийся суицидный комплекс, усугубленный инвективным каннибализмом и приближающийся к неизлечимому психоневрозу. Вы меня понимаете, да? Если бы он обратился ко мне несколько лет или даже месяцев назад, я бы его полностью излечил. Не сомневаюсь. Но едва хватило времени объяснить, что болезненные симптомы у него обусловлены подавляемой бессознательной страстью к отцу…

— Да, благодарю вас, доктор. Вы мне очень помогли…

Я поднялся:

— Для меня достаточно. Еще раз спасибо. Визит я оплачу. Секретарше.

И вышел.

Что вы думаете? Тощая секретарша, не моргнув глазом, содрала с меня сто долларов. Спрашивается, за что?

На все это ушло много времени.

Мисс Планк успела уехать.

Спустившись на Хилл–роуд, я машинально свернул налево, думая о том, что Мордехай, возможно, прав. Но если так, то почему же Чарли не поместили в больницу? Почему прославленный Мордехай промолчал? Или дело еще не зашло так далеко?

Стало прохладно; я закрыл окно в своем “кэде” и прибавил скорости, чтобы поскорее вернуться домой. Рядом, на сидении лежал плащ, — с утра собирался дождь, но сейчас небо полностью прояснилось.

Впереди, на правой обочине, в том месте, где боковая дорога пересекает Бенедикт—Каньон, был припаркован черный седан. Один человек — за рулем, второй — возле поднятого капота. “Неполадки с двигателем”, — подумал я.

В этом месте Бенедикт—Каньон окаймлен развесистыми деревьями и низким коричневым кустарником. Когда я подъезжал к перекрестку, почудилось легкое движение слева, за деревьями. Но, переведя взгляд, я ничего там не увидел.

Однако этого достаточно, чтобы заставить меня насторожиться. К тому же человек, копавшийся в моторе, со стуком опустил капот и прошел к водителю, а не к противоположной стороне автомашины, что естественнее. И я провел рукой по пиджаку, поверх кольта 38 калибра, который сопровождает меня во всех поездках.

После многих лет знакомства с привычками людей к насилию, кулаку или оружию, это была вполне нормальная реакция. Кроме того, в нашем городе наберется пара десятков головорезов, готовых плясать от восторга на моей могиле; не хочется доставлять им такую радость.

Предчувствия не обманули. Седан рванулся к перекрестку и загородил дорогу, а верзила, стоявший рядом, побежал ко мне навстречу. Объехать седан слева я не мог, успел только сбавить скорость.

Из–за кустарника возник третий; не приближался, но что–то металлическое поблескивало в его руках. Не было времени присматриваться. Я затормозил и шлепнулся на сидение; пальцы нажимали на дверную ручку, а машина продолжала двигаться, виляя из стороны в сторону.

Дверца отворилась; машина еще двигалась, когда я попытался незаметно выбраться наружу. И в этот миг резанула автоматная очередь. Так вот что держал мерзавец, вышедший из–за деревьев! Тяжелые пули впивались в мой “кэд”, со звоном полетели осколки разбитого стекла.

Но я уже вывалился на асфальт и перекувыркнулся, сжимая в руке курносый кольт.

Черный седан по–прежнему перегораживал дорогу: водитель из него выскочил. Верзила побежал ко мне. Автомат моментально умолк.

Вывалившись из машины, я нечаянно зацепил свой плащ, теперь он был возле моих колен. Раз так, надо попробовать его использовать. “Кэд” остановился как раз между мной и автоматчиком. Схватив плащ, я свернул его комком и изо всей силы швырнул за машину. И тотчас выстрелил, но промахнулся.

Верзила — иначе его не назовешь — был ближе всего ко мне; в руке — пистолет. Но на бегу не прицелиться. Я поднялся и еще раз выстрелил в верзилу. Правая рука у него дернулась, а пистолет описал дугу в воздухе и упал на асфальт. Вроде бы. Я позволил верзиле бежать на меня, сам же перенес внимание и кольт влево: автоматная очередь хлестнула мой бедный плащ.

Присев на корточки, я разглядел сквозь разбитые стекла своего кадиллака третьего, с автоматом, который все еще целился в меня.

Я дважды спустил курок. Готов.

Справа от меня забухали сапоги по асфальту. Я быстро повернулся и перебросил кольт с правой руки в левую. Я не стрелял, у меня остался последний патрон, а водитель черного седана тоже приближался, правда без особой спешки. По сравнению с двумя первыми, этот выглядел маленьким и невзрачным.

Верзила был в ярде от меня, бежит с пустыми руками. Значит, выбил пистолет. Я вложился во встречный удар. Мой кулак обрушился на его подбородок так, что у меня взорвались косточки на руке.

Удар не остановил его. Он пробежал по инерции еще пару шагов, увлекая меня за собой. Я свалился на спину и сильно стукнулся затылком об асфальт; верзила же перекатился через меня и распластался на дороге. Я поднялся, шатаясь — и, как сквозь туман, увидел приближающегося ко мне маленького человечка. Пистолет был все еще в моей руке; человечек остановился и выстрелил. Вспышка пламени и удивительно громкий звук, пуля с противным свистом пролетела рядом.

Человек повернулся и бросился бежать. Я прицелился в его узкую спину, но, петляя, как заяц, он побежал к своей машине, и я промазал.

Верзила попытался подняться с асфальта, его рука потянулась к моему пиджаку. Я повернулся, поднял уже пустой кольт и влепил ему по лбу. Верзила тихонечко вздохнул и упал плашмя.

Хлопнули дверцы машины, заработал мотор, взвизгнули покрышки об асфальт; маленький человечек ретировался. Я заметил, что пистолет верзилы лежит в нескольких ярдах и пошел было к нему, затем остановился.

Кроме шума удаляющегося седана, все было тихо. Наверное, так бывает в могиле, куда я каким–то чудом все же не попал.

Через дорогу лежал на животе автоматчик, ноги увязли в грязи на обочине, одной щекой он прижался к асфальту. Не шевелился, а вот верзила опять подавал признаки жизни. Это меня не устраивало; я подобрал его собственный пистолет и стукнул еще раз им.

После этого перешел через дорогу взглянуть на автоматчика. Два красных пятна на белой рубашке слились в одну кособокую восьмерку. Одна из пуль угодила в сердце, вторая — рядом.

Я знал его; знал и верзилу.

Прежде чем попытаться найти объяснение происшедшему, я воспользовался телефоном под приборной доской своего кадиллака, чтобы вызвать полицию.

Потом сел у края дороги и задумался.

Еще до приезда полиции из дивизиона Вэлли, я проверил и временно, и окончательно потерявших сознание молодчиков — и не нашел у них другого оружия или чего–нибудь важного.

Я знал их обоих. Автоматчик — подонок по имени Снэг — у него изо рта торчал безобразный клык, придавая физиономии издевательское выражение.

Второй тоже считал пистолет и кулак незаменимыми в решении жизненных вопросов. Его звали Бубби. Бубби — скотина, тупой зверь, лишенный зачатков разума. А значит, Бубби не мог быть организатором нападения на дороге. Снэг — тоже: типичный подручный и только.

Мне было известно, что Бубби числился условно осужденным, а Снэг только что вышел из Сен—Квентина, отсидел девять месяцев по обвинению в мошенничестве. Освобожден досрочно. Подонкам полагалось еще долго сидеть за крепкой решеткой, а они, благодаря краснобаям–защитникам оказались на свободе и пытались сейчас меня убить. Еще и как старались.

Кто–то тщательно продумал операцию. Поскольку Снэг или Бубби отпадали, возможно, третий? Тот, который так поспешно удрал! Едва ли. Планирующие обычно поручают грязную работу другим, а сами стоят подальше от линии огня. И кажется, что третьего я знаю тоже. Рассмотреть как следует возможности не было; поэтому я был не полностью уверен, но предполагал: это — некий Антонио Ангвинацио, более известный, как Тони Ацгвиш. Если так, мы с ним сталкивались и раньше. Еще важнее то, что я знал, на кого он работал. Жаль пачкать слово “работал”. Тони — киллер, специалист по убийствам, по убийствам простым и замысловатым, искусно устроенным “самоубийствам”, несчастным случаям с фатальным исходом…

Человек, на которого он работал — некий Джо Райс; разумеется, при рождении ему было дано другое имя. Он просто изменил его на американский манер. Джо Райс. Местный босс “Коза Ностра”.

“Мафия. Черт подери!” — подумал я.

Мы с Райсом не знакомы. Но, разумеется, за годы работы в Лос—Анджелесе я дважды участвовал в делах, которые заканчивались тюремным заключением мелкой рыбешки, нанятой Джо Райсом. Но Райса не привлекли к судебной ответственности, поскольку мало знать правду, надо еще иметь юридические доказательства. И я, и полиция знали, что оба раза руководителем был Джо Райс.

Более того. Чтобы осудить такого человека, как Райс, мало располагать непоколебимыми доказательствами. Если останется хоть одна щелочка, многоопытный адвокат превратит ее в удобную лазейку; на худой конец, слушание дела будет отложено, за это время кое–кто из свидетелей получит дырку в черепе, а обвиняемый, выпущенный под залог, внезапно скроется. Да мало ли что произойдет!

Первое из упомянутых мною дел было — об организованном шантаже десятка высокопоставленных лиц в Голливуде, второе — о контрабанде наркотиков. Как я уже сказал, пострадали только пешки. Райс остался в стороне.

Но все это было давно. Что я такое натворил, чтобы Райс взялся за меня сейчас?

Единственное дело, над которым я в данное время работал, было простым, по крайней мере внешне: смерть Чарли Вайта. Я не мог представить, каким образом оно затрагивало босса мафии. Да и мои последние дела тоже не касались Джо Райса.

Ну что же, возможно, когда я потолкую с Джонни Троем, он сможет немного рассеять темноту. Сейчас мне надо выполнить все формальности и постараться остаться в живых, пока полиция будет этим заниматься.

Наконец я услышал сирену.

Глава 6

Около четырех часов полиция все закончила. Собрали тела, патроны и оружие, привели в чувство Бубби. От этого, естественно, не было никакого толку. Он не сказал ничего определенного.

О чем бы его ни спрашивали, он повторял одно и то же: “Я делал только то, что мне велел Снэг. Тони? Он не знает никакого Тони. Тони Ангвиш? Он даже не слышал такого имени Нет, он вовсе не собирался застрелить Скотта, только ударить. Он не выносит парней с такими светлыми волосами”.

Допрос продолжался в таком духе. После этого Снэга отправили в морг, Бубби в отдельную камеру; а я помчался на окраину Лос—Анджелеса и поднялся на четвертый этаж здания полиции.

Центральное управление отдела по расследованию убийств помещалось на четвертом этаже в комнате 314. В дежурке я выпил пару чашек кофе, пока разговаривал с Сэмом.

Сэмом я зову одного из самых толковых офицеров, который работает по ограблениям, наркотикам, мошенничеству, шулерам, убийствам. Он дорос из простых копов до капитана Центрального полицейского дивизиона Л. А. Сэмом называл я его один, для остальных он был Фил Сэмеон.

Сэм — большой, солидный, видавший виды, опытный работник, без крика и шума преданный своему делу. Человек честный и справедливый, он никогда не был груб с подчиненными и с подонками, попавшими к нему в руки, но и не давал им спуску, считая, что за все надо платить сполна. У него на этот счет была совершенно точная формула: “Мошенник должен сидеть в тюрьме. Если человек не хочет сидеть в тюрьме, то не должен быть мошенником”.

Сэм жевал большую черную незажженную сигару. Не закуривает при мне — я не выношу их дыма. Сейчас Фил Сэмеон провел рукой по своим серебристо–серым волосам, передвинул сигару из одного угла рта в другой и сказал:

— Мы ничего не вытянем из Максима, Шелл. Он из тех людей, которые могут переносить лишения неделями, даже не спросят, где находится туалет.

Максим, Роберт Максим, Бубби.

— Даже если он и будет говорить, это ничего не даст, — сказал я, — да меня, откровенно говоря, интересует только Тони.

Сэм закусил свою сигару.

— Если ты действительно видел его, вряд ли от него можно ждать откровенного признания. К тому же ты не уверен, Шелл.

— Это самое скверное. Но три из пяти, что это был Тонн.

— Мы послали словесный портрет на Ангвинаци. Возможно, что–то прояснится.

До сих пор не было никаких данных о наличии связей между Бубби, Снэгом и Джо Райсом. Ничего нового не появилось и в отношении смерти Чарли Вайта.

Допив кофе, я поехал на свидание с Джонни Троем.

Я опаздывал больше, чем на час. Возможно, он откажется меня впустить.

Роял Крест стоял на Голливудском бульваре, к западу от Ле Врие, роскошный восьмиэтажный апартамент–отель, в спокойном жилом квартале, где масса деревьев, зеленые большие лужайки, в то же время рядом центр Голливуда.

В вестибюле, просторном и прохладном, живописно располагались пышные современные диваны и кресла. Связь с квартирами — по внутреннему телефону. Позволение войти последовало немедленно. Скоростной лифт молниеносно доставил меня под самую крышу; я нашел дверь и постучал.

Впустил меня определенно не Джонни Трой. Сначала я подумал, что это девушка, но не в моем вкусе, потом сообразил, что это все же парень. Отворив дверь, он торопливо махнул рукой и, не проронив ни слова, возвратился в тускло освещенную комнату. На нем была свободная белая рубашка, узкие черные эластиковые брюки и темные домашние шлепанцы.

Когда я прошел за ним в комнату, он эффектно рухнул на мягкую подушку возле парня в тельняшке, синих джинсах и высоких коричневых сапогах, которые я называю “мокроступами”. Парень остро нуждался в бритье.

Тихо звучала одна из пластинок Джонни Троя, — такой у меня еще не было. Что–то о том, что он любил любовью, которая больше любви. Текст показался пошловатым.

Комната величиной с вестибюль маленького отеля в фешенебельном квартале. На подушках в самых непринужденных позах расположились пятеро. Справа от входа — прекрасный низкий диван, обитый золототканым материалом. На нем устроилось еще трое, а возле дивана, опираясь на шероховатую черную поверхность камина, в котором пылали дрова, возвышался Джонни Трой.

Публика, несомненно, колоритная, но в присутствии Джонни Троя все казались бесцветными тенями. Не то, чтобы он был по–особому одет. Синий пиджак, рубашка и галстук немного посветлее, кремовые брюки. Но в Джонни — особый шарм. Он невольно притягивал к себе общее внимание. Есть же такие люди, вроде ничего особенного, но все глаза обращаются к ним, будто подчиняясь магниту.

Джонни Трой обладал таким магнетизмом и вообще был привлекательным малым. Очень высокий, стройный, красивый, как греческий бог. Светлые золотистые волосы пенились вокруг головы подобием нимба. Разговаривая, он подчеркивал значение сказанного грациозным движением рук.

Как только я вошел, он повернулся, взглянул на меня, поднялся и пошел навстречу. Протянув руку, он Улыбнулся и спросил:

— Мистер Скотт?

Я кивнул; мы обменялись рукопожатиями.

— Юлиус позвонил и предупредил о вашем визите. Я ожидал вас чуть раньше, вот почему не встретил у дверей.

— Прошу простить за опоздание, мистер Трой. У меня произошла небольшая неприятность по дороге.

— Все в порядке. Надеюсь, вы не возражаете против этой банды?

Он махнул рукой, указывая на присутствующих, нахмурился и добавил:

— Многие из них не признают никаких условностей. Не позволяйте выбить себя из седла.

Он подмигнул мне. Я усмехнулся в ответ.

— Этого не случится.

— Прекрасно. Мы все друзья. Большинство — клиенты Себастьяна. Полагаю, вы многих знаете, хотя бы заочно.

Я действительно увидел несколько знакомых физиономий. На золотом диване сидел Гарри Вароу, местный телевизионный обозреватель и, отчасти — писатель. Броская примета — белая прядь в каштановых волосах. Глаза — надменные, холодные, но он ухитрялся разглядеть ими самый “горячий” материал, мимо которого проскакивали другие. Белая прядка придавала ему очень решительный вид, что соответствовало истине. Его репортажи — злободневны и весьма остры.

Рядом с ним полулежал худощавый, томный, весь такой салонно–поэтический Рональд Дангер, автор самого шумного бестселлера сезона. О романе с дурацким названием “Ляг и умри”, столько говорили, что даже я его прочитал от начала до конца, несмотря на то, что с первой страницы меня затошнило:

“Преследуемый в какофонии молчащих сумерек своим неослабевающим желанием Рори, я познал шок нереальности, когда впервые увидел Лайбиду”. Далее выясняется, что Лайбиде — 76 лет, именно она была “первой девушкой” семнадцатилетнего героя. Полагаю, что достоинства таких произведений вам ясны.

Парень, впустивший меня в дом, — поэт, хотя не припоминалось ни его имя, ни тем паче стихи, а тип в мокроступах — скульптор. Я видел фотографию его последнего творения, состоящего из половины автомобильной оси, тряпичной куклы и разбитого унитаза. Вроде бы он получил за сей шедевр какую–то премию, но какую — Бог весть.

Заговорил Джонни Трой.

— Мне нужно еще выпить, мистер Скотт, после этого я предоставлю себя полностью в ваше распоряжение. Составите мне компанию? Водка? Скотч? Бурбон? Есть еще…

— Бурбон с водой. Благодарю вас.

Трой потащил меня через комнату и взял чистые стаканы с низенького столика, стоявшего у потрескивающей топки, потом мы прошли к бару в углу комнаты. Бормотанье голосов на секунду замолкло, все глаза проводили меня. Дело вовсе не в моем потрясающем магнетизме. Взгляды — холодные, почти враждебные. Удивляться не приходилось: я не был “своим” и не стремился им стать.

Наполнив стаканы, Трой сказал почти извиняясь:

— Обычно здесь не бывает столько народу, мистер Скотт. Но после…

Он запнулся, потом продолжил еще тише:

— …после того, как Чарли умер, мне тяжело дается одиночество. Тут так… пусто. Уверен — вы понимаете…

И, не ожидая моего ответа, бросил другим тоном:

— Вы хотели расспросить меня о Чарли, это так?

— Совершенно верно. Надеюсь, вы не возражаете?

Он как–то натянуто улыбнулся:

— Откровенно говоря, возражаю. Предпочитаю не говорить и даже не думать об этом. Но как сказал Юлиус, это случилось. Не могу же я притворяться, что этого не было.

Он сделал пару глотков из бокала. Водка с апельсиновым соком. Не первый бокал. И не второй.

— Ну так что же в первую очередь?

— Я бы хотел взглянуть на апартаменты, в которых жил Чарли, если вы не против. И балкон, с которого он упал.

— Пойдемте со мной, — кивнул Джонни. Мы вышли из комнаты в холл, где была еще одна дверь, которую он отомкнул. Апартаменты Чарли — точно такие же, как у Троя, но только “наизнанку”, с обратной планировкой. Если гостиная Троя выходила, окнами на бульвар, а огни города сверкали слева, у Чарли же огни Голливуда светились справа.

В спальне — несколько фотографий в красивых рамках: штук пять девушек, весьма хорошеньких и соблазнительных, и портрет самого Чарли. Еще один снимок: рядом с Джонни перед зданием ночного клуба, рука Троя покоится у него на плече. Чарли был ростом всего в 5 футов 6 дюймов: на этой фотографии высоченный Джонни Трой буквально превратил его в карлика.

Чарли далеко не красавец: круглая мясистая физиономия и грустные глаза клоуна; но, если судить по имеющимся здесь портретам девушек, они находили его интересным.

Я невольно задумался, каково такому все время находиться с рослым красавцем, энергичным, исключительно популярным и насмешливым Троем, и снова, как недавно — во время разговора с Сильвией Вайт — решил, что Чарли не мог не переживать из–за этого.

Мы прошли в пустую тихую гостиную, из которой раздвижная дверь вела на балкон.

Солнце садилось за горизонт, пурпурные тени скользили по невысоким холмам. Стало холодно, небо посерело.

— Это случилось здесь, — тихо сказал Джонни. — Они нашли его внизу.

Мы стояли, склонившись над кованой чугунной балюстрадой. Я посмотрел вниз. До тротуара целых восемь этажей…

Балюстрада почти по грудь. А мой рост — 6 футов 2 дюйма. Конечно, человек на 8 дюймов ниже при большом желании сможет перевалиться через такое ограждение — если постарается.

— Вы хотите увидеть здесь что–нибудь еще, мистер Скотт?

— Нет, но у меня ест несколько вопросов.

— Давайте вернемся ко мне.

Он повернулся и выскочил в гостиную.

— Лучше остаться здесь, мистер Трой. Я предпочел бы поговорить с вами наедине.

Он остановился и бросил взгляд через плечо:

— Нет. Здесь меня мурашки пробирают. Мы возвращаемся.

И он решительно двинулся к двери.

— Послушайте, многое надо сказать без посторонних свидетелей, которые сразу же развесят уши. Если вы не возражаете…

— Я решительно возражаю!

Ну что тут поделаешь? Я пошел следом. Он был какой–то взвинченный, напряженный.

Когда мы появились в гостиной Троя, все с откровенным любопытством посмотрели на нас. Один худосочный, нескладный парень, которого я не узнал, ткнул пальцем в мою сторону и что–то сказал своему соседу, после чего они громко захохотали.

Я так боялся опоздать сюда, что даже не переоделся и не привел себя в порядок. Верзила, уцепившийся за полу моего пиджака, вырвал изрядный кусок, еще одна дыра зияла на брюках; пиджак и брюки были измазаны, когда я вывалился из машины на грязный асфальт.

Трой смешал себе новый бокал и вопросительно посмотрел на меня. Я покачал головой. Тогда он прошел к дивану и, посмотрев на автора “Ложись и умри”, распорядился:

— Отползи, Ронни. Дай мистеру Скотту сесть.

Ронни послушно плюхнулся на ковер.

Мы с Троем уселись рядышком, справа от меня оказался Гарри Вароу. Я не люблю всерьез интервьюировать в подобном окружении, но лучше так, чем вообще никак. Я задал Трою практически те же самые вопросы, которые задавал Юлиусу Себастьяну: казался ли Чарли последнее время сильно подавленным, не находит ли мистер Трой признаков того, что здесь не произошел несчастный случай. Как я и предвидел, все гости моментально придвинулись к нам и образовали плотное кольцо.

Трой откинул назад голову и засмеялся.

— Чарли не спрыгнул вниз через балюстраду, если вы это имеете в виду. Нет, нет он не покончил с собой. Черт возьми, у него все шарики были на месте!

— Как я понял, он консультировался с доктором Питерсом. Значит, его что–то тревожило.

Трой кивнул головой, ни капельки не удивившись:

— Да, знаю, но ничто в его поведении не указывало на серьезное расстройство или хотя бы тревогу. Большинство из нас, — он обвел рукой комнату, — хотя бы на протяжении нескольких месяцев лечились, просто чтобы снизить внутреннее напряжение.

Мне показалось, что он цитирует чьи–то чужие слова. Или же рекламную брошюру доктора Питерса. Я спросил:

— Вы тоже?

— Нет, нет! — он замахал руками. — Только не я. Но большинство здесь присутствующих: Ронни, Поль, Дейв…

Рональд Дангер прервал его:

— Если желаете знать, это было необычайным переживанием. Без динамического ослабления моей сексуальной концентрации, семантического дедраматизирования, вызванного моим дуерфи…

Поток совершенно бессмысленных слов не прекращался, а закончил он на высокой ноте:

— …без этого я не смог бы написать “Ляг и умри”.

Я подумал, что для человечества потеря была бы невелика, но не стал говорить это вслух.

Не обращая внимания на Рональда, ненамеренно, а просто потому, что мне надо было довести до конца разговор с Троем, я отвернулся от прославленного автора. Однако это его заело. Он даже попытался что–то сказать, но я здесь ради Троя, а не Дангера.

По сведениям полиции, когда мистер Вайт свалился с балкона, в квартире больше никого не было. Существует ли возможность того, что кто–то все же был там?

— Не знаю, — спокойно ответил Трой, — сомневаюсь, но вообще–то не исключено. Я был здесь, у себя, когда это случилось, и не выходил в холл. Узнал, когда позвонили и сказали…

— Не слишком ли, а?

Это произнес Гарри Вароу.

Я повернулся и взглянул на него. Он улыбался, но глаза его смотрели, холодно, напряженно.

— Слишком? — переспросил я.

— Излишне жестоко. Вы только что не прямо, но говорите, что малыша Чарли убили.

— Одно из ваших знаменитых каверзных заключений, мистер Вароу, — сказал я. — Я расследую смерть мистера Вайта. Официальная версия — гибель произошла в результате несчастного случая, но возможность самоубийства, и даже убийства, пока не исключается.

— Убийство, — произнес он мелодраматическим тоном, прикладывая руку ко лбу, — мистер Скотт вышел на след жестоких злодеев.

— Прекратите, мистер Вароу! — сказал я, чувствуя, что скоро сорвусь. Все время до меня долетали ядовитые замечания, которые хотя и произносились шепотом, но с таким расчетом, чтобы я их непременно услышал. “Абсолютный скот, не так ли?” — было не самым худшим. Кто–то еще добавил: — “Типичный детектив, у него, наверняка, есть и пистолет”. Пистолет у меня и вправду есть, к тому же я успел его перезарядить. Пока что у меня не прорезалась мания убийства поэтов, до сих пор ни одного не застрелил. Но кто знает, что будет дальше?

Я как мог старался игнорировать этих бездельников, но все же приближался к точке кипения. Так что, когда Вароу продолжал в том же духе “Друзья и убийцы с окровавленными руками, но среди нас имеется преданный…” — я очень близко наклонился к нему, только что не коснувшись своим носом его носа, и прошипел:

— Прекратите… паясничать.

Он прекратил.

Однако маленький Ронни Дангер нашел момент подходящим, чтобы вмешаться. Он дотронулся пальцем до дыры у меня на колене и сладким голосом спросил:

— Что это, Скотт? Дополнительный лючок в ваших штанах?

Подобными шуточками изобиловала его книга. Она вызвала шумное веселье среди собравшихся. Приободрившись, он продолжал:

— И моль проела огромные дыры у вас в пиджаке!

— Уберите свою цыплячью лапку с моего колена, приятель! — сказал я как можно любезнее.

Он отдернулся, но не угомонился:

— Что же случилось с вашим одеянием?

Я видел, что он в полнейшем восторге от собственного остроумия.

Голос у меня звучал ровно, даже приятно, хотя далось это с трудом.

— Мне пришлось немного подраться; “одеяние” пострадало. А моль, пробившая дыры в пиджаке, сама была в медных пиджачках… Ваша любознательность удовлетворена? Мы можем позабыть об этом инциденте?

Дангер нахмурился:

— Медные пиджачки? Вы говорите не о пулях?

Он пригляделся к дыркам.

— Пуля?

— Пуля.

На этом я повернулся к Трою.

Мой ответ немного осадил Дангера, но разве такой допустит, чтобы последнее слово осталось не за ним?

— Пуля, — пропел он. — В него стреляли пулей. Мои друзья, среди нас — герой!

Раздались аплодисменты; я почувствовал, что Рональду придется плохо. Знай он меня получше, заткнулся бы.

А Ронни продолжал выпендриваться перед восхищенными дружками.

— Спич! Спич! — радостно закричал он. — Кто хочет прославить героя?

Слыша их хохот, никто бы не поверил, что мы обсуждаем смерть Чарли Вайта. И это решило вопрос.

Я наклонился и сжал плечо Дангера двумя пальцами. Мне–то показалось, что сжал я совсем немножко, но он завопил, как испуганный кролик.

— Приятель, сейчас не время и не место устраивать балаган.

— А вы не распускайте рук! — заныл он.

В этот момент я случайно взглянул на Гарри Вароу. Он весь превратился в слух, боясь пропустить хотя бы одно словечко, и блаженно улыбался. Даже глаза у него потеплели. Паршивая улыбка, но я был слишком разгорячен, чтобы задумываться над этим.

Рональд Дангер, поощряемый невнятным бормотанием за спиной, продолжал распространяться насчет силы, физической и умственной. “Насилием никогда ничего не решалось, — заявил он. — В наши дни многие этого не понимают!”

Встав в позу оратора, он заговорил с видом трибуна:

— Слова — моя сила и моя жизнь. Книги — мои друзья. И те, кто любит книги. Поэтому, мистер Герой, мы не можем сражаться. Уверен: вы не читаете книг!

— Почему же. Я читал одну книгу.

— В самом деле? Художественную?

— Да, весьма забавную.

— Что: юмористическую?

— Да, юмористическую.

— О, Господи! Расскажите нам о ней.

— Она называлась “Ляг и умри”.

Он побледнел, губы у него сжались, он даже качнулся. Но потом фыркнул:

— Я отлично знаю, что вы ее не читали.

— Представьте — читал.

Он улыбнулся, увидев выход:

— Прекрасно. Тогда скажите, что вы о ней думаете. Поделитесь своим мнением о ее остроумии, о ее нюансах и символике.

— Вас действительно интересует мое мнение?

— Да.

— Откровенное мнение?

— Конечно.

— Олл–райт. Это была одна из тех книг, на которые с самого начала противно смотреть. Я с большим трудом наставил себя взять ее в руки. Первая же фраза нагнала на меня тоску. Я сразу утратил к ней интерес, но мне хотелось знать, за что ее так хвалят критики. Что касается фабулы, она на самом низком уровне, где–то в самом начале достигает хилого климакса и сразу же иссякает. Ваши герои наделены теплом севера и шармом смерти от удушения. Книга совершенно лишена остроумия, нюансов и узнаваемого символизма, но зато перенасыщена скукой. Что касается…

— Какой же вы скот! — закричал глубоко уязвленный автор.

— Вы сами попросили меня высказать свое мнение. Могу только добавить, что теперь, узнав подлинную цену критики, я до конца своих дней не стану читать ни одной книги с подобной репутацией.

— Которые не продлятся слишком долго, мы надеемся!

— Все авторы на один манер. Честное мнение их не устраивает. Но я убежден, что даже вы сами в душе со мной согласны.

В комнате стало очень тихо, настолько, что стало слышно, как звучит так же пластинка: “…и ничего иного — лишь любить и быть любимой мною…”

Я повернулся к Джонни Трою и сказал:

— Большое спасибо за то, что вы уделили мне столько времени, мистер Трой.

— Пустяки.

Он проводил меня до двери. Уже на пороге я еще раз повторил:

— Еще раз спасибо. Не стану кривить душой, я не испытываю большого сожаления, что отстегал мистера Дангера, но вообще–то я не люблю приходить в дом к человеку и облаивать его гостей.

Трой усмехнулся:

— Вы облаяли Ронни заслуженно. Возможно, это пойдет ему на пользу. Все говорили ему столько раз, что он написал шедевр, что он сам этому поверил.

— Вы не считаете его роман шедевром?

Он рассмеялся.

— От него разит, как от макрели, гниющей под лунным светом. Это не мои слова, я их где–то вычитал.

Он замолчал.

— Мы достаточно унылое сборище, да?

— Я вас не включаю, мистер Трой. И это вполне искрение. Но что касается ваших друзей, я не в диком восторге.

— Черт подери, это разве друзья?

Он пожевал губу:

— И я не лучше их всех. Без Чарли… я не смогу продолжать. Это факт.

Эти слова меня неприятно поразили. Безнадежность… Даже не отчаяние, а полная покорность судьбе. Я возмутился.

— Послушайте, я знаю, как вам трудно петь в отсутствии Чарли. Такое часто случается. Но имеются различные приемы терапии, возможно, даже гипноз…

— Все не так просто; может быть, я вам позднее все объясню. Но не сейчас. Чарли был другом. Настоящим другом, не то что эти… — он кивнул головой. — Во всяком случае, вплоть до нескольких последних месяцев…

Последняя фраза меня поразила.

— Что вы имеете в виду? Что изменилось несколько месяцев назад?

— Достаточно. Интервью окончено, Скотт. Во всяком случае, на сегодня.

Он снова покусал губу.

— Знаете, мне кажется, мы бы с вами поладили, если бы…

Он не закончил.

— Мне тоже кажется, что вы — настоящий парень! — сказал я от чистого сердца. И почему только Трой терпит этих слизняков? Он протянул мне руки; его правая была перевязана, и я пожал левую.

— Назад к веселью, — сказал Трой, усмехаясь. — Они готовы разорвать вас на мелкие кусочки.

— Не сомневаюсь. И некому промолвить словечко в мою защиту.

— А я? Я обязательно его промолвлю.

Я подумал, что оно так и будет.

Я вышел из апартаментов и пошел к лифту. Вослед летел дивный голос с заезженной пластинки: “но любили любовью, которая больше любви, я и моя Аннабел Ли”.

Глава 7

Наконец–то, вымылся, переоделся и плюхнулся в кресло; есть о чем поразмышлять; например — о компании в доме Джонни Троя. Но мысли перескочили на тех трех гадов. Тех самых, которые пытались меня убить.

Если покушение не связано с делом Чарли Вайта, то сиди хоть до самого утра — ничего не надумаешь. Но если такая связь существовала… Тогда возникала куча других вопросов. Кто, почему, мотив, наводка, ну и тому подобное. Например, откуда эти гады узнали, что я поеду по Бенедикт—Каньон Драйв?

Возможно, конечно, что они следили за мной от самого Голливуда или же от Беверли—Хилла. Я не особо остерегался — не ожидал неприятностей, расследуя такое простое дело. Странные телефонные звонки Себастьяна. Да-а, он мог вычислить, что я собираюсь навестить доктора Питерса… Правда, я точно не сказал, куда я поеду, только упомянул о том, что мне надо еще кое–что сделать.

Но сам Мордехай Питерс… Я стал припоминать подробности нашей встречи. Его реакцию, когда он наконец сообразил, что я — Шелл Скотт. Его странную реакцию, когда эта очаровашка вышла из соседнего помещения, куда он до этого заходил.

Неожиданно я захотел увидеть — как ее зовут? Да, Планк. Мисс Планк. Я поищу ее по телефонному справочнику. Не должно быть особенно сложно. Едва ли здесь наберется более трех–четырех десятков людей с фамилией Планк.

Верьте — не верьте, имелась всего–навсего одна Полли Планк. Я запомнил адрес, но звонить не стал. Мне хотелось ее удивить. Жила она в “Багдаде” на бульваре Беверли. Это был один из тех новоиспеченных отелей с отдельными маленькими коттеджиками, расположенными вокруг плавательного бассейна и по всей территории засаженной пальмами и банановыми деревьями. ’Отель смахивал на Багдад, как овощной суп на Тихий океан. Но коттеджики были просторными, очень симпатичными, недавно покрашенными в голубой и белый цвет.

Мисс Планк занимала номер шесть. Я нашел его где–то в седьмом часу. До сих пор все шло отлично. Приободренный таким везением, — я постучал.

Шаги. Человек не босой, а в туфлях на высоких каблуках. Это ясно слышно. Дверь открылась. В проеме двери стояла — да, та самая мисс Планк!

— Хэллоу, мисс Планк, — поздоровался я.

— Ну, хэллоу. Я вас помню. По приемной у доктора.

— Я же был там потому что…

Я не закончил фразу. А вдруг ей нравятся больные люди? Интересно, сама–то она отчего страдала? У доктора мне показалось, что болезни от нее так же далеки, как душа или планеты. По–моему, в тот момент я страдал сильнее ее.

— Мне хотелось бы спросить вас кое о чем…

— Да. А что за вопрос?

— Олл–райт, если я войду в дом? Возможно, вопросов будет изрядно.

— Разумеется. Спрашивайте сколько угодно.

Загадочное существо. Но внешность — потрясающая. На ней действительно были туфли на высоченных каблуках, голубой свитер из чего–то пушистого и мягкого, и синие брюки из эластика. После поэта из троевской своры все эластиковое мне казалось отвратительным. Но мисс Планк моментально излечила меня. То что надо!

Она повернулась, демонстрируя, как облегает эластик, и вошла в коттедж; я вошел следом. Заперев дверь, Полли сказала:

— Присаживайтесь. Хотите чего–нибудь выпить? Кто вы такой? Господи, как я рада, что вы зашли. А вы?

— Ну… — протянул я, не зная как ответить. Но она, не дожидаясь ответа, продефилировала через гостиную на кухню.

— Проходите сюда, — позвала она, — здесь питье. И я тоже выпью.

Я вошел.

— Ну не забавно ли? — говорила она, — Я только что сотворила себе “мартини”. Сейчас организую второй бокал. Или вы предпочитаете что–то из этого?

Она указала на две бутылки, в одной был превосходный скотч, во второй дешевый бурбон.

— Мартини, — сказал я, — если не жалко.

— Пейте сколько угодно. Вот, наливайте сами. Мы выпьем, а потом принимайтесь расспрашивать.

— О чем?

— Не знаю. Вы же хотели задать какой–то вопрос?

— Уже все забыл.

Она стояла, прислонившись к раковине, и если вы воображаете, что кухни не могут действовать возбуждающе, посмотрели бы вы на кухню мисс Планк! В комнате доктора Питерса я бросил всего два мимолетных взгляда на лицо девушки, а теперь понял, что природа ее ничем не обделила.

Волосы цвета шерри падали горячей волной, подчеркивая неповторимость открытой левой половины лица с потрясающим зеленым глазом, таким одновременно манящим и отталкивающим, таинственным под густыми ресницами. Нет, у нее было действительно очаровательное лицо, прямой носик, дугообразные ровные брови над этими удивительными зелеными глазами. И губы — пухлые, полураскрытые, влажные, чуть двигающиеся, как опасные лепестки актинии.

Внезапно я одернул себя. Зачем я сюда явился? Чтобы работать. Почему же теперь стою и млею возле мисс Планк, размышляя о ее губах и прочих прелестях? Дело прежде всего!

— Мисс Планк, — сказал я, — что в отношении Мордехая Питерса?

— Не знаю. Что вас интересует?

— Послушайте, нам надо… немного помолчать.

Мы вернулись в переднюю комнату, очень милую. Привлекательная мебель, привлекательные занавеси, привлекательная кушетка. Мы уселись на кушетку. Я хлебнул мартини, потом произнес:

— Мисс Планк…

— Зовите меня Полли. Меня мучает любопытство…

— Да? Что вас интересует?

— Кто вы такой?

— Меня зовут Шелл Скотт. Вот…

Я сунул ей в руки удостоверение. Не знаю, чего я хотел добиться, но произвел впечатление.

— Я сразу поняла, что вы кто–то…

— Вот и хорошо. Теперь припомните, где мы встретились. Я вошел в приемную доктора Питерса, а вы… ах…

— Да, я ушла в соседнюю комнату, чтобы одеться. На мне ничего не было. Но, полагаю, вы это заметили?

— Не сомневайтесь.

Мы некоторое время помолчали, погруженные каждый в свои мысли. Похоже, мисс Планк не отличается острым умом и наблюдательностью. Поэтому информацию необходимо извлекать осторожно, чтобы не нарушить ее умственного баланса.

Сделав очередной глоток мартини, я заговорил:

— Мисс, я хочу сказать, Полли…

— Да, я буду звать Шеллом. Договорились?

— Прекрасно. Когда…

— Вы все выпили. Я пойду наполню наши бокалы. Нет, лучше сделайте это вы.

— Через минуту. Послушайте, когда вы одевались в соседней комнате, заходил туда доктор Питерс. Пробыл он там совсем недолго. Так вот…

Черт побери, а не задаю ли я неделикатный вопрос? Но я набрал побольше воздуху и твердо произнес:

— Что он там делал?

— Звонил по телефону.

— Ага… Прямо в вашем присутствии?

— Я же была за ширмой. Там большая ширма, за которой можно укрыться. Я там раздевалась.

— Не повторяйте этого…

Я тут же припомнил: видел ширму и стул, когда открывалась дверь.

— Вы хотите сказать, Полли, что он мог не знать, что вы там? Или позабыл об этом?

— Запросто. Он вел себя именно так. Даже не посмотрел, есть ли кто–нибудь за ширмой. Могу поспорить, что вы бы это сделали.

— Точно… А этот телефонный разговор. О чем он был?

— Не знаю, Шелл. Он просто позвонил кому–то и сказал… какое же имя он назвал?.. Да, что кто–то здесь, расспрашивает о Чарли Вайте. Да, Шелл Скотт.

— То есть я.

— Вы правы. Верно. Он говорил о вас.

Она широко раскрыла глаза:

— Это важно, да? Потому что в это время вы разговаривали с ним…

— Даже очень важно. Он не упоминал никаких имен? Других имен, я имею в виду? Например, имя человека, которому он звонил?

— Он только сообщил, что вы находитесь у него и спрашиваете о Чарли Вайте, после этого повесил трубку и вышел.

— Угу. Именно это я и считал возможным. Иначе появление этих бандитов на Бенедикт Драйве было необъяснимым. Так кому же уважаемый доктор позвонил? Есяи бандиты были парнями Джо Райса — он мог звонить Райсу. Это меня здорово озадачило.

— Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?

— Валяйте.

Я нашел в записной книжке номер телефона Питерса и позвонил. После нескольких минут ожидания, я положил трубку и спросил:

— Его нет на месте?

— Кого?

— Доктора Питерса.

— Конечно. Он меня предупредил, что появится у себя в офисе по окончанию выборов. В понедельник у него тоже не будет приема.

— А не говорил, где он будет?

Она покачала головой. Я тоже не мог догадаться, где искать доктора, но про себя решил, что непременно разыщу.

— Пейте же, — сказала Полли.

— Хватит. Я должен попытаться отыскать — хотя и не представляю, куда его черт занес.

— Сегодня вечером вам его не отыскать, верно? Во всяком случае сию минуту.

— Фактически, видимо, до завтрашнего утра. Мне думается, теперь он уже чувствует, что я его разыскиваю, так что наверняка спрятался в надежном месте.

— Кого вы хотите разыскать?

— Доктора, Мордехая Питерса.

— Вы больны?

— Болен? Я здоров, как бык… как сам доктор.

— А я вот не знаю, больна я или нет. Но к доктору Питерсу больше не пойду. От него нет никакого толку. Единственное, что он делает, это велит мне раздеваться…

— Перестаньте…

— А потом несет всякую чушь.

— Да, я слушал его. Но в наши дни его болтовня высоко котируется.

— Возможно, у меня ничего и нет. Сама не знаю. Все дело в том, что я такая страстная.

— Старик Питерс давно уже никуда не годится. Что вы про себя сказали?

— Я слишком страстная.

— Я так и подумал.

— Я постоянно… ну понимаете, чем бы я ни занималась, я все время думаю об этом. Я имею в виду… Шелл, налейте еще один бокал мартини.

— Хорошо. Всего один. Продолжайте.

Я налил нам обоим. Мы чокнулись и Полли сказала:

— Вот почему я к нему пошла. Я слишком пылкая. Сексуальная.

— Понятно. Это я подозревал.

— Но Питерс мне ни чуточки не помог… Возможно, мне и не нужно помогать, а? Возможно, это олл–райт?

— Я не вижу в этом ничего плохого. Фактически, если это считается болезнью, значит, я сам тоже нездоров. Но болезнь такого рода как раз и является здоровьем. Лично я в этом глубоко убежден.

— Я слишком много об этом думаю. И люблю целоваться.

— Вы абсолютно здоровая девушка, даю вам слово.

— Рада, что вы так считаете. Шелл. Но все равно, я какая–то ненормальная. Взять хотя бы, как я сегодня увидела вас. Когда я стояла совершенно раздетая и… и заметила, как вы посмотрели на меня… Я не могу описать, что я почувствовала. О-о!

Так вот оно что! Я все понял.

— Шелл, поцелуйте меня. Поцелуйте меня!

Я поцеловал.

Наверное, она и вправду все время думала об этом. Говорят о горячих поцелуях, о страстных поцелуях, о безумных поцелуях. Я не знаю, как определить поцелуй Полли. Как будто у нее четыре губы. Одним словом, ее поцелуй послал особый импульс по моей нервной системе. По–моему, ученым следует заняться серьезным изучением такого рода энергии: ее можно использовать вместо ракетного топлива или еще где–нибудь.

— Шелл?

— Полли?

— Я была сейчас на грани…

— Чего?

— Сама не знаю.

— А я чуть не сделал крупное научное открытие. Давай повторим все сначала.

— Мне кажется, я слишком разнервничалась. Ты заставляешь меня нервничать, Шелл.

— Я? Почему?

— Ты такой большой, сильный и мужественный.

— Ты так считаешь, да?

— Немного необузданный, но в то же время очень милый. И возбуждающий.

— Возбуждающий?

— И потом эти сумасшедшие белые волосы и стальные голубые глаза…

— Серые. Они у меня серые.

— Серые? А мне они кажутся голубыми… Возможно, я плохо разбираюсь в цветах. Когда я была маленькой девочкой…

— О’кей, голубые. Дальше?

— Внешне ты кажешься грубым и резким, а на самом деле ты милый. И очень волнующий.

— Волнующий?

— Угу.

Молчание. Я смотрел на нее, она — на меня. Кажется, так продолжалось долго.

— Эй, — прошептал я, — я знаю одну игру.

— Расскажи мне. Ох, расскажи…

Разумеется, я рассказал.

Когда я возвращался домой, на улице продавали экстренный выпуск газет.

Огромные черные заголовки кричали о том, что Джонни Трой умер.

Глава 8

Я прочитал сообщение, сидя в машине. Подзаголовок гласил: “Обладатель золотого голоса покончил с собой”.

Прежде чем приняться за чтение, я зажег сигарету и несколько раз затянулся. Какого дьявола? Покончил с собой? Он вел себя немного странно. В его манерах чувствовалось какое–то напряжение, он излишне много пил, нервничал; когда я уходил, он говорил со мной тоже необычно. Но в целом — нет, совсем не так ведет человек, задумавший самоубийство.

Чем дальше в лес, тем больше дров. Я расследовал самую обычную смерть от несчастного случая, едва допуская, что полиция проглядела самоубийство или, еще маловероятнее, убийство, а теперь близкий друг умершего совершил вроде бы самоубийство… совсем неожиданное… слишком смахивающее на…

Я прочитал остальную часть истории, напечатанную на первой странице.

Троя нашел в его апартаментах Юлиус Себастьян. Он звонил Трою, чтобы узнать, как прошла встреча со мной, но не смог дозвониться. Зная, что певец должен быть у себя и немного освободившись, Себастьян поехал к нему. Дверь была заперта; достучаться не удалось. Его впустил управляющий. Трой находился в своей спальне. На столике рядом — снимок, где они вместе с Чарли Вайтом, а в сердце Джонни — нуля.

Он лежал на спине на кровати, одна нога свесилась на ковер. Оружие “Смит и Вессон” 32 калибра, зарегистрирован на имя Чарли Вайта. Револьвер валялся в нескольких футах от Джонни, на полу. Коронер заявил, что Трой умер за полчаса до того, как его нашли. Никакой записки не оказалось.

Такова была суть случившегося, всякие второстепенные мелочи я не стану пересказывать. Себастьян чуть ли не в шоковом состоянии сделал заявление. В нем впервые публично признавал, что Трой был не в себе после гибели своего друга. В статье также названы имена людей, бывших вместе с Троем незадолго до его смерти, в том числе и мое. Конечно.

Самоубийства вообще подозрительны, а это, с учетом всего, случившегося со мной сегодня, невольно заставляло думать об убийстве. Насколько я мог судить, мотива не было. Наоборот, решительно все люди, связанные с Троем, имели весьма веские причины желать, чтобы это мультимиллионодолларовое “имущество” оставалось живым и невредимым как можно дольше. И, что было еще важнее, случившееся действительно выглядело, как самоубийство.

Дополнительные подробности — вторая, поверхностная рана, револьвер в паре ярдов от тела, — не усиливали подозрения, а как раз наоборот, заставили поверить, что Трой и правда покончил с собой. Человек, стреляющий себе в сердце, вовсе не обязательно мгновенно умирает. Известны случаи, когда люди пробегали несколько кварталов, прежде чем упасть замертво. А некоторые и совсем не умерли.

Револьвер на полу? Либо от боли, либо конвульсивно человек может выбросить оружие вообще из комнаты или отшвырнуть куда дальше, чем на пару ярдов.

Далее, человек, решившийся покончить с собой, все равно не может перебороть в себе внутреннюю потребность остаться в живых. Было похоже, что первый раз Трой, нажав на курок, в последний момент отвел или отдернул в сторону револьвер; отсюда — поверхностная рана. Убил он себя уже вторым выстрелом.

Самоубийцы обычно делают еще одну вещь: обнажают место, куда они стреляют или наносят удар ножом. Газета об этом не упомянула; надеюсь, в полицейском управлении меня просветят.

Именно туда я и направился. И уже по дороге сердце болезненно сжалось при мысли, что великолепный голос Джонни Троя потерян навсегда…

Сам Джонни произвел на меня большое впечатление, даже большее, чем я сразу почувствовал…

До комнаты 314 я добрался уже после полуночи. Капитан Сэмеон все еще был на месте. Как всегда, в особо важных случаях.

В кабинете творилось что–то невообразимое: звонили телефоны, толклось и орало целое стадо репортеров, операторов с телевидения, фотографов; не меньшая толпа осела внизу, в вестибюле.

Лейтенант Ролинс держал оборону за конторкой; он ухитрялся еще писать и даже, подняв глаза, разглядеть меня.

— Здорово, Шелл. Вы ищете Сэма?

Я кивнул, он ткнул пальцем в ближайшую дверь. Я постучал и вошел. Сэм был один, разговаривал по телефону, в зубах торчала ровно половина сигары.

Он кивком головы указал на стул; я сел и стал терпеливо ждать. У Сэмеона усталый вид, но розовые щеки гладко выбриты; небритым я его ни разу не видел. Не знаю, когда и как он это проделывает — может быть, носит в кармане электробритву, и бреется в кабинете, не глядя в зеркало?

Положив на место трубку, он взглянул на меня.

— Ну?

— Я только что прочитал газету.

— Да-а. Твое имя там фигурирует. Слушай, какого черта ты с ним сделал?

— Что я сделал? Ничего.

— Мне уже звонили три раза о том, что ты его извел, затравил и замучал. Согласен, ты изрядный нахал юга, но неужели ты…

— Прекрати, Сэм. Я не причинил ему никаких неприятностей. А вот звонки… Расскажи–ка о них подробнее.

— Звонили гости, бывшие у Троя одновременно с тобой. Они все разошлись сразу же после твоего ухода. Трой заявил, что хочет побыть один. И они заявили…

— Это меня не интересует. Был ли среди этих раздраженных граждан пискун по имени Рональд Дангер?

— Точно, один звонок был от него.

— Этот выпендряла, мелкий…

Я сказал скверное слово. Очень скверное.

Сэм посмотрел на меня и сердито произнес:

— Возможно, тебе не нравится этот человек Шелл, но он чертовски известный автор.

— Автор? Если бы его использовали для удобрения, он убил бы целый акр цветов.

— Очень может быть, но многие курицы сделают его. Ты меня понимаешь? И не умничай. Двое других заявили: один — что ты был нетерпимым, второй сказал — грубым. Это были Гарри Вароу и поэт, или что–то в этом роде, — Винстон Уорфилд.

— Этот недоумок?

Но мне уже не хотелось спорить, тем более, что Сэм взялся за телефон. Я понимал, что если банда, валандавшаяся у Троя, ощетинится всерьез, мне придется плохо. Все они были клиентами и ставленниками Себастьяна, а Агентство Талантов Юлиуса Себастьяна держало в руках всю прессу в городе.

Сэм швырнул трубку на рычаг и ворчливо опросил у меня:

— Чего ты хочешь? У меня куча дел.

— В самоубийстве Троя нет ничего странного.

Он покачал головой:

— Нет. Во всяком случае, пока нет. Порох на пальцах правой руки, контактная рана — ты знаешь.

— Стрелял через одежду?

— Нет. Оголил грудь. Первый раз промахнулся… Я думал, ты читал репортаж.

— Да, но про обнаженную грудь там не сказано. Думаешь, этим все решается? Мне известно, что Трой — не левша; при мне он порезал себе правую руку — раздавил бокал.

— Перестань, Шелл. Раз парень решил покончить с собой, станет ли он думать о порезанной руке? Кроме того, он был пьян, выпил столько, что двоим здоровенным молодцам хватило бы на целую неделю.

— Достаточно, чтобы отдать концы?

— Если бы он продолжал пить, мог упиться.

— Меня интересует, не могли его застрелить уже после того, как он умер?

Сэм посмотрел мне в глаза:

— Теоретически такое возможно, но этого не случилось. Хватит тебе. И самоубийство — достаточно скверная штука. Умоляю, не пытайся превратить это в убийство.

Я понимал, что жалоба на мою “грубость” глубоко задела Сэма. Он был настоящим другом, преданным и отзывчивым. То, что задевало меня, задевало и его. И, разумеется, наоборот, — вот почему он рычал на меня сильнее, чем обычно.

Я поднялся, но мне нужно было сказать ему одну вещь. Или, вернее, попросить, а я не был уверен, как он это воспримет.

— Сэм, ты помнишь, когда я был здесь раньше по поводу нападения на меня. Мы говорили о Джо Райсе. Не было ли связи Чарли Вайта или Джонни Троя с ним или с кем–то вроде него?

Лицо Сэма затуманилось, челюсть выдвинулась вперед, поэтому я торопливо продолжал:

— Особенно с Райсом, но вообще с любым другим “мальчиком” из мафиози, синдиката, хулиганами, мошенниками? Я думал…

— Олл–райт, я проверю. И ничего не обнаружу. Но я это сделаю, чтобы ты спал спокойно. А теперь катись отсюда.

Он вытянул из кармана длинную кухонную спичку — будь я неладен, если знаю, где он их берет, — и зажег сигару. Рандеву закончено. Но я не отступал.

— И сделай мне еще одно одолжение. Совсем небольшое, — чтобы я действительно мог спать по ночам. Проверь отпечатки пальцев у Джонни Троя и Чарли Вайта. Если у нас ничего нет, попытайся в Сакраменто или в архиве ФБР. О’кей?

Он не взорвался, однако выпустил в мою сторону струю дыма. Наконец он медленно сказал:

— Есть ли у тебя хоть что–то, на что я мог бы опереться, Шелл?

Я покачал головой:

— Ничего солидного. Но очень странно. Сестра Вайта нанимает меня проверить его смерть, я говорил тебе об этом. Этот Мордехай Питерс заверяет меня, что Чарли жаловался на то, что иногда он боится потерять голову в полном смысле слова и все такое прочее. Но в этом нельзя быть полностью уверенным. — Я подробно рассказал Сэму о телефонном звонке доктора Питерса неизвестному лицу по поводу меня и продолжал: — Сразу же после этого гангстеры напали на меня в Бенедикт—Каньоне. Устроили засаду, перегородили дорогу машиной. Я тебе все это подробно описывал. И я продолжаю думать, что тип, который решил за благо поскорее смыться — оперативник Джо Райса. Еще один момент: меня наняли только сегодня утром; Трой стреляется уже вечером. — Я пожал плечами.

— Конечно, пока у меня нет никаких достоверных данных, Сэм. Но ты ведь меня хорошо знаешь. У меня предчувствие, что все это взаимосвязано.

Он вздохнул.

— Что же, возможно. Твои предчувствия оправдывались и раньше… — Он посмотрел на меня.

— О’кей, я это сделаю… Но держи рот на замке. Я не хочу, чтобы ты нарушил общественный порядок. Больше мне ничего не нужно.

— Благодарю, капитан.

Я подошел к двери и уже там сказал:

— Ты неважно выглядишь, Сэм. Отправляйся–ка ты домой и ложись спать.

Он усмехнулся.

— Непременно. В следующую среду.

Я вышел, выпил чашку кофе с Ролинсом, немножко с ним посудачил, затем поехал домой.

Дом у меня — номер 212 в Спартанском Апартамент—Отеле, на третьем этаже. Из окна гостиной я могу смотреть через улицу на зеленую часть Вилширского Каунти–клуба. Это почти то же самое, что быть его членом. Я даже могу видеть людей, но они меня не видят, благодарение богу. Кроме гостиной, в номере, кухонька, ванная и спальня.

В гостиной пол застлан золотисто–желтым ковром от стены до стены, много места занимает массивный шоколадно–коричневый диван, пара кожаных кресел и несколько кожаных пуфиков.

Слева от входной двери — аквариум с пестрыми экзотическими рыбками; второй, поменьше — только для гуппи.

Я накормил рыб, понаблюдал за ними; мысли текли медленно. Пора было ложиться спать, и я пошел в спальню, пожелав спокойной ночи Амелии. Она висит на стене над фальшивым камином, потрясающей красоты женщина, написанная маслом, но не отличающаяся мягким характером.

Наверное, современные художники заявят, что такая манера письма устарела. Во всяком случае, свора Джонни Троя была бы единодушна в оценке. Черт знает что. Все старые ценности отвергались только потому, что были старыми. Настоящее, проверенное временем, осмеивается…

“Несомненно, — думал я, — некоторые люди видят вещи иначе, чем остальные, у них “особое видение”. Им ясна сущность вещей. Пусть так. Но в любом ракурсе, на любой нормальный взгляд “Смерть и Жизнь” — всего–навсего черная линия и красная клякса. Ось автомобиля и половина унитаза, какими бы глазами на них не смотреть, остаются осью автомобиля и половиной унитаза, разве что сильно постараться; может, кому–то и надо превозносить до небес шедевр Рональда Дангера; я же предпочитаю Амелию”.

Глава 9

Меня разбудил телефонный звонок. Оба будильника еще не сработали. Кого черти мучают в такую рань? Воскресенье называется!

Не стану врать, будто я всегда просыпаюсь с предвкушением наступающего нового дня. Без пары чашек черного кофе трудно приободриться. Ранняя побудка — не для меня. Так что я ответил на звонок отнюдь не ликующим голосом!

Звонил репортер из “Геральд Стандарт”. Эта газета мне нравится, они довольно объективно печатают статьи представителей обоих политических направлений, но вообще–то поддерживают Дэвида Эмерсона.

Репортеру, конечно, не терпелось выяснить подробности моего вчерашнего визита к Джонни Трою. Я рассказал ему все, как было, не сомневаясь, что моя информация не будет ни искажена, ни “дополнена” отсебятиной. Этого репортера я хорошо знал: честный и способный малый. Но лучше бы мне дали выспаться.

Чуть позже еще четыре аналогичных звонка. Чтоб они провалились! Вообще–то удивляться не приходилось, ведь в настоящий момент самоубийство Джонни Троя — сенсация, похлеще приближающихся выборов.

Был я единственным “посторонним”, который разговаривал с Троем в субботу, так что все, о чем мы с ним беседовали, вызывало повышенный интерес. Мое имя упоминалось решительно во всех отчетах о его гибели, но, в основном, они были заполнены подробностями из жизни Джонни, начиная с его знакомства с Юлиусом Себастьяном. Кстати, о жизни певца до той знаменательной даты не известно почти ничего.

Позвонил в отдел убийств; Сэмеона на месте не оказалось. Я пообещал перезвонить и предпринял дерзкую попытку приготовить завтрак.

С этим у меня напряженка. Яичница — потолок моих достижений. Даже маисовую кашу мне не удается толком сварить. Получается какая–то несъедобная клейкая масса. И на этот раз было то же самое. Я со вздохом посмотрел на плоды своего кулинарного искусства, опустошил кастрюлю в помойное ведро и сунул в мойку. На этом завтрак закончился. К счастью, по утрам я никогда не испытываю чувства голода.

После этого я снова позвонил Сэмеону — и поймал.

— Как насчет моей просьбы? Что–нибудь есть в архивах?

— Здесь — ничего, Шелл. Но ФБР отреагировало.

— Выкладывай.

— Чарли Вайт чист, как стеклышко. Но Френсис Бойл провел шесть месяцев, с февраля по июль включительно, в 61–ом году в тюрьме по статье 487. Автомобили. В Сан—Франциско.

Я хорошо знал уголовный кодекс и сообразил, что кто–то украл машину.

— Я не совсем понял. Кто такой Фрэнсис Бойл?

— Джонни Трой. Это, его настоящее имя.

Ну что я за недотепа! В Голливуде не найдешь ни одного человека, который выступал был под собственным именем. Вообще–то в этом нет ничего плохого, но некоторые девушки используют не только фальшивые имена, но и фальшивые волосы, ресницы, зубы, бюсты. По–моему, сейчас они разрабатывают еще кое–что, так что в скором времени мужчины будут получать больше удовольствия в магазине скобяных товаров.

Я задумчиво произнес:

— Шесть месяцев, да? Теперь мне ясно, почему он и его союзники, вроде Себастьяна, не хотели, чтобы копались в его прошлом. Да и потом “поет Френсис Бойл” звучит простовато…

Внезапно я нахмурился:

— Больше ничего? Не пришил ни одной старушки или…

— Нет, похоже на то, что эти полгода пошли ему на пользу. Сообщать это в прессу не имеет смысла. Теперь он мертв, после того за ним нет никаких грехов.

“Совсем как сын Джека Джексона”, — подумал я. Иногда цель достигается одним звонким шлепком. Конечно, бывает и так, что после трех–четырех мелких нарушений, оставшихся практически безнаказанными, парень теряет чувство страха и решает ограбить банк или убить богатую старушку.

— Большое спасибо, Сэм. Есть еще что–нибудь? Что нового?

Новостей не было. Тони Ангвиш исчез. Бубби не говорил даже “бу”. А Сэм, к счастью, не получал новых жалоб на недопустимо грубое обращение Шелла Скотта с покойным Джонни Троем.

Я положил трубку, привел себя в порядок, накормил рыбок и вышел из дома, думая о том, что зачастую неудачное начало дня не означает, что весь день пропал.

Сильвия Вайт мне тепло улыбнулась и сказала:

— Ох, теперь я олл–райт. Тогда я была в страшном напряжении, но сегодня я не стану плакать.

Я позвонил ей, информируя о событиях вчерашнего дня и предупредил, что заеду к ней в отель “Халлер” на Вирширском бульваре. Мы сидели уже минут 10 в ее комнате, разговаривая о ее брате, о этом деле, о смерти Джонни Троя. Она казалась менее напряженной, чем вчера утром — наверное потому, что мы уже немножко познакомились.

— Это так страшно, не правда ли? — говорила она. — Сначала Чарли, а теперь вот Джонни.

— Вы знали Троя?

— Я встречалась с ним всего лишь раз. С месяц назад, когда он приезжал в Роял Крест повидать Чарли. Такой красавец, у меня даже мурашки побежали по телу.

Я подумал, что ее саму можно назвать мурашкой. Рост у нее был всего 4 фута 11 дюймов, как она доложила. Вместе с тем она была очаровательной куколкой, именно так я ее назвал, когда увидел впервые. Ее фиалковые глаза поблескивали, тоненький голосок звенел. Черные волосы на затылке были закручены в пучок, или как это называется у девушек? Он делал ее на полдюйма выше.

Я спросил:

— Вы не припомнили что–нибудь еще из слов Чарли о Мордехае Питерс?

— Я все вам рассказала, Шелл. Я была у него последний раз в воскресенье. Неделю назад. Больше я уже не видела его в живых.

Она помолчала.

— Я вам говорила, что целый месяц он ужасно нервничал, был страшно напряженным, а тут расслабился. Я сказала ему об этом, он рассмеялся, и сказал, что доктор, “старик Мордехай”, помог ему. Вот тут–то он и упомянул о том, что ходил к нему на консультацию, но не стал вдаваться в подробности В то воскресение он был в странном настроении. И он без конца гонял одну и ту же пластинку Я до сих пор слышу ее. Первая, записанная Джонни еще до того, как о нем кто–то узнал. “Аннабел Ли”.

Это был приятный легкий разговор, от солнца комната нагрелась, но мне вдруг показалось, что солнце нырнуло за тучу. Холодок пробежал у меня по спине. “Аннабел Ли” “…мы любили любовью, которая больше любви…” Та самая пластинка, которую вчера вечером снова и снова проигрывал Джонни Трой.

— Чарли повторял ее много раз?

— Да. Это была его любимая пластинка из всего большого репертуара Джонни, так он сказал. Старая, поцарапанная, куда хуже всех новых Чарли считал, что голос Джонни тогда звучал лучше, естественнее и натуральнее, без всех этих электронных устройств, которые теперь используют, чтобы форсировать звук.

Я понял, что Чарли имел в виду Певец, очевидно, чувствовал это яснее, а он ведь тоже был певцом. Джонни все эти ухищрения не требовались, но он, естественно, не хотел быть белой вороной среди прочего безголосого воронья и делал то же самое, что остальные.

Пожалуй, самым важным выводом в результате моей встречи с Сильвией было то, что я наконец–то уверовал в самоубийство Джонни. Допустим, что Чарли действительно спрыгнул с балкона. После того, как десятки раз прослушал “Аннабел Ли”, свою любимую пластинку Джонни А после этого сам Трой, тоскуя по другу, на протяжении двух дней, слушал “Аннабел Ли” снова и снова, думая о Чарли, о проведенных вместе днях. И после этого — пуля в сердце Такое возможно.

На секунду мне пришла в голову мысль о старой пластинке “Мрачное воскресение”, которая в конце концов была запрещена, потому что слишком многие кончали с собой, прослушав ее. Но то была действительно какая–то пугающая песня, призывающая “совсем покончить” и “неслышно уйти из жизни”.

— Мне бы хотелось послушать эту пластинку, — сказал я, — что с ней случилось после того, как Чарли..

— Я запаковала все его вещи и временно спрятала их. Его пластинки находятся… в одной из коробок. Я хорошо помню, как положила эту пластинку с несколькими альбомами. Достать?

— Мне хотелось бы ее послушать, но я знаю, где находится вторая. Сейчас мне надо кое–чем заняться, Сильвия, так что я позвоню вам позднее.

Она проводила меня до двери.

— Бай–бай, Шелл.

Я помахал ей рукой:

— Увидимся позднее, Сильвия.

От себя я позвонил капитану Сэмеону и договорился, что я осмотрю апартаменты Троя.

В гостиной я первым делом подошел к проигрывателю, на котором вчера стояла “Анабел Ли”. Сейчас ее гам не было. Значит, она должна быть где–то поблизости.

Только ее не было нигде.

Я потратил много времени на поиски, говорил с обслуживающим персоналом отеля, звонил в полицию. “Аннабел Ли” исчезла.

Полицейский офицер, приехавший в апартаменты по вызову, заявил, что никакой пластинки в проигрывателе не было, когда он приехал. Мне это показалось странным и настораживающим…

Допустим, что она все еще находилась в проигрывателе, но он был отключен, когда Трой умер. Если это предположить, выходило, что ее кто–то оттуда убрал и унес с собой до появления полиции. То есть кто–то мог находиться в помещении во время смерти Троя или сразу же после.

Я снова позвонил Сильвии Вайт, сказал, что я передумал, и буду ей очень признателен, если она найдет “Аннабел Ли” в вещах брата. Она ответила, что на это потребуется какое–то время, но я могу на нее рассчитывать.

Потом я поехал в “Дипломат–отель”. По воскресениям там удается застукать Джо Райса.


Частный детектив. Выпуск 5

Глава 10

Поместье Райса в Беверли Хилле оценивалось в 200 тысяч долларов. Кроме того, он арендовал коттедж у плавательного бассейна в “Дипломат–отеле” на все уикэнды. Отель и церковь Райса были на Вилширском бульваре на расстоянии четырех кварталов друг от друга. Таким образом, сходив с женой в воскресение в церковь и бросив на блюдо стодолларовую бумажку, он уползал в свой коттедж или барахтался, как безволосый тюлень, в бассейне. Сразу же после церковной службы, его жена отправлялась домой, предоставляя Джо полную возможность развлекаться по своему вкусу.

И коттедж, и имение, и щедрые пожертвования на “бедных” и “нуждающихся” — видимая и небольшая часть доходов, полученных от рэкета, торговли наркотиками, содержания игорных домов, платных убийств и тому подобного. Судили Райса лишь однажды; ни единого дня в тюрьме.

Я нашел его возле пруда.

Райс развалился в шезлонге под пляжным зонтом. У его ног на траве устроилась довольно привлекательная блондинка. Он выглядел, как Будда, печален. Нет, просто большой, грузный, порочный толстяк с таким взглядом, который заставил бы отнести его к разряду грешников даже в том случае, если бы он в ангельском обличьи распевал псалмы, призывающие ко всеобщей любви.

А блондинка… Наверное тоже грешница, раз ошивается при Райсе, по внешне это не было заметно. Спина, во всяком случае, безупречна. Девица из “Дипломата”? Они плохих не держат. “Дипломат” мне нравился, но я просто не выносил Джо Райса.

Взаимно. Увидев меня, он выдвинул вперед челюсть, раздумывая, что лучше: поддеть меня рогами или по–бульдожьи вцепиться в горло.

Я остановился возле пляжного зонта, подтянул стул и сел. Обычно я веду себя вежливо, жду приглашения. Однако не с типами, которые пытаются меня убить. И. разумеется, не с руководителями мафии.

— Хэллоу, Джо, — сказал я. — Возражаете, если я к вам присоединяюсь?

— Да.

— Но я хотел спросить вас о некоторых парнях.

— Спрашивайте. Вы уже здесь.

Глаза у него мутные, налитые кровью. Мне они чем–то напоминали горящее топливное масло.

— Что за парни?

— Снэг и Бубби, а также…

— Никогда не слышал про таких.

— Тони Ангвиш?

— Тони Ангвиш.

— Что скажете про Фрэнсиса Бойля?

— Никогда о нем не слышал.

Он немного выпрямился. Складки на его груди и животе заколыхались. Ногой он пнул блондинку под зад:

— Иди поиграй с деньгами, бэби.

— Дорогуша, у меня нет никаких денег.

— Ты бессовестная лгунья. Я дал тебе сотню. Иди…

Он остановился, немного подумал, глядя на то место, куда он ее пнул, затем потянулся за чековой книжкой и авторучкой, лежащими на столе. Закрыв от меня существенные подробности, он что–то написал на чеке, вырвал его и протянул блондинке.

— Иди поиграй вот с этим.

Она взглянула на чек, глаза у нее округлились:

— Но, дорогуша…

— Ты хочешь это наличными? Или тебе хочется получить пинок по заду еще раз? Отправляйся, купи себе панталоны из норки. Проваливай.

Она послушно поднялась.

Я спросил Райса:

— Что в отношении Чарли Вайта?

— Никогда о нем не слыхал.

— Джо Райса? Бенджамина Рокфеллера? Или Джона Д. Франклина?

— Никогда не слыхал… Ах, заткнитесь!

Блондинка пошла прочь, так покачивая бедрами, что у меня на секунду остановилось сердце, а потом бешено заколотилось.

От нашего столика она прямиком двинулась к другому, тоже под пляжным зонтом, где сидел мужчина в черном костюме. Мне. показалось, что запах его пота доносится до нас. Он был рослым, с жесткими черными усами и огромной лысиной, которую не могли скрыть несколько жалких волосиков.

Я заметил:

— Она оставила вас ради другого дэнди. Сколько же вы ей дали?

— Доллар. Как всегда.

— Джо, ваш шарм равняется вашей красоте. Их превышает только ваша щедрость.

Он обдумывал мое изречение, почти улыбнулся, подумал снова. Меня всегда возмущает довольно широко распространенное мнение о выдающемся уме, которым должны обладать преступники, в особенности, мафиози. Возможно, найдется один на тысячу, но остальные чувствуют себя творцами, если без посторонней помощи зашнуруют себе ботинки. Они любуются плодами своего труда и горделиво восклицают:

— “Ну, что скажете?”

Возможно, я преувеличиваю, но самую малость! Особого ума не требуется, чтобы нажать на курок, обвести вокруг пальца простака или избить напуганного человека.

Именно в этот момент я присмотрелся к лысому в пропотевшем пиджаке — и узнал.

Билл Бончак, но его чаще называли Билли Бонсом, и он, очевидно, носил пиджак для того, чтобы скрыть пару пистолетов и окровавленный нож. Внешне отличался страшной неопрятностью. Билли Бонса арестовывали за нападение со смертельным исходом; одно обвинение было в вымогательстве, два — в изнасиловании. Остальные были сняты за отсутствием доказательства. Он работал на Джо Райса.

— Еще одно имя.

— Да.

— Билли Бонс.

Он повернул голову и посмотрел на Билли Бонса.

— Никогда не слыхал о таком…

Помолчал и снова немного подумал:

— Нет, я слышал о нем. Вы имеете в виду мистера Бончака. Он живет здесь, в отеле.

— У вас под рукой. Стоит его поманить или окликнуть…

— Поманить?

— Вместо сигнала. Я хочу сказать, он на вас работает.

— Черта с два! Он не работает. Никто не работает.

— Что–то не верится.

— Скотт, я хочу вас удивить. Вместо того, чтобы утопить вас в пруду, я отвечу вам на все вопросы. Мне нечего скрывать. Заканчивайте и сматывайтесь.

— О’кей.

Я ему не верил, но попробовать стоило. И, к моему великому изумлению, он был гораздо общительнее, чем я ожидал. Конечно, я надеялся, что мне удастся что–то вытянуть из него. Именно поэтому я сюда и явился. И он не обманул моих надежд.

Мы еще немного поиграли в “я никогда о нем не слыхал”. Затем я сказал:

— Спасибо за помощь. Я прекрасно знаю, что Тони Ангвиш работает на вас.

— Работал. Но не работает.

Я поразился:

— Вы признаете, что он на вас работал?

— Да. Сейчас — нет.

— С каких пор?

— Вот уже пару месяцев. Он обычно, выполнял мои поручения.

— Да. Пойди убей этого парня, убей того парня, купи какого–нибудь яда, — сказал я. — Рад слышать, что он больше на вас не работает и не работал в то время, когда Снэг и Бубби пытались меня убить.

— Пытались убить вас, ха? Жаль, не смогли.

Последнее прозвучало не зло, всего лишь искренне.

— Не уверен, что вы знаете, — продолжал я, — но Снэг умер, а Бубби, в тюрьме, старается всех уверить, что у него не все дома.

— Он не раскроет свою проклятую…

Райс спохватился чуточку поздно. Но как ни странно, не нырнул под стол за лупарой и не стал поливать меня пулями. Он просто усмехнулся и пробормотал:

— Я подумал о другом человеке.

— Да, раз мы уже заговорили о чеках… — Я посмотрел на столик Бончака. Билли ушел, но блондинка осталась и тянула что–то розовое из бокала.

— Я слышал, вы внесли большую сумму в поддержку компании за избрание Хорейши Хамбла. Не прямо, конечно, но через Себастьяна. Себастьяна–то вы знаете, не так ли?

Он арендовал аудиторию Шрайна для торжественного обеда в честь Себастьяна, об этом сообщалось во всех газетах.

Поэтому меня не удивил его ответ:

— Конечно, я знаю Юлиуса. Прекрасный малый.

— Валяйте дальше. Ну и каков же был размер вашего вклада в кампанию? Как обычно, доллар?

Он немного подумал, прежде чем ответить, посмотрел на блондинку, потом перевел свои масляные глазки на меня.

— Пара сотен тысяч. Что из этого?

Меня так поразила его откровенность, что я на секунду потерял дар речи. Затевая этот разговор, я намеревался выложить ему все то, что мне было известно о его деятельности, и проверить его реакцию.

А Райс продолжал:

— Почему нельзя материально поддержать партию, которую ты выбираешь? Разве не все так поступают?

— К сожалению, далеко не все. Но что вы сами от этого получите?

Конечно, я представлял, чего он добивается. Не представляло секрета то, что если из государственного департамента уйдут все старые офицеры службы безопасности, появится возможность выдать паспорта и визы на въезд лицам, которым их не следовало бы выдавать; блокировать решения о принудительной высылке из страны нежелательных лиц. Короче, — саботировать борьбу с мафией. Все это сулило колоссальные деньги.

— Я просто патриот, — сказал Райс.

— Да?

Тут мне пришла в голову еще одна мысль.

Все преступные элементы станут голосовать, в конечном счете, за Хамбла; ходили упорные слухи, что некто Милас Каппер, шестерка при крупных мафиози, передал Хамблу не то чек, не то наличные. Предполагалось, что эти деньги пойдут тоже на усиление фондов кампании.

— Вы руководствуетесь всего лишь соображениями патриотизма? — повторил я. — Я слышал, что мафиози из других городов подбросили Хамблу полмиллиона. Они тоже патриоты?

Я усмехнулся, а на физиономии Райса появилось гневное выражение. Даже трудно поверить, что столь розовощекое пухлое лицо может стать таким суровым и холодным. В черных глазках вспыхнули огоньки.

Потом он сказал:

— В Америке не существует никакой мафии. Это миф. Давно уже доказано, что это измышления газетчиков.

— О’кей, я остаюсь при своем мнении, но спорить с вами не стану… Вы продолжаете получать героин из Пакистана?

На этот раз, окажись лупара под рукой, он бы непременно пустил дробовик в ход. Райс в гневе — весьма неприятное зрелище. Я понял совершенно отчетливо, что Джо Райс готов решительно на любое преступление, сколь угодно зверское или извращенное, если только ему представится возможность. Вне всякого сомнения, он постарается меня убить.

Он уже попытался; теперь все будет иначе. Не так примитивно.

Поэтому последующее меня поразило: Райс подавил гнев.

Он почти миролюбиво сказал:

— Скотт, вы сильно рискуете. Очень рискуете… Вы прекрасно знаете, что меня никогда в этом не уличали. Я этим не занимаюсь.

— Некоторые из ваших парней угодили в Сен—Квентин.

— Только не мои парни!

— О’кей, забудем об этом. Нам обоим известно, что вы — друг Себастьяна, как минимум его знакомый. Так что, пожалуйста, не пытайтесь меня уверить, что вы никогда не слышали о Джонни Трое или Чарли Вайте.

— Черт возьми, разумеется, я слышал о них. Кто их не знает?

— Как в отношении Фрэнсиса Бойла?

Он покачал головой:

— Кто такой Фрэнсис Бойл?

Я внимательно следил за ним. Ничего.

— Один парень, — сказал я. — У меня, понимаете, мелькнула мысль, что вы, возможно, — всего лишь, возможно, — шантажировали Джонни Троя. Или Чарли Вайта.

— Вы действительно страшно рискуете.

Он с шумом выпустил воздух через ноздри:

— Я никого не шантажировал и не шантажирую. Еще вопросы будут?

Мы поговорили еще несколько минут, но я больше не услышал ничего стоящего. Наконец он сказал:

— Все, Скотт. Вы не можете пожаловаться, что я не старался вам помочь.

И в самом деле. Но почему? Такая откровенность ставила меня в тупик. Пока я еще не разобрался, что мне дал наш разговор, но он, несомненно, что–то дал.

Райс поднялся и зашагал к своему коттеджу. Часы показывали без двадцати четыре. Я тоже отправился восвояси. По пути прошел мимо блондинки, которая в одиночестве тянула через соломинку остатки розового пойла.

Я любезно спросил:

— Что вы собираетесь купить на все эти деньги?

Она подняла ко мне каменное лицо:

— Панталоны из норки.

Глава 11

Я поехал прямиком в “Спартанский” и поднялся к себе — принять душ: не терпелось смыть с себя Джо Райса.

Обмотавшись полотенцем, я возвратился в гостиную, плюхнулся на диван и протянул руку к телефону.

Позвонил Сильвии Вайт — и сразу же узнал ее звенящий голосок.

— Привет, — сказал я, — Шелл Скот… — Вы нашли пластинку?

— Да, Шелл. Она вам нужна сейчас?

— Я бы хотел проверить. Как она полностью называется и все прочее.

— Одну минуточку.

Она бросила трубку, но сразу же возвратилась:

— На 45 оборотов: “Аннабел Ли”. Вокал Джонни Трой с квинтетом Эрика Маннинга.

— Квинтет Эрика Маннинга, ха! Никогда о таком не слыхал.

— Я тоже. Вторая сторона такая же, только здесь “Возвращение домой”.

— “Возвращение домой” и “Аннабел Ли”. А Чарли слушал только “Аннабел Ли”, верно? Не обе стороны?

— Нет, только “Аннабел”.

— Кто выпустил?

— “Империал”.

— Возможно, что пустяки, Сильвия, но я все равно хочу проверить все до конца. Как вы смотрите на то, чтобы я заехал к вам за ней?

— Если хотите, я сама могу ее привезти. Все равно мне нечего делать…

Действительно, чем ей занять себя? Похороны Чарли назначены на завтра.

Я сказал:

— Что, если вы привезете пластинку, а потом мы вместе пойдем пообедать? О’кей?

— Замечательно. Принимаю с удовольствием ваше приглашение. Я умираю от голода.

То же самое сказать можно и обо мне. Я остался без завтрака, а потом не было времени забежать перекусить.

— Вот и хорошо. Я поневоле постился, так что вам придется увидеть картину обжорства, которая навсегда останется у вас в памяти. Не удивляйтесь, ладно?.. Это не от невоспитанности, а от здоровых инстинктов.

— Правда? А я вот очень мало ем…

— Сегодня вечером вы будете есть, как волк. Только постарайтесь поторопиться, хорошо?

— Мне еще надо принять душ и переодеться… Через час?

— О’кей, не копайтесь!

— В пять часов?

Она засмеялась.

— Годится, Сильвия. Думаю, дотяну.

Я повесил трубку, улыбаясь. Она прелесть. Не совсем в моем вкусе, конечно, но, возможно, еще подрастет?

Я побрился и оделся; на часах — лишь половина пятого. Я сунулся к холодильнику, но потом решил подавить свой здоровый животный инстинкт. Скоро придет Сильвия! Захлопнул дверцу, послонялся по кухне и вернулся в гостиную.

Усевшись на диван, я снова занялся телефоном. Квинтет Эрика Маннинга? О’кей. Выясним все про пластинку. Два местных разговора ничего не дали; третий — обещание поискать. Тогда я дозвонился до владельца компании по распространению пластинок.

Он сказал, что “Империал” — это маленькая чикагская компания грамзаписи, появившаяся лет двадцать назад и все еще существующая. Покопавшись в своих архивах, он нашел, что получил 150 пластинок “Аннабел Ли” и “Возвращение домой” несколько лет назад, продал из них 30, остальные отправил назад.

Я позвонил в Чикаго — и удалось связаться с одним из руководителей “Империала”, Гордоном. Повезло — компания в этот день не работала, а Гордон случайно оказался на месте. Я объяснил, что мне требовалось: он попросил подождать у телефона. В ожидании я лениво осмотрел свои владения; рыбок, Амелию, дотом закурил. Затягиваясь, я внезапно почувствовал: что–то не в порядке. Что именно, я не знал. Может, что–то услышал? Я прислушался. Ничего. Только машины проносятся по Северному Россмору перед “Спартанцем”.

В трубке раздался голос Гордона:

— Да, кое–какая информация имеется, мистер Скотт. “Аннабел Ли — Возвращение домой”, вокал Джонни Трой, квинтет Эрика Маннинга. Мы сделали в марте 1961 года 10 тысяч дисков и отправили 350 в Калифорнию. Приблизительно половина была возвращена. И тут случилось нечто странное. Мы продали весь остаток, около 600 штук, прошу прощения, шести тысяч, пять лет назад одной компании. В… дайте сообразить…

Пока мы разговаривали, я осмотрел комнату и улыбнулся Амелии. Она висела немного косо. Конечно, у нее вообще имеется тенденция кривиться, по сейчас это бросалось в глаза.

Гордон продолжал:

— Это было в октябре 1962 года. Весь запас — в Троянские заведения.

— Кому?

— Троянским предприятиям.

То есть компаниям Джонни Троя, Чарли Вайта и Юлиуса Себастьяна. Что ж, это имело смысл. Приобрести старые пластинки, если Себастьян готовился нанести свой знаменитый лоск на Троя, затем представить его публике под звуки фанфар и бой барабанов. Его “Чудо любви” произвело фурор. Думаю, что я бы поступил точно так же, особенно, если предыдущий диск — не экстра–класса. Пластинки “Империал” не произвели на меня большого впечатления.

Амелия продолжала меня изводить.

Гордон рассказал мне все, что ему было известно, и мы повесили трубки.

Разумеется, я первым делом подошел к Амелии, потянулся к рамке — и замер. Медленно чертыхнулся. Медленно вернулся назад, ступая по ковру… посвистывая, я прошел в спальню, снял ботинки, взял фонарик и пошел назад, к Амелии. Прижав лицо к стене и присвечивая фонариком, я нашел его. Малюсенький кубик размером в полдюйма. Компактный радиопередатчик–микрофон.

Я вернулся в спальню и обулся. Нет смысла искать другие микрофоны. Возможно, их и не было. Кроме того, радиус его действия не мог превышать нескольких кварталов. Так что, если мне немного повезет, я устрою этому любителю подслушивать чужие разговоры весьма неприятный сюрприз.

Я пустил воду в раковину на кухне, стал что–то напевать, чтобы создать больше шума. Он не будет стоять прямо напротив через Россмор, там — территория Вилширского клуба, открытое пространство. И я знал большинство людей из отелей поблизости. Соседний апартамент — отель справа был заполнен. Но имелась еще пара небольших заведений.

Я проверил пистолет, совсем было вышел из гостиной, но вспомнил про Сильвию. Без пяти минут пять. Я торопливо нацарапал записку, попросил ее войти внутрь и подождать меня, прикрепил ее к двери куском лейкопластыря и оставил дверь незапертой.

Я почувствовал растущее во мне приятное возбуждение. Этот микрофон появился у меня в квартире где–то на этой неделе: я периодически проверяю. Более того, я не сомневался, что он оказался за портретом прелестной Амелии не позднее вчерашнего дня. После того, как я стал расследовать “несчастный случай” с Чарли Вайтом.

Я остановился у стола администратора и спросил у Джимми:

— Кто–нибудь поселился за пару последних дней? Одинокий мужчина, возможно — двое?

Он покачал головой.

— Никого на протяжении целого месяца, у нас нет свободных мест. А что?

— Просто ищу одного парня.

Я вышел. Приблизительно за 20 минут я нашел то, что искал. Маленький отелишко менее чем в квартале от “Спартанца”. К несчастию, поиски отняли у меня больше времени, чем следовало. Дежуривший внизу малый был таким же “сообразительным”, как Джимми. Длинный, тощий, с усохшей головкой и, определенно, с мозгами набекрень. Я дал бы ему лет девятнадцать, и он еще слабо разбирался в жизненных трудностях.

После того, как я в третий раз повторил свой вопрос, он протянул:

— Да… только человек, который у нас поселился, был всего час назад. С женой. Женатая пара.

— Когда это было?

Он вытащил карточку:

— В четыре часа. Или за несколько минут до этого.

— Откуда вы знаете, что они женаты?

— Он так сказал. Я не просил их это подтвердить. Да-а.

И он рассмеялся, очевидно, решив, что изрек что–то очень остроумное.

— Как выглядел этот человек?

Он не сразу сумел собраться с мыслями, но все же сообщил: большой, лысый, черные усы, черный костюм. Билл Бончак, Билли Бонс!

Я догадался, что Райс каким–то образом послал его. Совершенно определенно мое свидание с доктором Питерсом, а теперь с Джо Райсом, их обеспокоило, и они решили так или иначе отправить меня на тот свет.

Придурок за конторкой бубнил:

— …а девушка была…

Тут он принялся прищелкивать языком, вращать глазами и вести себя так, как будто с ним случится припадок.

— Такая страшная? — спросил я сердито.

— Нет, фартовая.

Он вновь закатил глаза, изображая, какое впечатление произвела девица. Красавица меня не интересовала. Я пришел разделаться с Билли Бонсом.

— В каком они номере?

Он взял карточку, начал ее разглядывать и бормотать что–то непонятное.

— Вроде бы 3… не разобрать.

— Вы что, цифры не знаете?

— У меня плохой почерк. Тут записано не то тройка, не то пятерка.

Я схватил карточку, и сам посмотрел:

— Это 3, дураку ясно.

— Раз вы так говорите…

Он забрал карточку:

— Да, думаю, что вы правы. Точно, они отправились в номер 3.

Он махнул рукой:

— Вон туда, налево, почти до конца хода. Пятый самый последний, третий рядом, ближе сюда, с этой стороны холла.

Я пошел. Вот и номер 3. Я был невероятно возбужден. Или ужасно голоден, или что–то подцепил от недоумка–дежурного.

Подумай хорошенько, сказал я себе. Забудь о своем проклятом желудке. Внутри может быть Билли Бонс, а с ним — да….. потрясающая девица. Кто же еще? “Персик” Райса в панталонах из норки.

“О’кей”, — сказал я себе.

Я прислушался. Ничего. Это меня почему–то обрадовало. Но он, разумеется, начеку, и пистолет у него под рукой. Не один, а несколько, и все заряжены. Стоит только постучаться и — та–тат–та–та. Нет, надо высадить дверь.

Я встал в позицию, размахнулся и — бах! Господи, до чего же больно. А дверь не поддалась. И как это в кинофильмах полицейские без всяких усилий, высаживают двери, куда более солидные, чем эта? Теперь Билли будет ждать меня сразу с двумя пистолетами в руках. Все равно, я ударил еще раз, у меня что–то хрустнуло в колене, но все же я влетел в комнату, держа в руке оружие.

Никакого мужчины не видно, только торопится к двери девушка, блондинка. На ней надеты совершенно прозрачные мини–трусики и туфли на высоких каблуках. Она и правда была “фартовой”, как выразился дежурный.

— Где Билли Бонс? — спросил я грозно.

— Кто?

— Билл Бончак, черт побери! Вы знаете…

— Кто-о?

Черт с ней. Я осмотрел комнату, сделать это было просто, потому что при ней был только туалет с простым умывальником. Я быстро заглянул туда. Даже такой негодяй, как Бончак, имеет право на уединение в таком месте. Но там его тоже не было.

Я снова повернулся к девице. У нее были широко расставленные серые глаза, оранжевая помада слегка размазывалась по чувственному рту, потрясающая фигура, но вовсе не ее я ожидал увидеть.

— Убирайтесь из моей комнаты! — заявила она.

— Послушайте, вы заняли этот номер примерно час назад с Биллом Бончаком, верно?

Теперь она уже завернулась в норковую шубку.

— У вас в голове вата вместо мозгов! — яростно завопила она.

О, господи. Значит 5, а не 3!

Но разве могут в одной гостинице быть две подобных девицы? Могут, я встречал их десятками.

Этот проклятый идиот дежурный. Три, ха? Я вышиб не ту дверь.

— Прошу извинить меня! — сказал я.

Я побежал дальше к номеру 5.

Вот теперь мы позабавимся, решил я. Разумеется, к этому времени он уже настороже.

На этот раз с дверями у меня получилось с первого раза. Чуть прихрамывая, я влетел в номер, держа пистолет наготове.

Я их накрыл. Это был престарелый чудак и весьма немолодая леди, на плечах у которой была вязаная шаль ее собственного изготовления, как я решил. А на лице потрясенное выражение. Она раскрыла рот, ее верхняя челюсть с легким клацаньем упала на нижнюю, потом она совершенно по–идиотски улыбнулась.

— Ох, — сказал я, — прошу вас, не пугайтесь.

Старый чудак несколько раз судорожно глотнул, потом, заикаясь, несколько раз произнес нечто нераздельное.

— Извините, я по ошибке попал не в тот номер.

Теперь я уже понимал, что меня обвели вокруг пальца. Выскочив от этой почтенной пары, я взглянул в номер 3. Пусто, конечно. Ну как я мог так опростоволоситься?

Мысли выстроились в цепочку у меня в голове. Не имеет значения, как Бончак вышел из комнаты номер 3, когда я туда ворвался. У меня ушло примерно 25 минут, чтобы оказаться у его двери, хотя, казалось бы, я не терял времени даром. Когда я увидел там блондинку, именно она меня и подвела. Ведь я — то ожидал встретить там “персик” Райса с такими злыми глазами.

Когда я бежал мимо конторки, недоумок–дежурный завопил:

— Эй, та блондинка только что выскочила отсюда. Она звонила по моему телефону…

Остального я не слышал. Разумеется, она звонила Бончаку, предупредить его, что Шелл Скотт его разыскивает, бегает повсюду с пистолетом. И куда она могла ему звонить?

Я бежал к “Спартанцу”, поднимаясь наверх, перепрыгивал через две ступеньки, потом неслышно прокрался по коридору к дверям моего апартамента. Дверь была полуоткрыта. Я вытащил кольт. Если Бончак там, он меня поджидает.

Осторожно, открыв дверь пошире, я неслышно проник внутрь, сжимая свой 38–й в правой руке, готовый схватить его левой, если правую ранят.

Дверь плавно распахнулась на петлях и остановилась у стены.

Бончака в комнате не было.

Зато была маленькая Сильвия. Вся в крови.

Глава 12

У меня подкосились ноги, мне показалось, что они стали совершенно мягкими.

Я подскочил к Сильвии и встал возле нее на колени.

Она была жива, ее маленький ротик распух, губы окровавлены, нижняя отвисла вниз; был виден выбитый зуб, по левой щеке тянулся рубец, а шея была свернута под устрашающим углом.

Она приоткрыла глаза, заморгала. Потом зашевелила губами:

— Шелл…

— Ах, Сильвия, дорогая. Не разговаривай, не старайся…

Ее рука отыскала мою, ухватилась за палец.

— Он…

— Ш–ш–ш… Я сейчас вызову скорую помощь.

— Нет, нет.

Она сжала мой палец очень слабо, но я все же это почувствовал.

— Должна сказать вам, мужчина…

— Знаю. Лысый, черные усы.

— Да. Вошел. Ударил меня пистолетом. Он искал вас. Потом…

Она закрыла глаза. Я подумал, что она умерла. У меня сжалось сердце.

Её глаза снова открылись и она продолжала:

— Забрал пластинку. Не знаю почему, но забрал. Потом стал ждать вас. Я знаю, знаю, что он собирался вас убить.

— Олл–райт, маленькая. Успокойтесь. Лежите тихо.

— Шелл, он…

Она помолчала и чуть слышно прошептала:

— Он изнасиловал меня.

Я был возле телефона. Прошло всего лишь несколько секунд, а мне казалось — часы.

Наконец ответил офицер в голливудском Дивизионе.

Я сказал:

— Срочно. Присылайте скорую помощь и полицию сюда. Спартанский Апартамент–отель. Бога ради, поскорее.

— Спартанский… Шелл, это вы?

— Да.

— Голос на ваш не похож.

— Заткнитесь, черт возьми, и вышлите скорую. Быстрее, девушку изувечили. Похоже — умирает.

Я бросил трубку на рычаг и вернулся к Сильвии.

Спешить больше не надо. Она боролась со смертью ровно столько, чтобы все сказать мне. Ни минуты больше.

Я встал, подошел к окну и высунулся наружу. Мне было видно, как люди шли по Северной Россмор. Я так закусил себе губу, что почувствовал вкус крови.

У меня хорошее зрение. Вот кто–то бежит. Блеснули светлые волосы. Блондинка. Я потряс головой, но смотрел, как она перебегала улицу по диагонали, меховое манто прикрывает ее плечи. Спешит к машине, припаркованной почти на расстоянии квартала отсюда.

Туда же подбежал и влез в машину лысый грязный сукин сын — Билл Бончак. Я выхватил пистолет и стал стрелять ему в спину, пока не кончились патроны.

В машину я точно попал, было видно, как полетели в разные стороны осколки стекла. А в него — неизвестно. Потом машина рванулась вперед, завернула в ближайшую улицу и замерла у обочины. Блондинка прыгнула в нее. С улицы на меня глазела пожилая пара; какой–то мальчишка от изумления открыл рот.

Я сунул кольт в кобуру, повернулся, подошел к Сильвии, поправил юбку, выпрямил ей руки и ноги. Ее голова все еще вывернута под этим странным углом. Сильвия была такая маленькая, хрупкая, ее шею легко сломать…

Я оставил ее, выбежал из отеля к своему “кэду” и помчался по Россмору за Бончаком. По дороге я повстречался с санитарной машиной, ехавшей с включенной сиреной.

Я не догнал его. Вообще–то я не ожидал, что мне это удастся, даже если бы я не затратил несколько минут на Сильвию. Бончак очень спешил.

Смеркалось. Я не стал звонить в полицию по поводу Бончака — надо сначала попытаться самому схватить его. Никого другого мне так не хотелось поймать! Несомненно, его послал ко мне Джо Райс.

Когда я немного поостыл, я продумал все с самого начала.

Возможно, Джо Райс не отличался особым умом, но на этот раз ему хватило сообразительности обставить меня. Он послал свою девицу к Бончаку с запиской. Записка была написана на чеке. Мерзавец, написал ее у меня под носом.

Я припомнил также еще одну подробность. Ту вещь, которая вывела его из равновесия и заставила прибегнуть к трюку с запиской.

Это случилось, когда я впервые произнес “Фрэнсис Бойл”.

Вот тогда он выпрямился, написал записку и послал ее к Бончаку с блондинкой. Бончак тут же исчез; до четырех часов успел установить микрофон у меня в квартире и “поселиться” в маленьком отеле поблизости. Ну, а Райс удерживал меня в “Дипломате” интересным разговором.

Возможно, наш снисходительный суд не посчитал бы все это доказательствами, но не я. Нет, ни Райс, ни Бончак не заслуживали снисхождения. Если бы удалось догнать Бончака, я бы убил его, не моргнув глазом. Я мог бы убить и Джо Райса, но его я тоже не нашел. Не нашел и блондинку. Я их искал, можете не сомневаться. Искал повсюду. Спрятались, сволочи.

Шел уже десятый час, когда я остановился перед большим белым домом в Беверли—Хилле. Тут жил мой давнишний друг Стив Феррис, актер, а теперь и режиссер. Ему было за пятьдесят, мы знали друг друга более десяти лет. Я звонил ему днем; у него завалялась пластинка с “Аннабел Ли”, и он предложил мне приехать, пока будет рыться в своем шкафчике для пластинок.

Я без промедления поехал в Беверли—Хилл. Если Билли Бонс посчитал важным украсть пластинку, она приобрела для меня особую важность.

Бончак, разумеется, слышал мой телефонный разговор с Сильвией о пластинке. Но не полез бы ко мне в квартиру по собственной инициативе. Кто–то, скорей всего Джо Райс, приказал.

Я подошел к входной двери и позвонил. Стив сразу же открыл. На его худощавом загорелом лице было странное выражение.

— Входи, Шелл, — пригласил он.

— Добрый вечер, Стив. Ну как, повезло с пластинкой?

— Пока нет…

Закрыв дверь, он спросил:

— Что за чертовщина происходит? Что это за история с убитой девушкой в твоей квартире?

Я заморгал глазами:

— Где ты об этом услышал?

— Радио. Программа новостей. Вообще я не слышал все сообщение, но успел захватить часть об убитой девушке и твой адрес в “Спартанце”. И…

Он замолчал.

— Заканчивай.

— И что ты бежал с места преступления, так было сказано.

— Я вовсе не сбежал, а бросился вдогонку за негодяем, который ее убил.

— Значит, это действительно случилось?

— Да. Это первое сообщение, видимо не было подробным.

Стив нахмурился.

— Ты выглядишь не в очень красивом свете, Шелл.

Но меня это не слишком беспокоило. Я сказал:

— Я лучше позвоню Сэму, пока они не забросили невод. Вплоть до этого времени я как–то не думал об этой стороне дела. Черт подери, ведь я сам звонил в полицию и вызвал скорую помощь.

Он кивнул, а я продолжал:

— Давай–ка проверим насчет пластинки, о’кей?

— Я сейчас как раз просматриваю. Совершенно точно, что когда–то она у меня была.

Я воспользовался телефоном, дозвонился до отдела убийств, но не до Сэма. Мне сказали, что он чертовски занят. Я не стал допытываться, с кем именно. Себя я тоже не назвал. Положил трубку, решив позвонить через пару минут. И как раз в этот момент, Стив крикнул:

— Эй, вот она.

Я схватил пластинку. Точно такая же? Наклейка “Империал”. “Аннабел Ли”.

— Будь добр, поставь ее, Стив.

Он поставил и тут же сказал:

— В 10 часов последние известия. Возможно, что–то скажут про тебя. Включить?

— Да, конечно. Предупреди, когда начнется. Сначала я хочу прослушать вот это.

Я внимательно прослушал пластинку. Голос Джонни Троя. Последующие диски заметно лучше, профессиональнее. Ясно — Джонни был тогда гораздо моложе, не хватало опыта, электронной лакировки, ловко сглаживающей все шероховатости. Обратная сторона была такой же.

В чем же дело? Мне казалось, что все прояснится, как только я доберусь до пластинки.

Но почему Бончаку понадобилась пластинка Сильвии? Или она в чем–то отличалась от этой? Возможно ему требовалась именно она. Я рассматривал сам диск, когда Стив закричал:

— Начинается передача известий, Шелл.

Я положил на стол пластинку и устроился в кресле около приемника. Сначала шли местные и международные политические новости. Как водится, лягнули Советский Союз. Кто–то должен отправиться в поездку по странам Ближнего Востока, кандидатура еще не определена.

“Хм, — подумал я, — все старье”.

Но потом характер известий резко изменился. И моя жизнь — тоже.

Диктор объявил:

— Через минуту — Гарри Вароу с программой “В последнюю минуту”. История о местном частном детективе Шелтоне Скотте, об убийстве и изнасиловании. — Он помолчал. — Слушайте все.

Глава 13

Меня только интересовало, как будет преподнесено это дело. За себя я не волновался. Правда, я не дождался приезда полиции, но я звонил. По правилам, меня должны были сразу допросить в качестве основного свидетеля, потом бы я написал заявление.

И все же мне не понравилось, что сообщение об этом деле поручено Гарри Вароу.

Все началось нормально. Человек, назвавшийся Шелтоном Скоттом, позвонил в голливудский дивизионный полицейский участок в 5.36 и попросил, чтобы немедленно была послана машина “Скорой помощи” и наряд полиции в Спартанский Апартамент–отель.

По мере того, как Вароу говорил, телевизионная камера показывала на экране сначала здание отеля, затем вестибюль, и наконец, мои собственные апартаменты. Голос Вароу комментировал все, что демонстрировалось, через каждые две фразы упоминая мое имя.

Полиция прибыла, проверила апартаменты мистера Скотта и обнаружила труп (соответствующие кадры).

Фотографии прелестной Сильвии. Затем Чарли Вайта, брата убитой. Коронер установил, что Сильвия была изнасилована и убита — ей сломали шею.

Все это произносилось без излишних эмоций, спокойно и весьма убедительно; у Вароу в распоряжении всего 10 минут. Не было только сказано, кто же совершил такое зверское преступление. Конечно, и идиоту становилось ясно, что Шелл Скотт может иметь какое–то отношение к случившемуся, но меня ни в чем не обвиняли. Даже упомянули о том, что в прошлом я часто содействовал полиции. Что помогало мне, а не полиции.

После этого началось самое главное.

“Вчера днем, — говорил Вароу, — сидел я рядом с мистером Шелтоном Скоттом в гостиной Джонни Троя в Роял—Крест–отеле. И должен сознаться, что я не стал протестовать, когда мистер Скотт принялся бередить старые раны — нет, свежие раны, ибо Чарли Вайт умер всего два дня назад, даже еще не похоронен — почти насильно заставлял Джонни Троя говорить о своем погибшем друге. Не проявляя ни малейшего сочувствия к переживаниям Троя, он напрямик говорил о самоубийстве и даже, смешно сказать, об убийстве.

Я следил за тем, как мистер Скотт безжалостно допрашивал Джонни до тех пор, пока давление не ало невыносимым для этого тонко чувствующего художника, хотя Трой не протестовал и не возмущался, только раздавил в руке хрустальный бокал, порезав себе ладонь до самой кости.

Я наблюдал за тем, как мистер Скотт бесцеремонно оскорбил одного из наиболее блестящих звезд нашего литературного горизонта, молодого Рональде Дангера, автора “Ложись и умри”.

Но достаточно. Я упомянул об этом лишь потому, что Джонни Трой теперь мертв и все эти три истории как будто увязываются в единое целое. То, что мистер Шелтон допрашивал Джонни Троя так скоро после гибели Чарли Вайта, изнасилование и убийство несколько часов назад Сильвии Вайт, сестры покойного, конечно, только совпадение. Но совпадение, которое требует объяснения. Я уверен, что мистер Скотт будет найден и сможет пролить свет на это ужасное дело. Если мистер Скотт слышит меня, я умоляю его явиться в полицию и объяснить загадку смерти Сильвии Вайт”.

Неожиданно я переполошился и даже испугался.

Я знал, что случится дальше.

Я не обманулся в своих ожиданиях. Юлиус Себастьян. “Да, сожалею, но именно я устроил встречу мистера Скотта с Джонни. Иначе бы он к нему не попал… Он находился во власти идеи, что Чарли Вайта убили. Сбросили с балкона его комнаты. И… мне действительно неприятно об этом говорить”.

Вароу — крупным планом, с микрофоном:

— Мистер Себастьян, разве вы не считаете своим долгом сообщить нам все, что вы можете? В конце концов, мы никого не обвиняем. Но мы должны ознакомиться со всеми фактами.

— Да, видимо. Но мне не нравится…

— Конечно, мистер Себастьян. Это можно понять. Но вы сказали, что мистер Скотт был убежден, что Чарльза Вайта убили…

— Да, похоже, что у него была идея фикс, что Джонни Трой убил Чарли. Вы понимаете, в припадке гнева…

Снова Вароу кивает головой:

— Понимаю.

Юлиус Себастьян трясет головой, приглаживает ребром правой ладони серебристые виски.

— Оглядываясь назад, я почти не сомневаюсь, что у него была, как психиатры это называют, навязчивая идея? Но, конечно, мистер Скотт внешне был обаятелен. Приятный, остроумный…

Я поражался, слушая Себастьяна. Так спокойно и уверенно лгать!

“Но как, — подумал я, — мне доказать, что он лгал? Мы были одни в его кабинете. Я не сомневаюсь, кому поверят, если я обвиню его во лжи, несмотря на то, что люди, знающие меня, уверены, что я никогда не стал бы прибегать ко лжи для собственной выгоды”.

“Люди, знающие меня”, не включают всех тех, кто сейчас смотрит эту передачу.

В каком–то тумане я наблюдал остальное. На меня Вароу потратил семь минут; все остальное очень ловко уложил в три.

Сразу после Себастьяна с его “настойчивой идеей” на экране показался доктор Мордехай Питерс.

Не психиатр, а психоаналитик. Минуты 2–3 объясняли, в чем разница.

— Да, мистер Шелл Скотт, так он мне представился, вчера навестил меня в моем кабинете. Мое профессиональное мнение таково (тут последовало длительное отступление о том, что он специально меня не обследовал, однако в силу долгого наблюдения за аналогичными субъектами уверен в правильности своего вывода), что он представляет типичный случай.

Поколебавшись, он продолжал так:

— Он был исключительно взволнован. Его основной проблемой, очевидно, было суицидо с подавленным каннибализмом, эскалирующим к травматическому взрыву, который проявляется внешне в приверженности к насилию. Я не сомневаюсь, что дальнейшие наблюдения обнаружили бы доказательства прогрессирующего эго, как с “ди”, так и “согередусом”.

Доктор обнаруживал эту тарабарщину у всех и у каждого.

Его пациенты не подозревали, что у них погребены в подсознании такие страшные отклонения от нормы, а вот Мордехай мог все обнаружить!

Закончил он свое выступление элегантно:

— Как специалист, я нашел его весьма интересным субъектом. Исключительно вспыльчивым и горячим. Почти устрашающе опасным для окружающих. И я подумал…

Розовощекое лицо доктора расплылось в благодушной улыбке:

— Если мне разрешат высказать свое личное мнение…

Лицо Гарри Вароу.

— Конечно, доктор!

— Это одно из заболеваний или, скорее, нарушений человечества, которые дуерфизм… может ликвидировать. Даже такой запущенный случай, как у мистера Скотта, вполне поддается излечению, если бы он обратился к нам. Он бы избавился от своей враждебности, вспышек гнева, параноидных реакций и переполнился бы чувствами любви понимания и миролюбия. Он бы потерял свою жуткую индивидуальность…

Дальше я не слушал. Доктор умел использовать любую возможность саморекламы.

Наконец Вароу произнес:

— Благодарю вас, доктор. Перед вами выступал доктор Мордехай Питерс, знаменитейший Дуерфспсихоаналитик в мире.

Я подумал, что он отпелся, но нет. Еще не конец. Последовала серия 10–секундных интервью.

Полицейский офицер, чувствующий себя не в своей тарелке. Я знал его хорошо, и он знал меня…

— Когда раздался звонок.

— Да, я отвечал на него.

— Он сказал, что он Шелл Скотт.

— Нет, я — голос звучал не совсем, как у Скотта. Я упомянул об этом человеку, говорившему по телефону. И я знаю…

Его отключили, рот у него продолжал говорить, и я уверен, что он сказал о том, что он убежден в моей непричастности к данной истории. Он был одним из тех, кто знал меня. Конечно, ему заткнули рот, такое заявление не устраивало Вароу.

Выкопали и пожилую даму, видевшую, как я стрелял из окна по машине Бончака, и того мальчишку, который сумел только с восхищением повторить:

— Да, сэр, бах–бах–бах. Я не знаю сколько раз. И в завершение всего — моя фотография.

Я, со своими белыми волосами, перебитым носом и оторванной у самого уха мочкой выглядел как дракула, выползший на окровавленный берег; на снимке все казалось каким–то зловещим и неестественным. Где они только выкопали такой снимок? Или же тут была пущена в ход специальная подсветка? Искусная ретушь? Во всяком случае, я этой фотографии никогда прежде не видел.

Камера вернулась снова к трупу невинной жертвы новоявленного дракулы, после этого нам опять показали свежее, красивое лицо Вароу.

— Разрешите мне напомнить вам еще раз, что пока нет никаких данных, никаких реальных оснований связывать мистера Шелтона Скотта с этим отвратительным преступлением.

Черта с два не было. Вся эта передача была построена таким образом, чтобы зрители не могли сомневаться в моей виновности.

— Но поскольку мертвая девушка была найдена изнасилованной в его комнате и видели, как он стрелял из пистолета в прохожих и, видимо, инкогнито позвонил в полицию, прежде чем поспешно удрать с места преступления в своем кадиллаке…

Вот ведь мерзавец! И это не позабыл, чтобы представить меня проклятым капиталистом! Теперь у меня будут настоящие неприятности.

— Полиция разыскивает его.

Основной диктор сказал:

— Благодарю вас, Гарри Вароу.

После этого нам показали смазливую девицу, сидящую в ванне, заполненной мыльной пеной. Реклама нового туалетного мыла.

Я поднялся.

— Стив, ты еще здесь?

Вид у него был скверный. Наверное, не лучше чем у меня.

— Стив, — сказал я, — я этого не делал. Передачу подготовили умные негодяи… Мне придется самому во всем разобраться. Но я не делал того, что они мне тут приписали

— Очень рад, — его голос звучал глухо.

— Я, разумеется, должен уехать. Тебя линчуют, если меня найдут в твоем доме. Но я хочу попросить тебя об одной услуге.

— Конечно, конечно, — ответил он слишком торопливо.

— Сначала разреши мне воспользоваться твоим телефоном. Потом я постараюсь уехать куда–нибудь подальше, они считают, что я это уже сделал. Не могу ли я воспользоваться твоей машиной? Черт возьми, ты можешь заявить, что я ее украл. Мне безразлично.

— Конечно, конечно…

Я позвонил Сэмеону. Назвал ему себя.

— Боже праведный! Где ты?

— Сэм, не упоминай моего имени. Ты слышал десятичасовые известия?

— Нет, но я…

— Слушай, в моем распоряжении всего минута. Вот что случилось… Черт, ты намерен проследить этот звонок?

— Шелл, ты должен приехать. Немедленно. Я встану за тебя…

— Приеду, когда сам изобличу убийцу. Только так, Сэм Даю честное слово, я сделаю все, что в моих силах, чтобы разобраться.

— Расскажи мне с самого начала…

Я повесил трубку, хорошо зная моего лучшего друга. Честный, преданный коп, он не станет лгать ни мне, ни в мою защиту. Он обязан разыскать меня и бросить за решетку, и он приложит все силы для этого. А потом будет самозабвенно сражаться вплоть до Верховного суда, помогая доказать мою невиновность.

— Живее ключи, Стив, — сказал я.

— Полиция выехала?

— У Сэма не было времени проследить звонок, но я поехал. Послушай, если ты беспокоишься…

— Нет, Шелл.

Наконец–то он улыбнулся.

— Я знаю, что ты не взорвал Сити—Холл и не натворил ничего постыдного. Но, братец, это подавляет. Черт возьми, из–за чего они все на тебя так ополчились?

Этот вопрос мучил и меня. Да, почему? Обрушились на меня далеко не все, но казалось, что им нет числа. Выступали трое, однако они постарались, чтобы их мысли и мнения прочно вошли в сознание миллионов, именно миллионов слушателей. И среди слушателей находились те, кто намотал себе на ус все те “факты”, которые преподнесла троица.

Самое же непонятное то, что убедительно и складно лгали все трое, Юлиус Себастьян, Мордехай Питерс и Гарри Вароу. Это впечатляло.

Но я вовсе не собирался тихонько лечь на постель, скрестить руки и умереть.

Нет, я буду бороться!

Глава 14

Я добрался до святилища, до своего временного убежища.

Оно называлось “Браун—Мотель”. Это было старенькое, очень чистенькое заведение на Адамс—Бульваре. По всей вероятности, его первого владельца звали мистером Брауном.

Догадайтесь, о чем я тогда думал? После всех переживаний, когда ночь еще не кончилась?

Я думал: “Ох, до чего же я голоден. Да и ночь еще не кончилась”.

Когда вас мучает голод, все остальное отступает на задний план. Конечно, мне известно, что люди постились. Другие объявляли голодовки, не ели по десять–двадцать–пятьдесят дней и это почему–то не убивало. Но это было невесело!

Меня удручало еще и то, что пустота в желудке затрудняла поток мыслей в голове. Конечно, я надеялся, что голова не подведет, хотя бы на то время, пока я не выберусь из этой заварухи.

Положение казалось незавидным. По дороге сюда я воспользовался двумя платными телефонами; оба раза звонил Сэмеону. Когда я положил трубку во второй раз, я успел рассказать ему всю историю, правдивую историю. Сэм во всем разобрался и поверил мне, в особенности потому, что знал и о случившемся раньше, на шоссе Бенедикт—Каньон, и все последующее. Но настаивал на том, чтобы я добровольно явился. А я твердо стоял на своем: “Нет!” Посте этого произошел примерно такой разговор:

— Сэм, я прекрасно понимаю, что ты должен выполнить свою работу. И ты схватишь меня, если сумеешь. Но без моей помощи. Моя забота — не попасть тебе в руки. Если хочешь мне помочь, приглядывай за Вароу, Себастьяном и Питерсом, и за их бражкой. Почему они стараются меня убрать? Я не знаю. Ты знаешь?

— Ты не должен на меня обижаться.

— Я все понимаю. Но явиться к тебе я не могу. Нет, Сэм, мой хороший, если только я не сумею внести ясность в происходящее, эти люди меня засудят.

Помолчав, я добавил:

— Вот и получается, Сэм, что ты против меня.

Он согласился:

— Да–а–а…

— Я не стану желать тебе удачи. Помни все имена, в особенности — Бончака.

После этого я отыскал мотель. Я оставил свой выбор на нем потому, что при каждом коттедже имелся индивидуальный гараж со скользящей дверью. А я хотел не только сам спрятаться, но спрятать также машину Ферриса. Очень может быть, что к этому времени ее уже разыскивали.

Попасть внутрь было совсем не трудно. Полусонный клерк; у меня шляпа натянута по самые глаза; регистрационную карту я заполнил какими–то каракулями левой рукой. Уплатил за три дня вперед — и меня провели в мою кабину. Нет, попасть в такое заведение совсем нетрудно. Куда сложнее бывает из него выбраться.

Прежде чем оставить свой кадиллак у Ферриса, я забрал из него все, что посчитал нужным, и перенес в его машину, а потом — в кабину мотеля. Беспорядочный набор. Коробка патронов для кольта. Коробка грима. Пушистая фальшивая борода, которую я однажды надевал на какой–то новогодний вечер, и выглядел очень нелепо. Шляпа, чтобы прикрыть волосы. Еще какие–то пустяки. Сущая ерунда.

В кабине имелся телевизор. Приняв душ, я лег и стал смотреть. Кажется, все “последние известия” посвящены трем вопросам: выборам во вторник, непонятно связанными между собой смертями Чарли Вайта, Джонни Троя и Сильвии Вайт и мне, угрозе для страны.

Потом, я выключил телевизор и лежал, раздумывая. Я был в недоумении, мозг не находил ответа. Утверждают, что подсознание работает безотказно, только надо суметь его подключить. В этом и загвоздка: я не знал, как это сделать.

Наконец я повернулся носом к стене и заснул.

Полагаю, это был сон, страшный, таинственный, даже какой–то пророческий. Это были одновременно сон, мечта и размышление, полузабытье, перемешанное с полубодрствованием, что далеко не одно и то же. Что–то мелькало, стиралось, наплывало, подобно абстрактному рисунку. Самым забавным было то, что говорили стихами и даже пели.

Временами казалось, что я просыпаюсь, но тут же понимал, что продолжаю спать.

Сон. Они поймали меня, приговорили вымазать в дегте, затем вывалять в перьях, бросить в огонь, после чего повесить в газовой камере.

Все закрутилось, завертелось, и вот я уже в огромном зале судебных заседаний. Меня приговорили, но у меня шанс облегчить свою участь. Они предоставили мне право защитить себя, чтобы потом определить характер смерти. Свидетельские показания сначала давали нормально, потом в стихотворной форме. Во сне эти стихи мне казались складными. Через некоторое время свидетели вообще запели.

Я стоял перед судьей, облаченным в черную мантию и белый парик. Это был Юлиус Себастьян.^ Старшина присяжных — Джо Райс, а среди двенадцати присяжных я узнал девятерых здравствующих и умерших гангстеров: Билли Бончака, Тони Ангвиша, Бубби, Снэга и других, которых я собственноручно застрелил в прошлые годы. Все они были вооружены автоматами и длинными ножами.

Судебным репортером был Гарри Вароу. Слева от меня восседал суровый окружной прокурор Хорейша М. Хамбл.

А справа Девид Эмерсон — защитник.

Заседание началось с песнопений, восхваляющих Дуерфизм. Слово взял Мордехай Питерс, он поклялся говорить правду и только правду, поднял руку и пронзительно запел:

Он ужасный злодей.

Он растлил всех детей.

Его не исправить,

К праотцам отправить!

Две последние строчки подхватили другие, заглушая слова протеста защитника и его призыва судить по совести. Толпа все более зверела, слышались какие–то вопли, улюлюканье, визг, рычание, лай.

Наконец, мне предоставили возможность высказаться. Я заранее продумал свою речь, намереваясь вывести на чистую воду своих недругов, однако, когда пришел великий момент, смог лишь шевелить губами, а в зале звучал голос Себастьяна:

Я ужасный злодей,

Я растлил всех детей.

Меня не исправить,

К праотцам отправить!

После этого все 12 присяжных прицелились в меня, возвещая:

— Он виновен. Смерть ему, смерть!

Я проснулся в холодном поту, бормоча в полузабытье:

— Я этого не сделал! Не сделал! Я не виноват!

Но наконец я сообразил, что проснулся, на самом деле прогнулся. Рубашка и наволочка на подушке промокли от пота, я чувствовал себя измученным и разбитым.

И подумал: “До чего же мне хочется есть!”

Эта мысль меня обрадовала. Все встало на свои места.

Я поднялся, принял душ, оделся и почувствовал себя нормальным человеком. Болела голова, я не отдохнул, напряжение не спало, но я не сошел с ума.

И готов был встретить во всеоружии наступающий день, хотя он и не сулил мне ничего хорошего.

Глава 15

Этот сон не забывался, преследовал меня. К рассвету в нем начал просматриваться смысл.

Возможно, в том сне заложены ответы на все вопросы, только надо их понять. Тогда я буду знать, как действовать дальше, как выбраться из беды.

А положение сложилось — хуже не бывает.

Почти все утро у меня был включен телевизор. Я торопливо выскакивал из домика, покупал сэндвичи из газеты.

Они вопили в один голос.

Мое исчезновение было истолковано как доказательство вины. Газеты кричали о том, что я перестрелял множество людей, а кого именно — не уточнялось. Вытащили наружу крутые ситуации, включая несколько любовных историй. Подчеркивали хрупкость и беззащитность Сильвии, и тут же акцентировали мою склонность к решительным действиям (это чтобы не назвать меня просто насильником). Нет смысла все это пересказывать, сами можете догадаться. Правда, до сих пор еще никто не осмелился прямо обвинить меня.

Об этом были написаны столбцы за столбцами во всех газетах, передачи по телевидению и по радио, и несомненно, несметное количество самых разнообразных слухов. Вся эта вакханалия началась вчера с упоминания моего имени в репортажах касательно смерти Джонни Троя; теперь же я почти вытеснил Троя со страниц газет.

Шелл Скотт разве что не смог затмить собой предстоящие выборы.

А сегодня был уже понедельник, первый понедельник ноября. Завтра, во вторник, народ пойдет голосовать за нового президента.

За Эмерсона или Хамбла.

За уверенность в своих силах или за дуерфизм.

Я решил, что вопрос сводится к этому. За последние два дня мне стало ясно, что основная философия дуерфизма — это, что человек невиновен в своих неудачах и ошибках, отвечает за них кто–то другой. Преступники вовсе не мерзавцы, а всего лишь больные люди; надо покопаться в их прошлом, непременно что–то отыщется. Нужно относиться терпимо решительно ко всему, включая зло.

Хамбл называл это “делать добро для народа”, отбирая принадлежащее другим людям. Он болтал о благосостоянии, хотя по сути дело сводилось к тому, чтобы воровать, у тех, кто не разделял его взглядов. Он без конца призывал к состраданию, жалости и человеколюбию в отношений тех типов, которые этого не заслуживали. У него голова была забита бредовыми идеями, в которых он умел захватывающе говорить, но, разумеется, сам не относился к ним серьезно.

И такой человек баллотировался на пост президента Соединенных Штатов.

Весьма возможно, он будет избран.

Хамбл или Эмерсон. Завтра мы будем знать.

В полдень я снова включил телевизор. В скором времени я намеревался покинуть свое убежище, понимая, что меня все равно разыщет либо полиция, либо какой–нибудь бандит. В кольте у меня было шесть патронов, так что если дело дойдет до этого, я смогу проделать шесть дыр. Стрелять в копов, разумеется, я не стану, сдамся без сопротивления. Копов я люблю, только сейчас предпочел бы не видеть их поблизости.

По телевизору передавали последние речи сначала Хамбла, потом Эмерсона. Слушать Хамбла мне совершенно не хотелось, но надо хоть немного отвлечься.

Хамбл начал свою речь традиционно:

— Мои дорогие друзья…

Я слушал его вполуха, расхаживая по комнатушке.

Время от времени я улавливал отдельные фразы. Все то же самое: “Ваше правительство сделает для вас то–то и то–то”. Хамбл в состоянии добиться повышения пенсий, ассигнований на образование, на здравоохранение… и т. д., и т. п. За счет чего и каким образом — об этом не говорилось. Сейчас важно привлечь на свою сторону, как можно больше избирателей, а потом… Да мало ли предвыборных обещаний забывалось?

Наверное, вы уже поняли, что я собирался голосовать за Эмерсона.

Хамбл говорил: теплый бархатистый голос струился как музыка, как дивная песня: колыбельная песня, которой он убаюкивал своих сограждан. Он убеждал, почти гипнотизировал. Хорейша М. Хамбл в политике — то же, что Джонни Трой в шоу–бизнесе. Блестящая личность, полная магнетизма, наделенная волшебным голосом.

Ни логики, ни здравого смысла, но зато Хамбл умел “заговаривать” слушателей куда успешнее любого умного человека. Вроде Эмерсона. Тот выступал очень умно, очень конкретно, но без всякого блеска.

В данный момент Хамбл говорил:

— Это будет новая эпоха, мои дорогие друзья, блистательная эпоха, эпоха без недугов и нужды, когда будет осуществляться любое желание каждого человека. Голосуя за меня, вы голосуете за безопасность, за свое собственное благополучие и за благополучие ваших любимых и ваших малышей.

Внезапно я насторожился. Все эти фразы я уже слышал, когда разговаривал с Юлиусом Себастьяном. А фразу “сущая правда, простая правда” Хамбл произнес точно с таким же пришептыванием как Себастьян или же Мордехай Питерс.

Я замер, напрягся.

Неожиданно до меня дошло.

Я разобрался решительно во всем. И все это действительно было в моем вещем сне.

Себастьян был там судьей и жюри, хотя бандиты сидели на соответствующих местах и делали вид, что высказывают собственное мнение.

Я не видел там Джонни Троя.

Но зато там имелся “судебный репортер” Гарри Вароу, выдающий фарс за настоящий суд.

А когда я стал протестовать, доказывая свою невиновность, у меня изо рта зазвучал голос Себастьяна.

Еще и еще, и еще — и все сводилось к одной простой догадке.

Когда Джонни Трой, самый популярный эстрадный певец Америки, восхищал мир своими песнями, Фрэнсис Бойл находился рядом и молча улыбался. Пел Чарли Вайт.

Глава 16

Я был уверен в своей правоте, даже не собрав доказательств.

Впрочем, сперва я не подумал о доказательствах. Первая мысль была такой: а почему нет? Разве не такова официальная философия страны? Если не можешь заработать — укради. Конечно, так прямолинейно это не преподносилось, но от Вашингтона, округ Колумбия, до Голливуда все действовали по единому правилу.

Не согласны?

Существовали книги, написанные призраками, и речи, сочиненные ими же; соблазнительные рисунки на обложках книг, не имеющие ничего общего с их содержанием; тысячи фальшивых реклам, союзов и клубов, сулящих золотые горы доверчивым простакам. Существовали “звезды” вроде Рональда Дангера, “скульптуры” из автохлама и унитазов, бездарные художники, безголосые певцы, имя и славу которых искусственно создавали соответствующие критики, а, в конечном счете, дуерфы.

И это только на поверхности; если же копнуть глубже…

И вот теперь — Джонни Трой.

Синхрон продуман давно. Мы прошли долгий путь с того дня, когда кинозвезда сама пела или говорила, одновременно танцуя. Следующий шаг — кинозвезды сами озвучивали свои роли. Потом вместо звезды говорил и пел кто–то другой. Затем уже вообще одни артисты играли, другие говорили, третьи пели.

Хороший звукооператор может из. отдельных слов смонтировать целую речь. Певцам искусно подправляют голос, изменяют тембр и так далее.

Возьмите настоящего певца, человека с голосом, как у Чарли Вайта. Он записал свою первую пластинку под именем Джонни Троя, потому что “Джонни Трой” звучит лучше, чем “Чарли Вайт”, ну и намного лучше, чем Фрэнсис Бойл. Хватайте его. Запишите. Боже, какой голос! Подождите, пока мы обработаем ленту, а потом…

Но у него такое невзрачное лицо. Где секс, черт побери? Где шарм, элегантность, уверенность в себе? Да и росточком он не вышел, всего 5 футов и 6 дюймов. Можете ли вы поверить, что он очарует избалованных американских женщин? Певец должен их взволновать, подогреть их гормоны. Но этому? Чарли Байту?

Итак: отыщите Адониса, парня с настоящим огоньком, горячей кровью и магнетизмом. Он красив и лицом, и фигурой. Но он не умеет петь? Что за беда? Боже мой, неужели так трудно догадаться, что нужно сделать? Мне пришла в голову превосходная идея. Мы все устроим…

Потом громкая реклама, хвалебные комментарии, предваряющие выступления по радио и телевидению, обработка прессы. Одним словом, себастьянизация на высшем уровне.

Если первая пластинка “Аннабел Ли” записана Чарли Вайтом, многое объясняется. Прежде всего, распространенная Себастьяном абсолютно беспочвенная сказка об “истерическом параличе” горла Троя. Ясно, почему Трой—Бойл и Чарли были всегда вместе, даже в студии звукозаписи. Да, Трой не может петь, если рядом нет Чарли.

Верно, он действительно не мог петь. Этим объясняется решительно все. Перечислять нет необходимости.

“Аннабел Ли” была записана Джонни Троем в марте 1961 года.

Но “Джонни Трой”, или Фрэнсис Бойл, с февраля 61–го года по июль включительно отбывал наказание в тюрьме Сан—Франциско. Угон машины. Статья 487 уголовного кодекса. Весь март он пробыл за решеткой.

Совершенно очевидно, что красавец Френсис Бойл не мог записать эту пластинку. Только настоящий Джонни Трой.

Сердце бешено колотилось, лицо вспотело. Многие второстепенные факты укладывались в единую систему Чарли Вайт родился и вырос в Спрингфилде, штат Иллинойс; компания “Империал” — в Чикаго, в том же штате. Но не это главное.

Ага, вот оно…

“Джонни Трой” — крупнейшая афера в мире шоу–бизнеса. Совершенно очевидно, что Себастьян не только должен знать, — он сам автор и организатор обмана.

Можно ли удивляться, что меня следовало уничтожить, дискредитировать, обезвредить любыми возможными средствами, убить, если удастся?! А я — то еще удивлялся, чем это я вызвал такую бурю, почему так возненавидели меня.

Если выплывет афера с Джонни Троем, Юлиусу Себастьяну не отмыться. Более того, сразу возник бы вполне естественный вопрос: другие знаменитости Себастьяна? Величины действительные или мнимые?

Все клиенты Себастьяна шли одинаковым путем, их подняла на щит и создала им имя одна и та же клика. Полдюжины ловких критиков обрабатывали общественное мнение, а менее именитые искусствоведы, чтобы не показаться людьми консервативными, умолкали или присоединялись к общему хору.

Несомненно, лишь небольшая группа самых близких к Себастьяну людей знала правду о Джонни Трое. Другие шагали в ногу с Себастьяном по самым различным причинам. Но широкая публика верила в Джонни, любила его. Возможно, они не знали многого о “творчестве” Дангера, Делтона и прочих, но считали, что сведущие критики не стали бы расточать столько хвалебных слов бездарям.

Но если я выдам секрет?

Ох, братцы!

Нет, конечно, это постараются не допустить.

Большинство введены в заблуждение и будет искренне верить в мои чудовищные наклонности, пока не откроется истина; но три сукина сына лгали совершенно сознательно: Юлиус Себастьян, Гарри Вароу и Мордехай Питерс. Они организовали травлю. И если выяснится подоплека, — никто не простит им обмана с Джонни Троем.

Рухнет вся империя Себастьяна.

Я шагал по комнате, лихорадочно думая. Наконец остановился, плюхнулся в кресло и включил телевизор.

Хамбл все еще говорил. Теперь он призывал ко всеобщему братству. Фразы были округлыми, лишенными всякой конкретности, но доступными для любого ребенка. Если не задумываться над тем, как Хамбл намеревается осуществить все, что обещает, им можно было восхищаться. Демагог чистой воды.

Внезапно мне в голову пришла страшная мысль.

Похоже, что Хамбл станет следующим президентом Соединенных Штатов, если только Калифорния шагнет под его знамена. Как будет ликовать Юлиус Себастьян! Никто, не считая, разумеется, самого Хорейши М. Хамбла, не вложил столько труда и средств в его победу на выборах. Хамбл получил себастьяновскую обработку.

Совсем как Джонни Трой. Вот я и подумал: “Когда Хорейша М. Хамбл открывает рот, чей голос мы слышим?”

Глава 17

Нет, я не испугался и не растерялся. По всей вероятности, нечто подобное и прежде приходило мне в голову, только не было четко оформлено. Слушая речи Хамбла, возмущался тем, что они переполнены стандартными штампами.

Фразы сами по себе ничего не значили, но хорошо звучали, а это было важно. Такие речи сочиняют практически без помарок. Преподнесенные красивым, хорошо поставленным голосом Хамбла, они приобретали значение.

Фрэнсис Бойл, неотразимый красавец, был прекрасным фасадом для голоса Чарли Вайта.

Хорейша М. Хамбл, неотразимый красавец с бархатным голосом, станет тоже прекрасным фасадом для кого–то другого.

Кто стоял за Троем, я знал. А за Хамблом, мог только гадать. Голосуя за Хамбла, одураченные люди будут голосовать за невидимку.

Я твердо знал, что хочу сделать: сообщить всему одураченному миру, что происходит. Однако мир не пожелает меня слушать, И с каждой проходящей минутой мое положение ухудшалось.

Хамбл заканчивал выступление; последняя фраза прозвучала так:

— Помните, дорогие соотечественники, завтра у избирательных урн: Хамбл сможет для вас сделать больше.

Он самоуверенно улыбнулся, не сомневаясь в своей неотразимости.

Затем последовала торговая реклама. Сначала речь шла о модернизированном холодильнике с какими–то дополнительными камерами, потом показали ту же девушку в ванне, заполненной мыльной пеной.

Речь Эмерсона должны были передавать по другому каналу, я потянулся к телевизору. Наверное, что–то меня предупредило, что это нужно сделать именно в это мгновение. Замешкайся я немного — и было бы поздно.

Я не слышал, как отворилась дверь. Я вообще ничего не слышал, разве что приглушенный звук выстрела. Но так как я резко наклонился вперед, чтобы дотянуться до ручки телевизора, пуля лишь слегка царапнула щеку и врезалась в стену.

На остальное ушла секунда. Я вообще ни о чем не подумал, реагируя автоматически: пригнулся и отпрыгнул вбок, рука выхватила кольт.

Я не успел приземлиться, как он выстрелил вторично. Выстрела я не услышал, но почувствовал, как пуля задела ребра. Его я увидел в проеме двери и выстрелил на лету.

Он застыл, прислонившись спиной к двери. Пистолет с глушителем — в левой. А правую он прижимал к груди.

Тони Ангвиш!

Он издал приглушенный крик или кашель и согнулся. Зубы у него были стиснуты, губы раздвинуты, от страшной боли глаза почти закрылись.

Я поднялся, прыгнул и вышиб пистолет у него из рук. При этом он покачнулся и тяжело упал на колени.

Повернув ко мне голову, он сказал, не разжимая зубов:

— Ублюдок! Ублюдок! Ты убил меня. Это…

Его слова закончились стоном. Теперь сквозь пальцы у него сочилась кровь.

Я сунул свой кольт обратно в кобуру.

— Сейчас вызову скорую помощь. Ты, конечно, этого не заслуживаешь, сукин сын! Но я вызову. Только не воображай, что я останусь здесь и буду с тобой нянчиться.

— Больно…

Он согнулся еще больше, обеими руками зажимая грудь. Смотрел не на меня, а куда–то мимо.

— Врачи уже не помогут. Я знаю…

Голос у него звучал достаточно сильно. Он просто не договорил половину фразы. Глаза у него блестели, казались какими–то особенно ясными, как у человека с высокой температурой. Я уже и раньше замечал такое — и задумывался, что же творится в душе человека, который знает наверняка, что умирает.

Лихорадочный блеск исчез. Глаза стали холодными Его затрясло, голова немного повисла.

Потом он произнес спокойно, как будто у нас шел дружеский разговор:

— Джо послал нас вшестером. Двадцать пять тысяч долларов тому, кто доберется до тебя. Никогда не видел то в такой ярости. Тебя все ищут, все копы в городе, добровольцы — сопляки тоже. Двадцать пять тысяч, поймать только, еще ни разу не был близок к такой сумме… ох!

Лицо у него исказилось от сильной боли.

— О господи!

— Я сейчас вызову…

— Прекрати!

Мне показалось, что он пытается улыбнуться, но толки его рта не поднимались кверху.

— Мне и жить–то осталось всего минуту… Хочу тебе казать… Вот уж не предполагал… Мне повезло, я тебя нашел… Проклятие, как больно… Ну, хоть не обидно, — ты не размазня…

Я положил руку ему на плечо.

— Джо? Джо Райс?

— Точно. Джо Райс. Мы упустили тебя в Бенедикт—Каньоне, но тогда это было не так важно. А теперь важно. Ты не поверишь, насколько важно.

Я посмотрел на дверь. Наверное, я оставил ее открытой, когда мотался за газетами. Очевидно, никто не обратил внимания на выстрел. Во всяком случае, признаков тревоги пока не заметно. Но если Тони удалось добраться сюда, значит, скоро прибудут и другие.

— Как ты меня разыскал? — спросил я его.

— Был уверен, что ты залег на пару дней. Мы вшестером поделили телефонную книгу на равные части. Я взял себе первую.

Он обнаружил меня так же, как я накануне — Билли Бончака. Полиция тоже найдет. И очень скоро. В этом нет сомнения. Хорошо уже то, что пятеро остальных головорезов не станут искать меня в этом месте, если только…

— Ты говорил кому–нибудь, что разыскал меня? — спросил я.

— Ну нет. Я хотел один получить всю сумму.

— Где сейчас Райс?

— Не знаю. Могу сказать, где он будет в четыре часа. Большое совещание, все шито–крыто. Наверху у Себастьяна, в его офисе. Джо сказал позвонить ему туда, если…

Внезапно голос у него ослабел, теперь он почти шептал:

— Любой из нас, кто выследит тебя или пришьет. Он сказал, что ему необходимо это сразу же знать. Очень важно знать, от этого многое зависит.

Мне становилось все яснее, почему это так важно.

— В агентстве Себастьяна, да? Кто там будет?

— Я знаю только про Джо. Но совещание важное. Будут и другие. Вопрос о выборах, но и о тебе тоже. Они все там с ума посходили. Ты даже не представляешь, в какое пекло ты угодил.

Я еще слышал его.

— Тони, что ты мне скажешь про Чарли Вайта и Джонни Троя?

Он с большим трудом приподнял. голову, чтобы посмотреть на меня.

— Про Вайта не знаю. Но Троя я прикончил. Джо предупредил, что он будет один, ну и мне надо им заняться. Сделать так, чтобы походило на самоубийство. Трой и без того был здорово пьян, а я влил ему в горло еще неразбавленной водки. Он даже не заметил, когда я его застрелил. Классно получилось, верно? Я свое дело знаю…

— Тони, что это за совещание? Зачем Себастьяну показываться вместе с Райсом накануне выборов?

— Их никто не увидит. Можно пройти открыто до другого конца квартала и вернуться через другие офисы. Троянские предприятия. Заседание продлится с час, потом они разойдутся незаметно, по одному. Они должны решить, что делать. Ты им все карты спутал, так я понимаю. Самое подходящее место для встречи. Такое, чтобы тебя никто не увидел, Джо говорит.

Паузы между фразами становились все продолжительнее. Голова у него совсем поникла, подбородок почти упирался в грудь.

После долгого молчания он заговорил снова:

— Два варианта. Если тебя убьют и если нет. Джо говорит, от этого многое зависит. Говорит, тебе известно об одном парне по имени Бойл. Что это значит, не знаю.

— Я знаю. Его убили, потому что он больше не мог петь. Кроме как полицейским и газетчикам…

Я немного подумал:

— Это ты забрал пластинку Троя?

— Такую маленькую, с проигрывателя? Я. После того, как сделал дело. Джо сказал что она ему нужна.

Он помолчал.

— Скотт. Скотт, как ты думаешь…

Он замолчал. Я почувствовал, как его тело вздрогнуло у меня под пальцами.

— Господи Иисусе, — пробормотал он.

Я подождал, пока спазм прошел.

— Что в отношении Чарли Вайта, Тони? Ты не слышал, его убили?

— Тони!

Он не падал только потому, что я поддерживал. Теперь — отпустил. Он упал, стукнувшись лицом о ковер.

Молчание и падание еще не означают, что человек умер. Но Тони Ангвиш был мертв.

Я поднялся, подошел к двери и убедился, что на этот раз она заперта. Потом немного походил взад–вперед по тесной комнатушке, стараясь решить, что же делать. Нужно рассказать, чтобы история распространилась по всему городу. Прежде, чем меня убьют. Если же убьют, — а это могло случиться в любую минуту — афера с Троем останется тайной. Позвонить в газету или на телевидение? Но даже если удастся, кто станет меня слушать? И не исключено, что я попаду на типа вроде Гарри Вароу или какого–то другого дуйерфа, который тут же вызовет полицию. И меня бросят в камеру до того, как я успею открыть рот.

И тем не менее, я обязан рассказать — не только ради спасения собственной жизни. Люди должны знать про Себастьяна… про Троя и… Думаю, избиратели должны услышать об всем этом до голосования.

Я включил телевизор. Говорил Эмерсон.

У него было хорошее, умное лицо, не слишком красивое, но сразу было видно, что это незаурядный человек. И говорил он без особого ораторского искусства, не чаровал голосом, не уговаривал, а рассуждал. О тех же проблемах, которые звучали в речи Хорейши Хамбла: пенсии, здравоохранение, образование и т. п. Он ничего не обещал от своего имени, но объяснял, чего мы сумеем добиться совместными усилиями. “Мы должны надеяться во всем на самих себя, помогать и уважать друг друга. Не уповать на помощь государства, которая расслабляет и того, кто дает, и того, кто получает”.

После этого он замолчал на такое продолжительное время, что я испугался, не случился ли у него паралич гортани. Но нет, ничего подобного: он думал.

Я так давно не видел, чтобы человек, занимающий большой пост, думал публично, что позабыл, как это выглядит.

Эмерсон посмотрел прямо в камеру:

— Возможно, мой язык слишком груб для ушей, привыкших к обтекаемым фразам любителей изящно выражаться. Если так, смиритесь с этим. У меня нет желания быть президентом нации, где у мужчин нет чувства самоуважения, у женщин гордости, а у детей надежды.

Голос у него потеплел:

— Но я верю в вас, американцы. Верю в присущую вам мудрость, способность принимать самостоятельные решения, а не ждать, когда за вас подумает правительство.

Я выключил телевизор.

В данный момент я думал даже не о том, что именно говорил Эмерсон, а какая разница была между его выступлением и выступлением Хамбла. По сути дела они были взаимно исключающими.

Дело было не только в том, кто из двух ораторов проявил больше здравого смысла или выступал правдивее. Можно было подумать, что они говорили на разных языках. Вообще–то, так оно и было, если судить по выбору слов, эпитетов, сравнений. Но я имею в виду другую разницу. Истина остается истиной, независимо от того, как она изложена или каков ее источник… Мне нравится девушка и в норковом пальто и в голубом бикини: ее тело не меняется от того, что она надела.

Когда выступал Хамбл, произносимые им слова были полны энергии, веса, сока, жизни. Они обладали субстанцией. Казалось, стоит только протянуть руку и пощупать их. Но вы не могли ухватить фразы Хамбла; слова в ваших пальцах с треском лопались. Как красивый мыльный пузырь.

Люди типа Хамбла, могут привлечь на свою сторону избирателей, но веры в себя не завоюют. Независимо от того, насколько бархатист голос и лучезарна улыбка, их слова холодны. Слова очаруют слух, но не сердце и разум.

И все же какое–то недолгое ослепление, естественная тяга человека ко всему красивому завораживает людей, и они голосуют за разных Хамблов. Отдают им в руки власть деформировать их мозги, ослаблять дух…

У меня по коже пробежали мурашки. Я уже знал, что собираюсь сделать. И почему. Более того, знал, что не отступлю.

И теперь я знал, как действовать.

Не стану притворяться, будто я ни капельки не боялся. Боялся, да еще как!

Глава 18

Очень привлекательный аэропорт.

Фактически вовсе не аэропорт, а всего лишь частная взлетная полоса в нескольких милях от Лос—Анджелеса на ферме некоего Виктора Вейнада.

Я не был с ним знаком: отыскал его имя на желтых страницах в разделе, озаглавленном “воздушный транспорт”. Небольшое объяснение, в котором было сказано: “пилот–виртуоз” плюс еще несколько строчек о том, что его услугами можно воспользоваться для доставки товаров на сельские ярмарки, обработки полей химикатами, телевизионных съемок, увеселительных прогулок и так далее. А заканчивалось все это одним словом, напечатанным крупными буквами: ДЕШЕВО.

Я решил, что человек, который берется за столько различных операций, к тому же дорого не запрашивает, не будет слишком придирчив. Я не подумал, что словом “дешево” заменено “паршивый”.

Но в моем положении я был счастлив, что сумел хоть что–то отыскать. Я надеялся, что и дальше мне будет везти. Я оставил Тони Ангвиша в “Браун–мотеле”, забрал из комнаты свои пожитки, и нашел машину Тони, припаркованную у обочины за полквартала от мотеля. Это был тот самый черный седан, который я видел тогда в Бенедикт—Каньоне.

На голову я водрузил шляпу, с помощью туши из косметического набора затемнил себе брови; теперь они у меня стали красновато–коричневыми. Не потому, что мне пришелся по душе такой цвет, но потому, что именно этого оттенка у меня была борода.

Впрочем, какая это была борода? Кусок пакли, шутовская наклейка, лохматая и очень длинная, предназначенная для веселых вечеринок, а не для маскировки. В итоге я выглядел все тем же Шеллом Скоттом с насурмленными бровями и дурацкой бородой.

Но я спокойно ехал в потоке других машин, меня не задерживали, в меня не стреляли, я не вызывал ни сумятицы, ни паники. Сделав по пути единственную остановку, я поехал прямиком сюда. Часы показывали 4 часа 20 минут. Та единственная остановка заняла у меня почти три часа.

Я по телефону попросил Вейнада быть готовым к четырем часам, но предупредил, что могу немного опоздать. Он явно не был готов, и мне это не понравилось. Не понравился и он сам.

Ферма выглядела как свалка мусора. Это было ровное голое поле коричневой земли с одноэтажным оштукатуренным домом, выстроенным в двадцатые годы и с небольшим гаражом рядом. Взлетная полоса представляла собой просто более гладкий участок на той же земле, протянувшийся от дома и гаража на несколько сот ярдов.

Виктора Вейнада не было видно, когда я проехал мимо столба с надписью “Авиация Вейнада”, но когда я остановился и вытащил свой тяжеленный раздутый мешок из грубой парусины из багажника машины, он вышел, запинаясь и спотыкаясь, из дома.

У меня начались серьезные опасения. До этого я не испытывал никаких дурных предчувствий, но они сразу же появились, как только я увидел “пилота–виртуоза”. Он совсем не походил на Виктора, то есть Победителя. Скорее на неудачника. С виду ему было лет 80, не меньше, да и наружность у него была еще более странной, чем у меня. На нем были надеты джинсовые штаны с заплатами на коленях, заправленные в высокие сапоги на шнурках, красная охотничья рубаха, поверх которой был повязан выцветший шейный платок. На носу защитные очки, которые надевают мотоциклисты. Он тащил пару объемистых пакетов.

— Хэй, здорово! — прохрипел он. — Вы Скотт?

— Да, это я. А вы мистер Вейнад?

— Да, сэр. Готов отправиться. Вот, наденьте–ка это.

Он протянул мне один из пакетов, который походил на парашют.

— Постойте, — крикнул я, — что это?

— Старый шют, — ответил он высоким, дрожащим голосом, — лучше наденьте его сразу же.

— Парашют? Но мы еще и с земли не поднялись. Где самолет?

— В ангаре.

Он ткнул пальцем.

— Там? В этом маленьком гараже?

— Это не гараж. Ангар. Пошли.

— О’кей, но, вообще–то я… я ожидал… Вы сказали… “старый шют”?

— Пошли.

Мы прошли к гаражу, он открыл дверь, вошел внутрь и вытолкнул оттуда аэроплан.

Да, да, вы не ослышались, все правильно. Ему было самое меньшее восемьдесят лет, а он приподнял аэроплан за хвост и сильно пихнул его вперед.

Я чуть не оторвал вытяжной трос от своего “шюта”.

— Что это… что это такое? — закричал я в недоумении.

— Такие теперь не часто удается увидеть, верно? — проскрипел он с гордостью.

— Да, конечно, но… что это, “Спэд”?

Он хихикнул, но ничего не ответил. Возможно, просто не знал, или, скорее, это чудовище было собрано из остатков нескольких аэропланов.

— Очень удобен на сельских ярмарках, — объяснил он, — доставляет гуляк домой.

— Угу.

— У меня был второй, поновее. Но я его разбил.

— Вы разбили второй? А что случилось с этим?

— Ничего… Пока.

Предполагалось, что полет будет самой простой операцией. Небольшой эпизодик блестящего плана. Во всяком случае, не такого уж безнадежно глупого. Я был воодушевлен речью Дэвида Эмерсона. Мне казалось, что нет предела человеческим возможностям. Оказалось, что имеются.

Я произнес вслух:

— Вот предел.

Вейнад не слушал меня. Или же не понял. Или не хотел об этом думать. Оглядывая своего доисторического красавца, он горделиво спросил:

— Ну и как вы его находите?

— Он ни за что не оторвется от земли.

Вейнад рассмеялся:

— Ну, пошли…

— Что значит “пошли”?

— Вы взяли парашют? Олл–райт, но лучше, если вы защелкните вон ту пряжку заранее.

— Здесь? Вот эту?

— Да. Защелкните се… Вот так. Будет скверно, если вы дернете за вытяжной корт, а парашют не раскроется.

У меня потемнело в глазах.

— Что случилось? — спросил Вейнад. — Вы больны?

— Да.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Да. Но это не имеет значения. Я должен это выполнить. Теперь уже нельзя отступать.

— О’кей, подождите, пока я не заберусь в кабину. А вы сможете раскрутить пропеллер?

— Раскрутить пропеллер? Да.

Он поднялся на место пилота с резвостью восьмидесятилетнего инвалида, а я окинул придирчивым взглядом нашу птичку. У нее было два крыла, одно над другим, хвостовая часть, два колеса и пропеллер. В фюзеляже — два отверстия. Кабины. Вейнад уже сидел в передней, что–то мудря с ручками управления.

— Контакт! — завопил он.

— Ох, что там еще?

Он сверху махнул мне на пропеллер.

— Контакт!

Я запустил пропеллер со второй попытки, потом отступил в сторону. Самолетик “заговорил”: “Хикети–хок–хокет… пппшоу, хикети–хок…”

Я стоял, анализируя ситуацию. “Пппшоу” меня не устраивало.

Но Вейнад заорал, чтобы я садился.

— Живо! Живо!

Я бросил свой тяжелый мешок, набитый до отказа, в заднюю кабину и забился сам, в полном смысле слова посинев от паники. Теперь я знал, почему у него заплаты на коленях: он очень много молился…

Мы уже двигались, переваливаясь с боку на бок по колдобинам “взлетной полосы”.

Клан–кланк.

Потом это кланканье прекратилось, слышался только стон ветра “ю–ии–ии” и “хикетипшоу… хок”. Мы находились в воздухе.

Половина пятого. Вейнад дал мне мотоциклетные защитные очки; я сразу же их надел. Через пару минут все вроде бы стабилизировалось. Стук и грохот, но мы летим. Высоко. Я снова начал думать, что на свете нет ничего невозможного.

Если моя затея не удастся, но вдобавок ко всем тем преступлениям, в которых меня подозревали, мне добавят еще пару десятков. Возможно, наказанием будет немедленная казнь.

Я открыл молнии на своем мешке и бросил последний взгляд на плоды своего труда. Это должно быть правдой.

В “Браун–мотеле” в один миг все стало ясно, как погожий день без смога. Мне помогли слова Эмерсона.

Я должен убедить большинство в своей правоте. Задача ясна: единственное, что для этого требуется, это сказать правду.

Поэтому я сел и все записал.

Как меня поняли, о разговоре с Себастьяном, Мордехаем Питерсом, Джонни Троем. Даты пребывания Фрэнсиса Бойля в тюрьме и дату создания пластинки “Аннабел Ли”. Признание Тони Ангвиша. Заявление Джо Райса, что он пожертвовал 200 тысяч долларов для проведения кампании за Хамбла. Я обвинил Юлиуса Себастьяна, Мордехая Питерса и Гарри Вароу в том, что они сделали лживые заявления в телевизионной передаче. Я включил только те факты, которые были мне хорошо известны. Материала набралось достаточно.

Оставалось позаботиться, чтобы материал дошел до людей. История требовала слова. И я придумал способ сказать полиции, газетам и общественности одновременно.

Мне напечатали девять тысяч листовок.

Длительная остановка, о которой я упоминал, была в типографии, с которой я имел дело на протяжении ряда лет. Владелец меня хорошо знал: конечно, понадобился чек на солидную сумму, зато все было сделано быстро и со знанием дела. Листовки — в половину газетного листа, — для меня напечатали 9 тысяч и “для внутреннего пользования” — еще несколько сотен. Я не сомневался, что он использует их так, как надо.

Потом я нанял самолет.

Ну и собирался приступить к завершающему шагу.

Я вытащил один из листков. Крупными буквами черным сверху было напечатано:

СЕКС — УБИЙСТВО — ИЗНАСИЛОВАНИЕ — МАФИЯ

ЧИТАЙТЕ ВСЕ О ПОЛИТИКЕ!

Возможно, я включил все же один собственный вывод, но только в качестве подтекста.

Для того, чтобы не сомневаться, что листовки будут читать и передавать из рук в руки, я подписался под текстом такими же крупными буквами:

ШЕЛЛ СКОТТ.

Вейнаду я просто сказал, чтобы он летел в сторону Лос—Анджелеса, и теперь я уже мог видеть высокую башню Сансси—Вайн, здание Федерального банка Лос—Анджелеса, дальше к центру, на углу Сансет и Вайна. Мы пролетели немножечко левее, между углом Голливудского шоссе и Вайна. Сердце Голливуда. Подходящее место для начала.

Я взял две пригоршни листовок и перебросил их через борт. Ветер вырвал из рук листовки; они потянулись длинной вереницей к Голливуду. Пусть себе летят.

Ветер на мгновение прижал несколько листков к борту. И тут же их сдуло и, разъединившись, листовки запорхали белыми крупными мотыльками над городом.

Итак, пути к отступлению отрезаны.

Мне удалось это сделать.

Виктор Вейнад повернул голову назад и заорал, перекрывая шум мотора и свист ветра:

— Черт возьми, что вы делаете?

— Я уронил маленькие кусочки бумаги, — ответил я.

— Маленькие?

— О’кей, я уронил большие кусочки бумаги.

Он кивнул, внимательно глядя на меня.

— Следите, куда мы летим! — крикнул я.

Он пожал плечами, повернулся и мы полетели дальше, “хикети–хок”, к Лос—Анджелесу. Под нами был Голливудский Фривей, забитый транспортом, спешившим в оба конца. Я швырнул две пригоршни листков. У меня их было много. Когда мы приблизились к Сити—Холлу, административному центру, управлению полиции, я удвоил порции. Оглянувшись назад, я увидел, что на Фривей образовалась черт знает какая пробка. Движение остановилось. Не из–за моих ли мотыльков? Похоже, что так.

Покружившись над полицейским управлением, мы описали дугу над городом. Я не жалел листовки. Фил Сэмеон скоро будет читать речь в мою защиту. Я отыскал Гамильтон Билдинг на Бродвее, между Третьей и Четвертой улицами, где находился мой офис, и попросил Вейнада лететь пониже. Сентиментальный жест.

Мы повернули назад, к нашей “взлетной полосе”.

К этому времени я уже добрался до дна своего объемистого мешка и собрал последнюю горсть, когда мы снова летели над Голливудом. Впереди виднелись зеленые контуры огромной площадки для гольфа, серые полоски проходов, изумрудные лужайки, темно–зеленые кустарники и бежевые скамейки. Малюсенькие люди внизу занимались суровой борьбой с невидимыми с неба мячами, думая только об очках и общем счете. Скорее из озорства я выделил и для них пару десятков своих листков. Возможно, они долетят до сельского клуба. Ну и в добрый путь.

Под нами — миллионы людей; многие из них не получили мое послание. На некоторых оно произвело впечатление; другие пожали плечами “Ну и что же?”, но вдумались; третьи возненавидели меня еще больше. Глупо надеяться, что все сразу поверят. Потребуется время, чтобы принять правду. Большинство пока считают меня убийцей, выродком, чудовищем. Ненависть, ненависть, ненависть…

Хорошо, что я нахожусь вне пределов досягаемости.

А затем…

Двигатель издал какой–то грозный звук. Я с самого начала ждал катастрофы, — и перепугался. Вместо почти убаюкивающего “хикети–хок–хокет”, он стал выстукивать “хик–хик–хок”, затем завыл “ппшоу–о–оу”, а закончил одним “ппппп”.

Вейнад повернул голову назад и сказал:

— Я этого опасался.

Его самоуверенный залихватский вид куда–то исчез.

Потом раздался треск.

— Что это? — завопил я.

— …Сейчас он упадет. Надо выпрыгивать…

— Выпрыгивать, да? — спросил я, ничего не соображая, потом повторил тоном выше: — Выброситься на парашюте?

— Да.

— Куда?

— Туда, куда же еще?

— Куда?

Он ткнул пальцем.

Позднее, возможно, я бы воспринял его жест трагически, но не в этот момент.

— Вы с ума сошли?

Но он уже выскочил из своего отверстия и полетел вниз.

Я высунулся наружу и завопил:

— Ненормальный! Что за бредовая идея… Но он уже был далеко внизу.

Но нет, я не стану паниковать.

Я давно решил, что если мне суждено умереть, то в постели. Даже в своей собственной. Но никак не на площадке для гольфа.

Нет, мои дорогие!

Я отстегнул ремень безопасности, разогнул ноги и, не колеблясь, выпрыгнул из самолета, дергая на ходу кольцо вытяжного троса парашюта.

Ничего не произошло.

Проклятый Вейнад…

Я дернул посильнее еще раз и еще. И тут “старый шют” раскрылся с каким–то треском. Впрочем, возможно, это треснула моя спина, но все же позвоночник выдержал. Парашют раскрылся; я находился в сотне ярдов от земли.

Раздался невероятный грохот, треск, скрежет и звук разрыва, когда древний аэроплан врезался в землю и взорвался. Вспыхнуло пламя и охватило фюзеляж.

Меня несло в сторону игроков в гольф.

Один из них лежал на траве, вытянувшись, как неживой. Другой бежал как сумасшедший через песчаную дорожку, схватившись обеими руками за голову. Третий затыкал пальцами уши. Четвертого не видно. Полагаю, он был настоящим спринтером.

Земля! Освободившись от строп, я увидел гольфистов. Они таращили на меня глаза. Потом один подпрыгнул на месте, как в комедиях Мака Сеннетта, и побежал ко мне. Двое других пустились следом за ним, размахивая короткими клюшками. Мне говорили, что некоторые гольфисты заключают пари на огромные суммы.

Потом я услышал крики и вопли с другой стороны: справа ко мне бежало с десяток невероятно возбужденных людей, некоторые из них размахивали листовками. Впереди на двух электрокарах для гольфа подпрыгивали наиболее ретивые и шумные предводители этой группы.

Конечно, такие кары проезжали за час не более шестнадцати миль, но и это немало.

В ярдах двухстах за ними на холме возвышалось здание из красного кирпича — местный клуб; возле него задвигалось еще несколько электрокаров.

Откуда мне было знать, как настроены эти парни?

Кто может поручиться, что это не скопление убежденных дейерфистов, которые разорвут меня на мелкие кусочки во имя своих убеждений… или потому, что я испортил им площадку и нарушил игру?

Я тоже подпрыгнул на месте, повернулся и побежал, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этой очумелой толпы. Несомненно, я замахнулся на мировой рекорд в беге по пересеченной местности.

Куда, все–таки, бежать?

Мне представилась строчка в газетном сообщении: “Разъяренные игроки догнали его у шестого прохода и забили клюшками до смерти”.

Эта мысль приделала крылья к моим ногам. Нет, в гольфкарах у них нет ни единого шанса догнать меня. Да нет, они не догнали бы меня ни на лошадях, ни на горных козах, ни на страусах.

И не догнали.

Глава 19

Когда такси подъехало к тротуару в четырех милях от Эллендейл Кантри гольф Клуба, я нырнул на заднее сидение, отвернул лицо и принялся прилаживать бороду.

Да, на мне все еще была борода и шляпа. Во время полета я сунул их в карма/ны брюк. В тот момент я не предполагал, что они мне так быстро понадобятся, но в этом мире ничего наперед не знаешь.

Шофер не обращал на меня ни малейшего внимания. Он прилип к радио, которое распространяло дикие рассказы о Шелле Скотте. Это было ужасно. Я не сделал и половины этих вещей.

Большую часть я уже слышал раньше. Сбежав с территории клуба, я слушал радио, телепередачи и даже вопли людей, заполнявших воздух аналогичными вымыслами. Я нырял в кусты, прятался под каким–то строением, проехал немного на другом такси, прежде чем сесть в это. До сих пор я двигался…

И знал куда…

У меня появилась новая идея.

Возможно, последняя на некоторое время. Я на это надеялся. Я был сыт собственными идеями. Но сообщенные мной новости дошли до всех местных граждан и до многих иностранцев.

“Вторжение с воздуха” началось в 4.40. Первым подвергся “нападению” Голливуд. Затем столпотворение случилось на шоссе Фривей, что–то дикое в Лос—Анджелесе, смятение в Политическом Управлении. Конгрессмены, сенаторы и губернатор сделали заявления, суть которых сводилась к следующему: “Сохраняйте спокойствие”.

Одни называли меня коммунистом, другие — антикоммунистом, но чаще всего маньяком.

Параноиком, человеконенавистником, ожесточенным против всего штата Калифорния. Моя декларация явно указывала, что я представляю собой несомненную опасность, как моральную, так и физическую, для Юлиуса Себастьяна; и через 10 минут после тревоги вокруг всего квартала, где стоит здание Себастьяна, был установлен полицейский кордон.

Защита от нападения будет также обеспечена Гарри Вароу и Мордехаю Питерсу, когда их разыщут. Пока их нигде не могли найти, возможно, Скотт с ними уже покончил. Ничего не говорилось о боссе мафии Джо Райсе. Труп Тони Ангвиша был найден в указанном мной месте. Тесты полицейских экспертов по баллистике уже доказали, что смертоносная пуля соответствовала пулям из моего кольта, зарегистрированного в полиции.

Надо сознаться, что я всего не предвидел, фактически я не заглядывал слишком далеко вперед. В конце–то концов я считал, что делаю доброе дело.

Так или иначе, но еще одна моя идея осталась нереализованной. Она была потрясающей…

Первое. Чему бы ни было посвящено “тайное совещание”, о котором мне сообщил Тони Ангвиш (об этом я ничего не написал в своей декларации), Юлиус Себастьян, Джо Райс и другие должны будут там присутствовать.

Второе. Совещание должно было начаться в 4 часа дня и продолжаться как минимум час, возможно — больше.

Третье. В течение десяти минут после того, как я сбросил свои первые “бумажные бомбы”, то есть уже в 4 часа 40 минут, был установлен полицейский кордон вокруг квартала. А это означало, что с 4–х часов 50 минут никто не мог войти в здание Себастьяна или выйти оттуда, не назвав себя полицейским.

Вывод: надо прорваться туда.

Я попросил таксиста отвезти меня до угла Сансет–бульвара и Джинес–авеню, то есть ровно за квартал до агентства Себастьяна.

Может быть, “кордон” состоит из двух человек, мимо которых удастся проскользнуть? Я не сомневался, что одно это заставит пуститься за мной вдогонку сотню копов.

И тогда не я один выясню, что это за встреча соучастников в кабинете достопочтенного мистера Себастьяна и информация станет достоянием широких кругов общественности.

Идея замечательна. Единственный недостаток: она была неосуществимой.

Часы показали уже четверть восьмого; стемнело, что помогало. Не очень–то, но я был благодарен и за малое.

На этот раз “кордон” на самом деле был “кордоном”. Находясь на расстоянии целого квартала, я разглядел четырех полицейских в форме, а среди них, наверное, было еще несколько в гражданской одежде. Полицейская радиофицированная машина проехала мимо такси, когда мы притормозили у тротуара.

Я вылез из такси, положив на сидение лишний доллар сверх платы, — не слишком много, но достаточно, чтобы он не вспоминал меня с подозрением.

Такси уехало, а я стоял на противоположной стороне улицы в квартале, где несколько недель назад стояло здание Государственного Банка. Теперь этот квартал превратился в сплошные руины… как моя жизнь. Повсюду лежали кучи щебня.

Я перешел улицу и углубился в это царство разрухи.

Кто мог ждать того, что вскоре случилось? Я пробирался вперед, перебегая от одного укрытия к другому, лавируя между кучами обломков и свалкой строительных отходов. Когда я преодолел три четверти территории квартала, подлежащего перестройке по плану обновления города, я увидел косую стальную стрелу, поднимающуюся к небу. Это был установленный самоходный кран Джека Джексона: решетчатая стрела чем–то походила на пожарную лестницу.

Я пробирался вперед и внезапно… — что это? Движение? Да, совершенно верно, кто–то шевелился в кабине самоходного крана. Вниз спускается человек.

Черт возьми, да это же Джексон!

Я подошел сзади к нему и негромко сказал:

— Эй, Джексон!

Он быстро повернулся.

— Проваливай!

— Ш–ш–ш… Что ты так орешь? Тебя слышно в Глегдейде.

— Проваливай!

— Замолчи, Джексон, это же я!

— Вы!

— Джексон, мы же друзья, да?

За последующие 30 секунд я произнес самую красноречивую и торопливую речь в своей жизни, левой рукой придерживая Джексона сзади за шею, а правая, сжатая в кулак, была занесена над его головой. Он немного остыл, в особенности после того, как понял, что моя борода просто для маскировки и совсем не заразная. Я объяснил ему, что меня бессовестно оболгали, что процентов 90 из того, что говорили про меня, было выдумано, и так далее. Он был снова уже почти на моей стороне, но в этот момент я заметил, что к нам направляется полицейский офицер.

— Джексон, — сказал я, — если ты ему скажешь, я погиб. Лучше придумай что–то другое. Например, что ты заснул, ну и тебе приснился какой–то кошмар.

— Мне так и показалось.

Я плюхнулся на землю, а Джексон поплелся навстречу офицеру. Очевидно, моя торопливая беседа его убедила, потому что полицейский не пошел дальше и не сцапал меня.

Джексон вернулся назад и сел на землю подле меня.

— Сказал ему, что мне привиделся жуткий сон, как ты посоветовал, когда я задремал у себя в кабине. Он знает, что я тут давно работаю.

Он вытащил фляжку из–за своего ремня, ловко отвинтил крышку.

— Шелл?

Это он меня угощал.

Вроде бы предложение совершенно логичное. Возможно, это приведет в порядок мои нервы. Я отхлебнул из фляги, потом торопливо объяснил кое–что из того, что творится, и осведомился, как это получилось, что он еще здесь.

— Пошабашил примерно полчаса назад, — объяснил он, — босс торопит, чтобы взяться за следующий квартал. Я тут замешкался из–за переполоха вокруг здания Себастьяна. И решил посмотреть.

— Я здесь тоже из–за Себастьяна. Джо, мне необходимо попасть в его офис, но мимо полицейских не проскользнуть. Однако, Джексон, если ты мне поможешь, возможно, у меня и получится.

— Чтобы я тебе помог?

Он, судя по тону, не умирал от желания помочь, но и не отказывался заранее. Возможно, уже крепко насосался из фляги, но все же здорово проголодался, вот и не радовался неизбежной задержке. Он снова взболтал фляжку; я его не остановил. Лишний глоток сделает его более покладистым.

— Шелл?

Он протягивал фляжку.

Я глотнул чуть больше, чем намеревался: бросило в жар, на лбу выступили капельки пота, уши горели. Но все сомнения моментально испарились.

— Э–е–ух… Полагаю, мне этого достаточно.

Он спросил:

— Чем я могу тебе помочь?

— Ах, да. Вообще–то все очень просто. Я хочу подняться в офис Себастьяна, верно? Верно. Но идти по лестнице я не могу. Не могу взобраться по стене. Не могу долететь по воздуху. Но если ты наклонишь стрелу своего крана так, чтобы она коснулась четвертого этажа здания Себастьяна, я сумею влезть по ней и проникнуть в его офис через окно. Правильно? Так что…

— Неправильно. Видишь, где стоит мой кран?

Я видел. Он был припаркован на этой стороне улицы, здание Себастьяна находилось как раз напротив.

— Да, вижу. Ну и что?

— Эта стрела слишком длинная… для того, что ты надумал. 122 фута. Очень длинная, вот что я тебе скажу. Чтобы получилось, как ты хочешь, платформу надо поставить вон там. Тогда я смог бы опустить стрелу вниз вдоль фасада. И тогда забирайся себе в любое окно. Понятно? Вот что я имею в виду. А с этого места конец стрелы будет очень далеко.

— Ясно.

Джексон подошел к решению проблемы ответственно, минут пять он раздумывал над ней, затем вновь приложился к фляжке и молча протянул ее мне. Я сделал небольшой глоток. После этого Джексон спросил:

— Ты ведь не хочешь, чтобы я включил мотор и стал перебазировать кран на другое место?

— Боже упаси! Сюда немедленно нагрянут копы.

— Сразу же. Значит, не передвигать кран. И надо работать быстро. Так?

— Правильно. Чертовски быстро. Нужно опередить копов.

Между нами установилось полнейшее взаимопонимание. Наши головы работали с умилительной точностью и логикой, присущей закадычным друзьям–приятелям.

Джексон сказал:

— Я знаю, как это сделать, не сдвигая кран с места. Ни на один дюйм.

Он помолчал, восхищенный собственной находчивостью, потом продолжал:

— Мы заведем мотор и повернем кабину крана к улице. Немножечко опустим стрелу. Все это в таком темпе, что сначала никто ничего не заметит. Конечно, потом–то разберутся.

— Да, конечно.

— Потом я немножечко отведу грушу и влеплю между этими окнами в офисе Себастьяна. Они очухаются только после того, как все будет кончено!

— Угу, представляю. Но мне–то от этого какая польза? Разве только… Джексон, на меня произвела огромное впечатление твоя изобретательность. В твоем предложении, несомненно, имеется рациональное зерно. Однако необходимо, чтобы у тебя была твердая рука и верный глаз. Сумеешь ли ты сделать так, чтобы этот чертов шар оказался достаточно близко от окон?

— Спрашиваешь! Я же специалист!

— Точно. Ты можешь сбросить шаром муху со стены — или что–то в этом роде. Ты сумеешь подвести шар вместе со мной так, чтобы я смог соскочить в окно? Которое? Нам лучше заранее это решить.

— Верно. Я буду целиться в простенок, вон тот, видишь? Между двумя окнами. Договорились?

— Конечно.

Я вспомнил, что по ту сторону стены в двухфутовом проеме между окнами кабинета помещается “Жизнь и Смерть” Роберта Делтона.

— Отлично. — сказал я.

— Может случиться, что я самую малость отступлю от середины в ту или иную сторону. Но шар пойдет медленно и ты сумеешь решить, в которое окно прыгать.

— Времени на раздумие у меня будет не слишком много, не так ли?

— Ясно, что немного.

— Нужно будет быстро решать.

— Очень быстро.

Он согласно, кивнул головой.

— А что будет, если я ошибусь и спрыгну очень рано?

— Про тебя я не знаю, но шар откачнется назад.

— Правильно… Слушай, Джексон, а если ты промажешь?

— Сомнительно, — сказал он ворчливо, — весьма сомнительно. Не думай об этом, Шелл, старина. Допустим, такое случается, ты же это заметишь, когда будешь там. Зачем заранее накликать беду?

— Олл–райт, Джексон, — сказал я и замолчал. В голове гудело. Что, черт побери, он наливает в свою флягу?

— Поехали!

Я забрался на шар.

Джексон заработал рычагами и начал меня поднимать.

Чем выше я поднимался, тем яснее становились мысли. Конечно же, вся идея бредовая. Нужно отказаться, пока не поздно.

— Джексон, — сказал я, — мне…

Конечно, он не услышал.

Стрела повернулась. Теперь я висел над улицей, вцепившись в трос. Ноги соскальзывали с круглой верхушки стальной груши. Груша раскачивалась. Это было похуже морской качки.

Стена здания Себастьяна надвигалась.

— Стоп! — заорал я.

Мне казалось, что здание несется ко мне. Все шесть этажей Себастьяна выбрали меня из всего человеческого рода и намереваются стереть в порошок. Точнее, превратить в кровавое месиво.

Но здание отступило. Джексон не рассчитал? Шар не достиг стены. Вот движение замедлилось, мгновенная остановка, шар пошел назад. Я спасен! Нет, дорогие, хватит безумия. Если только эта штука спустится, ничто не загонит меня снова на шар! Я не буду играть в гольф и бильярд, больше никаких шаров!

Ох, какое облегчение!

Шар пролетел мимо кабины; я увидел, что Джексон снова колдует с рычагами. На физиономии — явно маниакальное выражение. Отвернувшись от меня, этот сукин сын вновь повернул красный рычаг.

Помешался.

— Джексон, стоп! — завопил я. — Операция отменяется!

Шар двинулся вперед.

— Нет, Джексон, нет! Я пере…

На этот раз шар не двигался, а мчался. Я, несомненно, врежусь в стену. И как это я сразу не подумал, что Джексон никогда не останавливал свой шар возле стены, он привык крушить, превращать в груды кирпича и щебня. Мускульная память, условный рефлекс. То, что он пьян, ничего не изменит.

Стена приближалась.

Теперь уже недолго…

Вот и наступает конец. Возможно, они поместят тут памятную надпись “на этом месте разбился Шелл Скотт”. Дощечка просуществует неделю — до того дня, пока перестройка не доберется до здания Себастьяна. И тогда я стану всего лишь воспоминанием. Пятном на разбитых кирпичах.

Но такова жизнь.

Бесполезно плакать о пролитой крови.

Ветер свистел мимо моей головы.

И стало необычайно светло.

Первый ход в сторону здания Себастьяна сразу же привлек внимание. Слишком большое внимание. Меня освещали лучами карманных фонариков, фарами машин, сигнальным огнем — точно так же, как в воеиное время зенитчики выискивали в небе вражеские самолеты.

Но выстрелов не было — никто не звал, что все это значит. И, конечно, не узнали меня, поскольку моя шутовская борода развевалась, закрывая физиономию.

Стена — прямо передо мной. На этот раз Джексон все рассчитал совершенно точно. Шар был направлен по центру проема между двух окон. В самый последний момент я смог увидеть через окна собравшихся в офисе людей.

Прыгать — поздно.

Единственное, что я мог сделать, это подтянуться на тросе.

Шар ударил о стену.

Стук, грохот.

Я посчитал себя убитым.

Глава 20

Это — смерть.

Жизнью такое быть не могло.

Я почувствовал, что на меня что–то напирает, стараясь выдавить внутренности, как пасту из тюбика; что–то подалось. Я решил, что это я не выдержал, моя голова, кости, мышцы и так далее. Все тело разваливалось на клочки.

Теперь–то я знаю, что такое адская боль.

Но если я умер, то не должен чувствовать боли?

Значит, я все же жив?

Да, я не умер. На меня сыпались обломки кирпичей, что–то обрушилось на голову, потом я неожиданно уже летел по воздуху, заполненному пылью, щебенкой и кусками покореженного металла. Стальной шар прошил стену дома как раз в том месте, где была вмонтирована “Жизнь и Смерть” Делтона.

Я увидел лица, письменный стол в каком–то тумане, все было неясное, расплывающееся.

Падая, я налетел на двух парней, которые только что повернули ко мне испуганные лица, и мы втроем повалились на пол.

Шоковое состояние. Все — как в замедленном темпе. Я не потерял сознание, но у меня была разбита голова, сначала я даже плохо видел.

Все же мне удалось подняться с пола; на это потребовалось много времени, однако я сумел встать. Все болело, перед глазами плыли красные круги; но свой кольт я сжимал в руке.

Конечно, я действовал слишком медленно. Что касается остальных, то они остолбенели от изумления. И ни у кого в руках я не видел оружия, хотя у одного–то человека оно наверное имелось.

Отступая назад на непослушных ногах, я прежде всего заметил рожу Билла Бончака. Щеточка черных усиков, блестящая лысая голова и все тот же черный костюм. Несомненно тот, в котором он был одет накануне. Когда я видел его.

Когда он увидел Сильвию.

В помещения было еще несколько человек. Джо Райс, толстый, с брюшком, масляными глазами, его лошадиная физиономия с выдающейся вперед челюстью выглядела бледной маской смерти. Милас Каппер, темная лошадка, о подпольной деятельности которого никто ничего не знал, но которого уважал даже Джо Райс. Он сидел рядом с Себастьяном, а по другую сторону Себастьяна уютно устроился в кресле розовощекий недомерок Мордехай Питерс, его бесцветные широко расставленные глаза уставились на меня из–за больших стекол его роговых очков. Слева от меня в углу стоял Гарри Вароу, его физиономия была такой же белой, как знаменитая прядь в волосах.

Кроме них, в офисе было еще три–четыре человека дельцов разного калибра, один из них был боссом крупного синдиката, а рядом с Вароу — ну как вы думаете, кто именно?

Хорейша М. Хамбл.

Это меня не поразило.

Возможно, я просто утратил способность чему–либо удивляться. Или же все дело было в том, что он был здесь на месте, среди своих. По логике вещей он должен был находиться здесь. С кем же ему еще быть в этот момент, как не с Себастьяном, Каппером, Вароу, Питерсом и Райсом?

И Билли Бончаком, разумеется!

Из всех собравшихся здесь людей один только Бончак попытался выхватить оружие. Очень может быть, что у остальных его даже не было. Большинство других убивали словами, семантическим оружием, наточенным до необходимой остроты.

Конечно, могут найтись такие, которые станут уверять, что в том, что накануне дня своих выборов Хорейша М. Хамбл находился в такой сомнительной компании, нет ничего особенного.

А по–моему найти его здесь равноценно обнаружению рецидивиста в машине, на которой собирались скрыться воры, грабящие банк. Вина по связям. Соучастие. Конечно, формально он не совершил никакого преступления. Возможно, воры находились еще внутри банка, ограбление еще не было осуществлено, однако…

То, что я застал Хамбла да и всех остальных здесь, делало мои мытарства ненапрасными. Все приобрело смысл.

Я произнес как мог ясно и отчетливо, чтобы не сомневаться, что все услышат:

— Как честный гражданин я задерживаю Вильяма Бончака за тяжкое преступление, убийство Сильвии Вайт.

Я успел это сказать. Мне было слышно, как поднимается лифт, по лестнице грохочут ноги бегущих, а кто–то уже колотится в запертую дверь. Разумеется, в офисе полиции не было, Себастьян никогда бы этого не разрешил. Нельзя было удивляться и тому, что эти люди не пытались пробраться через полицейский кордон.

Бончак, находившийся слева от меня, держал руку под полой пиджака. Не на пистолете, но поблизости. Именно так обстояло дело, когда я впервые увидел его. С тех пор он не шевельнулся. Ну что же, я предоставлю ему возможность что–то предпринять. Каждый человек имеет на это право.

Я повернулся спиной к Бончаку. Не выдержит. Видеть спину противника — непреодолимое искушение для такого сукиного сына, как Бончак. Я показывал ему свою спину ровно столько, сколько мог, сколько осмеливался.

Кроме меня, никто еще не произнес ни единого слова. Чем–то ударили в дверь, и она затрещала. Следующий удар решит задачу. Мне слышен был вой сирен. Многочисленных сирен.

Я дал ему не более секунды. У него пистолет, дослать пулю в патронник дело плевое. Я услышал “клик–клик”, повернулся и успел всадить ему в брюхо четыре пули до того, как он пустил в ход свое оружие. У меня в запасе осталась всего одна пуля. Какая разница? Она мне не понадобится. Я больше стрелять не стану.

Дверь высадили, и прежде чем Билли Бонс свалился на пол, копы окружили меня.

Действовали они довольно резко, но не более, чем следовало. Кольт у меня отобрали, руки скрутили за спиной, надели наручники. Я увидел знакомое лицо: лейтенант Ролинс.

Я слизал кровь со своих губ:

— Ролинс!

Он с неподдельным изумлением таращил глаза на Хамбла и на всех остальных и не сразу повернул голову ко мне.

— Ролинс, — сказал я, — спросите его про Сильвию Вайт, пока он еще жив.

Он повернулся к Бончаку, но я уже не видел, что было дальше. Двое дюжих офицеров экспортировали меня к выходу. Но, выходя, я прошел почти рядом с Хорейшей М. Хамблом.

Его красивое лицо перекосилось, покрылось потом, на щеках появились пятна.

— Ублюдок! — прошипел он злобно. — Самый настоящий ублюдок. Из–за вас я могу проиграть на выборах.

— Впредь будете осторожны, — заявил я довольно громко. — Давно известно, что друзей надо выбирать осторожно. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Или вы об этом забыли?

Ночь в тюрьме была невероятно долгой.

И долгий был день.

День выборов.

Днем капитан Сэмеон, разумеется, чисто выбритый и жующий свою неизменную черную сигару, принес мне “Геральд—Стандарт”. Через всю первую страницу тянулось одно слово: “ВЫБОРЫ”.

Но ниже была полностью напечатана речь Дэвида Эмерсона. Фотокопия, чуть меньшего размера, но все же читаемая, моего обращения “Читайте все о политике”. И достаточно крупный снимок, сделанный в офисе Себастьяна сразу же после того, как меня увели. Все знакомые лица, важные персоны, известные всей стране. Хорейша М. Хамбл, Себастьян, Вароу, Питерс, Каппер и даже нога Билла Бончака.

Снаружи разразилось черт знает что, как я предполагал, но до меня доходили лишь сообщения из вторых рук. Однако, было ясно, что скандал был не просто местным или национальным, он перерос в международный. Сенсационные репортажи, от вполне спокойных до истерических, от достоверных до клеветнических, были напечатаны во всех газетах Америки, Европы, Азии и Австралии.

Первый луч надежды для меня мелькнут во второй половине дня во вторник, когда ко мне в камеру пришли Сэмеон и Ролинс. Сэмеон сообщил, что теперь полиция располагает бесспорными доказательствами того, Что пластинку “Аннабел Ли” записал действительно Чарли Вайт и, разумеется, все последующие пластинки и альбомы Джонни Троя. Они раскопали несколько человек, которые помогали при записи на пластинку, являлись свидетелями того, как Вайт и Бойл, одни в комнате с микрофоном, подготавливали все ленты. Полиция обнаружила и того единственного человека, который по необходимости присутствовал при всех сеансах и был посвящен в обман.

— Эта информация была сообщена прессе, — сказал Сэм, — должно помочь.

— Да, должна быть дополнительная информация. Надеюсь, что скоро.

— Люди страшно возбуждены. Произошли беспорядки, когда хоронили Фрэнсиса Бойля.

Он рассказал мне о донесениях, которые только что стали поступать, о том, что произошло что–то вроде открытого бунта, мятежа.

Как будто возмущенные обманом почитатели “Джонни Троя” выбросили тело Фрэнсиса Бойля из гроба.

Потом заговорил Ролинс.

— Пока я завяз с Бончаком, Шелл.

У него был усталый вид.

— Крепкий орешек. Он не расколется… разве что перед самой смертью. Но мы возьмемся за его окружение, уже нашли кое–кого из “красоток”, с которыми он обтяпывал свои дела.

Он подмигнул.

— Мы все знали, что ты не виноват, Шелл, но мы должны все сделать так, чтобы, как говорится, ни к чему нельзя было придраться.

— Я все понимаю. Я и сам не был уверен, что это не я, после того, как наслушался Вароу и некоторых других голубчиков.

Офицеры рассмеялись.

Итак, положение улучшилось.

Но мне требовалась большая помощь. История разрасталась, как снежный ком, и пока не начала таять. А сейчас граждане приступили к голосованию. Конечно, фотография, помещенная в газетах, где запечатлено “тайное совещание” в офисе Себастьяна, стала известна по всей стране, по всему миру. Несомненно, она произвела впечатление.

Достаточно ли сильное?

Обо мне, естественно, писали всякие небылицы. Одна газета утверждала, что я стою во главе какого–то дьявольского заговора. Дйерфы утверждали то же самое, но я от них ничего иного и не ожидал.

Но правду узнавало все больше людей. Себастьян был настолько дискредитирован, что я бы на его месте провалился от стыда сквозь землю. Вместе с ним погорели многие его клиенты, лопнули, как воздушные шары, проткнутые иголкой. Пришло время переоценки ценностей, гении были так же быстро развенчаны, как и взлетели на себастьяновский Олимп.

Насколько пали в цене акции Хамбла, я еще не знал. Да и никто бы этого не мог сказать наверняка, все выяснится уже после того, как станут известны результаты голосования.

Если только Хорейшу М. Хамбла выберут президентом Соединенных Штатов, моя песенка спета.

Я громко застонал.

Что, если он уже избран?

От одного лишь предположения у меня начался не то бред, не то сон наяву, ночной кошмар в состоянии бодрствования. В какой–то розовой дымке я видел, что произойдет, как если бы это уже случилось.

Юлиус Себастьян, Мидас Каппер и пустоголовый поэт в узких штанах прямиком оказались в государственном департаменте.

Рональд Дангер был нашим представителем в Объединенных Нациях.

Мордехая Питерса назначили новым шефом департамента здравоохранения, образования и благосостояния. Гарри Вароу возглавлял Информационное Агентство Соединенных Штатов и “Голос Америки”.

Джо Райс заменил бывшего начальника ФБР.

Полицейские силы были разоружены, их оружие передали мафии, которая якобы будет ограждать нас от мафии.

Верховный Суд признал Шелла Скотта опасным для страны: параноик–экстремист с ультраправыми взглядами, настроенный против администрации. Поэтому, его и друзей вымазали в смоле, изваляли в перьях и без промедления отправили на тот свет.

Розовая дымка пропала, но я продолжал громко стонать. Единственное, что я мог сделать, это сидеть в своей камере, думать, потеть и дрожать от страха.

Поэтому я сидел.

Думал.

Потел.

И дрожал.

Был уже поздний вечер, когда Сэмеон и Ролинс пришли снова.

Сэм улыбался. Он положил свою мясистую лапу мне на плечо и сказал:

— Ну, Себастьян раскололся. Раскололся, как только услышал… Короче говоря, важно то, что он сознался, что убил Чарли Вайта.

— Не может быть!

— Сознался. Вайт намеревался рассказать секрет, он был сыт по горло тем, что все лавры доставались Бойлу, того боготворили, окружили вниманием, им восхищались, гордились, хотя в действительности голос–то был Чарли. Ты же понимаешь.

— Все понимаю.

— Покончив с Вайтом, Себастьян поручил Райсу заняться всем остальным, что потребуется по ходу дела.

— Например, мною?

— Совершенно верно… Вайт не знал, что этот чокнутый доктор и Себастьян были из одной своры, между ними не могло быть тайн. Вайт был сам не свой, зависть и запоздалое возмущение не давали ему покоя. Сначала он решил, что заболел каким–то психическим расстройством, ну и отправился к Питерсу вполне серьезно за квалифицированной помощью, но его затошнило от пустой болтовни…

— Вполне понятно. Я имел “Счастье” познакомиться с бредовыми идеями этого Великою Дйерфа.

— Самое же важное, что он решительно все выложил Питерсу. “Это его голос, он должен получить то, что ему причитается по праву”, ну так далее. Питерс, естественно передал это Себастьяну, ну, а тот навестил Чарли.

Чарли послал его ко всем чертям. Считал, что Себастьян не позволит себе убить его, потому что он был голосом Джонни Троя. Пригрозил, что выступит с разоблачением по радио и телевидению. Расчеты не оправдалась. Себастьян сбросил его с балкона.

— У меня было предчувствие, что дело обстояло именно так. У Себастьяна в руках были птицы покрупнее Джонни Троя и куда более грандиозные планы. Но у меня не было никаких доказательств.

Ну что ж, теперь доказательства получены. К сожалению, мы ничего не ложем сделать с Питерсом. Он не совершил никакого преступления..

— Так уж и не совершил?

— Нам не за что привлечь его к ответственности. Конечно, то, что он сообщил Себастьяну о намерениях Джонни было разглашением профессиональной тайны, нарушением врачебной этики, но за это в тюрьму не посадишь.

— Ничего, если у меня все утрясется, я не позабуду о докторе.

— Еще один момент. Мы нашли чек, о котором ты упоминал, в кармане брюк Бончака. На чеке Райс написал ему, чтобы он установил в твоей комнате подслушивающее устройство.

— И сразу понял, что на нем надет все тот же черный костюм.

— Записка была без подписи, но на чеке напечатано имя и адрес Райса.

Сэмеон вытащил кухонную спичку и зажег свою сигару… Как можно мириться с таким зловонием?

Я возмутился:

— Слушай, имей совесть. Ладно, у себя в кабинете ты можешь открыть окно, а я уйти. Но ты же прекрасно знаешь, что отсюда я не выйду

Он лукаво сощурился:

— Забыл сказать: тебя отпустили.

— Отпустили?

— Конечно, у нас к тебе еще много вопросов, так что приходи завтра. Разрушен кусок стены в здании Себастьяна, но поскольку на следующей неделе его все равно будут сносить, его обвинение отпадает. И ты погубил творение Роберта Делтона “Жизнь и Смерть”.

Я громко свистнул:

— Иск на 45 тысяч долларов? Замечательно.


Частный детектив. Выпуск 5

— Никто таких денег Делтону не платил. Просто Себастьян раззвонил всюду об этом, чтобы создать Делтону имя.

— Почему–то это меня не удивляет. Друзья мои, жить мне долго!

Сэм посмотрел на Ролинса, а Ролинс на Сэма, и они одновременно кивнули головами.

Потом Сэмеон оказал:

— Себастьян прятал за этим уродством стенной сейф. Ты пробил при своем “вторжении” тайник. В нем материалы на Хамбла, Райса, Каппера, Питерса и так далее. Себастьян их всех держал в руках. Кое–что зашифровано, но мы уже работаем над этим. А тебе не стоит ругать Делтона, его “шедевр” спас тебе жизнь. Когда для него сделали амбразуру в стене, естественно убрали часть кирпичной кладки и металлический каркас.

— Теперь я понимаю, почему Делтон назвал свое творение “Жизнью и Смертью”, — рассмеялся я.

— Кстати, какой бес в тебя вселился?.. Ладно, ладно, не буду. Меня это не касается.

Я сказал со вздохам:

— Должны быть и другие претензии. По всей вероятности, мне придется уплатить за поломки на площадке для гольфа. Игроки по моей милости спутали свое пари… Да и этот старый разбойник угробил свой аэроплан.

— Приходи в управление завтра утром. Я же сказал: тебя отпустили.

— У человека, отдавшего такое распоряжение, должны быть большие полномочия.

— На то он и президент…

— Прези… Ты имеешь в виду ста…

— Я имею в виду вновь избранного президента.

У меня голос невольно дрогнул, когда я спросил:

— Хэ… Хамбла?

Сэмеон подмигнул.

— Эмерсона.

После этого, конечно, я почувствовал облегчение.

Я снова на свободе. Как здорово! Даже смог показался мне удивительно ароматным.

Меня увезли — для безопасности — в полицейской машине.

Мы поехали прямиком в штаб партии Эмерсона. Там царила радость и стихийный праздник.

Минут пять я поговорил с новым президентом. Мы обменялись рукопожатием, он поблагодарил меня за помощь, на что я ответил, что я выполнял задание клиентки. Он сказал, что это прекрасно. Упомянул, что когда устроится “на новом месте”, возможно, пожелает снова потолковать со мной. В Вашингтоне. Я сказал: “В любое время, когда потребуется, я буду там”. Похоже, он остался доволен моей работой, хотя, возможно, это и не совсем ортодоксально. Но, черт возьми, любой парень, у которого в жилах течет горячая кровь, а не водица, сделал бы то же самое.

Меня особенно радовало, что Дэвид Эмерсон доволен, ибо ввиду сложившихся обстоятельств я сам не смог отдать за него свой голос.

Потом все кончилось, но всяких воплей, обвинений, сплетен было, да и не могло не быть, очень много. Я же был свободен, по–настоящему свободен.

Конечно, будут ночи, когда будут оживать фрагменты ночного кошмара. Будут дни, когда я буду слышать звенящий, как китайские колокольчики, девичий голосок. Я буду с печалью вспоминать Джонни Троя. Его и Чарли Вайта. Если бы не Себастьян, все могло бы повернуться иначе.

И это не кончилось в другом отношении. Дйерфизм не исчез. Он только слегка пошатнулся. Потребуется очень много усилий, чтобы разобрались, какое это надувательство. Безумие, “психоз толпы”, кажется, будет вечным порождением человеческого мозга.

Если верить газетным сообщениям, радио и телевизионным передачам, реакция еще в самом разгаре.

Множество людей, черт возьми, перешли на мою сторону. Но некоторые, весьма влиятельные люди меня люто ненавидели, и ничто не мешало им трезвонить об этом на все лады. Они били меня всеми доступными средствами. Обсуждали мои действия, которые, возможно, на самом деле немножко походили на то, что мне удалось “умыкнуть” множество избирателей у их героя, Хамбла.

Они называли это “подрывной деятельностью”, “обманом заблуждающихся людей”, “нечистоплотной игрой” и так далее.

Ну, что вы на это скажете?

Я только посмеивался.

Эти знаменитые дйерфы обладали редкостным даром валить все с больной головы на здоровую, причем так аккуратно и незаметно, что даже если ты ожидал этого, то ничего не замечал до самого последнего момента.

К черту логику. Важно умение оказать эмоциональное воздействие, это знает каждый гипнотизер.

Поэтому я не ожидал для себя спокойного плавания. Но я никогда не быи любителем спокойного плавания, лишь бы судно не пошло ко дну.

Жизнь продолжается даже среди сражения и бурь. Сегодняшний вечер мой, и надо думать, как его провести.

Поесть. Этим я займусь. Буду есть, есть, есть и есть”

Но что за удовольствие есть в одиночестве, когда мир наполнен очаровательными голодными женщинами?

Оказавшись в своей квартире, я накормил рыбок, поздоровался с Амелией, сбрил с физиономии почти трехдневную щетину, переоделся в самую шикарную свою тройку и перебрал в уме свои возможности.

Имелась некая Лидия… Кармен… Наташа… Лулу… И Полли Планк. Да, Полли Планк, ух! Затем Эвелин, Кирай, Мойра. А еще…

Человек никогда не может знать заранее, что у него полечится, пока не попробует.

Я схватит телефон, набрал номер. Раздался спокойный, страстный голос:

— Хэлло-у?

— Привет, — оказал я, — это Шелл…

Джеймс Чейз

Я сам похороню своих мертвых


Частный детектив. Выпуск 5

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

I

Гарри Винс вышел из кабинета Энглиша и быстро закрыл за собой дверь. Прижимая к себе бутылку шампанского и два бокала, он направился к Лоис Маршалл.

— Такой гвалт может стоять, наверное, только в зоопарке, — проворчал он, кивнув в сторону кабинета. — Торчать там выше моих сил.

Лоис — красивая молодая брюнетка с выразительными глазами и чудесными густыми ресницами — улыбнулась:

— Знаете, Гарри, я не очень–то люблю шампанское.

— По ведь не каждый день наши выигрывают чемпионат в полутяжелом весе! — возразил Винс, привычным движением снимая проволоку. Пробка вылетела с громким хлопком. — Выпьем за Джоя Рутлина — нового чемпиона. Чтобы всегда разделывал противников, как сегодня.

— Выпьем за мистера Энглиша, — сказала Лоис, подняв свой бокал.

Она работала на Энглиша уже пять лет, с тех самых времен, когда он открыл в Чикаго маленькую контору и целыми днями обивал пороги учреждений в поисках денег для ведения дела. Тогда Лоис частенько оставалась без жалованья, а Энглиш — без обеда. Но именно в первый год работы между ними сложились такие отношения, о которых сейчас она могла только ностальгически вспоминать.

В конце концов старания Энглиша увенчались успехом. Сначала он снял два театра, через год купил с дюжину ночных клубов. Потом ударился в политику. Это благодаря его капиталам Генри Бомонт стал сенатором и, опять–таки благодаря его стараниям, сохранял свой пост.

А Лоис стала просто служащей, одной из многих.

— Согласен, — улыбнулся Винс. — За мистера Энглиша! Нужно признать, он потрясающе умеет вести дело. Чемпионат по боксу на этой неделе, спектакль в мюзик–холле на прошлой. А что на будущей?

Лоис засмеялась.

— Что–нибудь да найдет!

Он выпил. Лоис взглянула на Винса:

— Вы тоже неплохо преуспели.

Он кивнул в знак согласия и с наигранным смирением произнес:

— Только благодаря мистеру Энглишу. Я не строю иллюзий. Без него я бы остался жалким счетоводом без перспектив. Иногда мне просто не верится, что я — его доверенное лицо.

— Он разбирается в людях. И если уж выбрал вас, Гарри, то не только ради ваших прекрасных глаз.

Раздался телефонный звонок. Лоис сняла трубку:

— Офис Энглиша. Добрый вечер.

Винс увидел, как брови ее хмурятся.

— Хорошо, инспектор. — Лоис опустила трубку на стол. — С мистером Энглишем хочет поговорить инспектор Морили из криминальной бригады.

— Проклятые флики[2]! — проворчал Винс. — Уверен, что будет попрошайничать. Два кресла поближе к рингу или пара билетов на следующий спектакль. Может быть, не стоит беспокоить патрона?

— Это срочно, Гарри.

Винс быстро прошел через приемную и открыл дверь. В комнату ворвался шум голосов.

— И приготовьте машину, мисс Маршалл, — проворчал Морили на другом конце провода. — Сейчас он очень заторопится.

Лоис сняла другую трубку и попросила, чтобы машину немедленно вывели из гаража и поставили перед входом. В этот момент из кабинета вышли Винс и мистер Энглиш — очень высокий, крепкий мужчина лет сорока. Ею нельзя было назвать красавцем, но он принадлежал к тому типу людей, которые всегда привлекают внимание.


Лоис негромко попросила Винса:

— Отыщите Чика, Гарри. Я думаю, что он понадобится.

Винс кивнул и вышел. Лоис с беспокойством смотрела на своего патрона, который, склонившись над телефоном, хмурился и нервно постукивал пальцами по столу.

— Я приеду немедленно. Ничего не трогайте… пока. Буду не позднее, чем через четверть часа.

Энглиш повесил трубку. В приемную в сопровождении Чика Эгана вернулся Винс.

— Приготовьте машину, Чик.

— Уже у подъезда, патрон. Я буду ждать вас внизу.

— Ч го–то серьезное, мистер Энглиш? — спросила Лоис.

— Вы знали моею брата Роя?

Она сделала отрицательный жест.

— Ну что ж, вы не много потеряли. — Энглиш взял из шкафа шляпу и плащ — Он только что пустил себе нулю в лоб…

II

Около высокого строения, погруженного в темноту, стояли патрульные машины. В двух окнах на седьмом этаже горел свет. Чик остановил машину позади полицейских автомобилей и выключил мотор.

Входная дверь охранялась двумя фликами.

— Инспектор ожидает вас. мистер Энглиш, — сказал один. — Здесь есть лифт. Седьмой этаж.

Инспектор Морили встретил Энглиша на пороге.

— Очень огорчен, что вынужден оторвать вас от приема. — Инспектор говорил ровным и безразличным голосом, напоминая представителя похоронной конторы, обращавшегося к богатому клиенту. — Очень печальная история.

— Кто его обнаружил?

— Ночной сторож.

Энглиш вошел в маленькую, бедно обставленную приемную. На двери, за грязным зеленым стеклом, висела табличка:

ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО “МОЛНИЯ”

Управляющий Рой Энглиш

Всю обстановку составляли письменный стол с зачехленной пишущей машинкой, небольшая этажерка и старый ковер.

— Он находится в другой комнате, — сказал Морили, указывая на дверь, возле которой стояли два флика в гражданском.

Энглиш кивнул и вошел в кабине i. Инспектор остановился на пороге.

Два стеллажа занимали стену напротив окна. Пол покрывал изношенный и пыльный ковер. Большой рабочий стол загромождал почти всю комнату. Сбоку от него стояло потрепанное кресло, предназначавшееся, видимо, для клиентов.

Смерть застала Роя Энглиша сидящим за столом. Он повалился вперед, голова лежала на бюваре, одна рука свисала вниз, касаясь ковра. Лицо было залито кровью, капавшей со стола прямо в корзину для ненужных бумаг. В нескольких сантиметрах от пальцев трупа лежал специальный полицейский револьвер 38 калибра.

— Как давно он мертв? — спросил Энглиш.

— Приблизительно два часа. Звука выстрела никто не слышал. Но в конце коридора — газетное агентство, так что шум телетайпов вполне мог заглушить хлопок.

— Самоубийство?

— Очень похоже. Это его револьвер, на оружии отпечатки его пальцев. Но…

Морили вошел и плотно закрыл за собой дверь.

— Я очень огорчен, мистер Энглиш, что приходится говорить вам об этом, но…

— Договаривайте, инспектор.

— Видите ли, мистер Энглиш, два или три клиента, на которых ваш брат работал в прошлом году, ходили жаловаться на него в центральную полицию. Он… пытался вытягивать у них деньги.

— Другими словами — шантажировал?

— Да. И его собирались лишить лицензии на этой неделе.

— Но зачем он…

— Скорее всего, ваш брат крепко сел на мель. Мы просмотрели еще не все его бумаги, но даже судя по некоторым…

— И вы предполагаете, — перебил инспектора Энглиш, — что из–за того, что Рой кого–то шантажировал, его могли убить?

— Все может быть… Хотя все очень похоже на самоубийство.

В комнате повисло молчание.

— Скажите, мистер Энглиш, ваш брат не просил у вас денег? — спросил, наконец, Морили.

— Просил. Правда, это было давно, месяцев шесть тому назад.

— И вы…

— И я ему отказал.

— Понятно…

Энглишу не понравился тон, которым Морили произнес последнюю фразу.

— Вы уже известили его жену? — попытался сменить он тему разговора.

— Пока известил только вас. Но сейчас я пошлю к ней детектива.

— Лучше будет, если я сам сообщу ей о случившемся. — Энглиш немного поколебался. — Честно говоря, в последнее время мы не очень–то ладили с Роем. Я не знаю даже его адреса.

Морили с безразличным выражением лица взял со стола бумажник и протянул Энглишу визитную карточку Роя.

— Вы знаете, где это?

Энглиш пробежал карточку глазами.

— Чик найдет… Послушайте, инспектор, мне очень бы не хотелось, чтобы некоторые факты из этого дела узнала пресса

— Не совсем понимаю вас, мистер Энглиш.

— Журналистам совершенно не обязательно знать, что Рои тянул деньги у своих клиентов. И потом, вы же сами говорили, что все это очень похоже на самоубийство. Пускай так оно и будет — самоубийство на почве нервного срыва.

Энглиш замолчал, вопросительно глядя на Морили. Тот усмехнулся:

— Я слышал, что ваш протеже выиграл целое состояние. Примите мои поздравления.

— Благодарю… Кстати, чуть не забыл, я сказал Винсу, чтобы он держал пари за вас. Сто долларов, которые принесли вам триста. Зайдите завтра, Гарри отдаст вам выигрыш.

— Это очень мило с вашей стороны. Я как раз собирался сделать ставку, но…

— Но у вас не хватило времени? Что ж, я люблю оказывать услуги своим друзьям. Рад, что вам удалось выиграть.

— Спасибо… Да, странный человек был ваш брат. И зачем только ему понадобилось пускать себе пулю в лоб? А если он был на мели, то почему не обратился за помощью к вам? Вы помогли бы ему, так ведь?

— Да. Конечно… Инспектор, мне необходимо знать, почему прогорело дело Роя. Если вы не против, я хотел бы, чтобы Лоис осмотрела его бумаги.

— Хорошо.

— Могу ли я позвонить?

— Пожалуйста.

Энглиш набрал номер своей конторы.

— Лоис? Я хотел бы, чтобы вы отправились в контору моего брата. Посмотрите досье, попытайтесь определить атмосферу, окружающую контору. Дело казалось вполне солидным, когда я покупал его для Роя. Мне нужно знать, почему оно прогорело.

— Хорошо, я займусь этим.

— Возьмите с собой Гарри. Я не хочу, чтобы вы отправлялись туда одна.

— Не беспокойтесь, мистер Энглиш.

— Всего хорошего, Лоис.

III

Чик остановил “кадиллак” перед маленьким белым домом. На первом этаже одно окно было освещено. Энглиш с удивлением разглядывал жилище Роя — для человека, до такой степени стесненного в средствах, оно было явно не по карману.

Он нажал кнопку звонка и через некоторое время услышал приближающиеся шаги.

— Кто там? — послышалось из–за двери.

— Ник Энглиш.

— Кто–кто? — переспросил удивленный женский голос.

— Брат Роя, — повысив голос, повторил он. — Откройте, Корина.

Дверь распахнулась.

— Понимаете… — замялась Корина. — Дело в том, что Рой еще не возвращался.

— Разрешите, я все–таки войду, — попросил Энглиш, стараясь, чтобы его голос звучал как можно любезнее. Я пришел с очень грустной для вас новостью.

— Я не очень–то люблю неприятные известия. Наверное, вам лучше будет подождать Роя.

— Вы здесь простудитесь. — Энглиш сделал шаг вперед, тем самым заставляя Корину отступить. Еще шаг — и он закрыл за собой дверь. — К тому же эта новость касается прежде всего вас.

— Что ж, проходите. — Она прошла в большую длинную комнату и вопросительно посмотрела на гостя.

— Прошу вас, сядьте, — начал тот. — Я был бы рад избавить вас от этой новости, но рано или поздно вы все равно узнаете…

— Рой?.. У него неприятности?

Энглиш покачал головой.

— Это хуже.

Ноги отказались служить Корине, и с побледневшим лицом она опустилась на диван. Войдя в дом, Энглиш хотел сразу сказать, что Рой застрелился, во, видя перед собой эти испуганные глаза ребенка, эти дрожащие губы и сжатые кулачки, он думал теперь о том, как бы смягчить этот удар.

— Он ранен?

— Я очень огорчен, Корина…

— Он мертв?

— К сожалению, это так.

— Но… Этого не может быть. Вы просто хотите меня разыграть. Нет! — пронзительно закричала она. — Он не мог умереть!

— Он убил себя, — тихо сказал Энглиш.

Она посмотрела на него и наконец поверила: лицо исказилось, она безуспешно пыталась сдержать рыдания.

Энглиш подошел к маленькому бару, расположенному в углу комнаты, плеснул в бокал коньяка и, прежде чем она успела отстранить его руку, заставил сделать глоток.

— Теперь я одна… Совершенно одна, — тихо причитала Корина. — О, Рой! Рой! Как ты мог так поступить!

Можно была подумать, что жалуется ребенок. Энглиш не ожидал, что известие о смерти мужа так потрясет ее. Он осторожно положил руку ей на плечо, но Корина оттолкнула его с такой силой, что он невольно сделал шаг назад.

— Убирайтесь отсюда! — Она вскочила на ноги. — Я не могу вас видеть! Если бы вы обращались с ним как с братом, он никогда не сделал бы этого!

Энглиш был ошеломлен ненавистью, горевшей во взгляде Корины.

— Ваши деньги! — кричала она. — Только они вам нужны! А на Роя вам наплевать! Даже когда он пришел просить вас о помощи, вы вышвырнули его вон! Это вы, вы у били его!

— Вы неправы, — мягко возразил Энглиш. — Если бы я только знал, что Рой находится в таком отчаянном изложении, я непременно помог бы ему!

— Не лгите! — Корина задыхалась от слез. — Вот уже шесть месяцев, как вы не сказали ему ни слова! Вы не дали ему ни гроша, когда он просил вас! Вы это называете помощью?!

Голос Энглиша зазвучал суше.

— Я не переставал помогать Рою с тех пор. как он закончил учебу. Я дал ему денег, чтобы он начал свое дело. По–моему, вы несправедливы!

— Я не желаю больше вас слушать! — Корина подошла и широко распахнула дверь. — Уходите! И не вздумайте возвращаться!

Энглиш пожал плечами и направился к выходу.

— Я не хотел ссориться… — обернувшись, начал он, но Корина оборвала его на полуслове:

— Убирайтесь немедленно! Вы даже не убийца! Вы хуже! Как вы вообще могли прийти сюда, в этот дом?

Энглиш вышел и направился к машине. За спиной были слышны рыдания Корины.

IV

Из ближайшего телефона–автомата Энглиш позвонил Сэму Крайлу — своему адвокату.

— Сэм? Это Ник. Есть работа.

— Надеюсь, не сегодня ночью? — забеспокоился Крайл. — Я уже лег спать.

— Ты занимался делами Роя, не так ли? — перебил его Энглиш.

— В принципе — да, — безо всякого энтузиазма отозвался Крайл. — Но уже несколько месяцев он ко мне не обращался. Что с ним опять случилось?

— Два часа назад он покончил с собой.

— О, Господи!

— Похоже, он был совсем на мели, — продолжал Энглиш, — и стал шантажировать своих прежних клиентов. Его должны были на этой недели лишить лицензии.

— Хорошенькое дело, — проворчал Крайл.

— Я был у Корины. В истерике она обвинила меня в смерти Роя. Видишь ли, полгода назад я отказался дать ему денег. Она вбила себе в голову, что это якобы толкнуло его к самоубийству.

— А она знала, что Рой занимался шантажом?

— Похоже, нет. И я не стал говорить ей этого сегодня — она и так в ужасном состоянии. А впрочем, это ей вообще не обязательно знать.

— И что же должен сделать я?

— Понимаешь, Сэм, я действительно не знал, что дела Роя так плохи. Ты должен убедить Корину в том, что я дал бы ему денег…

— Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я сделал это сейчас, — перебил его Крайл.

— Именно сейчас! Если Корина выступит перед журналистами…

— Скажи мне, Ник, почему я на тебя работаю?

— Потому что я плачу тебе больше, чем другие, — жестко сказал Энглиш. — Официальная версия такова- самоубийство на почве нервного срыва. Завтра утром приезжай ко мне в контору.

— Хорошо, Ник, — тяжело вздохнул Крайл. — Ради тебя я готов провести бессонную ночь. До завтра.

V

Чик Эган остановил “кадиллак” перед импозантным зданием, выходящим к реке.

— Надо выяснить, где живет секретарша моего брата, — сказал Энглиш, выходя из машины. — Завтра утром отправься к его конторе и расспроси привратника, он может знать адрес этой девицы. Приезжай сюда к половине десятого. Мы навестим ее перед тем, как ехать в офис.

— Хорошо, патрон. Сделать еще что–нибудь?

— Все. Иди ложись спать. Завтра увидимся.

Энглиш вошел в здание, кивнул привратнику и направился к лифту, чтобы подняться в квартиру, которую снял для Юлии. Подойдя к двери, он отпер ее своим ключом и вошел в небольшой холл. Пока он снимал плащ и шляпу, отворилась дверь в комнату и на пороге появилась хозяйка.

Юлия Клер, рослая, узкобедрая, с длинными стройными ногами и высокой грудью, как будто сошла с обложки американского журнала мод. Волосы цвета красного дерева были старательно уложены вокруг головы. Большие изумрудные глаза оживленно блестели.

— Ты опоздал, Ник, — с улыбкой проговорила она. — Я уже стала сомневаться, придешь ли ты вообще.

— Очень жаль, Юлия, но меня задержали.

— Ты выглядишь очень усталым. Что–то случилось? У тебя неприятности?

— Да, если можно так выразиться… Ты помнишь Роя?

Энглиш заметил, что она побледнела.

— Да… А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Он покончил с собой. Только что.

— Он мертв? — спросила она, широко раскрыв глаза.

— Да, мертв. Это единственное дело, которое он довел до конца.

— Не говори так о покойнике, Ник. Какой ужас! Когда это случилось?

— Морили позвонил мне около половины девятого.

— Но зачем он…

— Это и меня интересует, — сказал Энглиш, доставая портсигар. — С Роем вечно случались истории, как и с моим отцом. Я никогда не рассказывал тебе о нем?

Юлия отрицательно покачала головой.

— Отец был скверным человеком, — продолжал он. — Если бы мать не работала, мы бы все передохли с голоду. Видела бы ты нашу конуру! Подвал. По стенам летом и зимой стекает вода…

Юлия наклонилась, чтобы подбросить брикет в камин.

— Да Бог с ним, все это уже в прошлом, — Энглиш закурил сигару и принялся расхаживать по комнате. — Так вот, инспектор сказал, что Рой сидел совсем без денег и пытался шантажировать своих бывших клиентов. Его должны были лишить лицензии на будущей неделе. Но я готов держать пари, что уж Рой–то не стал бы из–за этого сводить счеты с жизнью. Версия самоубийства, конечно, устраивает и меня, и Морили, но я далеко не уверен…

Юлия подняла голову:

— Но послушай, Ник, если полиция так говорит…

— Полиция может говорить что угодно, а я все–таки немного знал своего брата! — В голосе Энглиша появилось легкое раздражение, он нервно заходил по комнате. — И я не могу понять, почему его дело пришло в упадок. Когда Рою удалось уговорить меня купить эту контору, я тщательно все проверил. Не мог же он так быстро пустить все на ветер!.. Я отправил туда Лоис, возможно, она сможет разобраться, что в действительности произошло.

— Ты послал туда Лоис ночью?

— Да. Это очень важно. А что тебя удивляет?

— Нет, ничего… Она, вероятно, влюблена в тебя, — вдруг сказала Юлия.

— Кто? Лоис? — Энглиш рассмеялся. — Абсурд! Просто я хорошо ей плачу. От инспектора я поехал к Корине, — продолжил он. — А она заявила, что это я повинен в смерти Роя, и выставила меня за дверь.

— ?!

— У нее была истерика. Я даже не предполагал, что она так сильно любила Роя. Думаю, завтра она успокоится. Но все–таки я счел необходимым послать к ней Крайла. Нельзя допустить скандала сейчас. Видишь ли, через несколько дней сенатор официально объявит, что я — основатель нового госпиталя. — Энглиш смущенно улыбнулся. — И госпиталю хотят дать мое имя.

— Твое имя? — переспросила Юлия. — И зачем тебе это?

Энглиш снова принялся расхаживать по комнате:

— Я преуспел в жизни, Юлия. Начал с нуля, а сейчас денег более чем достаточно. Но деньги — это еще не все. Если я умру, то через неделю никто и не вспомнит обо мне. Если что и имеет цену в этой жизни — так это доброе имя, которое человек оставляет после себя. И если мое имя будет носить госпиталь, то можно надеяться, что его не забудут так скоро.

Юлия иронически посмотрела на Ника.

— Ты можешь смеяться, — с улыбкой проговорил он. — Я и сам порой чувствую себя нелепо. Но это мне необходимо! К несчастью, самоубийство Роя грозит все испортить.

— Каким образом?

— Если Корина заявит журналистам, что я не давал Рою денег и этим толкнул его на самоубийство, я буду сражен. Члены комиссии урбанистов придут в восторг, узнав о скандале…

Юлия зевнула.

— Пойдем спать, Ник. Не думай об этом сегодня.

— Ты права, от этого пользы мало, — Энглиш поцеловал ее. — Пойдем спать.

VI

В узком темном переулке, по обе стороны которого возвышалась двухметровая кирпичная стена, стоял человек. Он стоял уже два часа, совершенно неподвижно, не спуская глаз с освещенного окна на четвертом этаже большого здания под номером 45, улица Ист Пласс, и не переставал жевать резинку. Коричневая шляпа, надвинутая на глаза, скрывала его лицо.

Чуть раньше полуночи окно погрузилось в темноту. Прислонившись к кирпичной стене, человек подождал еще полчаса. Потом нагнулся и поднял свернутый тонкий канат, лежавший у его ног. К одному его концу был привязан тяжелый крюк, покрытый каучуком.

Человек ловко взобрался на стену и спустился в садик позади большого здания. Он быстро прошел его, направляясь к заднему фасаду дома. Перед пожарной лестницей человек на секунду остановился — нижняя секция была поднята и находилась на расстоянии метров двух от вытянутой руки. Он развернул канат и забросил крюк на последнюю ступеньку, затем осторожно натянул. Секция бесшумно опустилась. Человек снял крюк, скрутил веревку и положил ее на землю.

После этого, не медля ни минуты, он стал подниматься. Быстро добравшись до окна четвертого этажа, он с удовлетворением обнаружил, что оно не заперто, а лишь прикрыто. Человек прислушался. Через пару минут он легко толкнул окно — оно отворилось без шума.

Человек скользнул за занавеску, осторожно повернулся, выпрямился и раздвинул штору. Несколько минут он привыкал к темноте, пока не увидел четко кровать, кресло с брошенным на него шелковым халатом и ночной столик, на котором стояла лампа и лежала книга.

Осторожно, чтобы не разбудить спящую, человек потянул за поясок халата и вытащил его из петель. Взяв книгу с ночного столика, он вновь исчез за шторой и уже оттуда бросил ее на середину комнаты. Человек услышал, как заскрипела кровать и женский голос вскрикнул:

— Кто тут?

Зажглась лампа. Девушка приподнялась на кровати и, вцепившись в одеяло, испуганно посмотрела на дверь. Убедившись, чт